Жиль Кепель
Выйти из хаоса. Кризисы на Ближнем Востоке и в Средиземноморье

Посвящается памяти моего отца Милана Кепеля

(Прага, 1928 – Париж, 2019)

© Éditions Gallimard, Paris, 2018

© Fabrice Balanche, pour les cartes / adaptation EdiCarto, 2018

© Петров А. Ю., Пешков А. А., Чувирова О. А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Политическая энциклопедия», 2021

Предисловие

Переведена на русский язык одна из лучших в мировой научной литературе работ по современной истории арабского мира, принадлежащая перу широко известного в своей стране и далеко за ее пределами французского арабиста и исламоведа Жиля Кепеля. Я искренне благодарен автору за предоставленную мне возможность стать одним из первых читателей русской версии этого захватывающего труда и за приглашение написать предисловие к ее изданию. Когда еще в период наших первых встреч с Кепелем я стал знакомиться с его биографией, мне пришла в голову мысль о сходстве наших творческих судеб. Он, как и я, перешел от занятий древностью и средневековьем, специализировавшись в университете по античности и английскому языку, к изучению арабского языка, современной истории арабского мира, ислама и политологии. Правда, в отличие от него, я начал изучать навсегда очаровавший меня арабский язык, арабскую историю и культуру уже с первых дней моего пребывания в университете. Жиль, обучавшийся в Дамаске, пишет, что он был «заворожен левантийской цивилизацией», я же, стажировавшийся в Каире, а затем проживший много лет в Йемене, был столь же заворожен цивилизацией сначала египетской, затем йеменской. Мы оба активно занимаемся исламоведением, а также любим черпать знания о предмете нашего научного интереса не только из документов и публикаций, а и из личных встреч с собеседниками из региона. Он в прошлом, как и я, был увлечен левацкими идеями, симпатизируя революционной антиимпериалистической борьбе арабских националистов, что было тогда характерно для студенчества и молодого поколения научной интеллигенции Западной Европы, в особенности – Франции в конце 1960-х – 1970-х годах. Могу привести в пример нескольких, лично мне хорошо известных, в ту пору крайне левых интеллектуалов, ставших впоследствии видными учеными и даже респектабельной частью истеблишмента, в частности француза Оливье Руа, британца Фреда Хэллидея (ныне уже покойного) и многих других. Все мы так или иначе прошли в последние два десятилетия XX века определенную эволюцию взглядов. О своем извилистом профессиональном пути и развитии идейно-политических ориентаций Кепель упоминает в своей книге, и это во многом объясняет те оценки и заключения, которые касаются рассматриваемых им сюжетов.

Необычна сама структура его книги. Фактически она в весьма органичной форме объединяет в себе не просто три раздела, каждый со своими задачами, а включает элементы мемуарной литературы (в некоторой мере это сближает его труд по жанру с работами Е. М. Примакова), очерк почти что полувековой истории Ближнего Востока (преимущественно его арабской части), исследование причин, событий и последствий «арабской весны» для шести переживших ее стран и их соседей, извилистых поворотов в бурной истории политического ислама с ее страшными эпизодами террора «аль-Каиды» и запрещенного в России ДАИШ/ИГИЛ, а также новых тенденций в развитии арабского мира в эпоху после поражения экстремистов.

В своем ярком исследовании Кепель проявляет качества как академического ученого и внимательного наблюдателя интригующе сложной действительности Ближнего Востока, стремящегося, опираясь на первоисточники, проникать в суть событий, так и тонкого и исключительно эрудированного политолога и международника, хорошо разбирающегося в реалиях современного мира.

Прочтение этой книги побуждает к переосмыслению широко распространенного тезиса о предопределенном идейными и политическими причинами существовании различных национальных школ в ближневосточных и исламоведческих исследованиях, в том числе французской как части западного исследовательского дискурса, с одной стороны, и российской, с другой. Эта презумпция лишь отчасти верна, и публикуемая работа Жиля Кепеля ее в немалой мере опровергает. Конечно, в его оценках, особенно событий «арабской весны», отчетливо просматривается сильное осуждение авторитарных и диктаторских режимов, которое разделяют не все отечественные авторы. Однако в целом различия между теми или иными маститыми специалистами по региону гораздо острее, чем разногласия между школами, если они вообще существуют. Читатель представляемой книги наверняка отметит сходство между рядом позиций ее автора со взглядами многих российских исследователей. Это объясняется, в первую очередь, беспристрастностью, объективностью и неординарностью суждений, а также глубоким проникновением в арабскую действительность и огромной эрудицией Кепеля, который не боится вступить в противоречие не только с рядом своих авторитетных западных коллег, но и с влиятельными, а зачастую и опасными объектами своего исследования вроде приговоривших его к смерти джихадистских убийц. Стоит в этом контексте также упомянуть его критику З. Бжезинского за неспособность этого архитектора американской политики поддержки афганского джихада осознать глобальный характер угрозы выросшего при поддержке США джихадистского монстра.

Точен воссозданный на страницах этого труда образ «Корана и барреля» как символа уже уходящей, как считает Кепель, эпохи рентных государств и политического ислама. Допускаю, что и с этим утверждением согласятся не все российские эксперты по арабскому миру. Одни из них потому, что считают термин «рентные государства» не совсем точным, другие – потому, что не считают их эпоху ушедшей. А в том, что касается политического ислама, разброс мнений еще больше. Тем не менее все наверняка оценят те главы книги французского профессора, в которых скрупулезному анализу подвергается генезис, теория и практика исламских экстремистов, непримиримым противником которых является автор. Надо отдать должное автору, у которого хватает мужества твердо отстаивать свои взгляды.

В этой связи обратимся, к примеру, к одному из пассажей, посвященных тому, как развивались отношения Муаммара Каддафи с европейскими лидерами. Кепель пишет, что щедрыми подношениями за счет нефтяной ренты Каддафи всегда удавалось обеспечить себе политическое выживание. В январе 1970 года он купил у Франции 110 истребителей «Мираж», что стало для этой страны крупнейшей в истории оружейной сделкой, и это не помешало через десять лет подстрекаемой ливийскими властями толпе предать огню французское посольство в Триполи и консульство в Бенгази. Но уже после 11 сентября 2001 г. Каддафи убедил западных лидеров в том, что он наряду с Мубараком является барьером на пути террористов. Тогда ООН сняла с Ливии санкции, а Франция и Великобритания, которые позднее, в 2011 г., решительно выступили за военную операцию по свержению режима Каддафи, заключили с ним баснословные торговые контракты. Подобным образом беспринципно поступали и многие другие лидеры. Я ни в коем случае не хочу представлять автора этой книги как убежденного критика западных правительств, в том числе и его собственной страны. Хочу лишь еще раз подчеркнуть неангажированность, а также высокую морально-этическую планку его позиции.

Наверное, часть отечественных арабистов сочтут несколько преувеличенным утверждение о том, что конфликт между шиитами и суннитами в исламском мире фактически заместил собой арабо-израильское противостояние и стал главной движущей силой кризисов и войн в регионе и за его пределами.

Обращает на себя внимание разработанная и предложенная автором книги периодизация, которая наряду с классификацией различного рода партий, организаций, группировок помогает и самому автору, и нам, читателям, лучше систематизировать огромный массив информации по предмету исследования.

Посоветую всем интересующимся Востоком, а не только специалистам прочитать эту увлекательнейшую книгу.

Академик Российской академии наук Виталий Наумкин

Введение. Эпитафия о Сирии

За 40 лет до написания этой книги я провел 1977/1978 учебный год в Сирии в качестве стажера, изучая арабский язык во Французском институте арабистики Дамаска. Для будущих арабистов обучение там, подобно заклинанию «Сезам, откройся!», открывало доступ в пещеру, хранящую секреты грамматики и фонетики так влекущего нас Востока. За редчайшим исключением, в тот период ни одна карьера не могла начаться без предварительного пребывания в «аш-Шаме», как мы называли его между собой. Это традиционное арабское обозначение как самого Восточного Средиземноморья (Леванта), так и его древней столицы. В принятой у мусульман ориентации по сторонам света, если смотреть на Мекку с запада, аш-Шам будет по левую, или северную, сторону, а Йемен, соответственно, по правую, или южную сторону.

Ни я, ни мои однокашники не могли и представить тогда, что сорок лет спустя тот же аш-Шам станет боевым кличем джихадистов из неблагополучных французских пригородов, стремящихся влиться в ряды «Исламского государства» (ИГ, известного также как ИГИЛ или ДАИШ), чтобы уничтожать «безбожников» его именем. Первоначально они концентрировались на алавитах, этом загадочном ответвлении ислама, к которому принадлежал тогдашний президент Сирии Хафез Асад (его сыну Башару было во время моей сирийской стажировки 12 лет). Впрочем, это была лишь прелюдия к тем временам, когда французские джихадисты по возвращении на родину начали убивать собственных «неверных» соотечественников, как это было 13 ноября 2015 года в ночном клубе «Батаклан» и у «Стад де Франс». И в самых страшных кошмарах мне не могло присниться, что меня самого, как квалифицированного арабиста, в июне 2016 года приговорят к смерти. Приговор вынес франко-алжирский игиловец, родившийся во французском Роане и вставший на путь террора в алжирском Оране. Затем он перебрался в сирийский город Ракка, где находилась столица самопровозглашенного «халифата» Исламского государства. Один из приспешников джихадиста, франко-марокканец, убивший полицейского и его жену во французском городе Маньянвиль, что в департаменте Ивелин, озвучил мой смертный приговор на Facebook.live. До сих пор поверить не могу, но это вынудило меня жить под охраной полиции не просто в Париже, а в самом центре Латинского квартала.

Но тогда, в конце семидесятых, интернета еще не существовало ни в нашей жизни, ни даже в нашем воображении. Мы изучали государства и их границы, вычерченные жирными черными линиями, по обычному «двухмерному» атласу мира. Он напоминал карту Римской империи, висевшую над доской в кабинете классической филологии моего коллежа в 1974 году. Именно эта карта пробудила во мне мечту о Востоке, и уже следующим летом я сел в Венеции на корабль и отправился по маршруту Стамбул – Левант – Египет, в стремлении воочию открыть для себя то, что я видел только на карте. Кто мог тогда предвидеть тот переворот, который произведут в умах и мировоззрении жителей планеты цифровое пространство и социальные сети? Да и, если на то пошло, кто мог предугадать всеобщее помутнение сознания, параллельно которому расстояния и временные границы стирались, а географические и исторические ориентиры размывались до такой степени, что мы окончательно потеряем почву под ногами сорок лет спустя?

Хотя в самом Дамаске в конце семидесятых было еще спокойно, соседний Ливан уже погружался в хаос. В гражданской войне, со всеми присущими ей зверствами и жестокостью, расколовшей страну по политико-конфессиональному признаку, схлестнулись «прогрессивные исламисты» и «правохристиане». Этими гибридными терминами обозначались стороны конфликта, связанного с присутствием в Ливане вооруженных палестинских беженцев. В ходе этого конфликта в основном прозападно настроенные марониты, переживавшие демографический кризис, боролись за власть с суннитами, склонявшимися к социалистическому лагерю, откуда и происходит их определение как «прогрессистов», кажущееся сегодня до абсурда неуместным. Очень немногие наблюдатели улавливали тогда смысл игры нефтяных монархий Аравийского полуострова и саудовских ваххабитов, баснословно обогатившихся после Октябрьской войны 1973 года, благодаря головокружительному взлету цен на нефть. Свалившееся с неба богатство позволило им занять ведущие роли в бурной реисламизации региона с целью уничтожить космополитический дух Леванта моей молодости. Точно так же никто не мог предвидеть тогда, как всколыхнет массы Иранская революция. Она превратила доселе маргинализованных шиитов, которых радикализовала исламистская идеология, в ведущую политическую силу в Ливане, и не только там. Именно шииты стали доминировать отныне на обширной территории, протянувшейся полумесяцем через Сирию и Ирак до Персии.

В Институте Дамаска мы были зачарованы этой левантийской цивилизацией, будившей нашу фантазию. Откровенно говоря, читали мы мало и были лишь поверхностно знакомы с трудами таких наших полузабытых предшественников, как Вольней и Шатобриан, посещавших Восток. Мы в большинстве своем исповедовали примитивное левачество, идеологию, доминировавшую в студенческой среде в десятилетие, последовавшее за событиями Мая 1968 года. Но все же за эти десять лет она лишилась изначального догматизма, и мы остались с некой неопределенной доксой, бессистемным мировоззрением, построенным на наборе аксиом, на которых лежала печать антиимпериализма и антисионизма. И пока они не потеряли для нас смысл, наши симпатии априори оставались на стороне Сирии Хафеза Асада, находившейся на острие сопротивления Израилю.

Разочарование не заставило себя долго ждать. Я обожал сирийские пейзажи, напоминавшие деревню к северу от Ниццы, где в детстве я проводил каникулы. Они также будили в моей памяти эпическую поэму «Одиссея», которую я только что прочел на подготовительных курсах по античной литературе и истории. Впрочем, эти романтические размышления о прошлом не могли скрыть от меня жестокость режима и насилие в обществе, которые я мог наблюдать воочию. (Риад Саттуф, родившийся в том же 1978 году, прекрасно передал мои собственные наблюдения и переживания в автобиографических комиксах «Араб будущего», вышедших в 2014 году.) Мы с моими однокашниками, привыкшие к вольнице Латинского квартала, научились понижать голос в общественных местах и подозревать всех и каждого, живя в условиях «левой» диктатуры. Мы избегали разговоров о тех, кто сгинул в тюрьмах, и общения с их близкими. При таких вот обстоятельствах я познакомился во Французском институте Дамаска с ученым Мишелем Сёра, который был на 8 лет меня старше (он родился в 1947 году). Это была настоящая жизненная удача. Превосходный арабист и социолог, ученик профессора Алена Турена, он сделал темой своей научной работы сирийский режим. Впоследствии, поселившись в Ливане с женой и дочками, он заплатит за свои исследования жизнью. 22 мая 1985 года он был взят в заложники в аэропорту Бейрута загадочной «Организацией исламского джихада», связанной с Тегераном и Дамаском, и погиб в заточении в 1986 году, оклеветанный убийцами, как «шпион под видом ученого».

Еще до этой трагедии, оставившей отпечаток на всей моей жизни и коренным образом изменившей мое мировоззрение, разочарование от столкновения с шокирующими реалиями Сирии вынудило меня вернуться в Париж. Вдохновленный научными подвигами Мишеля Сёра, я ушел с отделения, объединившего к тому времени изучение античной и древнеарабской цивилизаций. В стремлении осмыслить ту драму, которая разыгрывалась на Ближнем Востоке, драму, окончательно лишившую меня моей юношеской наивности, я решил заняться политологией.

Почти сразу после моего поступления в 1978 году в Институт политических исследований («Sciences Po») мне пришлось столкнуться с еще одним парадоксальным явлением: началом Исламской революции в Иране. Несмотря на год, проведенный в Дамаске, мне не хватало тогда данных, позволявших представить в соответствующем контексте и «революционную» исламизацию по-тегерански, одновременно шиитскую и антиимпериалистическую, и ее реакционный, суннитский и антисоциалистический вариант в исполнении Эр-Рияда. Более того, именно в это время начался период хаоса, двумя движущими силами которого были головокружительный рост цен на нефть и усиление политического исламизма. Они и начали разрывать Левант на части. Взаимодействие этих двух явлений определило характер минувших пятидесяти лет, сказавшихся на судьбе двух поколений. Своего чудовищного апогея хаос достиг именно в Леванте, с провозглашением там 29 июня 2014 года, в начале Рамадана, «халифата» ИГИЛ.

В этот год случился также неожиданный и небывалый по масштабам – на 70 % – обвал цен на нефть. Это заставило пересмотреть среднесрочные и долгосрочные сценарии развития региона, его политические, экономические и социальные модели, и даже то место, которое должна занимать в нем религия. У этого события был целый ряд причин, в числе которых рост добычи сланцевой нефти в США, в результате чего они потеснили Россию и Саудовскую Аравию в качестве ведущей нефтедобывающей страны мира. Но наряду с этим происходили изменения в потребительском поведении стран ОЭСР. Здесь рост использования электрического транспорта и, как следствие, падение спроса на нефть способствовали постоянному снижению цен на нее. Эти совпадающие по времени явления ставили под сомнение жизнеспособность рентной экономики, с которой у нас принято ассоциировать Ближний Восток последние полвека. Они же означали, что под вопросом и судьба порождения этой экономики – гегемонии политического исламизма, насаждавшегося и арабскими нефтяными монархиями, и их иранскими конкурентами на другом берегу Персидского залива.

Одно тривиальное, на первый взгляд, событие конца 2017 года подчеркивало беспрецедентное расхождение между королевскими династиями Аравийского полуострова и салафитским истеблишментом. Тот на протяжении всех этих десятилетий обеспечивал религиозное обоснование их власти, одновременно при королевской поддержке расширяя свое влияние на всю общину мусульман-суннитов. 26 сентября, несмотря на протесты улемов, взывавших к необходимости соблюдения морали в их понимании, король Саудовской Аравии Салман постановил, что по окончании месяца Рамадан 2018 года женщинам в стране будет разрешено водить машину. Королевский указ вышел через 27 лет – одно поколение спустя – после того, как 6 ноября 1990 года саудовки, осмелившиеся сесть в Эр-Рияде за руль, подверглись преследованиям и оскорблениям.

Далее на сцену вышел наследный принц Саудовской Аравии Мухаммед ибн Салман, которому едва минуло тридцать два года, этот луч света в темном царстве геронтократии. Он намеревался модернизировать саудовский рынок труда, включив в него обретших мобильность женщин в качестве дополнительного ресурса постнефтяной эры. В ноябре 2017 года он развернул масштабную кампанию против экстремизма, которому, по его словам, страна потворствовала с 1979 года. Действительно, это был судьбоносный год, начавшийся с триумфального возвращения аятоллы Хомейни в Тегеран и закончившийся введением советских войск в Афганистан, положившим начало джихаду в этой стране. Тогда же, в 1979 году, открылся ящик Пандоры, из которого был выпущен международный исламский терроризм, терзающий нас по сей день. Таким образом, под вопрос была поставлена сама суть системы саудовского ваххабизма, господствовавшей на Ближнем Востоке с тех пор, как нефть была использована как политическое оружие, позволившее одержать победу в Октябрьской войне 1973 года между Израилем и арабскими государствами. То, как обе стороны сами обозначали этот конфликт – «Война судного дня» и «Война Рамадана» соответственно, – явилось ярким символом того, насколько значимым в последующие годы стало религиозное наполнение политической сферы.

Последующие страницы посвящены ретроспективному анализу этих сумбурных десятилетий и размышлениям о возможных путях выхода из хаоса. Я сам был свидетелем, аналитиком и «хроникером» событий этих 50 лет и даже их невольным участником после вынесения мне игиловцами за мои исследования смертного приговора. Следовательно, на этих страницах найдет отражение и мой личный подход к изучаемым явлениям, определяющий отбор и изложение фактов. В силу этого внешне обыденные события, кажущиеся мне в ретроспективе красноречивыми, будут рассматриваться на фоне долгосрочных исторических тенденций.

Первые четыре главы первой части книги представляют собой анализ по хронологическому принципу первых четырех десятилетий, с Октябрьской войны 1973 года до народных волнений, известных как «арабская весна» (хотя и происходили они в реальности зимой 2010/2011 года). В течение этих сорока лет шел процесс исламизации политической сферы, и раскручивался по спирали джихадизм, все более охватывавший с каждым витком всю планету. Начало этим явлениям было положено в 1979 году, когда начались боевые действия в Афганистане, не без вмешательства американцев, искавших адекватный ответ Иранской революции. Это первое проявление современного джихадизма приведет к развалу СССР десять лет спустя. В соответствующих главах мы рассмотрим три сменявшие друг друга фазы этого джихадизма, включая события 11 сентября 2001 года, ставшие сколь ошеломительным, столь и трагичным для США ударом. Так занималась заря нового христианского века, на которую наложилось так и не состоявшееся начало нового исламистского тысячелетия. Этот ретроспективный обзор опирается на ряд трудов, опубликованных мной на эту тему, начиная с «Пророка и фараона» («Prophète et Pharaon», 1984), и заканчивая книгой «Террор и мученичество» («Terreur et martyre», 2008). При этом я использую и включаю в исследование только те материалы, которые кажутся мне сегодня актуальными для интерпретации ключевых явлений десятых годов XXI века.

Это запутанное десятилетие, рассмотренное во второй части книги, началось с оптимистических надежд, подаренных «арабской весной» 2011 года. Продолжилось оно провозглашением игиловцами «Исламского государства» и распространением исламистского терроризма на территорию Европы. В ходе этого десятилетия исламистский «халифат» пал осенью 2017 года после освобождения Ракки и Мосула. В эти годы на демократический подъем, породивший такие ожидания, накладывался неописуемый ужас террора ИГИЛ, а возвращение к власти авторитарных режимов сочеталось с процветанием стран-изгоев и «зон беззакония». Анализ этих противоречий потребовал исследований на месте событий, которые я проводил по обе стороны Средиземноморья.

В развитие проблематики, поднятой мной в «Арабской страсти» («Passion arabe», 2013) и в «Терроре во Франции» («Terreur dans l'Hexagone», 2015), вторая часть книги анализирует ситуацию в шести странах, переживших «арабскую революцию», – в Тунисе, Египте, Ливии, Бахрейне, Йемене и Сирии. Ряд моих размышлений касается Ирака, поскольку монстр в виде ИГИЛ родился и вырос там, где он граничит с Сирией. Благодаря краху ИГИЛ в конце 2017 года мы уже находимся на временном расстоянии, достаточном для того, чтобы рассматривать события этого трагического периода в исторической ретроспективе. Я приложил все усилия, чтобы составить обобщенную картину из всей массы событий, о которых мы недавно узнали – или против воли испытали на себе. Моей основной задачей было извлечь из этих фактов уроки, позволяющие вписать историю, творящуюся на наших глазах, в длительный опыт предыдущих десятилетий. Как увидит читатель, Левант – и в первую очередь Сирия – находятся в центре моего повествования, и им посвящен значительный объем книги. По моему мнению, кризисы, сотрясающие Средиземноморье и Ближний Восток, выкристаллизовались и нашли наиболее полное выражение именно в этом регионе.

В третьей части рассматриваются события, последовавшие за падением ИГИЛ и объявлением о подавлении сирийского восстания, до решения Дональда Трампа о выводе американских войск из северо-восточной Сирии в октябре 2019 года. В том же месяце за этим решением последовало устранение Абу Бакра аль-Багдади спецназовцами США, а в январе 2020 года – ликвидация иранского генерала Касема Сулеймани ракетами, запущенными с американского беспилотника. В этой части мы задаемся вопросом перетасовки карт в регионе между напористой Турцией, дерзким Ираном и Владимиром Путиным в роли «серого кардинала» после того, как американские войска были переброшены из региона. В главах этой части я попытался оценить масштаб тектонических сдвигов, которые предвещают эти события.

Я собрал богатый материал из первых рук в ходе поездок по Северной Африке, Ближнему и Среднему Востоку. Он должен помочь нам наилучшим образом осмыслить и описать разные сценарии событий, которые могут развернуться на обоих берегах Средиземноморья – как оптимистичные, так и пессимистичные. Какое будущее ждет джихадизм и салафизм, раскалывающийся «суннитский блок» и происходящие в настоящий момент мучительные перемены на Аравийском полуострове? Сможет ли Иран сохранить свою гегемонию в «шиитском полумесяце» или же противостояние с Америкой Дональда Трампа обратит его успех в пиррову победу? Как Россия Владимира Путина, вновь обретшая статус великой державы благодаря участию в урегулировании сирийского кризиса, рассудит столь маловероятных союзников, как Израиль, Саудовская Аравия, Турция и Иран? И как поведет себя Европа, оказавшаяся в эпицентре кризиса, основной фронт которого – Средиземноморье, ставшее проходным двором для террористов и беженцев? Сможет ли она преодолеть свою пассивность и вновь утвердиться в качестве мощного геополитического актора? Будет ли Старый Свет, стреноженный бездействием руководящих органов и ослабленный Брекситом, и дальше беспомощно наблюдать за усилением центробежных тенденций, которые провоцируют крайне правый и левацкий популизм, вызванные ростом влияния исламизма в неблагополучных предместьях?

Чем четче вырисовываются контуры США как страны – главного мирового производителя сланцевых нефти и газа, тем меньшее влияние уделяется американской сверхдержавой региону Ближнего Востока и Средиземноморья. Эта тенденция проявилась еще во время президентства Обамы, а его преемник Дональд Трамп в характерной для него демонстративной манере развил ее до максимума. Сорок пятый президент США, стремящийся «вернуть Америке былое величие», дал понять, что его меньше всего волнуют хитросплетения международной политики, втянувшие страну в сомнительные военные авантюры от Афганистана до Ирака, если они так дорого обходятся американским налогоплательщикам и приводят к такому количеству человеческих жертв: более семи тысяч военнослужащих погибли с начала операции возмездия за 11 сентября в Афганистане до окончательного вывода войск из Ирака в 2016 году. Многие из погибших были выходцами из Пенсильвании, Мичигана и Висконсина, трех основных «колеблющихся штатов», которые принесли Дональду Трампу победу на выборах 2016 года. Но приведет ли такая сосредоточенность на внутренней политике, направленная на то, чтобы добиться переизбрания в ноябре 2020 года, к некой новой форме изоляционизма, который сможет защитить Америку от терактов на ее территории в «мире после 11 сентября»? Или, напротив, такая сдача позиций будет воспринята как проявление слабости, свидетельствующей о закате американской сверхдержавы тридцать лет спустя после падения 9 ноября 1989 года Берлинской стены и краха конкурента в лице СССР? И не приведут ли непоследовательные решения Белого дома к тому, что нерешенные ближневосточные вопросы напомнят о себе с удвоенной силой в разгар предвыборной кампании в ущерб действующему президенту – как это случилось в 1980 году, когда иранский вопрос, а точнее захват заложников в американском посольстве в Тегеране, стоил переизбрания Джимми Картеру?

Именно в таких условиях президент Трамп 2 января 2020 года отдал приказ о ликвидации генерала Касема Сулеймани, когда кортеж харизматичного командующего спецподразделением «аль-Кудс» Корпуса стражей Исламской революции покидал Багдадский аэропорт. Градус напряженности в отношениях между Тегераном и Вашингтоном в Ираке – единственной стране, где два заклятых врага нашли некое взаимопонимание – начал нарастать после того, как толпа, руководимая проиранскими ополченцами, напала на посольство США в Багдаде. Столь решительный шаг Трампа поднял ставки в конфликте и кризисах на Ближнем Востоке до беспрецедентного уровня, одновременно сделав избирательную кампанию заложником исхода военных операций за рубежом, чего действующий президент до того момента всячески избегал.

Подобная неопределенность вынуждает Европу активизироваться и брать ответственность на себя. При таком раскладе восстановление Леванта становится задачей первостепенной важности. Да, регион лишился жизненной силы в результате миграции самой инициативной части населения на берега Персидского залива. Но, поскольку на этом субрегионе неизбежно скажется структурное снижение цен на нефть, предприимчивые люди в ближайшее время вполне могут потянуться обратно на родину. Далее, после того, как взаимное уничтожение истощило силы противостоявших друг другу сторон, Левант может вновь утвердиться в роли связующего звена между Европой, Западом и Ближним Востоком и гаранта безопасности для них всех. Это поможет избежать столкновения культур, способного только продлить потрясения последних десятилетий. Настоящая работа, намечающая пути решения этой насущной задачи, ставит целью внести свой скромный вклад в определение контуров будущего, которое ждет нас по выходе из хаоса.

Часть первая. Баррель и Коран

1. Исламизация политического порядка (1973–1979)

Сумерки арабского национализма

Прежде всего, надо подчеркнуть, что войну Судного дня 1973 года мы берем за точку отсчета хаоса на Ближнем Востоке. Этот хаос распространился на весь мир 11 сентября 2001 года и достиг кульминации с созданием «Исламского государства» в 2014–2017 годах. Но для начала необходимо оглянуться на произошедший тогда судьбоносный культурный разрыв между прежней и новой политической элитой, пришедшей к власти в регионе в процессе его деколонизации. Наиболее известные из лидеров этой новой элиты – Гамаль Абдель Насер, Хабиб Бургиба – и ее знаковые политические партии (Баас в Сирии и Ираке, ООП в Палестине) отошли от исламской легитимации, которой для обоснования своих полномочий обычно пользовались мусульманские династии. Традиция эта была заложена проповедями пророка Мухаммеда в Мекке и Медине в начале мусульманской эры по хиджре (с 622 года по христианскому летоисчислению, являющегося точкой отсчета для исламского календаря).

Вплоть до 1960-х годов как Баас, так и тунисский «Новый Дустур» по степени светскости не уступали режиму, который установил Ататюрк, заменивший Османскую империю Турецкой республикой, или порядкам, царившим при дворе иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. Сам Насер использовал тысячелетнюю мечеть-университет «аль-Азхар» в качестве инструмента для пропаганды тьермондизма (от фр. tiers monde («третий мир») – теория, согласно которой страны евроатлантического блока выступают в качестве коллективного эксплуататора-капиталиста, а страны «третьего мира» в качестве пролетариата. – Прим. пер.) и никогда не упускал случая пройтись по клерикалам. В то же время он охотно участвовал в пятничной молитве, чтобы не терять контакт с набожными египетскими народными массами. Но затем он начал безжалостно преследовать организацию «Братья-мусульмане», колыбель политического исламизма, зародившегося на берегах Нила в XX веке. Братство было основано в 1928 году учителем Хасаном аль-Банна в Исмаилии, центре международного анклава Суэцкого канала, символизировавшем европейское колониальное господство на территории Египта. «Братья-мусульмане» стремились взять на себя роль преемников упраздненного в 1924 году Ататюрком Османского халифата. Поначалу они приветствовали приход в 1952 году к власти Насера и движения «Свободных офицеров». Они видели в них своих светских помощников в деле создания государства, основанного на принципах шариата, свода законов, источником которых является мусульманское священное писание – Коран. Надежды «Братьев-мусульман» не оправдались, и конфликт между партнерами, ставшими противниками, вылился в роспуск организации в 1954 году и казнь через повешение многих ее лидеров. Те, кому повезло больше, сумели скрыться на Аравийском полуострове, и начали там проповедовать свои идеи. Других же отправили в лагеря строгого режима, где пытки были в порядке вещей. Среди арестованных членов организации был общественный активист и литератор Сеййид Кутб, ставший впоследствии ведущим идеологом современного джихадизма.

Но эта восточная секуляризация была лишь подделкой под светскую демократию европейского образца. Тому есть несколько причин. Прежде всего, не было настоящего разделения политической и религиозной сфер, а скорее подчинение религиозных институтов, естественно, ослабленных, административному аппарату. Смысл такой политики заключался в установлении контроля над обществом или демонстрации совместимости ислама с официальной националистической и даже социалистической доктриной. Второе по порядку, но не по значению: власть была захвачена силой теми элитами, которые контролировали обретения независимости, какие бы формы он ни принимал. Народам, скинувшим колониальное ярмо, обещали демократию, призванную удовлетворить стремление к свободе народных масс. На деле те лишь сменили хозяев, оказавшись в подчинении у военных, династических или партийных группировок, деспотизм которых, хоть и местного происхождения, оказался не менее, а то и более тяжелым, чем диктат европейцев.

Все это сопровождалось слабыми изменениями социально-экономических показателей, а заявления о справедливости и о правах человека представляли собой лишь лицемерный дискурс деспотизма. В арабском мире, особенно в странах Леванта, соседствовавших с Израилем, эти двойные стандарты оправдывались насущной необходимостью борьбы с врагом. Антисионизм представлял собой, по сути, третий этап националистического движения, проявившегося впервые в XIX веке, в ходе борьбы против османского господства, затем, в начале XX века, против европейского контроля. На этом этапе появление еврейского государства в самом сердце Леванта и на территории Палестины рассматривалось как последний пережиток ненавистного колониализма. В арабской политической риторике его уничтожение представлялось как неизменная цель номер один.

После первой арабо-израильской войны, именуемой в арабском мире «накба» («катастрофа»), Бен-Гурион 15 мая 1948 года объявил о создании Государства Израиль. Суэцкий кризис 1956 года, когда экспедиционные силы трехсторонней англо-франко-израильской коалиции вынуждены были под давлением США и СССР уйти из национализированного Насером канала, только укрепил этот национализм. Тем не менее Каир ориентировался на СССР и строил арабский социализм по советской модели. В свою очередь, итоги Шестидневной войны июня 1967 года стали безусловным «отступлением» («накса») арабского национализма. Она началась с молниеносной операции ВВС Израиля в ответ на блокаду президентом Египта Тиранского пролива у входа в Акабский залив, перекрывшую снабжение израильского порта Эйлат. Израильская армия захватила Синайский полуостров, сектор Газа, Западный берег реки Иордан, включая Восточный Иерусалим, а также Голанские высоты. Помимо огромных территориальных потерь этот блицкриг привел к полному моральному поражению арабских лидеров, пришедших к власти в результате борьбы за независимость. Вся их риторика вдруг сдулась как воздушный шарик на фоне реалий войны.

В случае c Египтом «отступление» стало завершающим ударом в череде неудач на внешнем и внутреннем фронтах. Армия Египта застряла в дорогостоящей, сопровождающейся большими потерями операции в Йемене, где с 1962 года она поддерживала республиканские силы в их борьбе с монархистами, опиравшимися на Саудовскую Аравию. В 1966 году, столкнувшись с народным недовольством, Насер приказал казнить Сеййида Кутба, главного идеолога «Братьев-мусульман». Тот только что опубликовал манифест «Вехи на пути» («Маалим фи-т-тарик»), аналог ленинского «Что делать?» для радикального исламизма. В этом основополагающем для будущих поколений джихадистов тексте автор представлял тюрьму, где пытали его соратников, в качестве квинтэссенции ненавистного ему арабского национализма, для обозначения которого он прибегает к термину джахилийя – эпоха «невежества» или варварства. Согласно священным текстам, в этом невежестве утопал Аравийский полуостров до ниспослания Корана пророку Мухаммеду, который положил конец джахилиййи и установил ислам. Кутб точно так же призывал уничтожить «джахилийю XX века», воплощением которой являлся насеризм, используя для этого все средства, в первую очередь «организованное движение» (харака), то есть вооруженный джихад. Вынося такфир (обвинение в неверии) режиму, «Вехи на пути» прибегали к религиозной легитимности для оправдания священного насилия против государства. Этот призыв, который не вызвал единодушного одобрения среди «Братьев-мусульман», повлек за собой создание «радикального» течения внутри организации, которое затем проделает гигантский путь развития, от Афганистана до «аль-Каиды». В 1966 году Кутб за этот призыв оказался на виселице. Через год последует разгром в Шестидневной войне. Многие из последователей Кутба были убеждены, что это кара, ниспосланная Аллахом Насеру за казнь Его мученика.

Президент ушел в отставку, затем вернулся к власти после того, как огромные толпы вышли на митинги по всему Египту под лозунгом «Насер, вернись!». Три года спустя Насер умрет, и воплощавшийся в нем им идеал арабского национализма его не переживет. Этот вакуум заполнит политический исламизм, мощным стимулом для которого послужит Октябрьская война 1973 года.

Египет был главным, не считая палестинских арабов, проигравшим в Шестидневной войне. За его поражением последовало поражение насеровского национализма. Ему временно пришел на смену палестинский вопрос, стремление страны освободиться от влияния арабских государств. В 1969 году новый лидер Организации освобождения Палестины Ясир Арафат вышел из-под контроля Каира и превратил Иорданию, где проживало множество палестинских беженцев, в плацдарм для ведения вооруженной борьбы против Израиля. Бросив такого рода вызов авторитету короля Иордании Хусейна, палестинские организации повысили градус напряженности, которая достигла максимума 6 сентября 1970 года. В этот день боевики Народного фронта освобождения Палестины (НФОП), марксистской организации, руководимой Жоржем Хабашем, угнали и посадили в аэропорту иорданского города Зарка три пассажирских самолета. Ответные репрессии унесли жизни нескольких тысяч палестинцев. Мирный процесс, начатый в результате соглашений, подписанных в Каире между Арафатом, королем Хусейном и Насером три недели спустя (сразу по завершении переговоров Насер скончался), привел к тому, что палестинские вооруженные группировки покинули Иорданию. Они передислоцировались в лагеря беженцев в Ливане, самой слабой в военном отношении страны региона. Там они будут способствовать развязыванию гражданской войны пять лет спустя и последующему постепенному разрушению Леванта. Все это будет происходить в новых условиях, радикально изменившихся в результате исламизации политики, которой способствовало установившееся в регионе по итогам Октябрьской войны 1973 года господство Саудовской Аравии.

Октябрьская война Рамадана 1973 года: нефть как оружие и «протоджихад»

Анвар Садат, сменивший Насера в сентябре того же 1970 года в качестве компромиссного кандидата от расколотого генштаба, приступил к осуществлению полномочий в не самой лучшей обстановке. Он стал героем анекдотов («нукат»), в которых выставлялся простофилей, напоминавшим Баденге в описании историка Адольфа Тьера (Баденге – одно из прозвищ французского императора Луи-Наполеона Бонапарта до его прихода к власти. – Прим. пер.). Давление на Садата было тем более сильным, что от него ожидали, что он смоет позор июня 1967 года наступлением, для которого в тот момент у президента не было никаких средств. Однако этот пройдоха из деревеньки в дельте Нила сумел, как и Луи-Наполеон, справиться со всеми, кто его недооценивал, – кроме джихадистов, организовавших в итоге его убийство. Будучи увлеченным в молодости идеями «Братьев-мусульман», он освободил членов организации из тюрем и негласно поддерживал их деятельность в университетских городках, где его самыми ярыми противниками были марксисты и левые насеристы. В течение нескольких лет от последних не осталось и следа, и контроль за студенчеством перешел к исламистским организациям аль-гамаат аль-исламийя, верным принципам Кутба.

В то же время Садат готовил штурм израильских позиций с помощью советских военных советников, обеспечивавших связь с президентом Сирии Хафезом Асадом, который так же, как и Садат, пришел к власти после поражения в Шестидневной войне. Этот штурм начался 6 октября 1973 года, в день иудейского праздника Йом-Кипур, что усилило эффект неожиданности для Израиля. Египетские войска пересекли линию укреплений Бар-Лева со стороны Суэцкого канала, а сирийцы проникли на Голанские высоты, находившиеся под контролем Израиля с 1967 года. Успех этого первого прорыва принесет обоим лидерам лестные прозвища: Садату – «Герой переправы» (через Суэцкий канал. – Прим. пер.), а Асаду («Асад» по-арабски «лев») – «Октябрьский лев». Однако исход войны, который спас честь арабских лидеров, мог быть иным, если бы в нее решительно не вмешались Саудовская Аравия и нефтяные монархии Аравийского полуострова. Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ) перешла в победоносное контрнаступление, в ходе которого ее силы форсировали Суэцкий канал, окружили 3-ю египетскую армию и дошли до 101-го километра трассы Суэц-Каир. Одновременно в Сирии они продвинулись на расстояние 40 километров от Дамаска. Этот прорыв стал возможен благодаря американскому воздушному мосту, по которому ежедневно обеспечивалось снабжение Израиля. 16–17 октября представители арабских стран – экспортеров нефти, собравшиеся в Кувейте, решили в качестве ответной меры в одностороннем порядке поднять цену на нефть на 70 % и ежемесячно сокращать ее экспорт на 5 %, вплоть до ухода Израиля с оккупированных территорий и признания прав палестинцев. 20 октября король Саудовской Аравии Фейсал объявил об эмбарго на поставки нефти США и Нидерландам, «поддержавшим Израиль».

Это эмбарго и стало главным оружием. Оно не просто позволило не потерять лицо арабским лидерам, участвовавшим в этом военно-политическом эпизоде. Оно потрясло основы мироустройства, превратив нефтяную ренту в один из важнейших факторов власти на планете, и обеспечило тем, кто ее контролирует, неограниченное могущество. За несколько дней цены на нефть взлетели в 4 раза. В краткосрочной перспективе результатом этого экономического давления, превратившего арабо-израильский конфликт во внутриполитический вопрос всех стран – импортеров энергоносителей, стало лишение Израиля всех преимуществ, завоеванных в ходе победоносного контрнаступления. Садат и Асад благодаря Фейсалу и нефтяным эмирам остались у власти, Тель-Авив под давлением США и стран Западной Европы, обеспокоенных последствиями инфляции для своего торгового баланса, согласился на перемирие. С этого момента нефтяные монархии будут только укреплять свою гегемонию, используя богатство, которое взлет цен на нефть сделало поистине несметным, для того чтобы финансировать распространение во всем суннитском мире ультраконсервативной идеологии. Но однажды выпустив из бутылки джинна джихада, им будет очень сложно вернуть его обратно, и они в свою очередь сами станут его жертвами.

В значительной части массовой арабской литературы поражение 1967 года противопоставляется «победе» 1973-го. Поражение объясняется безверием режима Насера, а «победа» – набожностью, проявленной в ходе этой войны, которая шла во время Рамадана и могла на вполне законных основаниях считаться джихадом. Действительно, во время священного месяца воздержание от пищи является обязательным от восхода до заката, что мало способствует ведению военных операций. Но это ограничение может быть снято в случае джихада, поскольку, если община верующих слишком слаба, чтобы сражаться, она может погибнуть при столкновении с врагом, что подвергает опасности само существование ислама. Таким образом, чтобы бойцы могли есть днем, египетские и сирийские улемы, с подачи светских властей, провозгласили Октябрьскую войну джихадом. И она стала таковым не только с точки зрения формального содержания этой фетвы, но и фактически, соответствуя глобальному ходу вещей, приведшему к окончательной победе нефтяные монархии, известные своей моральным ригоризмом. В том же духе в других назидательных комментариях сравнивали клич «Аллах акбар», с которым шли в бой войска в 1973 году и который привел их к победе, с лозунгом «Земля! Воздух! Море!», навязанным бойцам «нечестивой» властью в 1967 году и чреватым неизбежным поражением.

Использование нефти как оружия в октябре 1973 года также вписывалось в контекст ухудшения американо-саудовских отношений, оформленных соглашением между Франклином Рузвельтом и королем Абдул-Азизом ибн Саудом. Оно было подписано 14 февраля 1945 года на борту крейсера «Куинси», пришвартованного в Большом Горьком озере Суэцкого канала. Президент США прибыл прямо из Ялты и стремился обеспечить регулярные поставки нефти странам Запада с учетом чреватого конфликтами «передела мира» с СССР, располагающим богатыми месторождениями в Азербайджане и Сибири. Рузвельт перехватил инициативу у обессиленной войной Великобритании с целью обеспечения защиты саудовской монархии в обмен на разработку ее месторождений американской компанией АРАМКО (Арабско-Американская нефтяная компания). Этот пакт «Дня святого Валентина» (весьма подходящая для долгосрочных обязательств дата) был главным обоснованием присутствия американцев на Ближнем Востоке. Он был важнее для них, чем отношения с Израилем, основным поставщиком вооружения для которого до войны 1967 года была Франция (ее самолеты «Мираж» фирмы «Дассо» сыграли ключевую роль в победе Израиля). Во время Суэцкого кризиса 1956 года США потребовали вывода израильских войск с Синайского полуострова, а англо-французских парашютистов – из зоны канала, показывая тем самым, что интересы Израиля не были для них приоритетными. На знаменитой пресс-конференции 27 ноября 1967 года генерал де Голль отказался продолжать вооружать Тель-Авив, подвергнув критике оккупацию Израилем завоеванных в ходе Шестидневной войны территорий. Только тогда Вашингтон взял на себя военную поддержку Израиля и пересмотрел «пакт Куинси», отдав приоритет защите Израиля по отношению к нефтяной сделке. Саудовская сторона разорвала пакт в октябре 1973 года в качестве ответной меры с относительной легкостью, потому что рост цен на сырую нефть в среднесрочной перспективе играл на руку и техасским нефтедобывающим компаниям. Среди них была «Zapata Petroleum Company», основанная в 1953 году будущим президентом США Джоржем Бушем-старшим. Это позволяло завязать в будущем взаимовыгодные связи с Соединенными Штатами. Тем не менее изменение соотношения сил в пользу стран – производителей нефти позволяло тем национализировать иностранные нефтяные компании, находящиеся на их территории, и получать от них дивиденды напрямую вместо тех выплат, которыми они довольствовались до этого. Платежи, поступавшие от так называемых «Семи сестер» (British Petroleum, Exxon, Gulf Oil, Mobil, Royal Dutch Shell, Chevron и Texaco), еще более увеличивали богатство нефтяных монархий и их возможность влиять на переустройство Ближнего Востока и способствовать исламизации политического порядка в регионе.

Проведение политики постепенной исламизации общества

Распространение по всему миру консервативного суннизма ваххабитского толка было одним из инструментов внешней политики Саудовской Аравии. Цель заключалась в том, чтобы препятствовать делегациям ученых каирского университета «аль-Азхар», отправлявшихся Насером во все уголки планеты обосновывать совместимость ислама и арабского социализма. Это было порождением холодной войны, в которой каждый лагерь стремился расширить круг сторонников своих убеждений. С этой целью в Мекке 15 декабря 1962 года, в момент, когда египетские войска, обучавшиеся советскими инструкторами, вошли в Йемен и приблизились к саудовской границе, наследным принцем Фейсалом была основана Всемирная исламская лига. Впрочем, вплоть до 1973 года эта организация играла второстепенную роль в главном идеологическом противостоянии между Москвой и Вашингтоном и их союзниками, в риторике которых тема религии оставалась на заднем плане. После исчезновения врага в лице Насера и благодаря головокружительному росту цен на нефть Всемирная исламская лига получила в свое распоряжение значительные средства для повсеместного распространения влияния Саудовской Аравии. Это превратило страну в центр нового регионального и международного исламского сообщества. С этого момента ее ключевой задачей стало закрепление обретенной гегемонии и обоснование с помощью тщательно продуманного субсидирования присвоения нефтяной ренты самыми стойкими суннитами в награду за их добродетельность. Однако Лига не вмешивалась в мелкие распри, которые могли бы ограничить ее влияние. Так, одной из ее задач была борьба против «нововведений», замутняющих «ясную и чистую суть изначального ислама» – недвусмысленный намек на суфизм с его мистицизмом. В то же время Лига признавала «Братьев-мусульман», рассматривая их в тот момент как союзников в глобальном проекте исламизации общества и считая, что они лучше знакомы с готовностью современного мира к трансформации, чем саудовские улемы.

Именно в это время европейские мусульмане, большинство из которых были рабочими-иммигрантами, в полной мере ощутили на себе проблему безработицы. Она стала результатом экономического краха, которому значительно способствовал четырехкратный рост цен на нефть. Во второй половине 70 годов Лига начала открывать свои отделения и мечети в Старом свете. Ее целью было регулирование зарождающегося движения исламизации в этих кругах, ищущих свою идентичность и находящихся в процессе «хаотичного оседания»: миллионы решили остаться в принявшей их стране, несмотря на исчезновение в ней неквалифицированных рабочих мест.

Удобной целью был и Египет, обескровленный гигантскими военными расходами и демографическими проблемами. Впрочем, он еще сохранял роль потенциального центра сопротивления распространению ваххабизма благодаря авторитету и богатой истории «аль-Азхара», где вольготно себя чувствовало суфийское братство, критикуемое салафитами. Нужно было поддерживать его на плаву, но в постоянной зависимости, чтобы подавить в зародыше возможные будущие поползновения на роль противовеса новому лидерству Саудовской Аравии. Сам Садат до разрыва дипломатических отношений Египта с большинством арабских стран, ставшего следствием поездки президента Египта в Иерусалим и выступления в кнессете 20 ноября 1977 года, способствовал исламизации своим поведением. Он выставлял на всеобщее обозрение знаменитую забибу (араб. «изюминка»), как называют в Египте коричневатую отметину посреди лба, особую примету самых благочестивых мусульман, возникающую у них от постоянного трения лба о молитвенный коврик. Садат взял второе имя Мухаммед, не использовавшееся им ранее, и прибавил к титулам церемониальную формулу «правоверный президент» (ар-раис аль-мумин). Египет усеяли новые огромные мечети с зеленой неоновой подсветкой. Установленные на них громкоговорители работали на полную мощность, перекрывая городской шум. На рейсах авиакомпании Egypt Air запретили алкоголь, египетские «Братья-мусульмане», бежавшие в страны Персидского залива при Насере, возвращались и вкладывали свои нефтедоллары в исламские банки, работающие в соответствии с требованиями шариата. За десять лет президентства Садата большинство египтянок облачились в хиджабы.

Эти меры носили профилактический характер. Целью их было заставить население, перекормленное антисионистской пропагандой, принять резкую смену курса, которую представлял собой мирный договор, заключенный с Израилем в 1979 году. Они не помешали, а скорее наоборот, способствовали радикализации исламистской оппозиции. Фундаменталисты располагали благодатной культурной почвой, где имели возможность укорениться. Они смели «правоверного президента», убитого боевиками организации «Египетский исламский джихад» («аль-Джихад аль-ислами аль-мисри») 6 октября 1981 года на военном параде, посвященном восьмилетней годовщине «героической переправы» через Суэцкий канал. Мало кто в Египте оплакивал этого непопулярного фараона, что могу подтвердить и я, поскольку жил тогда в Каире.

Самая известная из желчных нукат, порожденных тогда египетским народным юмором, была о дворнике, подметавшем под почетной трибуной на следующий день после смерти Садата и нашедшем на земле нечто вроде изюминки: «А это еще что? А, да это же забиба президента!» Намек на то, что выставляемое напоказ на лбу доказательство его набожности было фальшивкой.

Гражданская война в Ливане была еще одним определяющим показателем этой постепенной исламизации Ближнего Востока, поскольку она заставила переосмыслить политические движения в религиозном ключе. До этого для них был характерен национализм, усугубленный первостепенной важностью «палестинского сопротивления» «сионистскому врагу», и восприятие их в контексте глобального противостояния между советским и американским блоками. Военное присутствие Палестины в Ливане закреплялось секретными соглашениями, подписанными 3 ноября 1969 года в Каире между главнокомандующим ливанской армии и Ясиром Арафатом, согласно которым на юге страны, граничащем с Израилем, создавалось нечто вроде государства в государстве. В результате событий «черного сентября» 1970 года в Иордании оттуда в Ливан постепенно стекались все новые и новые боевики с одобрения арабских государств. Руководство последних стремилось не потерять лицо в глазах собственного населения, организовав центр сопротивления вблизи «сионистского образования», откуда можно было бы оказывать постоянное давление на него путем ведения партизанской войны средней интенсивности. Популярность идеи сопротивления в то время достигла апогея, особенно на фоне плачевно низкой боеспособности, продемонстрированной арабскими армиями в ходе Шестидневной войны. Левацкие газеты, распространявшиеся в Латинском квартале, где находился мой лицей, пестрели в те годы заголовками типа «Палестинское сопротивление сметет Каирские соглашения», «Дорога на Иерусалим лежит через Амман, Бейрут и Каир». В этих газетах «сионистское образование» и «арабская буржуазия» в равной степени препятствовали делу всеобщей борьбы за победу мирового социализма.

Эти грандиозные проекты марксистского мессианства ни к чему не привели; напротив, хрупкое конфессиональное равновесие в Ливане было нарушено дислокацией там вооруженного движения. Каким бы палестинским оно ни было по происхождению, оно позиционировалось в ливанской мозаике как мусульманская и суннитская сила – другими словами, ни христианская, ни шиитская. Доля маронитов, ради которых Франция, получившая в 1920 году от Лиги Наций мандат на управление этой территорией, создала государство Ливан, что облегчило повышение ими социального статуса, начала сокращаться по отношению к общему населению страны. Напротив, количество обнищавших и люмпенизированных шиитов значительно увеличилось, что привело к массовому переселению из деревень и возникновению громадных пригородов (дахийе) на юге Бейрута. В первой половине 70-х годов, то есть до Иранской революции 1978–1979 годов, которая способствовала росту самосознания этой конфессии, шииты в Ливане не выделялись из общей массы мусульман. Как члены мусульманской общины (уммы) они воспринимались и лидерами суннитов, из среды которых избирался премьер-министр (Президент Республики, располагавший тогда реальной властью, был согласно конституции маронитом). В этих условиях пребывание на территории страны военизированных палестинских формирований усиливало мусульман в целом, позволяя им оказывать давление в целях реформирования политической системы на пользу себе и в ущерб интересам христиан. В реальности же палестинцы, проживавшие около израильской границы, на юге, населенном преимущественно шиитами, имели с последними сложные отношения. Абу Джихад, заместитель Арафата по военным делам, в середине 1970-х годов содействовал созданию первых шиитских партий, таких как «Амаль» или «Движение обездоленных» («Харакат аль-махрумин») имама Мусы ас-Садра. Территориальные конфликты и израильские бомбардировки южного Ливана в ответ на залпы палестинских «Катюш» с ливанской территории только повышали напряженность в отношениях. В 1978 году в ходе Иранской революции Арафат оказал Хомейни помощь в организационных вопросах, а затем попросил фетвы в интересах «палестинской революции» для уменьшения трений с шиитским населением. Но учащение с 1972 года израильских атак ухудшило отношения между христианской частью населения Ливана и палестинцами.

Все эти факторы в совокупности положили начало гражданской войне 13 апреля 1975 года. Автобус, перевозивший в тот день палестинцев, подвергся атаке фалангистской (маронитской) милиции, что привело к гибели 27 человек. Ответ «исламо-прогрессистского» лагеря, решающую роль в котором играла военная мощь палестинских организаций, должен был позволить палестинцам получить преимущество при первоначальной поддержке Сирии. Но в июне 1976 года Хафез Асад ввел в Ливан свою армию, чтобы установить выгодный ему баланс сил. Сирийская оккупация значительной части страны продолжалась около трех десятилетий, закончившись лишь в апреле 2005 года. Из всех событий гражданской войны, среди которых вторжение Израиля на юг страны в 1978 году, а затем, в 1982–1985 годах, на всю ее территорию вплоть до столичных пригородов, захват в заложники западных граждан, а также братоубийственные конфликты между христианскими группировками, мы остановимся в нашем повествовании на двух ключевых. Это, во-первых, создание «Хизбаллы» де-факто в конце 1982 года, де-юре – в 1985. Основанная при содействии хомейнистского Ирана, эта шиитская партия спустя три десятилетия будет оказывать определяющее влияние на политическую жизнь в Ливане, заняв место ООП в качестве силы сопротивления Израилю. Во-вторых, это подписанные в городе Таифа в Саудовской Аравии в 1989 году соглашения, которые оформили поражение христиан, передав реальную власть в Ливане от президента-маронита суннитскому премьер-министру. Наибольшую выгоду от этой операции получил ливано-саудовский миллиардер Рафик Харири, который практически бессменно с 1992 года занимал пост премьера, успев восстановить разрушенный центр Бейрута в рамках проекта «Солидер» в стремлении придать новый импульс экономике. Вскоре после ухода в отставку он 14 февраля 2005 года стал жертвой покушения во время проезда его кортежа по тому самому городу, на облик которого он успел наложить столь яркий отпечаток.

Этот явный переход Ливана в сферу влияния суннитов выразился в сооружении на линии разграничения между христианской и мусульманской зонами столицы гигантской «мечети Харири» по соседству с подавленным ее мощью древним маронитским собором. Раньше это был квартал рынков, разрушенных войной. Парадоксальным образом Таифские соглашения, открыто оттеснявшие от власти христиан в пользу мусульман, в реальности представляли собой тщетную попытку суннитов остановить неудержимый рост влияния шиитской общины, ставшей самой крупной по численности в стране и поддерживаемой и вооружаемой Ираном через «Хизбаллу». Нам необходимо понимать логику становления шиитской силы, представлявшей альтернативу Саудовской Аравии в исламском пространстве. Это важно, поскольку одним из следствий этого явился исход гражданской войны в Сирии в 2018 году. Прежде всего, рассмотрим события переломного 1979 года, который начался в феврале с возвращения Хомейни в Тегеран. В марте в Вашингтоне был подписан мирный договор между Израилем и Египтом. А на Рождество советские войска вторглись в Афганистан, положив начало суннитскому джихаду в этой стране.

Переломный 1979: эскалация напряженности между шиитами и суннитами

Как и все производители нефти, Иран извлек существенную выгоду из повышения цены за баррель, несмотря на то что он, не будучи арабским государством, не участвовал в принятии решения об эмбарго в октябре 1973 года. Но шах Мохаммед Реза Пехлеви впоследствии сумел сыграть на повышении цен, видя в четырехкратном росте котировок возможность превратить свою страну в одну из крупнейших мировых держав. Он демонстрировал свои непомерные амбиции на рекламных страницах западных изданий, приобретал акции европейского ядерного агентства Eurodif и заставлял нервничать соседей по Персидскому заливу, опасавшихся доминирования Ирана в регионе. Мегаломания Пехлеви, ярко проявившаяся на роскошных празднествах в Персеполе, организованных в октябре 1971 года по случаю 2500-летия Персидской империи и стоивших казне миллиарды долларов, приносила выгоду от неслыханного увеличения нефтяных доходов прежде всего доверенным лицам шаха, его армии и государственному аппарату в ущерб гражданскому обществу, страдавшему от репрессий полицейского режима. Ущемление традиционного среднего класса, представленного рыночными торговцами, а также вышедшего из той же среды шиитского духовенства способствовало развитию социального кризиса. Ситуация усугублялась притоком в города сельского населения, движимого несбыточными надеждами урвать кусок нефтяного пирога и сформировавшего огромный слой «обездоленного» пролетариата. В этих условиях многочисленные студенты, десятками тысяч отправлявшиеся учиться на Запад на щедрые правительственные гранты, чтобы строить Иран будущего, отворачивались от авторитарного и коррумпированного режима шаха.

Визит Пехлеви в США в ноябре 1977 года, когда президент-демократ Джимми Картер намеревался «придать более нравственный характер» американской внешней политике после своего предшественника Ричарда Никсона, спровоцировал массовые демонстрации протеста. Слезоточивый газ, использовавшийся для разгона студентов и активистов, в большинстве своем марксистов и левых, запрудивших Национальную Аллею в Вашингтоне, был донесен ветром до розария Белого дома, и плачущему монарху пришлось прервать выступление, транслировавшееся по радио и телевидению. Символическое значение этих кадров поколебало авторитарный режим и придало смелости иранской оппозиции, тем более что американские требования уважать права человека способствовали смягчению репрессий. Как в Алжире в 1988 году и в ходе «арабских волнений» в начале 2010 годов, «закваска» революционного процесса была замешана религиозными силами, которые перехватили инициативу этого движения и повернули его в выгодное им русло. Авторитарно настроенные модернизаторы в арабских странах поставили искаженно истолкованный секуляризм на службу диктатуре, скомпрометировав легитимность демократической оппозиции, защищавшей те же идеалы, но в их подлинном значении. Пехлевистский же Иран способствовал поляризации оппозиции, вокруг компартии с одной стороны, и наиболее политизированных группировок шиитского духовенства с другой.

При всем атеизме марксистов между этими двумя полюсами существовало нечто вроде структурного сходства. Как и коммунистические организации, духовенство было иерархизировано и легко и эффективно доносило до своей паствы лозунги и призывы к действию (в отличие от суннитского мира, где за авторитет боролись между собой многочисленные улемы). Это было ценным козырем для организации перманентного революционного движения, направленного на свержение диктатуры. Это структурное соответствие отразилось и в возникновении множества смешанных исламо-марксистских или исламо-левацких групп. Наиболее известная из них – Организация моджахедов иранского народа, в чьем названии сочетались понятия джихада и популизма. Эта гибридизация стала возможной благодаря Али Шариати, интеллектуалу, родившемуся в семье богослова и впоследствии учившемуся во Франции в Латинском квартале. В своем переводе на фарси труда Франца Фанона «Проклятьем заклейменные» (Франц Омар Фанон – франкоязычный вест-индский революционер, социальный философ и психоаналитик. – Прим. пер.) он переформулировал в соответствии с языком Корана знаменитое марксистское противоречие между «угнетенными» и «угнетателями». Первое понятие он передал как «обездоленные» (мостадафин), а второе – как «надменные» (мостакбирин). Но эти понятия не полностью соответствовали марксистским категориям. Включение в них мощной этической составляющей, пропитанной религиозным духом, позволяло сдвинуть границы, разделяющие противоборствующие социальные классы. Такой подход давал возможность объединить в надкатегории «обездоленных» всех противников шаха, от рыночных торговцев до вышедших из деревень пролетариев. Набожный средний класс и бедная городская молодежь, которые с чисто социальной точки зрения должны были быть антагонистами, под руководством духовенства, разделявшего ту же идеологию, сливались в едином революционном процессе.

Это был триумф политического гения аятоллы Хомейни. Этот главный оппонент шаха с 1964 по 1978 год находился в ссылке в священном шиитском городе Эн-Наджаф. Затем Хомейни перебрался в парижский пригород Нофль-лё-Шато. Он с триумфом вернулся в Тегеран 1 февраля 1979 года, воспользовавшись возможностью представить себя защитником «обездоленных». Именно так ему удалось взять под контроль верхушку духовенства, которое изначально его не поддерживало. Аятолла сумел также использовать в своих целях левую оппозицию, а затем нейтрализовать ее после своей победы и провозглашения Исламской республики. Чтобы добиться этого, он обратился (одновременно с салафитами, шедшими тем же путем в суннизме) к фундаменталистской «очищенной» форме шиитской догмы. Все это совсем не напоминало компромиссы, на которые шли на протяжении многих веков великие аятоллы и монархи. Согласно учению Хомейни, имам Хусейн Ибн Али, внук Пророка, принявший мученическую смерть от рук воинов суннитского халифа Язида в Кербеле в октябре 680 года, представлял собой божественное воплощение «обездоленных». Шах же воплощал в себе «надменного» Язида. Приводя таким образом в соответствие основы пересмотренной с точки зрения идеологии религиозной догмы с приоритетами современности, Хомейни сумел привлечь на свою сторону значительное число сторонников. Им удалось одержать победу не только над всеми остальными представителями оппозиции, но и над правящим режимом.

Хомейни, к которому отныне обращались не иначе как «Высший руководитель» Исламской революции, с триумфом вернулся в Тегеран рейсом Air France. Теперь он воплощал в себе исключительно мощную конкурентоспособную силу, представляющую шиитов в процессе исламизации Ближнего Востока. Этот процесс был инициирован шестью годами ранее Саудовской Аравией и ее союзниками-суннитами во время Октябрьской войны 1973 года, сопровождавшейся четырехкратным увеличением цен на нефть. Противостояние между этими двумя полюсами будет в течение четырех последующих десятилетий главной движущей силой кризисов и войн в регионе и за его пределами. Оно окажет особое влияние на Европу терактами исламистов на ее территории, и его заложниками станут проживающие там иммигранты мусульманского происхождения. Этому противостоянию, находящемуся в зависимости от колебаний цен на нефть, даже удастся снизить значимость главной линии разлома, вдоль которой выкристаллизовался арабский национализм после обретения независимости странами региона. Речь о палестино-израильском противостоянии. Оно окажет влияние и на логику собственно суннито-шиитского конфликта (что демонстрирует вовлечение в него и ливанской «Хизбаллы» и палестинского ХАМАС, в обоих случаях под влиянием Тегерана). Его динамика будет подпитываться непрерывной эскалацией напряженности ценой постоянного усугубления хаоса в ближневосточных обществах. Причина в политической безответственности, вызванной эффектом кажущегося бесконечным вплоть до десятых годов XXI века роста доходов от нефти.

Иранская революция бросила серьезный вызов Саудовской Аравии и союзникам королевства, поскольку она снижала значимость процесса исламизации по-суннитски, лишенного как социальной динамики, так и героизма. Создания эмирами Аравийского полуострова всемирной сети салафитских ассоциаций и финансовой поддержки, которую большинство из них оказывало в то время «Братьям-мусульманам», оказалось недостаточно для того, чтобы погасить энтузиазм, стихийно вспыхнувший на фоне событий в Иране в народных массах всего мусульманского мира. Это было тем более проблематично, что в своих речах Хомейни указывает одновременно на двух врагов мирового масштаба. Во-первых, он ополчился на американского «Большого Шайтана» (и наряду с ним и на французского «Малого Шайтана», несмотря на гостеприимство, оказанное Хомейни в Нофль-лё-Шато). Во-вторых, он выступил с осуждением нефтяных монархий, представленных в качестве лакеев США. Обвиняя первых, он в соответствии с идеологией Шариати следовал в русле глобального движения «тьермондистов», которое позволяло аятолле выйти за рамки исключительно религиозной парадигмы. Своей позицией он завоевал симпатии в самых разных странах вплоть до Латинской Америки. Направляя огонь своей критики на вторых, Хомейни стремился расширить свою изначально относительно узкую персидско-шиитскую базу (шиитами являются лишь около 15 % мусульман). В обоих случаях его целью было перехватить лидерство над мировым исламом у ваххабитских монархов, «хранителей двух святынь», контролирующих паломничества в Мекку и Медину.

Американско-саудовская реакция на Иранскую революцию стала одной из составляющих джихада в Афганистане. Возможность для него представилась в связи с необходимостью отреагировать на вторжение в Афганистан Советской армии на Рождество того же 1979 года, который начался с возвращения 1 февраля Хомейни в Тегеран. Следующим ключевым событием этого года стало подписание египетско-израильского мирного договора 26 марта. Оно свидетельствовало о переходе главной региональной линии противостояния из Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья в Персидский залив и Центральную Азию. Появление советских десантников и танков в Кабуле нарушало равновесие, установившееся по итогам Второй мировой войны. Этим оно отличалось от советских вторжений в Венгрию (1956) и Чехословакию (1968). Данные интервенции еще вписывались в рамки раздела мира, закрепленного Ялтинскими соглашениями, и в силу этого не могли повлечь за собой никакой военной реакции «Свободного мира». Брежнев счел необходимым ввести войска в Афганистан, поскольку, согласно советской логике, власть местных коммунистов необходимо было обезопасить от неминуемой угрозы. Преимущественно родовое и аграрное общество, привязанное к традиционным нормам, было возмущено политикой воинствующего атеизма. Со своей стороны Белый дом не мог принять этот новый поворот событий, тем более что еще свежи были в памяти поражение во Вьетнаме, случившееся за четыре года до того, и потеря союзника в лице Ирана в начале 1979 года. Шах имел огромное геополитическое значение в силу того, что выполнял функцию «жандарма Персидского залива», охраняя его гигантские нефтяные резервы от Москвы. Более того, США только что подверглись беспрецедентному унижению в виде захвата заложников в американском посольстве в Тегеране «студентами-последователями курса Имама», начавшегося 4 ноября, и последовавшей за этим неудачной попытки освобождения заложников. К тому же советское военное присутствие в Афганистане было прямым нарушением Ялтинских соглашений. Поскольку страна граничила с Ираном, где местные коммунисты из партии Туде были активными участниками революционных сил (Хомейни обрушится на них с репрессиями только в следующем году), проснулись старые американские страхи перед прорывом Москвы к «теплым морям». Это была, по сути, современная вариация на тему англо-русской «Большой игры» XIX века в Юго-Западной Азии.

Наконец, согласно собственно исламскому мировидению, конец 1979 года был отмечен драмой огромного символического значения: 20 ноября стало первым днем ХV века исламского календаря. Согласно исламскому вероучению, каждые сто лет среди мусульман будет появляться «обновитель веры» (муджаддид) или «мессия» (махди), который восстановит чистоту веры и покарает отступников. В этот день Заповедную мечеть в Мекке захватила группа радикальных джихадистов под предводительством Джухаймана аль-Утайби. Тот был представителем авторитетного саудовского рода и намеревался выразить протест против коррумпированности правящей династии, которую винил в слепом подчинении Западу. Он также добивался провозглашения мессией своего шурина Мухаммеда Абдуллы аль-Кахтани. Джухайман был связан с самыми консервативными представителями салафитского истеблишмента королевства. Он распространял послания, в которых 30 лет спустя можно обнаружить значительную часть идей, вдохновивших ИГИЛ. Мечеть в Мекке была освобождена лишь две недели спустя, когда ее взяло штурмом элитное подразделение французского спецназа – Группа вмешательства национальной жандармерии (ГИГН). Операцию в то время оставили в секрете, поскольку немусульманам было запрещено (харам) ступать на эту священную землю. Тысячи паломников оказались в заложниках, и 244 человека погибло (из них 117 террористов), несмотря на то что любое кровопролитие на священной земле категорически не допускалось. Трагедия привела саудовские власти, в первые дни просто парализованные шоком, в полное замешательство. В данном случае, во-первых, потому что они потеряли контроль над еще более ваххабистскими и джихадистскими силами, чем они сами, в ходе того процесса исламизации региона, который они же инициировали. Во-вторых, поскольку они показали свою неспособность к защите ислама в его колыбели. Под сомнение были поставлены и притязания на роль хранителей исламских святынь, и, как следствие, претензии на роль руководящей и направляющей силы в исламском мире.

Ввод советских войск в Афганистан уже через три недели после кровавой операции по освобождению мекканской мечети представлял собой еще один вызов саудовским притязаниям на лидерство. По сути, согласно исламской доктрине, эти действия можно было интерпретировать как вторжение «неверных» (кафиров) в мусульманский мир (дар аль-ислам). Согласно Священным текстам, на подобную агрессию мусульманский правитель обязан был ответить немедленным провозглашением и осуществлением вооруженного джихада против агрессора во избежание обвинений в отступничестве. Таким образом, советское вторжение могло рассматриваться с двух взаимодополняющих точек зрения. С точки зрения Вашингтона, оно было досадным эпизодом Холодной войны, на который необходимо отреагировать, тем более что после поражения в Индокитае и унижения в Иране на кону стоял статус США как сверхдержавы. С точки зрения Эр-Рияда, это прямой повод для джихада, тем более что саудовская монархия стремилась к гегемонии в исламском мире. Именно этот термин – джихад – стал обозначать повстанческую партизанскую войну, в которой ЦРУ участвовало своим вооружением и советниками, а Аравийский полуостров – нефтедолларами. Моджахеды, прозванные по ту сторону Атлантики «Борцами за свободу» (Freedom Fighters), были в массе своей бородачами, понимавшими под словом «свобода» установление шариата, как только русских коммунистов вышвырнут с земли ислама. Это смешение понятий, по сути, свидетельствовало о семантической исламизации того, что станет последней битвой Холодной войны. Эта битва в то же время явилась первой из исламских войн современной эпохи, независимо от того, как их называют: джихад, набег (газв), «законный терроризм» (ирхаб машру) или «мученическая операция» (аль-амалийя аль-истишхадийя). В итоге 15 февраля 1989 года советские войска были выведены из Афганистана, а падение Берлинской стены 9 ноября того же года знаменовало собой окончательный крах СССР. После распада Советского Союза конфликт между исламистским Востоком и Западом (именуемым «безбожным», «иудейско-крестоносным» и т. д.) сменил противостояние между коммунистическим Востоком и капиталистическим Западом.

Афганский джихад позволял убить одним ударом двух зайцев. С одной стороны, он нанес смертельный удар СССР, выставив ослабленную Советскую армию бумажным тигром. Глубинные же причины краха советского строя следует искать в более ранних событиях. К этим причинам относится в том числе гонка вооружений с США, развалившая советскую экономику, которая, будучи плановой, являлась изначально неполноценной по сравнению с рынком, но все же труп СССР к ногам американцев кинули именно воины джихада. Тем самым джихадисты завоевали себе огромный авторитет среди мусульман. Они утвердились в глобальном масштабе как непредсказуемая террористическая военная сила, лицом которой станет Бен Ладен. С другой стороны, эта победа суннитов позволила в рамках исламского символического порядка мгновенно нейтрализовать хомейнистскую пропаганду, превратив саудовцев и их союзников в спасителей мусульманской страны, подвергшейся агрессии со стороны кремлевских атеистов. Реакция Тегерана последовала незамедлительно. Смысл ее заключался в том, чтобы оттеснить победу на задний план, насытив медиапространство новостями о фетве, выносящей смертный приговор Салману Рушди. С этой целью сенсационную новость сознательно синхронизировали с выводом советских войск из Афганистана.

2. Наступление международного джихада: против «ближнего врага» (1980–1997)

Борьба за контроль над процессом исламизации в 1980-х годах

Помимо афганского джихада 1980-е годы также отмечены прогрессирующей исламизацией политического порядка на Ближнем Востоке и углублением противоречий между шиитским и суннитским лагерями, боровшимися за контроль над этим процессом. Основным конфликтом того времени была ирано-иракская война, продлившаяся с сентября 1980 по август 1988 года. Развязанная Саддамом Хусейном и поддержанная Западом, стремившимся сдержать распространение иранской революции, она принесла, по приблизительным оценкам, около миллиона человеческих жертв. Она же стала для Корпуса стражей Исламской революции и Басиджей («Мобилизованных сил сопротивления») Ирана возможностью опробовать тактику атак террористов-смертников, которые их заказчики называли «мученическими операциями». Эти методы в дальнейшем будут использоваться в Ливане и Израиле, а затем по всему Ближнему Востоку, в Европе, Америке и во всем мире.

Параллельно Тегерану приходилось воевать на других, не менее важных фронтах: речь о гражданской войне в Ливане и палестино-израильском конфликте. Военные действия вовлекли Иран в противостояние одновременно и против Запада и его союзников, и против большинства суннитских организаций, за исключением ХАМАС. Фактически Исламская республика вела опосредованную войну в Леванте, чтобы защититься от вражеской коалиции и ослабить напряжение на границе с Ираком и со стороны побережья Персидского залива. Затем был открыт третий фронт в Европе (органично связанный с Ливаном через операции по захвату заложников). Вплоть до смерти Хомейни в июне 1989 года страна, которой он руководил, не соблюдала ни общепринятых правил ведения войны, ни принципов международного права в поиске уязвимых точек у противников. Иран наносил им удары фетвой в адрес Рушди, терактами смертников и захватом заложников из числа западных граждан, чтобы заставить уступить своим требованиям и защититься от прямой военной угрозы. Обеспечив свою безопасность с окончанием войны с Ираком, Иран вновь встал на путь сближения с мировым сообществом. В Исламской республике считали необходимым искать выход из изоляции, угрожающей самому существованию режима. Тем временем иранский способ ведения военных действий нашел подражателей в джихадистских кругах суннитского лагеря. Те распространяли по всему миру терроризм, образец которого изначально дала Исламская республика. Впрочем, в отличие от шиитской версии, суннитский терроризм не опирался на централизованный аппарат одного государства, которое, в конечном итоге, реинтегрируется в глобальный институциональный порядок.

Таким образом, сдерживание суннитами Иранской революции осуществлялось по двум основным направлениям: афганскому и иракскому, опиравшимся на джихад и Саддама Хусейна соответственно. Эти действия пользовались неизменной поддержкой Запада, что в ретроспективе представляется не слишком дальновидной стратегией.

Афганский джихад, первоначально направленный против СССР, в новой ситуации был нацелен на создание метанарратива, альтернативного воинственному и революционному тьермондизму, лежавшему в основе пропаганды Тегерана. Саудовская Аравия и ее союзники стремились показать, что могут дать более достойный ответ на вызов, брошенный исламскому миру вторжением на его территорию советских атеистов. В исламском коллективном сознании проводилась параллель с оккупацией Палестины Израилем, которая оставалась основной проблемой арабского национализма, пока в свою очередь не стала рассматриваться через призму исламизации с появлением к концу того же десятилетия ХАМАС. Отсюда призыв ко всем мусульманам мобилизоваться и прийти на помощь афганским единоверцам. Салафиты Аравийского полуострова и «Братья-мусульмане» объединили свои усилия в течении, вскоре ставшем ведущим среди всех направлений суннитского ислама. Представители его призывали к борьбе с шиитами за гегемонию в этой мировой религии.

Главным идеологом суннитского джихада в 1980-е был член палестинской организации «Братьев-мусульман» Абдулла Аззам, живший в Пешаваре, пакистанском пограничном городе, превращенном в сборный пункт для участников операций в Афганистане. Через Пешавар в Афганистан осуществлялись поставки оружия, туда стекались джихадисты со всего мира, устроившие там свои базы («каида» по-арабски «основа», «база», откуда и берет название крупнейшая джихадистская организация). В своем манифесте, озаглавленном «Присоединяйтесь к каравану!», Аззам обосновывал лежащую на всех мусульманах мира обязанность сражаться в Афганистане. Он заявлял, что их долг делать это во имя «оборонительного джихада», который призывал всех верующих объединить силы для освобождения мусульманской земли, подвергшейся нападению неверных. Этот долг превыше всего: «ни государство, ни муж, ни жена, ни отец, ни хозяин раба» не могут помешать его осуществлению. Каждый верующий должен действовать по мере своих способностей, «руками, языком или сердцем», что могло означать личное участие в боевых действиях, их финансирование, проповедование или по меньшей мере молитву. Аззам утверждал, что речь идет о «личной обязанности» (фард айн), предписанной Кораном и Суннами; невыполнение ее должно караться самым страшным наказанием. Этот текст, а также множество статей, которые он опубликовал в издании «Джихад», перекликались с фетвой, вынесенной самыми авторитетными суннитскими улемами, представлявшими салафитов и «Братьев-мусульман», фетвой, призывавшей мусульман всего мира к мобилизации. Призывные пункты открывались не только в мусульманских странах, но и на Западе, в том числе в США. Аззам находился в хороших отношениях с ЦРУ, которое организовало посещение им американских исламских центров. Он создал так называемое «Бюро афганских служб» (Мактаб-аль-Хидамат — MAK), которое координировало вербовку, финансирование и транспортировку иностранных джихадистов на место боевых действий. Его главный американский офис в Бруклине позже станем прибежищем для множества исламистов, в числе которых слепой египетский шейх Омар Абдель Рахман, осужденный на пожизненное тюремное заключение за первую атаку на Всемирный торговый центр в 1993 году. Что касается МАК, после убийства Аззама в ноябре 1989 года он влился в «аль-Каиду» под руководством Бен Ладена.

Финансирование ЦРУ десятилетнего афганского джихада обошлось США в 4 миллиарда долларов, к которым необходимо добавить такую же сумму в саудовских нефтедолларах. В то время это казалось не слишком высокой ценой за крах СССР. Но в исторической ретроспективе итоговая цена этого пакта с дьяволом, расплатой за который стала вторая атака на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года, не поддается измерению.

Основными участниками военных операций были афганцы, названные «моджахедами» – активное причастие прошедшего времени, образованное от арабского термина, означающего «воины джихада». Мы с коллегами создали неологизм «джихадисты», добавив греко-латинский суффикс к арабскому корню. Сделано это было для того, чтобы провести разграничение между местными партизанами в количестве около 40 тысяч человек и иностранцами, влившимися в их ряды. Они прибывали из Северной Африки и прежде всего Алжира, Ливии, Египта, с Аравийского полуострова, из Пакистана и даже из таких отдаленных уголков планеты, как Малайзия и южные Филиппины. Среди них были и мусульмане, эмигрировавшие в свое время в США, и первые ласточки из пригородов европейских мегаполисов. Их обучало и оснащало ЦРУ, но в собственно боевых действиях они участвовали мало. Эти джихадисты по возвращении домой в ходе следующего десятилетия применят полученные навыки для ведения джихада, особенно в Алжире и Египте, или вступят в ячейки «аль-Каиды». Алжир и Египет охватили особенно сильные волнения, спровоцированные исламистами, – Садат был убит 6 октября 1981 года, – и власти в надежде избавиться от смутьянов ускоряли отъезд местных активистов, которых не могли держать в тюрьмах. (Так было с египетским врачом Айманом аз-Завахири, правой рукой, а впоследствии и преемником Бен Ладена: по выходе из каирской тюрьмы он уехал в Пешавар через Саудовскую Аравию.) Спустя несколько лет эта недальновидная стратегия обернулась против ее инициаторов, когда джихадисты, обуянные жаждой действий, вернулись на родину. Но в 1980-е годы она позволяла тешить себя иллюзиями, что воинствующий исламизм под эгидой Саудовской Аравии может быть направлен против СССР, а возможный выход за эти рамки всерьез не воспринимался.

Такого мировоззрения придерживался, в частности, советник Джимми Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, главный архитектор политики американской поддержки афганского джихада. Он отстаивал свой подход в интервью французскому еженедельнику «Le Nouvel Observateur», которое дал 15 января 1998 года:

Вы сегодня ни о чем не сожалеете?

Сожалеть о чем? Та секретная операция была блестящей идеей. Она дала заманить русских в афганский капкан, и вы хотите, чтобы я сожалел? Когда Советы официально пересекли границу, я написал президенту Картеру по существу: «Теперь у нас появилась возможность обеспечить СССР его собственную Вьетнамскую войну». Фактически Москва должна была вести на протяжении почти десяти лет невыносимую для нее войну, конфликт, повлекший деморализацию и в конце концов распад Советской империи.

Не сожалеете ли Вы о том, что содействовали исламскому фундаментализму, вооружали и консультировали будущих террористов?

Что более важно для мировой истории? «Талибан» или падение Советской империи? Несколько возбужденных исламистов или освобождение Центральной Европы и конец холодной войны?

«Несколько возбужденных исламистов»? Но было неоднократно сказано: исламский фундаментализм сегодня представляет мировую угрозу…

Вздор! Было бы нужно, как говорят, чтобы Запад имел общую политику по отношению к исламизму. Это глупо: нет глобального исламизма.

Освобождение Польши от русского гнета в глазах сына варшавского шляхтича по вполне понятным причинам имело приоритет над всеми остальными вопросами. Но неспособность Бжезинского даже в 1998 году осознать существование «глобального исламизма» проливает свет на уровень адекватности восприятия ситуации в мире американским руководством. В 80-е годы ХХ века они не понимали ни значения суннитской политики исламизации, как ее видела Саудовская Аравия, ни форм, в которые эта политика выливалась. И еще меньшее представление США имели о реакции Ирана на их стратегию, поскольку в интеллектуальном отношении оставались узниками наследия холодной войны.

Советские войска покинули Афганистан 15 февраля 1989 года под давлением моджахедов, методично уничтожавших советскую авиацию ПЗРК «Стингер», поставлявшимися ЦРУ. Это событие, по сути, предвосхитило падение Берлинской стены 9 ноября того же года, которое в свою очередь стало прелюдией к краху коммунизма. Джихадисты со всего мира, собравшиеся в Афганистане, трактовавшие мировую историю через призму откровений Пророка и завоеваний ислама (аль-футухат), не испытывали и тени сомнения в том, что они – воплощение деяний Пророка, его сподвижников и его потомства. Это было «новое кораническое поколение» (джил курани джадид), о приходе которого взывал Сеййид Кутб, поколение, которое должно было уничтожить джахилийю, это нечестивое «варварство» современного секулярного общества. Так же, как всадники под знаменем Пророка победили государство Сасанидов, одну из двух «сверхдержав» того времени, в битве при Кадисии в 636 году, джихадисты разбили Советскую армию в Кабуле. (Саддам Хусейн свое наступление в сентябре 1980 года на Иран также назовет «Кадисия».) Бен Ладен и его последователи развили эту параллель. Так же, как арабы, а затем османы, неустанно совершавшие набеги на другую сверхдержаву того времени, Византийскую империю, вплоть до ее падения в 1453 году, «аль-Каида» наращивала интенсивность антиамериканских атак, кульминацией которых стал «двойной газават» против Нью-Йорка и Вашингтона 11 сентября 2001 года. На эти исторические параллели накладываются нумерологические загадки, столь любимые исламистами. 11/9 (дата 9 ноября 1989 года в американском формате. – Прим. пер.), дата падения Берлинской стены, символизирует собой конец коммунизма и противостояния Восток – Запад. Ее зеркальное отражение 11/9 (11 сентября 2001 года) возвещает зарю нового христианского века. В глазах джихадистов в этот день занялась заря триумфального и спасительного исламского тысячелетия, отряхнувшего с ног прах безбожного Запада.

15 февраля 1989 года мир едва обратил внимание на вывод советских войск из Афганистана, тем самым лишив суннитов момента славы как единственного поборника исламского джихада, достойного подпитки в виде нефтедолларов Аравийского полуострова. Накануне Хомейни приговорил к смерти Салмана Рушди за то, что тот «поносил Пророка» в своем романе «Сатанинские стихи». Одним мастерским ходом аятолла обнулил значение реальной геополитической победы конкурентов, перенеся битву в медиапространство, где привлек все внимание к себе. Таким образом, Иран, по сути, демонстрировал миллиарду мусульман планеты, что может вынести действующую в мировом масштабе фетву британскому писателю индийского происхождения. Тем самым Хомейни позиционировал себя в качестве их главного защитника от «оскорбления, нанесенного Мухаммеду». Этот маневр представлял собой многоуровневый семантический разрыв с массой отдаленных последствий. Скандал взбудоражил Запад и привлек внимание всех СМИ, в силу чего вывод советских войск из Афганистана на следующий день освещался как второстепенное событие. Кампания против романа Рушди началась в индо-пакистанских исламистских кругах Великобритании уже за 6 месяцев до этого. Она взбудоражила индийских мусульман до такой степени, что даже светское правительство в Дели запретило книгу. В Лондоне были организованы демонстрации с требованием таких же мер во исполнение закона о богохульстве. (Этот закон, впоследствии отмененный, касался, к слову, только англиканской церкви.) В январе умирающий промышленный город Брадфорд в регионе Мидлендс, значительную долю населения которого составляли безработные иммигранты (того же этно-конфессионального происхождения, что и Рушди), стал сценой аутодафе. Муллы и представители совета мечетей сожгли на костре несколько экземпляров романа. Разгневанная толпа верующих, собравшаяся на огромной площади перед ратушей, выстроенной в стиле венецианской готики, свидетельницей былого величия индустриальной эпохи, восторженно их приветствовала. Саудовская Аравия, партнер Великобритании и США по участию в афганском джихаде, не хотела подливать масла в огонь, чтобы не ставить в еще более затруднительное положение правительство Тэтчер, приведенное этими событиями в сильное замешательство. В этой политической игре все карты шли в руки Тегерану. Перехватывая эстафету в деле «защиты Пророка» у бездействовавшего Эр-Рияда, Тегеран завоевывал расположение широких суннитских масс. Хомейни, вызвав неслыханный скандал на Западе, возмущенном тем, как иранский аятолла попрал принцип свободы слова, успешно отвлек всеобщее внимание от американо-саудовского успеха в Кабуле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.