Константин М. Гурьев
Чертово городище

Глава 1

Солнце уперлось лучами в лицо и продиралось сквозь веки, стараясь разогнать остатки сна. И хотя Воронов замечательно выспался, хотелось полежать еще несколько минут, наслаждаясь не только собственной расслабленной и беззаботной неподвижностью, но и осознанием того, что никуда не надо бежать, никуда не надо спешить и никуда он не опоздает!

Пару раз лениво и неспешно перевернувшись с боку на бок, он понял, что за ночь он освободился даже от того легкого недовольства, которое накопилось за долгое время, пока они добирались до этого блаженства.

Собственно, сам перелет от Нижнего Новгорода занял около трех часов, и в Город они прибыли под вечер, а вот на поиск попутного транспорта, тряску по местным колдобинам и иные провинциальные «изюминки» ушло еще часа три, а то и больше.

Деревня, куда направлялись Воронов и Ирма, находилась, как говорили, почти на середине пути из Города в Городок, но километрах в пятнадцати от трассы, и делать такой крюк по проселочной дороге никто не соглашался.

Наконец, уломали мужика на стареньком «москвичонке». Мужик встречал тещу, и неизбежность общения с тещей в условиях поездки «один на один», по всей видимости, пугала его сильнее, чем плутания по сельским дорогам.

Поначалу теща начала его пилить за то, что так и живут они в «этом чертовом Городке, куда даже самолетом не долететь», но тут в разговор ввязалась Ирма. Она стала защищать Городок, рассказывая о его исключительной истории и архитектуре, и теща сначала примолкла, подавленная таким обилием знаний, а потом и вовсе стала сторонницей Ирмы и Городка, проронив лишь «да если бы Город не черпал из нефтегазовой бочки, так тоже в грязи бы оставался».

На том и сошлись в беседе, а Воронов придремнул.

Он и прибытие, и «выгрузку» помнил плохо, отрывками…

Но сейчас, неподвижно купаясь в царящей тут тишине, Воронов добродушно посмеивался над теми чудаками, которые летят в поисках рая земного куда-нибудь на Сейшелы или в Доминикану.

Ну откуда там рай – подумал Воронов, глянув в окно и окинув взглядом вершины деревьев, окружавших дом. Вот он рай! Кругом этот самый рай! Хоть ведрами его пей!

Воронов посмотрел на топчан, где сопела Ирма.

Они перестали встречаться год назад, и если бы не вчерашняя встреча, то не было бы и всей этой красоты, раскинувшейся вокруг…

А встреча стала решением многих проблем, которые незаметно накопились за последние пять-шесть дней, сам себе признался Воронов. И навалились они все вместе и переплелись так, что голова шла кругом, и усталость никак не хотела отпустить хоть на миг, и спокойно подумать обо всем просто сил не было!

Дело дошло до того, что и днем ранее – в понедельник – он, как обычно, вышел на работу, спокойно шел по коридору, и только удивленные взгляды сотрудников, закрытая на ключ дверь его кабинета и совершенно чистый рабочий стол напомнили, что он в отпуске и не будет тут нужен ближайшие две недели.

Пришлось делать вид, будто забыл что-то жизненно необходимое и только потому заскочил на пару минут. Вызвал охранника, отправил его за ключами, потом вынужден был что-то выдумывать и рассказывать спешно прибежавшему своему заму, который, видимо, тоже слегка пуганулся.

Правда, пока несли ключи, он придумал хоть какое-то объяснение своему внезапному появлению и, суетно покопавшись в ящиках стола, почти сразу же нашел «то необходимое», за чем пришел, и также быстро удалился.

Наказывая себя за случившееся, он отъехал от офисного здания совсем недалеко и, оставив машину на платной стоянке, дальше двинулся пешком.

Неторопливо прошагав почти полтора часа, он уже совершенно успокоился, входя в бар, расположенный на Патриарших.

Бар этот был для Воронова своего рода норой, куда можно было шмыгнуть, прячась от дурного настроения. Он открыл это место года четыре назад, в трудное для него время, когда не было иных сильных желаний, кроме желания напиться до чертиков, и помог ему выйти из этого состояния именно бармен Шурик. Хотя, по логике жизни, именно бармену и следовало поощрять такое желание клиента, способного много выпить, щедро заплатить и ни разу не устроить не то, что драки – скандала!

Шурик сразу почуял в Воронове родственную душу и втянул его в нескончаемый спор. И спор этот для обоих был отдушиной, хотя ни тот ни другой никогда об этом не говорили вслух.

Просто они удивительно точно понимали и угадывали состояние друг друга и всякий раз ухитрялись находить нужные темы, слова и интонации.

О чем они спорили в первый раз, никто не помнил, да и темы всех остальных споров тоже давно были забыты. В том ли суть…

Вот и сейчас Шурик сразу же завел речь о том, что спартаковцы, кажется, всерьез намерены занять место «Зенита» и восстановить славу российского футбола. Воронов, напротив, стал рассудительно обрисовывать общую картину, стараясь убедить Шурика в том, что «Зенит» и так уже выдохся, и газпромовские деньги его не реанимируют.

– Не соглашусь! – ожидаемо возразил бармен, и Воронов уже ощутил в себе вдохновение для долгой дискуссии, когда неожиданно кто-то подошел сзади и, положив руку ему на плечо, тесно прижался.

Он оглянулся и увидел Ирму.

– А я слышу вроде голос знакомый, подошла ближе, а это ты! – поделилась радостью она и, кивнув Шурику как старому знакомому, схватила Воронова под руку и потащила к тому концу стойки, где никого не было.

Наверное, к «бывшей» и через некоторое время испытываешь сложные чувства типа «и хочется, и колется», поэтому Воронов, хоть и скользнул взглядом по ее фигуре, следом шел неохотно и не очень это скрывал.

В прежние времена Ирма старалась диктовать свои условия в любой, даже самой простой, ситуации, любое возражение воспринимала как оскорбление и очень любила «разборки на местах», поэтому и сейчас он хотел проверить, не предстоит ли публичное «дежавю» со слезами и кривыми ухмылками.

Однако сейчас она не стала терять времени, а сказала сразу и просто:

– Лешик, поверь, если бы у меня был еще один вариант – неважно, какой, – я бы к тебе не подошла.

Она продолжила, и интонации у нее были новые, и манера речи была такая же новая, необычная:

– Ты ведь помнишь Алису?

Ну, еще бы ему не помнить Алисы! Она была одной из главных причин их размолвок в ту пору. Эта бесформенная дама была пропитана убеждением в своей невероятной сексуальности, высочайшем интеллекте и безошибочности выводов по любому вопросу. При этом она никогда не оспаривала ничьих мнений. Это было ниже ее достоинства. Она их просто не замечала. Она могла иногда, будто демонстрируя воспитание и демократизм, помолчать секунд двадцать, пока кто-то говорил, но потом внезапно прерывала молчание и начинала вещать очередную истину.

На ее мнение по поводу искусства или политики Воронову было наплевать, но она любила давать оценки его поведению, моментально раскрывая глубинные истоки мужского эгоистического себялюбия, и постоянно разъясняла Ирме, как он – Воронов – разрушает основы ее – Ирминой – личности.

Несколько раз Воронов пытался выгнать ее, несколько раз пробовал уводить Ирму из компании, где звучали эти речи, но все заканчивалось не в его пользу. В общем, он, конечно, ее помнил, о чем и сказал Ирме.

– Эта сука купила квартиру, – сказала она и осеклась, и Воронов сразу оценил серьезность ситуации.

Ирма не терпела грубости, и резкие выражения всегда вызывали у нее отторжение, но сейчас она охарактеризовала бывшую подругу именно так, и ничто в ее голосе не дрогнуло. Ну, значит, в самом деле – достала!

– А деньги она взяла у тебя? – предвосхитил Воронов повествование и ошибся.

Ирма поморщилась:

– Откуда у меня такие деньги? – вздохнула и выплеснула. – Она попросила меня стать гарантом или как это называется.

– Неважно, как называется, – отмахнулся Воронов. – Что дальше?

Ирма вздохнула:

– А что дальше? Сегодня понедельник? Так вот, утром в субботу мне позвонила какая-то баба, представившаяся юристом банка, который выдал кредит, и сказала, что я должна покрыть долг в течение недели. Иначе пойдут проценты. И напомнила, что у них есть права на мою квартиру.

Ирма замолчала, плотно сжав губы, а Воронов спохватился:

– А что твоя подруга?

После паузы Ирма ответила:

– Моя подруга сказала, что денег у нее именно сейчас нет, потому что она потратилась на то, чтобы квартиру обставить, и вообще, вся эта история измучила ее, и теперь она отправляется отдыхать. Она уезжает по индивидуальному туру во Францию, но на лайнере из Греции. И я должна понимать, что все это недешево и очень трудно.

Ирма продолжала его удивлять. В прежние времена она бы сейчас тихо заплакала и отвернулась бы в ожидании, пока слезы прекратятся, но нынешняя Ирма продолжила:

– В общем, уже в субботу вечером меня стали вызывать на встречу какие-то коллекторы, потом позвонил какой-то мент типа участкового, но по финансовым нарушениям, ну и…

Ирма отвернулась, будто внимательно разглядывая бар, а Воронов молчал. Помочь деньгами он не мог, потому что квартиру дешевле десяти-пятнадцати миллионов Алиса и покупать бы не стала, а таких больших денег у него никогда не было.

К тому же, Воронов не стал бы помогать Алисе даже в покупке мороженого, и чем сейчас помочь Ирме он не знал, как не был уверен и в том, что весь ее рассказ – правда.

– На углу возле газетного киоска стоит моя машина, помнишь ее? – будто почувствовав это, сказала Ирма. – Выйди сейчас на улицу, встань так, чтобы видеть ее, а я выйду минут через пять. Сяду, заведу мотор, и ты увидишь, как заведет мотор мужик, сидящий в зеленом «фольксвагене» метрах в двадцати от меня. Иди, я следом, а ты посмотри.

Через полчаса стало ясно: Ирма не соврала, и за ней действительно следили. Однако теперь Воронов уже не был уверен, что следили только из зеленого «фольксвагена», и не был уверен, что те, кто преследовал Ирму, не заметили и его.

Вообще-то, ему эти заботы были безразличны, но если он хотел помочь Ирме, дело могло осложниться.

А он, кажется, уже хотел ей помочь и сказал, когда они ехали в сопровождении зеленого «фольксвагена»:

– Остановись где-нибудь, забеги в магазин за презервативами, а я посмотрю, пойдет ли кто за тобой.

Ирма глянула на него почти зло:

– Воронов, какой секс! Ты меня плохо понимаешь?

Спорить Воронов не хотел, потому сказал коротко и зло:

– О сексе не мечтай, а просто делай, что велю!

И снова Ирма удивила его какой-то деловой покорностью. Она просто сходила и просто купила.

Едва они отъехали от магазинчика, Воронов сказал:

– А теперь давай обратно в тот бар.

В баре они выпили по чашке кофе, слегка расслабились, и только после этого Воронов, уже выстроивший линию действия, сказал:

– Тебе бы сейчас на неделю-полторы исчезнуть из Москвы куда подальше.

Ирма к предложению отнеслась без энтузиазма, скорее, с сарказмом:

– За эту неделю у меня появятся деньги, или у Алисы проснется совесть?

– Деньги вряд ли, а вот о ее совести ты напрасно так плохо думаешь, – ответил Воронов.

Ирма заулыбалась:

– Воронов, ты теряешь форму и становишься обыкновенным человеком?

Воронов, который уже решил, что и ему не помешает «исчезнуть» на время отпуска, излагал сухо, конкретно:

– Каждый возьмет на себя часть проблемы. Я буду работать на светлое будущее твоего освобождения, а ты думай, где мы проведем недели полторы. Придумай место, где никому и в голову не придет нас искать.

Ирма уставилась на него:

– Ты шутишь?

– Нет, – ответил Воронов. – Ну а если все-таки станут искать и найдут, то мы должны об этом узнать сразу же. В общем, место где-то на отшибе и тихое, чтобы все были на виду. Тебя устраивает такое разделение задач?

Видимо, Ирма не сразу поверила в его искренность и замолчала, будто замкнувшись в себе, а потом ответила почти в той же тональности, почти без эмоций:

– Ну не знаю… Вообще-то, я давно обещала бабушке приехать на несколько дней. Село крохотное, людей мало, неизвестных сразу видно. Подойдет такое?

– Ну, если в самом деле такое, то подойдет.

– Но это далеко, – добавила Ирма.

– Где твое «далеко»?

– В Сибири.

– «А что Сибирь! Сибири не боюсь я! Сибирь ведь тоже русская земля», – пропел себе под нос какую-то блатную песенку Воронов. – Едем к бабушке!

Ирма улыбнулась следом за ним, но потом спросила снова обеспокоенно:

– А как мы отсюда уйдем?

Этот вопрос Воронов обдумал еще на обратном пути. Шурик мог бы выпустить их через потайной ход, который выводил в другой переулок. Именно потайной, а не черный, он же служебный, который был известен всем, а этот, потайной, только Шурику и Воронову, и он не считал нужным сообщать о нем Ирме.

Ушли через черный.

По дороге, пока протискивались мимо пустых коробок и ящиков, Воронов сказал:

– Нам нельзя садиться на самолет, если уж они так строго за тобой следят.

Ирма отреагировала тотчас:

– Можно на «Сапсан», а в Нижнем сядем на самолет. Не будут же они подключать ФСБ к нашим поискам.

Воронова слегка царапнуло, как сразу и без колебаний она применила слово «нас», но по сути Ирма была права.

«Сапсан» и самолет до Города сделали свое дело, как и положено, а вот от Города до деревни, где жила бабушка Ирмы, они добирались с трудностями, которые, как оказалось, не остались в далеком советском прошлом.

Но все-таки они добрались, и когда бабушка среди ночи, удивленно бормоча, застелила кровать Ирме в доме, а его повела на чердак, Воронов уже хотел спать так сильно, что готов был калачиком свернуться на полу. Бабушка, однако, оказалась довольно человеколюбивой и, кинув на пол какую-то вонючую шубу, сверху бросила простынь, на нее подушку, а сбоку одеяло.

После этого, бормоча что-то себе под нос, спустилась вниз.

Оставшихся сил Воронову хватило лишь на то, чтобы раздеться, бросая одежду себе под ноги. Остальное ему было неинтересно.

Точно так же ему было неинтересно, когда и как сюда пробралась Ирма, но утром его это обрадовало и освежило.

Глава 2

Бабушка Ирмы за несколько часов несколько раз меняла свой тон и отношение к происходящему вообще и к Воронову в частности.

Когда они спустились вниз, она, поджав губы, едва слышно ответила на приветствия, взглядом выразив свое отношение и к внучке, которая утром выходила вместе с мужчиной, нимало не стесняясь этого, и, конечно, к Воронову, который был для нее вообще «непонятно кем».

Завтрак был не очень привычный для столичных жителей, но невероятно вкусный: отварная картошка, зелень прямо с грядки и постное масло. Ирму такой набор продуктов не удивил: она положила на тарелку пару картофелин, сноровисто раздавила их вилкой, потом посолила, посыпала зеленью, перемешала все это и с аппетитом стала есть. Все это заинтересовало Воронова, и он, старательно повторяя пассы Ирмы, тоже принялся за завтрак.

Ирма с того момента, как они спустились с чердака, безудержно говорила. Она и еду проглатывала, казалось, не разжевывая. Пока ела, рассказывала о своих делах, потом стала допрашивать бабушку.

Бабушка оказалась не менее словоохотливой. Едва речь зашла о родственниках и знакомых, она принялась излагать события во всей их полноте, подробно, со своими оценками и характеристиками.

При этом Ирма постоянно перебивала ее вскрикиваниями типа «да ты что!» и уточняющими вопросами, и Воронова это стало утомлять.

– Где тут у вас покурить можно? – поинтересовался он, едва возникла пауза, и вышел во двор, следуя указующей ладошке хозяйки дома.

Сейчас, среди дня, при свете, можно было рассмотреть все, что называлось «домом бабушки».

Воронова удивило обилие толстенных круглых бревен, из которых был сложен и дом, и небольшие строения по всему двору, и даже забор.

Прервав осмотр, он стал искать взглядом место, куда можно было бы бросить окурок, когда сзади раздался все такой же недовольный старушечий голос:

– На, держи, – она протягивала ему проржавевшую консервную банку. – Бросай туда эту свою… вонь.

Воронов ощутил какое-то неудобство, будто его застали за делом не совсем приличным, и пробормотал:

– Да я вот, искал, куда бы…

– Ну, вот сюда и бросай, – заключила бабка, повернулась и пошла в дом.

Воронов спросил ей вслед:

– Это у вас такой строительный материал?

– Чево? – бабка повернулась и уставилась на него непонимающим взглядом.

– Ну…

Воронов замялся на пару секунд, потом начал объяснять:

– Очень дорогое дерево, наверное. Дорогое жилье у вас получается, а?

Бабка продолжала смотреть на него с недоумением, потом степенно ответила.

– Дорогое? А кому платить-то?

Слегка развернулась и повела рукой в сторону:

– Тут лесов-то много – руби хоть что.

Помолчала и добавила, вроде как поясняя:

– Нашему-то дому уж больше века. Его еще семья прадеда ставила, когда он на прабабке женился, а она уже дедом моим беременна была. Так что на том месте, откуда все это взяли, уже давным-давно новые деревья выросли.

Воронову показалось, что она даже усмехнулась.

– О чем ругаемся? – сладко потягиваясь, к ним шла Ирма.

– Да мы не ругаемся, – успокоил ее Воронов.

– Чего мне с ним ругаться-то? – обозначила свое отношение бабка. – Ты бы до магазина сходила, Ирка.

– До магазина? – оглядела себя Ирма. – Ничего, не сойдут тут с ума от такого вида?

Весь ее наряд – шортики и маечку – можно было бы назвать «мне скрывать нечего».

Бабка, однако, только фыркнула:

– Кому ты тут нужна со своим хахалем! Иди давай!

Едва выйдя со двора, Воронов спросил:

– А в магазине-то что ей купить?

Ирма рассмеялась:

– Да ничего ей не надо! Она теперь год будет всем рты затыкать рассказом о том, какая у нее внучка красавица, и хахаль у внучки богатый и молодой!

– И красивый! – добавил Воронов, но Ирма хохотнула.

– Им твоя красота фиолетово. Главное, что молодой и богатый!

– Молодой? – все еще пытался кокетничать Воронов.

– Да у них и в пятьдесят мужик еще молодым считается, – уколола Ирма.

Они шли по пустынной улице, состоящей точно из таких же заборов из толстых бревен, как у бабки, и пыль сразу оседала на ногах. Воронов недовольно поморщился, а Ирма скинула босоножки и пошла босиком.

Она сразу стала на полголовы ниже, но Воронова удивляло другое: лицо ее посвежело и покрылось румянцем.

– Да ты на глазах преображаешься, – сделал комплимент Воронов, и Ирма, довольно улыбнувшись, кивнула головой.

– Иногда я думаю, на кой же черт я живу в этом бедламе по имени Москва, когда есть такое чудо! А потом снова все начинается, и я не представляю себе жизнь без этих столичных бегов и скачек, – негромко сказала она и продолжила неожиданно. – Давай, я тебе покажу село, а, Воронов? Я ведь тут долго жила.

Рассказчицей она оказалась хорошей, чему и сама не сразу поверила, время от времени удивляясь тому, как много она помнит, но вскоре совершенно успокоилась и, проходя мимо каждого двора, подробно перечисляла тех, кто жил в этом доме во времена ее детства и юности, порой припоминала что-то интересное об этих семьях. В завершение прогулки, когда уже шли к «родовому гнезду», рассказала и легенду о возникновении села.

Выходило, если верить ее рассказу – а почему бы ему и не верить? – что давным-давно появился здесь славный казак Балясный, пришедший со товарищи сразу вслед за Ермаком.

Ермак, нанятый, как известно, купцами Строгановыми, двинулся через Каменный пояс Уральских гор покорять Сибирь, и было это во времена Ивана Васильевича Грозного.

А уж других никто и не нанимал, другие сами двинули в Сибирь. Кто славу искал, кто – какое-никакое богатство, а кто – просто кусок земли, где можно и дом поставить, и жену привести, и детишек множить!

В бою с лихими людьми, которые проживали в этих местах уже давно и уступать земли не хотели, ранен был казак Балясный. Когда его соратники отдохнули после боя несколько дней и собрались идти дальше, он попрощался с ними и остался на опушке леса, потому что идти дальше никак не мог, а быть обузой не хотел.

Товарищи его, оставившие ему провизии на несколько дней, были уверены, что жить Балясному оставалось совсем чуть-чуть, и были несказанно удивлены, когда через несколько лет, вновь оказавшись в этих краях, увидели Балясного, но уже не на опушке лежал он, а хозяйничал в селении, которое тут сам и основал.

Обзавелся за эти годы Балясный женой – то ли турчанкой, то ли армянкой, а, может, и цыганкой – и детьми. И установил тут порядки строгие, но простые и понятные, которым все подчинялись. Почти добровольно подчинялись, а если нет – появлялся Балясный, который, как гласила легенда, до восьмидесяти лет не болел, за молодухами ухлестывал и кулаком мог быка свалить. И все, что возникло возле него, так понравилось утомленным жизнью казакам, что решили они тут же осесть, благо после этого им бояться было некого. Теперь пусть их боятся!

Так и стала расти деревня, потому что все хотели жить в таком месте, которое не только любят, но и защищают всем миром. И еще одно с самого начала решили: не было в Балясной – так стали называть деревню – церкви. Решили, что коли уж тут живут и православные, и магометане, и местные из язычников, да и иные могут прибиться, то лучше бога не гневить и молиться каждому у себя дома.

Ирма, увлеченная и возбужденная своей новой ролью, продолжала разговор и за столом, куда бабка усадила их, едва вернулись, да еще и ворчала, мол, мотались, как абрашина корова, а люди языком за вами трепали, но видно было, что ей было приятно. Ведь «трепать языком» соседи прибегали сразу же, едва замечали парочку, и такая скорость считалась тут признаком серьезного интереса и высокого признания.

Такие вот в Балясной нравы…

Воронов только сейчас глянул на часы, удивился, что за прогулкой и разговором время незаметно подошло к обеду, и сразу засосало где-то под ложечкой, захотелось есть.

Когда бабка, не знавшая ничего о семинарах по оптимальной организации дня и управлении временем, совершенно ненаучно стала накрывать на стол, отправив обоих мыть руки, в ворота постучали.

Бабка не обратила на это никакого внимания, и стук продолжился. Ирма несколько раз порывалась открыть ворота, но натыкалась взглядом на запрет бабки, продолжавшей молча, но зримо негодовать до тех пор, пока не раздался громкий голос:

– Ирма, я ведь знаю, что ты меня слышишь.

Воронов удивился, увидев, как обрадовалась Ирма, бросившаяся к воротам, но еще больше его удивило мгновенное превращение лица бабки, ставшего вдруг совсем домашним и мирным.

– Герасимыч приперся, – проворчала она, пряча улыбку. – Как-то ведь прознал хрыч старый!

«Хрыч старый» впечатления старости не производил. Напротив, казалось, что мужчина лет шестидесяти, не более, специально подседил волосы и разбросал по лицу морщины. Так просто, для солидности. И голос у него был надтреснутый, немолодой. Но походка легкая и рукопожатие твердое.

– Иван Герасимович, а это – Леша, – представила Ирма Воронова гостю.

– Я вот Ирме рассказываю, что издалека вас увидел, да не сразу ее узнал! – широко и радостно улыбался нежданный гость и добавил, – Очень приятно. Овсянников.

Потом повернулся к Ирме и сделал полшага назад:

– Ну, ты совсем не изменилась, Ирма, только повзрослела, стала настоящей красавицей и женщиной. Она ведь здесь в школу ходила несколько лет. Ты ведь и заканчивала тут? – обратился он к Ирме.

– Училась, училась, – кивнула она, не переставая радостно улыбаться. – И одноклассников помню.

– Да-да, – кивнул Овсянников, – Лену Гуцул, например.

Он хитро взглянул на Ирму, и вдруг оба расхохотались.

Хохотали долго и, глянув друг на друга, снова хохотали, стоило на мгновение смеху утихнуть.

Ни Воронову, ни тем более бабке ничего не казалось смешным, но Воронов все-таки вежливо улыбнулся, а старуха бесцеремонно вмешалась:

– Обедать собираемся! Будешь с нами?

Овсянников на грубость никак не отреагировал. Ответил так же приветливо:

– Вы уж меня извините, что не ко времени…

И, прерывая попытку Ирмы протестовать, повторил:

– Не ко времени, не ко времени. Да к тому же меня и дома на обед ждут. Жена уже все приготовила, так что неудобно.

Он протянул руку Воронову:

– Приятно было познакомиться! Вам как кавалеру делаю предложение: завтра в этот же час приходите к нам. На обед, да и поговорить будет интересно. Мы в столицах редко бываем, а вы в наших краях, должно быть, еще реже.

У ворот повернулся и повторил:

– Приходите! Будем рады видеть!

Глава 3

В доме Овсянникова их ждали.

Кухня, отделенная от входа в дом только большой русской печью, одновременно была и столовой, но это воистину была «столовая»!

На широком столе, расположенном посреди помещения, красовалась супница, источавшая ароматы! Тут же стояли миски с соленьями, грибами и большое блюдо, заваленное зеленью, вероятно, только что собранной с грядки, и видно было, что это не «показательное выступление» для гостей, а обычный повседневный обед, привычная, отработанная годами процедура, доставляющая удовольствие не только своей церемонностью, неспешностью, но и тем, что хозяева таким образом демонстрировали наличие в доме своего – особого – порядка.

Овсянников, подойдя к столу последним, дождался, когда все взгляды сойдутся на нем, посмотрел на жену, потом на Воронова, но обратился будто бы к ней:

– А что, хозяйка, не смочить ли нам горло перед обедом, а?

Отвергать инициативу хозяина Воронову показалось неприличным, и он кивнул.

Обедали неспешно.

Жена Овсянникова спросила как будто по привычке, чего интересного нашли, и учитель сразу же перевел разговор на Воронова и Ирму:

– А вот, дорогая, нашел я новых помощников, людей увлеченных, людей из столицы, между прочим! Может, и помогут там какие-никакие следы отыскать. Мне-то в тамошние библиотеки да архивы не собраться никак…

Жена перебила его, всплеснув руками:

– Из Москвы? Прямо из Москвы? Ой, как хоть вы там?

И, не ожидая ответа, она стала знакомить их со своими взглядами на положение дел в Москве, России и мире в целом, пересказывая телевизионные выпуски новостей и аналитические программы, которыми так богато современное российское телевидение.

Ирма время от времени пыталась отвечать на риторические вопросы хозяйки, а Воронов с хозяином дома сидели молча и сосредоточенно закусывали, понимая, что в данный момент их мнение тут никому не интересно.

Только после обеда, когда они шли следом за Овсянниковым в его «келью восковую», он сказал:

– Ей, конечно, трудно: целыми днями дома, поговорить не с кем. Так что вас ей не столько я привел, сколько провидение послало.

«Келья восковая» оказалась сколоченным из толстых досок домиком, хранящим прохладу даже в такой жаркий день.

– У меня от жары, знаете ли, мозги слипаются, – с усмешкой признался Овсянников.

Встав посреди домика, повел руками по сторонам:

– Рассаживайтесь, кому как удобно, будем знакомиться, гости дорогие.

И, садясь в деревянное кресло у стола, предложил:

– Я, пожалуй, по нескромности с себя начну. Чтобы вас не сковывать. Ирма хоть и училась у меня, а только в качестве учителя и знает. А в последние годы тут такие дела интересные, что рассказывать о них надо с самого начала. Приехал я сюда в 1987-м году из Города с дипломом тамошнего университета. Приехал уже в июле, хотя в направлении срок был указан в середине августа, потому что очень уж хотелось встать на ноги. До этого-то времени я все дома жил, с родителями. И представлялся я сам себе этаким, знаете ли, героем Тургенева или Чернышевского, которому пришла пора служить народу, а не на шее родителей сидеть. Да и время-то, если помните, к этому подвигало! Горбачев, перестройка, новое мышление! Не знаю, как вы, а я верил во все это.

Овсянников замолчал, и видно было, что Михаил Сергеевич со своими новациями до сих пор сидит у него в печенках.

– По диплому я историк, преподаватель истории и обществоведения, и когда приехал, директор от радости аж засветился, честное слово, – улыбнулся Овсянников. – Дело в том, что решено было тогда строить тут мост. Река наша иной раз так весной разливается, что на ту сторону перебраться невозможно. Раньше-то было сложно, а сейчас вовсе жизнь замирает. Ну, да не о том речь. Решено, значит, было ставить тут мост. А был в те времена закон, что все работы, связанные с использованием земель – не сельхоз, а просто земли – надо было обследовать на предмет археологической значимости. Проще говоря: есть тут археологические памятники или нет. И организации, которые такие работы планировали, должны были оплачивать эти археологические исследования.

Овсяников посмотрел на слушателей:

– Не очень я вас заговорил?

Ирма махнула рукой:

– Ну что вы! Вы не извиняйтесь! Вот вы свой рассказ закончите, так я вас вопросами замучаю в ответ.

Учитель, кивнув, продолжил:

– В общем, именно в тот самый год и получено было такое решение насчет моста. Местная власть спешила выполнить указание «сверху», да и вообще, мост был нужен, а строителям тоже не хотелось время терять. И закавыка была вот в чем: шла, оказывается, грызня между археологами за такие «обследования». Это ведь они сами определяли объемы. А что такое «объемы»? Это, просто говоря, деньги! А на деньгах, как известно, не написано, куда и как их тратить. Можно ведь написать «разработка концепции» да несколько человек по этой статье отправить, например, на консультации в Херсонесский музей-заповедник где-нибудь в августе. А Херсонес-то это Севастополь, а Севастополь-то это Крым! И какой ученый откажется поехать на подобные консультации в Крым в августе на пару недель на морском бережку? – хитро усмехнулся Овсянников.

– И что, ездили? – не удержалась Ирма.

Овсянников поскреб подбородок, и чувствовалось, что сарказм в нем бурлит.

– В этом-то все и дело, что не получилось. И не получилось именно из-за вашего покорного слуги, который, впрочем, в тот момент ничегошеньки не понимал. Во-первых, почему наш директор так обрадовался? Дело в том, что такие заключения, как я уже сказал, кормили не одного человека, и получить такой заказ хотели все. Ну а если хочешь что-то получить, то будь любезен держать руку на пульсе. В ту пору ведущим по археологии в нашем регионе считался Свердловск, который ныне Екатеринбург. И тамошние ловкачи, узнав о том, что будет строиться мост, приехали прямо к нашему районному начальству. И не просто приехали, а «по рекомендации». На нашем севере-то таких «исследований» море разливанное, дело отработанное. Можно ведь, например, дочку или сына начальника принять в вуз или его жену на время проведения работ в этом месте назначить каким-нибудь лаборантом и платить хорошие деньги за ничегонеделание, верно? Много возможностей, сами понимаете. Ну в общем, приехали, стали предлагать условия, а здешние возьми да и откажись: мы, дескать, в университет Города обратимся. Приехавшие долго спорить не стали, портфели в руки и к дверям. А на прощание сказали: в Городе археологов нет, а к нам вы еще на брюхе приползете!

Овсянников усмехнулся:

– Вот и не знали наши местные власти, что им делать, головы ломают, с чего начать, а тут я! Собственной персоной, да еще и из того самого университета! Мне, между прочим, первым делом предложили решить жилищный вопрос. Еще до разговоров об археологии и университете. Предлагали полдома в райцентре, который на той стороне, и предложили этот вот дом! Ну, сами видите, выбрал я дом и ни разу не пожалел о том.

И Овсянников с улыбкой обвел взглядом дом и двор.

– Ну вот, – продолжил он. – Поехал я в свой родной Город, в свою альма-матер, свой университет! Пришел на факультет, меня все узнают, здороваются, интересуются моими успехами. Секретарша деканата обрадовалась, доложила, вхожу в кабинет, а меня как ушатом холодной воды: садись, Ваня. Я-то уже всюду «Иван Герасимович» и человек важный, а тут… Ну ладно, сел, думаю, сейчас я его обрадую и реванш возьму, а мне второй ушат: ничего не получится, время ушло, все студенты уже разъехались, только через год. Я, дурачок наивный, ему карты выкладываю, мол, через год свердловчане все загребут, а он мне так назидательно: рано интриговать начинаете, юноша, легковаты вы для этого, вас еще никто знать не знает! Вы сперва вес наберите, а потом уж начинайте свои игры. В общем, будьте здоровы!

Овсянников даже сейчас, спустя много лет, как-то неловко развел руками: дескать, как же так…

– Иду по коридорам, представляю, как посмотрю в глаза тем, кто меня сюда отправлял, кто на меня такие надежды возлагал, чувствую, как пот по спине струится, и краска лицо заливает. Иду, ничего и никого не вижу и буквально врезаюсь в кого-то! Поднимаю глаза – Валера! Работает у наших археологов. Шебутной такой парень, но хороший, знающий, веселый. Рассказал я ему о своей беде, он спрашивает: ты надолго приехал? Да и не знаю, говорю, наверное, обратно поеду. А ты, говорит, не спеши. Подходи сюда через три часа, автобус будет. Какой, спрашиваю, автобус? А на раскопки поедем, объясняет. И поехали, и рассказал я все преподавателю, который ими руководил, тоже археологу. Тот-то за идею сразу ухватился, расспросил меня, говорит: ложись спать, завтра поговорим. Назавтра садимся в машину к Валере и мчим в наш райцентр. Я такого и не ожидал, но мужики эти – Валера и преподаватель – будто только тем и занимались, что такие заключения делали для строителей.

Честно скажу: все, что относилось к строительству, меня мало интересовало. Для меня гораздо важнее было другое: не прошло и недели, как началась эта самая археологическая разведка. Детали вам ни к чему, а общее знать надо, чтобы рассказ понимать. Идет эта самая разведка и обозревает окрестности. Может, в других местах это как-то иначе делают, а у нас именно так. Идет она, значит, обозревает, и если видит большую поляну в тайге или несколько полян средних размеров, рядом расположенных, то глядят внимательно, высматривают на земле выпуклые окружности диаметром метров семь-восемь в среднем.

Овсяников огляделся, потом легко поднялся, взял из большого деревянного стакана охапку карандашей и ручек.

– Вот смотрите…

Он расположил карандаши так, что они образовали некое подобие букета из стеблей, потом перевернул этот «букет» раструбом вниз.

– Вот стволы деревьев, представили? Вот их в землю вкопали, верхушки обвязали. Получается, что и снизу и сверху зафиксировали – не рассоединятся. Теперь можно шкурами обтянуть, ветками – да хоть чем. Вот вам и жилье!

Он обвел ладонью поверху конструкции, положил карандаши на место, но из шкафа взял папку, вынул листы бумаги:

– Ну, вот смотрите… Это как бы в разрезе. Во время раскопок такие рисунки постоянно делать надо…

– И много их тут? – обрадовалась возможности прервать молчание Ирма.

– Конечно, много, Ирма!

Овсянников повел руками по сторонам:

– Все тут собрано, все, что делал, все, что сделал. Это же – мой мир! А что такое «мир» для каждого человека, для всех нас? Живут люди в мире, живут, обживают, а потом вдруг – бац! И ломают мир! Сами!

Овсянников замолчал, пожал плечами:

– Очень уж я… разошелся. Это, наверно, после обеда так, – улыбнулся он, глядя на Воронова. – Ну, про археологию продолжим лучше.

Овсянников закурил.

– Разведку вести, между прочим, довольно рискованно, если делают это люди несведущие, – увлеченно продолжал он. – А откуда у нас взять сведущих? Мне дали команду собрать всех, кто перешел в десятый и одиннадцатый классы, набралось человек двадцать, так ведь никто из них в этом ничего не понимает, да и заблудиться может в тайге-то. Но археолог этот, Кедровкин, светлая ему память, оказался блестящим организатором. Начать с того, что на этом заключении для строителей он наверняка неплохие деньги поимел и к материалам своей докторской многое добавил, но и работал он отлично. Все время, пока мы тут работали, он и сам мотался туда-сюда, как челнок, и людей привлек. Во-первых, конечно, того Валеру, с которого все началось, а во-вторых… Приходит ко мне в школу незнакомый человек и говорит: прислали тебе в помощь, фамилия моя Клевцов, зовут Борис Борисович, по рекомендации Кедровкина, ясно?

И как-то сразу поставил он себя начальником: туда пойди, то организуй, то согласуй. И все погоняет: скорее, скорее, чего тянешь!

– Поначалу-то я даже рад был, что есть кому командовать, – улыбнулся Овсянников. – Повторяю: я-то ведь вчерашний студент, какой из меня начальник. Ну а Клевцов этот, как потом выяснилось, тоже не за «спасибо» старался. Он, оказывается, числился заместителем директора музея где-то на севере, и Кедровкин обещал взять его в аспирантуру, если будет основа диссертации. А по тем временам кандидат наук – большой человек, заметный, уважаемый.

Овсянников глянул на часы и охнул:

– Идемте на воздух. Там у меня под навесом все для чаепития хранится, а солнышко оттуда уже ушло. Посидим в тени на свежем воздухе. Я вас уже, поди, заговорил?

– Ну что вы, – ответила Ирма. – Не знаю, как Алеше, а мне очень интересно. Я ведь обо всем этом только от вас и слышу сейчас. Так что рассказывайте, рассказывайте, Иван Герасимович!

Овсянников, колдуя над старехоньким керогазом, наливая воду и смешивая чай и травы из разных баночек, продолжал:

– Уж не знаю, каким образом, а Кедровкин устроил так, что и стройка началась почти сразу же. Написал он куда-то письмо на бланке, сам отвез и сам привез ответ: дескать, под ответственность местных властей, которые обязаны следить за ходом археологических работ. И появилась тут строительная техника, стали завозить стройматериалы, начали что-то измерять – в общем, работа пошла. Местная власть в восторге, на меня отсвет падает, – улыбнулся Овсянников.

– И у археологов работа пошла, в пять уже просыпались, завтракали, собирались, утверждали маршруты для поисков. В семь утра Валера уже ведет на поиск три бригады человек по семь-восемь в каждой. Состоит бригада из двух-трех студентов, которых Кедровкин сам отобрал из числа интересующихся археологией, и с ними три-четыре наших старшеклассника, которые хоть немного знают местность. Валера их всех сопровождает до начала их маршрутов, которые уже обследованы Клевцовым и самим Валерой. Отводит их к начальной точке маршрута, еще раз все объясняет, а потом еще и ходит за ними, проверяет. Обед брали с собой сухим пайком, чтобы разведку вести неотрывно часов восемь-девять, а вернуться засветло, пока с пути сбиться почти невозможно.

Овсянников стал разливать чай по чашкам, выставил на стол вазочки с халвой, конфетами, печеньем.

– А вы, я смотрю, чай пьете вприкуску, – улыбнулся Воронов.

Учитель улыбнулся:

– В наших местах «чай» – это своего рода клуб по интересам. Иной раз как сядем в учительской после шестого урока, так и сидим до позднего вечера. Бывало, что приходилось просить, чтобы на машине домой подбросили. Между прочим, в этом доме и размещались все археологи в тот раз. Именно тут я впервые услышал о «чертовом городище».

Глава 4

В гостях у Овсянниковых сидели допоздна, домой шли уже в полумраке, отгоняя комаров и мошек, и пришли искусанными и злыми. Поэтому когда Ирма, уже почти раздетая, сбегала и принесла бутыль мутноватой жидкости, пару огурцов и шмат сала, Воронов эстетствовать не стал, нарезал сало и намахнул стаканчик самогонки, которая ему сразу понравилась, а потом, буквально через пару минут, еще один.

Выпил и погрузился в легкую расслабленность, размышляя, как хорошо вот так, без лишних забот, жить в таежной тиши. Ни тебе звонков «как-дела-старик», ни тебе ворчаний, как в московском окружении – сплошное удовольствие!

То ли долгий день, то ли деревенская самогонка тому причиной, а ко сну Воронов отошел сразу и мягко. И уснул с удовольствием.

Неизвестно когда, но удовольствие было прервано. Причем в довольно скором времени.

Сначала Воронов через сон услышал какое-то бубнение и подумал, что это из сна и сейчас пройдет.

Не проходило.

Он повел рукой по кровати – Ирмы не было.

Наверное, с бабкой разговаривают, подумал он. Ругает, поди, ее бабка за что-то, но ругает негромко, чтобы его, Воронова, не разбудить.

Он уже удобнее устроился, чтобы снова заснуть, как вдруг раздался удар. Ну не удар даже, а, скорее, толчок или шлепок. Да, наверное, шлепок. Будто кто-то в пылу спора пристукнул ладонью по столу.

Это что они так разошлись, удивился Воронов. Бубнение стало громче. Услышав вновь какой-то резкий звук, Воронов после короткой паузы все-таки решил подняться и выйти к спорщицам.

Он уже был возле двери, когда Ирма подошла к двери и со словами:

– Тише ори – Лешу разбудишь, – заглянула внутрь.

Видимо, она сделала это специально, потому что за тот краткий миг, пока она заглядывала в комнату, в такой темноте ничего нельзя было разобрать. Кроме того, она, отходя, закрыла дверь неплотно, оставив довольно большую щель.

Воронов замер у двери. Все происходящее ему не нравилось, и он весь обратился в слух.

Ирма, вернувшись к столу, села и заговорила так, чтобы Воронову все было слышно.

Интересно, подумал он, Ирма услышала мои шаги, и потому открыла дверь, или она открыла и стала говорить громче, чтобы разбудить меня? Впрочем, раздумывать было некогда, потому что беседа явно обострялась.

– Ты что думаешь, давно не виделись, так я все забыл? А, моя неверная первая любовь? – мужской голос был переполнен сарказмом.

– Да пошел ты, «любимый»! – не сдерживала себя Ирма. – Верность ему подавай! Надо мной вся Балясная ржала как конь! В моей кровати мою же лучшую подругу трахал, а я, видишь ли, вернулась не вовремя!

– Ну, так ты ведь говорила, что ближе к обеду вернешься! – хохотнул мужской голос.

Снова раздался глухой шум, и мужской голос продолжил:

– Ты, Ирма, не ерепенься! Характер твой, может, и остался, да мне на него наплевать!

– Наплевать ему, – после короткой паузы усмехнулась Ирма. – А чего же ты, Феденька, прибежал, как цуцик? Соскучился? Кровать решил проверить?

– Да похрену мне и ты, и твоя кровать, и твой хахаль!

Федор, как его называла Ирма, говорил шепотом, но это не ослабляло накала его голоса.

– Ты мне комедию тут не ломай! Дураков тут нет, время всех учит!

– Да ты как был дураком, так и остался, и время тебе не поможет, – сдавленно выдохнула Ирма, но что-то в ее голосе изменилось. Появилась какая-то неуверенность.

Видимо, это понял и Федор, потому что заговорил совершенно иначе – уже не шепотом, а голосом. Очень негромким, но – голосом.

– Эх, Ирма! Называть-то меня ты хоть как можешь. Твоя правда: я тебя до сей поры люблю. Но я-то один, а должна ты многим…

– Да нет на мне долга.

Ирма тоже говорила другим голосом. Уже без запала, без злости, устало и почти обреченно.

Оба молчали.

После паузы Федор спросил все также тихо, рассудительно:

– Ты сейчас-то зачем комедию ломаешь, Ирма?

– Не ломаю я ничего, Федя.

Ирма говорила обычным голосом. Негромко, но уж вовсе не шепотом.

– Я там ничего не брала. Была? Да, была! Но ничего не брала, потому что там уже ничего не было. Ни-че-го! – отчеканила она по слогам.

Снова повисло молчание, которое прервал долгий и тягостный вздох Федора:

– Ладно, пойду я. Я-то ведь хотел все по-культурному решить, а ты, вижу, все свою линию гнешь.

По звукам стало ясно, что он поднимается, идет к двери. Потом звуки снова затихли, и Федор сказал:

– Он мне-то мало верит, а уж тебе…

Вероятно, он двинулся к двери, потому что Ирма спросила, чуть повысив голос:

– Он здесь?

Федор ответил с раздражением:

– Ты его не знаешь, что ли! Сейчас его нет, а через пять минут нарисуется.

Дверь скрипнула, открываясь, и стукнула, закрываясь.

Потом снова скрипнула. Наверно, это Ирма вышла во двор, чтобы закрыть ворота, и Воронов решил, что ему пора возвращаться в постель. Во всяком случае, пока надо делать вид, будто он ничего не слышал и, следовательно, знать ничего не знает.

Ждал Ирму, но она так и не шла, и Воронов уснул один. Утром же обнаружилось, что Ирма сопит под боком, а после пробуждения всем поведением стала показывать, что всю ночь провела рядом с Вороновым и терпела его пьяное состояние. Это Воронову нравилось еще меньше, чем ночной разговор с таинственным Федором, но играть в сыщика он не хотел, да и не знал, как начать.

После завтрака бабка неожиданно сказала:

– Идите-ка вы на речку, чего тут мне шары-то мозолить.

– «Шары» – это бабушкины глазки лазоревы, – любезно пояснила Ирма, но идею подхватила. – В самом деле, пошли.

Шли долго. Сначала до берега, потом вдоль него, миновав шумную компанию местной ребятни, игравшей на песке.

– Долго еще? – поинтересовался Воронов.

– Терпи-терпи, я тебя на настоящий пляж веду. Пляж с золотым песком, – ответила Ирма.

– А где тот лес?

С шепотом – «поближе».

Где тот дождь?

«Вместе, босиком!», – нарочито прогнусавил Воронов, имитируя пение Александра Градского.

Через несколько десятков метров женщина остановилась и стала снимать халатик.

Воронов огляделся. Тут не было вообще никакого песка. Просто земля с кустиками довольно чахлой растительности, на которой просто лежать было бы неудобно, а о том, чтобы комфортно загорать, и речи быть не могло.

– Это и есть твои «Золотые пески»? – скривился Воронов.

Но Ирма уже поправляла купальник:

– Заголяйся давай, столичный житель, реку форсировать будем, – усмехнулась она и вошла в воду.

Поежилась:

– Не жарко! Ладно, там согреемся. Пошли.

Она бросилась в воду и поплыла, крикнув Воронову:

– Твоя очередь одежду тащить!

Вода была действительно холодной, да и грести одной рукой неудобно, поэтому на то, чтобы проплыть метров шестьдесят, Воронов потратил много сил и выбрался на берег, задыхаясь.

Бросил комок одежды на землю:

– Обратно сама неси.

Ирма с улыбкой подняла одежду – и свою, и Воронова – и пошла вперед через кустарник.

– Ты куда?

– А мы еще не добрались, – ответила женщина через плечо. – Не отставай, заблудишься. И смотри под ноги, тут змеи водятся.

– Правда, что ли? – недоверчиво спросил Воронов.

– Правда, конечно. Но если их не трогать, то и они не тронут. Просто смотри под ноги.

Воронов шел с обреченностью путника, плутающего в пустыне, но когда они миновали кусты, понял, что цель путешествия стоила того.

Перед ними простиралась метров на сто, если не больше, гладь светло-желтого песка, который и на взгляд был мелким, и по ощущениям.

– Вот тут и есть наше Эльдорадо, – пояснила Ирма, снимая купальник. – Ничем не хуже Ибицы. Ты был на Ибице, Воронов? Ты занимался там сексом прямо на пляже?

Она обнимала его и целовала, встав сначала на одно колено, потом на оба.

– Воронов, сегодня ты мой бог!

И потянула его на песок.

…И, резко поднявшись, отправилась к реке, оставив Воронова созерцать ее тело с покрытыми песком ягодицами…

Потом расстелила простыню, легла на нее и посмотрела на Воронова.

– Простынь-то надо было с самого начала достать, – сказал он.

– Не будь занудой, Воронов, – улыбнулась Ирма. – Мы с тобой сегодня натуристы, у нас даже презервативов нет. И вообще, ты чего такой серьезный?

Воронов плюхнулся на простыню, потянулся.

– Спал плохо, – проговорил он, глядя на Ирму.

Ирма взгляд почувствовала, посмотрела в ответ, понимающе кивнула:

– Слышал все?

И замолчала, глядя на него, будто в ожидании ответа.

– Ты на меня не гляди так пристально, – проговорил Воронов. – Ты мне лучше абрис сделай.

Ирма села, и лицо ее приняло игривое выражение:

– Что ты называешь «абрисом»?

Воронов перевернулся на живот.

– Ну ладно, не прикидывайся. Что это за мужик был? О чем он говорил? Чем угрожал? Что тут вообще творится?

Ирма легла рядом.

– У тебя сигареты есть?

Закурила.

– Что рассказывать? Обычная, в общем, история. Первая любовь. Городская девица приехала в таежную глушь, где, по ее мнению, слаще морковки ничего не видели, и попалась на своей наивности. Я-то думала, что тут сплошь недоумки, а тут люди ухватистые, во всем разбираются уже с первого класса. По весне-то сучки с кобелями не прячутся, ребята видят все в натуральном виде. А я приехала вся такая правильная. А Федор тут первый красавец, все девки возле него крутятся. Ну, думаю, я вам, сучки таежные, покажу, кто тут самая красивая! Показала. Неделю водила его за нос, а потом сама в кровать затащила. Ну, любовь тут началась неземная, каких прежде и не бывало.

В голосе Ирмы переплетались и обида, и злость, и раскаяние, и неясно было, на кого все это направлено – на себя или на Федора. Или – еще на кого?

– Ну а потом май, последние уроки перед каникулами, и что-то у меня настроение такое весеннее, превосходное. Говорю Федору: иди к нам и жди меня, а я все сделаю, приду, обедать будем. У нас должна была репетиция быть, а репетировали мы каждый раз долго. Я и решила, что к обеду вернусь. А учителку, которая драмкружком руководила, куда-то вызвали. Репетицию отменили, я бегом домой. А там…

Ирма закурила новую сигарету и продолжила уже наигранно веселым тоном:

– А там новая любовь зарождается прямо на моей кровати! Ну, я девочка городская, гордая! Побежала в школу, сказала, что телеграмма от родителей, срочно надо уезжать, попросила справку об окончании десяти классов. И, как говорится, первой же лошадью – вон отсюда!

После долгого молчания подвела итог:

– Вот такая история, Воронов.

Воронов сел, посмотрел на нее, помолчал. Потом спросил:

– Ну, а о чем он говорил, будто ты забрала? И кем еще он тебя пугал? Ты рассказывай, рассказывай, я слушаю…

– А это я тебе расскажу не сейчас и не сегодня, любимый мой, – спокойным голосом ответила Ирма, поднялась, шлепнула себя. – Ты лучше моей задницей любуйся, мужчина!

И побежала в воду.

…С реки возвращались, когда солнце уже покинуло зенит и двинулось к закату. Едва заметно, но тронулось.

Шли быстро. Во-первых, потому что у Ирмы подгорели плечи, а во-вторых, на природе зверски проголодались, но обнаружили это лишь тогда, когда стали собираться домой.

Они сначала и не услышали, как кто-то кричит. Обернулись лишь тогда, когда и кричавший уже был близко. К ним приближался быстрым шагом, почти бегом, Овсянников. Глядел почти неотрывно на Ирму, но несколько раз как-то оценивающе поглядел на Воронова. Подошел, остановился. Махнул рукой:

– Чего уж там! Ирма, мне кажется, я сегодня видел Клевцова.

– И что? – спросила Ирма, и Воронов почувствовал, как она напряглась.

– Да так-то оно бы и ничего. Но он как-то странно себя повел, – пожал плечами Овсянников и слегка развернулся, будто привлекая к разговору Воронова. – Я, видите ли, без очков плохо вижу, так что пока «глаза обувал», он уже меня разглядел и повернул в сторону. И – шире шаг!

– Ну… Иван Герасимович… может, это и не Клевцов был?

По голосу Ирмы было ясно, что она и сама не верит в ошибку учителя.

– Ну, может, и не Клевцов, – кивнул Овсянников. – Тот-то подошел бы.

– А у меня, Иван Герасимович, ночью был Барабаш, – выпалила вдруг Ирма.

– Федор?

– Федор.

– Ну, тогда… Тогда я видел именно Клевцова, Ирма, – развел руками учитель и повернулся к Воронову. – Тогда я, скорее, к вам, Алеша. Вы, пожалуйста, Ирму никуда одну не отпускайте и будьте…

Он замолчал, подбирая слова, потом закончил с неловкой полуулыбкой:

– …Получается, что вам надо быть бдительным, Алексей, – и повернулся к Ирме. – Вот ведь как получается.

– Иван Герасимович, – начала Ирма, но тот прижал руки к груди:

– Прости старика, милая, опаздываю. Завтра все обсудим, а сегодня буквально пару слов выслушай. Ты помнишь, что в тех рассказах старых жителей, которые мы собирали и читали, нас удивляли слова о том, что будто там был слышен собачий лай?

Ирма тряхнула головой, будто отгоняя сон:

– Какой лай, Иван Герасимович?

– Люди из деревень, которые нам рассказывали про «чертово городище», говорили, что слышали вдалеке, будто через пелену, собачий лай!

Ирма кивнула:

– Конечно, помню!

– Так, вот, мы не верили, что по лесу могут бегать стаи собак. А это, возможно, и не собаки вовсе были! Вполне возможно, что это был лай лисий. И это значит, возможно, что где-то там был питомник по разведению пушных зверей. Край-то у нас богат «мягким золотом», как говаривали в древние времена, и, возможно, кто-то решил вместо того, чтобы по тайге плутать в поисках зверя, разводить его у себя под боком. Делов-то – только что клетки сколотить.

– Ну а связь какая? – невольно вмешался Воронов.

Овсянников уперся пальцем в пуговку на рубашке Воронова:

– Есть у меня соображения некоторые, но все это – завтра. Приходите сразу утром, часов в десять, будем чай пить. А ты, Ирма, вспомни, кстати, того краеведа, которому мы письмо писали. Он ведь нам что-то интересное тогда рассказал.

– Помню! – радостно вскрикнула Ирма. – Он ведь…

Но Овсянников энергично замотал головой:

– Все, дорогие мои, извините, бегу. Завтра, Ирма, все завтра.

И зашагал в обратную сторону…

Глава 5

После встречи с Овсянниковым Ирма как будто вспомнила, что идут они издалека, повисла на руке Воронова и тараторила, вспоминая истории тех времен, а едва вошли во двор, громко закричала, что не ела целую вечность, что совсем оголодала, что остались только кожа да кости. Так и ходила, то крича по двору, то забегала на несколько минут в избу.

Старуха тоже покрикивала в ответ, но стол накрывала проворно, и видно было, что делает это с удовольствием.

Сели за стол, и Воронов, налив самогонки в стаканчики, сказал:

– Вот, хочу выпить за ваше здоровье, а стараниями вашими и вашей внучки даже не знаю вашего имени-отчества.

Бабка непонимающе уставилась на него:

– Чево?

– Ну, как вас называть? А то все без имени да без имени.

Бабка продолжала молчать, и Воронов спросил еще раз:

– Как ваше имя?

– Нателла, – все еще не понимая, что происходит, ответила бабка.

– Ага, – радостно кивнул Воронов и поднял стакашек. – Ну, за твое здоровье, бодрая грузинка!

– Какая еще грузинка? – удивленно спросила бабка, опустошив стаканчик.

– Ну как? Внучка ваша – Ирма. Имя грузинское. Ты – Нателла, тоже грузинское имя.

– С чего грузинское-то? – начала приходить в себя бабка.

– Была такая грузинская певица Ирма Сохадзе, – привел аргумент Воронов. – И про какую-то Нателлу я тоже слышал. Вроде, про грузинку.

Он снова взялся за бутыль, наливал как бы между прочим, продолжая разговор.

– А вы, значит, не из грузинских? – вроде как с сожалением переспросил он и поднял стаканчик. – И давно тут ваш род живет?

И, едва, опрокинув самогонку в себя, сменил тему:

– А вот скажи-ка мне, любезная Нателла, что у вас тут за разговоры про «чертово городище»? Мы тут всего ничего, а со всех сторон про него разговоры идут. Ты про него что слышала или нет?

Бабка между тем, не обращая никакого внимания на вопросы Воронова, продолжала спокойно обедать, и только поняв, что прозвучал последний вопрос, остановилась:

– Ты вот что, голубь, ты закусывай! Самогонки мне не жалко, а наоборот – пей в удовольствие. А закусывать надо, чтобы здоровье не повредить. А то вы там, в городах, себя губите всякими этими экологиями да черными дырами.

И, проследив, чтобы Воронов взял ложку и начал хлебать борщ, сменила тему.

– Ты словами-то не бросайся и черта реже поминай! Балясная, известно, без церкви живет, а бога не забывает, и бог ее бережет. Про городище мне еще моя старшая сестра рассказывала. Ее с нами заставляли нянчиться, вот она и выдумывала разные сказки. Да старалась выдумать пострашнее, чтобы мы за ворота не шастали. А то, если мамка вернется, а нас нет, так ей задницу отстегают, а потом велят бежать нас искать.

Она посмотрела на Воронова и с ехидцей спросила:

– Тебе-то, поди, страшилки не интересно слушать, а? А про то, какими еще словами городище прозывается, я не знаю и знать не хочу.

– Делать-то все равно нечего, – ответил Воронов.

– Нечего-нечего, – согласилась бабка. – Тебе про городище-то что знать надо?

– Мне? Да просто интересно. Люди говорят, а я и не понимаю – про что?

– Не понимаешь, так оно иной раз и к лучшему, – философски заметила бабка и уточнила. – Я ведь по-вашему, по-ученому, не умею говорить.

– А мне и не надо по-ученому, – усмехнулся Воронов. – Мне по-человечьи даже лучше будет. Глядишь, больше пойму.

– По-человечьи тоже заковыристо получится, да ладно, сам просил. Но говорить буду так, как сама слышала. Погоди, чай приготовлю.

Впрочем, чай она готовила прямо тут, а потому и рассказ почти не прерывала.

– Первый-то раз я это все услышала истинно так, как тебе сказала, от старшей сестры, а где там сказка, где быль – не знаю. Да тебе, я думаю, сказка и не нужна. А слух пошел в войну. Балясная-то на отшибе, новости сюда медленно идут, да и отсюда тоже. Молодых мужиков, конечное дело, в армию побрали. Остались или старые, или хворые, или совсем сопливые. В общем, для баб тоска в любую сторону. Как хошь, так и справляйся. А еще осенью, ближе к ноябрьским, привезли к нам эвакуированные семьи. Где с мужиком, где – нет. Из разных городов, но больше из Ленинграда и Москвы. Расселили по нашим, конечно. Не строить же для них новое жилье. Осень, холода идут, да и некому. Ихние-то мужики к такому делу не приспособленные. И люди эти были, видать, не из простых, потому что сразу начали сюда наезжать мужики молодые, бравые, но все в гражданском. Ну, особенно бабам веселее стало.

Нателла даже как-то по-молодому мотнула плечами и ухмыльнулась.

– Пока разместили всех, пока обустроились, зима началась. А те мужики-то так и продолжали наезжать. Для чего – не скажу, не знаю. Только бывало так: приедут ближе к обеду, пройдут по избам. Где просто зайдут-выйдут, где посидят, поговорят о делах разных. Иных приезжих – и мужиков и баб – вызывали в школу. До обеда в школе уроки, а после обеда всех домой отправляют, и учителей тоже, и какие-то там разговоры ведут. А еще так у них было: одни разговорами занимаются, а другие прямо с лыжами приезжают – и в тайгу. Для какой нужды – не знаю. Но дотемна, считай часа три-четыре, пропадают. Иногда на ночь тут оставались. Ночевали в школе. Говорили, будто кто-то к нашим бабам шастал, но сама не слышала, врать не стану.

Не знаю, с какого перепугу, а втемяшилось одному из этих мужиков настрелять соболей для жены. То ли от кого наслушался, что соболей тут полно, то ли еще что, не знаю, но стал он по деревне искать проводника, чтобы вместе на охоту пойти, да никого не нашел. Другим своим товарищам предлагал, да те отказались. А он еще говорит, дескать, такая охота будет, что и стрелять не придется, а мехов много можно взять.

Он, видать, как-то договорился со своими, потому что сразу как приехали, он на лыжи и в тайгу. Вернулся уже, когда темнело. Веселый – сказал, что теперь уж и жену и дочь в соболя оденет, надо только подождать.

Приезжали они раз в неделю – дней в десять. Такого, чтобы как по расписанию, не было. Вот он после этого раз приехал – никуда не ходил, второй раз приехал – никуда не ходил. А на третий раз снова отправился, но в одиночку. Утром вышел, обещал вечером вернуться, а вечером его нет. Прежде никогда такого не бывало, и что делать – никто не знает! Побегали по Балясной, поспрашивали, а толку что? И утром его тоже нет. Тут уже им и ехать пора и дальше таиться, видать, уже невозможно. К вечеру срочно приехали какие-то еще, походили по избам, поговорили с людьми и уехали.

Потом уж кто-то сказал, что доложили начальству, будто он самовольно отправился в тайгу да там и пропал. А, дескать, буран да снег все заровняли, и найти его не получилось.

– Вот такая история, – завершила рассказ бабка. – Понравилось тебе?

– Понравилось, – кивнул головой Воронов. – Рассказываешь ты хорошо, обстоятельно. Ты мне только вот что скажи, ты почему решила, что это каким-то боком касается вашего городища?

– А таким боком, что мужик этот перед тем, как первый раз пойти, расспрашивал про городище, да ничего не вызнал. А когда вернулся, посмеялся, мол, ничего не знаете о том, что вокруг есть! Деревенские, мол, и есть деревенские.

– И над чем он смеялся? Над кем конкретно? – продолжал спрашивать любопытный Воронов.

– Да откуда я знаю? – взвилась наконец бабка Нателла. – Ты вон Ирку спрашивай! Они это городище все вместе искали!

Воронов стал поворачиваться к Ирме, но и та уже забеспокоилась:

– Ничего мы не искали! Это у нас вроде игры было!

– Вроде игры? Как это? – успел спросить Воронов, но бабка сразу налетела на него:

– Да чего ты к ней привязался, как мильтон?

Воронов расхохотался:

– А и правда – «мильтон»! Я уж и забыл, что ментов так звали!

– Вот и вспоминай, кого как звали, – от души посоветовала старуха. – Чего ты к девке вяжешься?

Но «девка» сама вмешалась, продолжив:

– Тебе же Овсянников рассказывал, как все начиналось, рассказывал, что школьники помогали. Меня как раз тогда к бабе сюда привезли. Уже не первый раз, конечно, а все равно – новенькая, никого не знаю. Ну, тут Овсянников и пришел, дескать, что дома сидеть, иди – знакомься с ребятами. Вот и ходили по Балясной, собирали разные рассказы про старые времена.

– И много вам про это самое… – Воронов демонстративно с опаской посмотрел на бабку, – городище рассказывали?

– Да я вот сижу вспоминаю, – медленно проговорила Ирма. – Вроде, и много, а вроде, и ничего. Так как-то все было… к слову, что ли… будто вскользь.

– Это как?

– Ну, не про городище само – там никто не бывал, – а про то, что вот, дескать, а еще врали, будто… То есть понимаешь, – речь Ирмы становилась быстрее, увереннее. – Люди откровенничали про вранье. Сразу же предупреждали, что вранье пересказывают.

– А вы продолжали собирать?

– Так нам же Овсянников такое задание давал, мы и собирали.

Она подумала и продолжила уже торопливо, будто опасаясь что-то забыть:

– А ведь Овсянников это скрывал от всех!

– Ну, как он мог от всех скрывать, если вы открыто ходили и расспрашивали?

– Да нет. От нас-то ему что скрывать! И от деревенских тоже, – она задумалась. – Но скрывал! И нам велел не рассказывать никому. Говорил, мало ли что, сплетни пойдут, вы же ребята взрослые, понимать должны…

– Вот смотри, – заговорил Воронов. – Искали-искали, но городища этого не нашли, так?

– Так.

– Расспрашивали-расспрашивали, но ничего не узнали, так?

– Так.

– Ну, а откуда, в таком случае, ноги-то растут у этого городища? – он посмотрел на обеих. – Вот ты, Нателла, говоришь, что только от старшей сестры слышала, значит, извини, до войны и – сказки. И при тебе ничего не находили, и никакой путник из тайги не выходил, обросший и одичавший, так?

– Ну! – перекрестила рот Нателла.

Воронов готовил очередной вопрос, когда в ворота застучали сильно и требовательно. После двух-трех ударов раздался женский голос:

– Наталья, ты дома?

– Дома, че орешь! – двинулась к воротам бабка.

– А гости твои?

– Дома все, дома, не ори! Что случилось-то?

– Да как что?! Овсянниковых убили! Пошли посмотрим.

Бабка, охнув, прислонилась к воротам, Ирма схватилась за лицо, Воронов замолчал, соседка, оповестив, засеменила к месту происшествия.

Воронов молчал недолго, взял Ирму за руку:

– Есть короткий путь к дому Овсянниковых? – и, видя неподвижное лицо Ирмы, повторил громко, – Есть путь?

Ирма кивнула, схватила Воронова за руку, потащила за собой.

Возле распахнутых ворот овсянниковского дома стояли, не решаясь войти, люди. Ирма стала проталкиваться вперед, а Воронов остался сзади.

Ему и отсюда было видно главное.

Овсянникова в спортивном костюме лежала почти посреди двора, широко раскинув руки и согнув ноги в коленях. Овсянников сидел за накрытым для обеда столом, уткнувшись в него лицом.

Со стороны все это выглядело совершенно спокойно, почти естественно. Будто Овсянникова решила удивить мужа балетным па или гимнастическим переворотом, но сделала его неловко и упала. А Овсянников, увидев это, расхохотался так сильно, что аж прилег лицом и плечами на стол.

Ничего себе, весело…

Ирма, протолкавшись вперед, повернулась и крикнула:

– Иди сюда!

Но Воронов не только не пошел никуда, но и ей крикнул громко, будто их разделяли десятки метров:

– Не надо там топтаться, милиция потом заругается!

– Не милиция, а полиция, – поправил с чувством превосходства стоящий рядом мужичок лет пятидесяти. – Не знаем, как у вас, а у…

– Ирма, идем, там бабушка одна. Мало ли что, – громко сказал Воронов, глядя прямо в глаза мужику.

И тот, кажется, смутился.

Домой возвращались не спеша, молча.

Уже поворачивая с главной деревенской улицы к дому, Воронов увидел выезжающий мотоцикл с коляской, которым управлял человек в форме.

– Участковый, что ли? – спросил он у Ирмы.

Та кивнула головой.

– Пошли домой скорее.

Нателла все также сидела у стола, положив на него руки.

Увидев входящих Ирму и Воронова, не шевельнулась, и только когда они подошли к столу, негромко спросила:

– Что там?

Ирма молчала, и Воронов сказал коротко:

– Трупы там, Нателла, трупы. Два трупа.

Глава 6

Воронов слегка подтолкнул Ирму к скамейке, на которой сидела бабка:

– Садись. Поговорить надо.

Сам сел напротив, чтобы видеть обеих.

– Нателла, а отчество как?

– Что? – спросила бабка.

– Отчество ваше как? Как к вам обращаться?

– Ишь ты, – вернулась она к прежнему тону. – Сколько тут жил, не спрашивал, а тут…

И посмотрела на Воронова, выжидая.

Тот молчал, глядя на нее сосредоточенно, и бабка сказала то ли сердито, то ли смущенно:

– Иосифовна.

Помолчав, добавила:

– Да ты не бойся, не еврейка.

Воронов ответил все тем же ровным голосом:

– Во-первых, евреи как нация мне ничего плохого не сделали, следовательно, бояться их нет причин. Во-вторых, я иногда книги читаю и знаю, что люди верующие своим детям имена давали по совету попов, которые детей крестили. Посему Иосиф – это не столько от евреев, сколько от христиан. Но христиане меня тоже никак не обидели, поэтому и их я не боюсь. Что касается вашего отчества, Нателла Иосифовна, то мне так проще вести серьезные разговоры: по имени-отчеству и на «вы».

– Ну, ты, как в телевизоре, чисто служитель закона, – будто через силу выговорила старуха.

– И ваши отношения с законом меня в данный момент мало интересуют, – точно тем же ровным голосом отреагировал Воронов и, видя, что собеседница приготовила ответную реплику, уточнил, – Заинтересуют, если увижу какую-нибудь связь происходящего с вами лично. И, пожалуйста, не перебивайте. Время дорого.

Нателла явно не хотела молчать, но сдержалась, а Воронов перевел взгляд на Ирму:

– Ты начнешь?

– Я-то чего? – изумилась та.

– Ирма, – спокойным голосом начал Воронов. – Мы с тобой только что вернулись от двора, где лежат два трупа. Это тела хорошо известных тебе людей. Более того, один из лежащих там за несколько минут – минут, Ирма!!! – за несколько минут до своей смерти сообщает тебе какую-то новость, сообщает, хотя для этого ему приходится задержаться. А он спешит, Ирма, очень спешит. И у меня, между прочим, не сложилось впечатления, что он был в состоянии испуга или даже легкой паники. Он не был напуган, но спешил. Он спешил, но бросил все, чтобы подойти к тебе и предупредить, – голос Воронова набрал силу, стал напористым, преодолевающим сопротивление. – Он предупреждал тебя, хотя я стоял рядом, Ирма, значит, он был уверен, что важная информация дойдет до тебя, а я ее не пойму!

Воронов замолчал, достал сигарету и начал проделывать весь ритуал прикуривания. При этом он демонстративно шарил взглядом по сторонам, оглядывая то избу, то забор, то голубое небо.

Потом глянул на часы, будто решая, достаточно ли времени на размышления было у Ирмы, и продолжил, но уже иным тоном, задушевным:

– Что хочешь, делай со мной, но я не могу представить себе, что это была какая-нибудь ерунда! Он тебе сообщил что-то очень важное!

Он снова замолчал. Сидел неподвижно, глубоко затягиваясь сигаретным дымом и вообще, создавая ощущение обеспокоенности. И продолжил снова встревоженным голосом:

– Ты ведь испугалась, когда он тебе сказал об этом. Ты испугалась, но пыталась взять себя в руки. Взяла, но продолжала бояться.

Он неожиданно взял бутылку, налил половину стаканчика, протянул Ирме:

– Тебе нужно выпить!

Ирма, не говоря ни слова, выпила самогон, будто воду.

Нателла, напряженно молчавшая, пока Воронов говорил, спросила:

– Что ей сказал Овсянников?

Воронов несколько раз перевел взгляд с одной на другую, потом, видимо, оценив состояние Ирмы, сказал:

– Она нам сейчас сама расскажет, кто такой Клевцов и как он связан со всем этим.

Нателла озабоченно поерзала:

– Это тот, что ли?

Ирма кивнула.

– Ну, так я тебе и сама расскажу, голубь сизый, – взбодрилась бабка. – Ирке и неудобно про такое говорить. Клевцов этот самый часто тут бывал и до того, как Ирка приехала. Искал тут вместе со всеми это самое городище чертово, – она перекрестила рот. – Не скажу лишнего, вел он себя все время прилично. А как Ирка приехала, стал он за ней ухлестывать. Опять-таки, врать не буду – не сразу. Дня два прошло, должно быть, прежде чем он ее проводил. Правда, уже темнело, но кого тут бояться-то? Все свои. А он до ворот проводил и вроде как симпатии стал выказывать. А она – дело молодое – видать, стеснялась, что к ней, школьнице, такой взрослый дядька липнет. Ему уж тогда лет под сорок было…

– Тридцать четыре, какие «под сорок», – не удержалась Ирма. – И вообще помолчи, я сама расскажу.

Она пошарила по столу взглядом, потом спросила у Воронова:

– Где сигареты?

Закурила, глубоко затянулась несколько раз, потом продолжила:

– Не лип он ко мне. Честно. Парни-то уже и к сиськам лезли, и под юбку, а Клевцов – ни-ни. Но все время вокруг меня был, если не уходил на эти самые поиски. Правда, первые дни никуда не уходил, каждый вечер провожал. Я поначалу, правда, боялась, что начнет приставать, а потом уж думаю, приставал бы скорее. Девки-то каждое утро рассказывают, хвастаются, а мне и сказать нечего, – она улыбнулась как-то виновато. – В общем, когда ушел он в свою «разведку», парни ко мне и не лезли. Думали, видать, что я «евоная». То ли боялись, то ли своих хватало – не знаю. Да и не в том дело!

Ирма пожала плечами.

– Как-то раз он мне и говорит: помнишь, ты рассказывала про заимку, которая где-то рядом?

– Заимка? Это что еще за зверь? – перебил Воронов.

– Заимкой у нас называют… – начала Нателла и замялась. – Как тебе сказать-то… Ну, вроде дачи, если на современный манер, но не дача.

– Ну, Нателла Иосифовна, – улыбнулся Воронов. – Вас слушать – сплошное удовольствие.

– А ты не ржи, будто мерин, – обиженно опустила уголки губ Нателла.

– Да мерину-то вроде уж и сил не осталось ржать, – не унимался Воронов, но чувствовалось, что и ему передается напряженность всего происходящего.

– В общем, устраивал человек себе жилище подальше от деревни. Избу там ставил на манер тех, которые тут, забором обносил таким же. Вот! – закончила она пояснения.

– И переселялся туда? – удивленно спросил Воронов. – А зачем?

– Да не переселялся он, а было это… ну… для охоты, для рыбалки, чтобы если поедешь, то не в шалаше с комарами и гнусом жить, а в доме, как человек, а не как бродяга какой.

– То есть как бы вторую квартиру заводил? Чтобы при случае и… – уточнил Воронов.

– Ну и для сраму, конечное дело, – подчеркнуто спокойно согласилась Нателла. – Вас, мужиков, не переделать.

– Да переделывают, переделывают, Нателла Иосифовна, и не прячутся теперь, и не только баб любят, – в тон ей ответил Воронов. – Ну а заимка-то эта она как, общая была?

– Нет, зачем общая? Как раз каждый заимку-то ставил, чтобы от людей подальше побыть. Вроде как по-нынешнему в отпуск уехать.

– То есть каждый мог такую заимку себе поставить?

– Ну ага! – возмутилась Нателла. – Как же, каждый! Это, ты сам-то сообрази, целый дом почти со всеми пристройками! Это просто так не ставили. Да и нужда такая не у всех была.

– Ну, мало ли… Зима… Охотник заплутал, замерз. Может войти, согреться, от смерти спастись, – попытался возразить Воронов.

– Какой же ты охотник, если в своих краях заплутал? – безжалостно ухмыльнулась Нателла. – Не знаешь дороги к местам – сиди дома, жену сторожи! И потом: у нас нехорошо, если чужое берешь, а в дом чужой лезть вовсе стыдно и нехорошо! А на тот случай, про который ты говоришь, что замерз, например, для того все сообща ставили избушку в тайге подальше. Оставляли там еды, всякого важного, печку уже снаряженную, чтобы только спичку поднести и – запылала! А когда собираешься уходить – ты печку-то заново приготовь. Не ты один тут плутаешь. Вот такие порядки у нас.

– Ну, то есть случайный человек в заимку не заберется? – уточнил Воронов. – Ну а вдруг?

– Вдруг он и есть вдруг. По-всякому поворачивает, – пожала плечами Нателла.

– Да что вы тут филологией занялись? – вклинилась слегка захмелевшая Ирма. – Могли – не могли, бывали – не бывали! Не это важно. Ты же про Клевцова спросил.

– Да, извини, – согласился Воронов. – Рассказывай.

– Я как-то у костра и рассказала про заимку. Помнишь, баба, ты говорила? – повернулась она к Нателле.

– Про княжескую, что ли? – оживилась та.

– Ну да, – подтвердила Ирма. – Ты про нее и рассказала? Сказками побаловала?

– А это что за зверь – княжеская заимка? Почему «княжеская»? – спросил Воронов.

Нателла усмехнулась:

– Пусть Ирка рассказывает, а я погляжу, чего она там врала.

Ирма кивнула.

– Ты ведь знаешь, как у костра бывает! Каждый хочет что-то рассказать, чтобы выделиться, вот и я тоже. Стала рассказывать то, что от бабы слышала про эту заимку. Будто был тут какой-то князь в наших краях. Беглый князь из знатного рода, который хотел царя убить. Не убил, поймали его и в крепость посадили. А он оттуда сбежал. Тогда его в наши края сослали. Он тут и устроил себе княжескую жизнь, отстроил эту самую заимку и стал там гостей принимать на княжеский манер.

– Погоди-погоди, – не выдержал Воронов, – что-то я сомневаюсь, что князь сам смог построить хотя бы хилый домишко, а уж заимку!

Он поглядел на Нателлу:

– Вы говорите, будто такая же, как ваш двор?

– Да говорят, и побольше будет. Изба-то воистину – дворец в два этажа.

– Ну вот, – не стал вдаваться в дискуссию о размерах «дворца» Воронов. – Князю такое не поднять.

– Так он и не сам строил. Говорят, мужиков откуда-то привозили ему, – пояснила Нателла.

По взгляду Ирмы Воронов понял, что она об этом слышит впервые.

– Сама-то я, конечно, не видела, – продолжала Нателла, – это ведь давно было, уж и не скажу – когда. Но так люди сказывали.

– А ты мне не говорила, баба, – почти обиженно сказала Ирма.

– Ну, уж и не помню. Может, ты вообще уснула посреди рассказа…

– Ну и что эта заимка? Что Клевцов-то сказал? – вернулся к главной теме Воронов.

– Клевцов-то? А так я же дороги-то не знала тогда. А то, что взрослый мужчина меня провожает, было приятно. Вот я и давай выдумывать причины, чтобы не рассказывать то, чего не знаю.

– Почему так ему и не сказала, дескать, не знаю?

– Так он бы и провожать перестал, – улыбнулась Ирма.

– Согласен, – улыбнулся в ответ Воронов. – Ну а еще что ты рассказывала про заимку?

– Да я больше-то выдумывала. К прежним бабкиным рассказам и додумывала.

– В таком случае, слово вам, – посмотрел Воронов на Нателлу.

– Да мое-то слово тоже недолгим будет.

Видя явное нежелание говорить, Воронов вновь обострил обстановку:

– Вы, Нателла Иосифовна, имейте в виду, что я не из праздного любопытства спрашиваю. Напомню, что перед смертью…

– Да помню я, помню, – отмахнулась Нателла. – Мы с ребятами эту заимку много раз искать принимались. Хоть и война, да мы-то об этом мало понимали. Взрослые тревожились, а мы что – игрались все. Мы ведь точно так же у костра-то сиживали, друг другу истории рассказывали. Вот я как-то про заимку начала, а кто-то вдруг в рассказ влез, давай еще что-то рассказывать. Может, правду говорил, может, врал, не знаю. Потом еще кто-то заговорил. В общем, стало нам всем интересно, и решили мы ее найти. Как-то поутру и отправились дорогу искать, да ничего не нашли. Ну и не каждый день бегать-то получалось. Все-таки война, на поле через день – а то и каждый день! – выводили, по деревне работы. Городские-то в деревне только что рассуждать да учить любят, а так-то болтаются, как кила.

Бабка спохватилась, глянула на Воронова, перекрестила рот.

Воронов молчал.

– Ну, еще как-то собрались, но снова ничего не нашли. В общем, оставили мы эту заимку, другие развлечения ведь есть. А один мальчонка из ленинградских все выспрашивал, выспрашивал про эту заимку. Над ним уж и посмеиваться стали. Мол, умом так тронешься. И вот как-то вечером поздно уже появляется он возле костра. Не помню уж, видела я его днем или нет, а вечером его поначалу точно не было. Я точно помню, потому как симпатию к нему имела, – едва улыбнулась Нателла. – Появился, значит, и рассказывает про эту самую заимку. И рассказывает так ладно, что все заслушались, когда он про дом рассказывал. Дескать, забор там такой же, как в любом нашем дворе, а изба совсем не такая – необычная, в общем! Мол, первый этаж из камня выложен и высоко поставлен. Метра два с лишком от земли, да и сам высоченный. А второй этаж уже деревянный, но не так, как у нас, из бревен скатан, а дощатый. И внутри тоже деревом обшит, но уже, мол, с украшениями какими-то.

Воронов смотрел на Нателлу так внимательно, что она смутилась:

– Ну чего смотришь! Я ведь только повторяю то, что он говорил. Мы, конечно, смеяться начали, мол, ври дальше. А он и дальше точно так же гладко, как по писаному, рассказывает, какие там комнаты, какие лестницы, даже посуда, говорит, стоит в шкапчике. Ну, закончил он рассказ, все дальше смеяться, мол, завтра веди нас туда. Он говорит, а и пойдем, очень даже просто. Только, говорит, дрын надо с собой взять каждому парню, потому что там, наверное, много собак, потому что он все время лай слышал. Ну, тут снова кто-то насмехаться начал, а мальчонка-то и говорит: вот завтра и проверим.

– И что назавтра увидели? – спросил Воронов, потому что Нателла вдруг замолчала.

– А ничего, – ответила она. – Пропал мальчонка тот. Только через пару недель нашли в камышах. Ногами в траве запутался, а в воде трава длинная, густая. Кто в нее попадет, считай, уже утопленник. Он, видать, с утра купаться побежал, да и…

Старушка перекрестилась.

– Ну, больше мы про это и не вспоминали.

Воронов подождал несколько секунд, а потом спросил:

– Все?

Нателла кивнула.

– Так. Значит, насчет заимки мы прояснили, – заключил Воронов. – Тема темная, запутанная, возможно, и вовсе пустая.

– Это в каком смысле? – подала голос Ирма.

– В том смысле, что этой вашей заимки может и вовсе не быть.

– Ну не знаю, – Ирма не скрывала растерянности. – Да разве это так важно?

– Важно? – переспросил Воронов, глядя на нее в упор. – Важно, что убит Овсянников. Важно, что он счел нужным предупредить тебя. Важно, что он – ты ведь помнишь – мгновение сомневался, а потом все-таки решил предупредить при мне, чтобы я слышал, чтобы я был в курсе дел.

Он закурил, наблюдая за Ирмой.

– Важно, моя милая, что вскоре после этого он был убит! И сейчас мы с тобой должны – просто обязаны! – понимать его предупреждение как слова об опасности смерти. Я очень хочу, чтобы ты это поняла в конце концов и рассказала все, что может иметь хоть какое-то отношение ко всей этой истории.

– Да что ты ко мне привязался! – со слезами в голосе вскрикнула Ирма. – Я не знаю больше ничего! Я тебе все рассказала.

– Ирма, внученька, – бабка говорила каким-то необычным голосом, трепетным и осторожным. – Ты не шуми. Он ведь правду говорит: ничего не ясно. А просто так не убивают. Может, и Иван тоже думал, что ничего важного не знает, а люди решили, что скрытничает. А?

Она повернулась к Воронову всем телом, ища и надеясь на то, что он сейчас развеет ее сомнения и защитит внучку.

– Нет, – ответил Воронов, упершись взглядом в стол. – Если бы они решили, что он скрытничает, как вы сказали, Нателла Иосифовна, то они бы его не стали сразу убивать. Они бы его пытали. А они его убили быстро и просто, без затей.

То ли ответ Воронова, не оставлявший лазеек для простого решения, то ли осознание того, что где-то рядом ходит Смерть, были тому причиной, но старуха села, и слезы потекли по ее щекам.

– Леша, как же так? – голос ее дрожал. – Что же такое творится-то?

– Не знаю, – ответил Воронов и повторил. – Не знаю.

Потом спросил:

– У вас есть, где спрятаться так, чтобы отсидеться минут тридцать-сорок?

Нателла смотрела, не понимая, потом кивнула и хотела ответить, но Воронов перебил:

– Нет, мне знать не надо. Вы сейчас обе туда идите и сидите тихо как мышки. Через час выходите, если я раньше вас не позову.

Он оглянулся вокруг, увидел большой оцинкованный таз:

– Вот! В него буду лупить, как в колокол, когда вернусь, ясно?

Бабка после секундного колебания спросила:

– А если не вернешься?

Ирма испуганно вскрикнула:

– Что ты несешь!

А Воронов ответил спокойно:

– Ну, тогда сами по обстановке.

Выйдя со двора, он быстро зашагал к дому Овсянниковых. Ворота теперь были прикрыты, но неплотно. На мотоцикле, стоящем у ворот со стороны двора, сидел полицейский старлей и курил.

– Здорово, старлей, – поздоровался Воронов. – Начальство вызвал?

Старлей поднялся:

– Вы кто такой и что тут делаете?

– Ты осмотр произвел? – не обращая внимания на его вопросы, спросил Воронов. – Обрати внимание на следы шин метрах в тридцати по направлению к реке. Можешь их туда сориентировать, показать свой профессионализм. Скорее всего, обнаружат там горбатый «запорожец». Помнишь такие?

Старлей уже готов был пригрозить Воронову, совершенно и бесповоротно игнорировавшему его, полицейского, вопросы, но, услышав про «запорожец», спросил:

– Почему именно «запорожец»?

– По базе, протекторам, много по чему, старлей. Ты типа выскажи предположения, а там уж пусть они сами. Теперь…

– Мне вчера после обеда заявка поступила про угон «горбатого «запорожца», – перебил старлей.

– Откуда? – сразу же насторожился Воронов.

– Да тут… – уклонился от ответа старлей.

– Ну, правильно, молодец, – похвалил Воронов. – Мне это знать и не надо. Теперь вот что, старлей: сориентируй, чтобы осмотрели вон ту часть двора, ближе к забору.

Воронов повел рукой, показывая область, которую предлагал осмотреть, и пояснил:

– Скорее, оттуда шли и стреляли, если по положению тел смотреть.

– А вы откуда знаете?

– Да тут ведь полдеревни уже побывало, пока ты приехал.

– Так мне ехать-то сорок км, – буркнул старлей.

– Да разве я критикую? Наоборот, хочу тебе помочь. Две наколки я тебе дал? Дал. И ты не бойся меня. Я, парень, пенсионер, а до этого в ментовке работал. Так что глаз наметан, – пояснил Воронов. – Теперь вот что: есть у меня еще соображения, но я тебе их завтра изложу. Проверить надо, чтобы людей не обидеть. А у меня к тебе просьба. Ты ведь тут допоздна задержишься?

– Да какое там – допоздна, – с досадой буркнул старлей. – Вот думаю, где ночевать?

– Ну, с этим я тебе тоже помогу. Тут бабка живет одинокая, гостям рада. Да и, поди, страшно ей после такого будет, а?

– Дак я же не могу всех охранять, – вроде возразил, а вроде и объяснил старлей.

– Всех и не надо, – успокоил Воронов. – Да тебе, собственно, какая разница? Ночевать-то все равно где-то надо.

И, будто заново обдумав что-то, сказал:

– Ты вот что! Я сейчас на пару минут отойду, а потом отведу тебя, дом покажу, чтобы тебе ночью-то не бродить, не искать. Начальство-то когда подъедет?

– Да вроде уже где-то рядом.

– А-а-а-а, ну тогда пошли. Тут минутку и идти-то.

Чтобы дойти до угла, за которым уже был виден дом Нателлы, нужно было две с половиной минуты.

А потом Воронов начал спешить.

Глава 7

– Воронов, у меня сейчас ноги прямо до бедра сотрутся, – зло сообщила Ирма.

– Ну, значит, меньше будешь бегать, приключения на задницу искать. Посмотри, до чего ты нас довела, – с насмешкой парировал Воронов.

Ирма молчала не больше минуты и снова заговорила:

– Долго еще будет продолжаться этот «Тур де Франс» по тайге?

– Ну, сама посуди, – невозмутимо отвечал Воронов, – как может быть «де Франс» по тайге? Это же тайга, и это был бы «Тур де Тайга», понимаешь?

– Ты меня задолбал, Воронов, – уже, наверное, в сотый раз открылась Ирма. – Ты вообще мне скажешь, куда мы едем на этих драндулетах?

– Тише говори! – обиженным голосом потребовал Воронов. – Не такие уж это и драндулеты. А не нравятся – искала бы сама!

– И нашла бы, если бы ты хоть предупредил! А то, как в школе, все тайком, крадучись, – нашла новое направление атаки Ирма. – Ты где их спер-то? Ты вообще подумал о будущем?

– А что о нем думать? – удивился Воронов. – Мы в него как раз сейчас и едем. И еще раз прошу: говори тише.

– Воронов, не зли меня! Деревня есть деревня, но сопоставить наше с тобой исчезновение и пропажу двух великов она сможет. На это ее мозгов хватит, не сомневайся!

– Стой! – неожиданно скомандовал Воронов. – Ты можешь молчать?

– Остановись, покурим, – будто не слыша слов Воронова, потребовала Ирма.

– Нельзя тут курить! – резко бросил Воронов.

– Ты что с ума сошел, что ли? Как это – нельзя?

Воронов положил руку ей на плечо:

– Ирма, запах табачного дыма тут за версту учуют, и если это будут люди на автомобиле, найдут нас так быстро, что мы и сигаретку затушить не успеем. Дошло?

По молчанию, воцарившемуся вокруг, понял, что до Ирмы дошло.

После долгого молчания она спросила с надеждой в голосе:

– Ты нарочно меня пугаешь?

– Нет, Ирма. – Воронов старался говорить внушительно, чтобы не оставалось никаких иллюзий. – Тебе надо понять, что все, что произошло, это не шутка, не розыгрыш.

– Куда мы едем, Воронов? А как там баба Ната? – спохватилась женщина.

– Баба Ната? Во-первых, у нее сегодня ночует участковый, а во-вторых, сегодня и завтра в Балясной будет так много ментов, что там, пожалуй, все в безопасности. Относительной, конечно. Поэтому, Ирма, нам с тобой надо вернуться в деревню завтра после обеда.

– Откуда вернуться? Вообще, куда ты меня потащил?

– Хороший вопрос: куда потащил. Но отвечать будешь ты, моя милая.

– Я? Я-то тут причем?!

– Помнишь, в вашем разговоре с Овсянниковым промелькнуло, что он переписывался с каким-то краеведом из города? Сейчас этот краевед – единственная наша ниточка к пониманию того, что происходит. Поймем это – сможем понять, откуда, кто и кому угрожает, понимаешь?

– Ты все-таки думаешь, что все это как-то связано?

– Ты и сама в этом уверена, и уверена сильнее, чем кто-нибудь другой, – напористо заявил Воронов. – Повторяю вопрос: хоть что-то тебе известно об этом краеведе? Любую зацепочку, по которой мы можем хотя бы начать поиски!

– А чего его искать, если я знаю, где он живет, – просто сказала Ирма.

– Знаешь? Откуда?

– Так ведь мы тогда с Иваном Герасимовичем как раз и говорили, что я туда ездила, к этому краеведу. Ну не одна, конечно, с другими нашими ребятами, – пояснила женщина.

– Фу ты! – шумно выдохнул Воронов. – И живет он в Городе?

– Ну да.

– Вот, значит, в Город нам с тобой и надо. И успеть туда-обратно завтра – да уже сегодня, не позднее, чем сразу после обеда.

– Ты с ума сошел? На велосипедах?

– Да нет, – Воронов достал мобилу, набрал номер. – Сережа, ты где? Ага, ну мы сейчас будем, встречай.

Пройдя еще метров пятьдесят, они повернули, следуя все по той же проселочной дороге, и Ирма увидела едва различимую в ночной тьме «ниву», стоящую на опушке леса.

– Так, пришли, – Воронов остановился. – Давай о важном: ты Город хорошо знаешь? Ориентируешься свободно?

– Пожалуй, – Ирма задумалась. – Ты прямо спроси, чего хочешь?

– Возможно, что нас уже спохватились, поэтому нам надо меньше мотаться по городу, чтобы не попасться никому на глаза.

– А если Овсянников на самом деле видел Клевцова, а Клевцов этого краеведа уже нашел и ждет нас прямо там?

– Тоже вариант, – спокойно ответил Воронов. – Будем смотреть.

– А что там смотреть? – голос Ирмы напрягся. – Там нас убьют так же, как Овсянниковых, и все! Ой, что это? Кто там?!

Ее голос сорвался в выси небесные!

– Тише, Ирма, тише, девочка, – попытался успокоить ее Воронов, но Ирма уже кричала.

Просто кричала на одной ноте.

Воронов схватил ее за руку и резко потянул к себе:

– Молчать! Говорю же, за нами уже могут идти!

– Кто? – обессилевшим голосом выдохнула Ирма и сразу же снова напряглась, уперлась руками в грудь обнимавшего Воронова и закричала.

– Смотри! Кто это?!

Из темноты к ним приближался человек, судя по едва различимому силуэту, высокий, широкоплечий.

– Ирма, это Сергей, мой товарищ! Он приехал, чтобы помочь нам. Мы сейчас поедем на его машине. Ну не крутить же нам колеса полторы сотни километров, а?

Он говорил с ней, как с ребенком или с больной.

Подошедшему Сергею указал на велосипеды, прислоненные к дереву:

– Найди им место понадежнее, но так, чтобы на обратном пути можно было быстро взять.

До Города ехали часа два, не рискуя на ночной дороге, поэтому в город въехали, когда уже рассвело.

Сергея с машиной оставили возле придорожного кафе, где все вместе позавтракали, и отправились в гости к тому самому краеведу, из-за которого, собственно говоря, и было предпринято все это ночное путешествие.

Ирма успокоилась, а, скорее, просто взяла себя в руки, поняв, что от ее внимательности сейчас зависит многое, и дом нашла быстро, хотя и удивилась, как тут все изменилось:

– Тут же окраина была, самая настоящая окраина! А сейчас – смотри, Леша!

Несколько дорог в четыре полосы сливались тут в развязку и тянулись дальше в окружении современных многоэтажек, и только небольшой островок был полным диссонансом в этой урбанизированной среде.

Вдоль одной из дорог вилась, повторяя все ее извивы, широкая лента зеленой травы, окружавшей уже довольно рослые деревья.

Чуть поодаль от этой ленты стояли семь домов, явно несовременных, отмеченных печатью долголетия.

Один из них и принадлежал тому самому краеведу.

У входа на кирпичной стенке был укреплен домофон.

На звонок ответил женский голос, спросил: кто нужен.

Ирма ответила, что бывала тут прежде с поручением от Ивана Герасимовича Овсянникова, и женский голос попросил подождать.

Через пару минут дверь открылась, но не очень широко. В проеме стоял среднего роста пожилой человек, с интересом смотревший на них:

– Чем могу служить, молодые люди? По какому делу я понадобился Ивану?

Ирма замешкалась, и в дело вступил Воронов:

– Мое имя – Алексей Воронов, а Иван Герасимович убит вчера. Вместе с женой своей. И приехали мы к вам потому, что кроме вас, боюсь, никто нам не сможет помочь разобраться во всем этом. Вот такие обстоятельства.

И замолчал, продолжая смотреть на хозяина дома, перекрывшего было им путь, а потом обратившегося к Воронову:

– Убийства должна расследовать полиция, не так ли? Вы, Алексей, следователь?

– Нет…

Воронов хотел сказать что-то еще, но хозяин дома продолжил, глядя на Ирму:

– А вас я помню. Вы ведь как-то были у меня, и присылал вас Иван Герасимович.

Он еще мгновение стоял неподвижно, а потом заключил:

– Это, пожалуй, единственно возможная верительная грамота в таких обстоятельствах.

После этого протянул руку Воронову, представился:

– Скорняков Михаил Иванович.

Не дав им сказать ни слова, сделал шаг в сторону и указал рукой в сторону дома:

– Милости прошу!

В просторном холле дома их встретила женщина лет сорока, подойдя к которой Скорняков, приобняв ее, представил:

– Эмма, моя супруга и хранительница очага!

И со словами «мы будем в кабинете, дорогая» прошел вперед.

Войдя в просторный кабинет, предложил:

– Выбирайте место по вкусу.

Увидев, как Ирма смотрит на кожаное кресло, стоящее в углу кабинета, предложил:

– Садитесь-садитесь! Выбор ваш! Кстати, я и сам люблю в нем сидеть, потому что поставлено в правильное место, – поощрил он Ирму.

И, пока она шла к креслу, продолжил:

– Вот я все ваше имя вспоминаю. Нет! Вы не напоминайте, я свою память проверяю. Имя у вас не так, чтобы обычное, но и не совсем экзотическое. В те времена, когда вы были крохой, многие родители для своих дочерей – особенно дочерей! – имена выбирали такие, знаете ли, с иностранным оттенком. Например, скажем, Эльвира или Изольда. Девочки потом, известное дело, мучились, другие имена себе для повседневности выдумывали, но это уже…

Он, будто в бессилии, махнул рукой и сразу же выкинул ее вперед:

– Ирма? Ирма!

Ирма кивнула.

– Ну, значит, еще не вполне склеротик, – кивнул хозяин дома. – А вы, простите, молодой человек?

– Воронов. Алексей Леонидович Воронов. Друг Ирмы, – приподнялся Воронов.

– Судя по ароматам, идущим от вас, вы оба курите, так что позволю себе предложить вам…

Скорняков взял со стола деревянную шкатулку, наполненную сигаретами, поднес гостям.

Пояснил:

– Сам набиваю из разных табаков. Люблю, знаете ли, натуральный табак, а не нынешнюю химию. Пробуйте.

После чего и сам сел, закурил:

– Ну, полагаю, церемонии завершены – к делу! Хотелось бы узнать, зачем я вам понадобился? Да и вообще обо всем, что там произошло.

Успокоившаяся в тиши кабинета Ирма не спеша, довольно подробно рассказала обо всем, что случилось, а Скорняков слушал, кивал и время от времени уточнял некоторые обстоятельства произошедшего, а по окончании рассказа развел руками:

– Все равно не могу понять, как пролегла линия ко мне?

Он смотрел на Ирму, но ответил Воронов:

– Вы должны понять и простить Ирму. Она, конечно, восприняла все, что случилось, близко к сердцу, до сих пор не может прийти в себя. Я это знаю точно, потому что мы всю ночь добирались сюда, и поведение Ирмы… Сами понимаете…

Скорняков кивнул и хотел что-то сказать, но Воронов продолжал:

– Конечно, она кое-что упустила, поэтому мне как человеку постороннему будет проще. Дело в том, что за несколько минут до смерти, точнее, до убийства Ивана Герасимовича, мы его видели. Он спешил – как оказалось, навстречу своей смерти, – но подошел к нам и предупредил об опасности. Могу сказать, что в тот момент он это опасностью не считал.

– Почему вы так думаете? – живо перебил Скорняков.

– Если бы он думал об опасности, он рассказал бы нам больше. Это во-первых. Во-вторых, он бы, не исключено, попросил помощи. Например, у меня, потому что я ему попался на пути. Во всяком случае, это было бы естественно. А он ни слова не сказал и ничем не выказал свою тревогу.

– Да, пожалуй, – согласился Скорняков.

– Поскольку он ничего не сказал, мы с Ирмой подумали, что дело, которое обернулось смертью, было для Овсянникова обычным. Значит, с этим как-то связаны люди ему известные.

Воронов смотрел на хозяина дома, и тот согласился:

– Да, вполне логичное соображение. А дальше? Как я-то тут привязан?

– А дальше все просто: мы с ним разговаривали только один раз, если иметь в виду долгую беседу, и я услышал от него лишь две фамилии. Вашу – в том числе. Последствия логичны? – снова спросил Воронов Скорнякова.

– Да-да. Но логично и мое предположение, что вы сейчас назовете и второе имя, не так ли?

Воронов, пока говорил, настолько увлекся, что почти согнулся, сильно подав плечи вперед. Теперь же он с облегчением выпрямился:

– Именно так, если вы не против.

– Отнюдь. Отнюдь.

– Вы могли бы хоть что-то вспомнить о человеке по имени Клевцов, конечно, в связи с Иваном Герасимовичем?

Повисло молчание, которое после долгой паузы прервал Скорняков:

– Борис Борисович Клевцов – человек в нашем городе весьма и весьма известный. Да что там Город, он – личность серьезного масштаба. Хотя должность его довольно невелика. Он проректор местного университета. А карьеру свою он начал как раз на археологических раскопках возле Балясной. Так что на ваш вопрос я ответил, друзья мои.

Безо всякого перехода предложил:

– Давайте пить кофе, а Эмму я попрошу приготовить бутерброды.

И вышел из кабинета.

Вернувшись, улыбнулся:

– Во всяком случае, теперь я точно знаю, что вы приезжие.

И, посмотрев на них так, будто вычислял степень допустимой откровенности, сказал:

– Ну а судя по тому, как вы осторожны в словах своих, вы тоже ищете «чертово городище».

Глава 8

– Странное свойство человеческой личности – верить в сказки, – улыбнулся Михаил Иванович Скорняков, возвращаясь в свое кресло после чаепития.

– Мы ведь с Ваней сошлись на краеведении и, можно сказать, совсем случайно. Лет двенадцать назад устроил местный университет такие, знаете ли, научно-практические чтения. Ну, вроде сухарика, брошенного ученым сообществом нашей братии – краеведам. Дескать, допускаем до светлого лика своего.

– А вы ученое сообщество не весьма жалуете? – уточнил Воронов.

– В этом у нас c ученым сообществом полная взаимность, – улыбнулся Скорняков. – Как бы вам объяснить. Позвольте напомнить вам историю открытия Шлиманом Трои. Купец Генрих Шлиман, увлеченный творениями Гомера, решил отыскать легендарную Трою, где греки сражались с троянцами из-за Елены Прекрасной. Говорят, будто он тщательно изучил все тексты древнегреческих авторов и, осмыслив имеющиеся там указания о местонахождении Трои, отыскал ее. Отыскал, что подтвердило и истинность рассказов Гомера, раскопал и обнаружил ценнейшие предметы, в том числе, и настоящие произведения искусства, драгоценности, еще раз, так сказать, материально подтвердив сам факт всех событий. Казалось бы, торжество науки, ан нет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.