Юрий Ситников
Возвращение Кота

Книга третья

Глава первая

Неугомонная Варя

Зима была лютая, весна – ранняя и теплая. В середине марта начал таять снег, белое покрывало предательски почернело, огрубело, казалось уродливым и неухоженным. Днём шли дожди, по оголившимся тротуарам текли ручьи талой воды, к вечеру подмораживало, многочисленные лужицы стягивало блестящей корочкой льда, что так игриво блестела, отражая свет уличных фонарей. Ночами было по-прежнему холодно, ночами весна сдавала позиции и старуха-зима, никак не желавшая мириться с природным обновлением, изо всех сил старалась удержать свою пусть уже и шаткую, но все же власть.

Но наступал новый день, более длинный и светлый, высоко поднималось солнце, намного теплее и ласковее зимнего; пели птицы, дул чистый новый ветерок, во всем – в первую очередь в прозрачном, вкусном, юном воздухе – чувствовалось присутствие весны. Весенний воздух необычен, он наполняет сердце надеждой, опьяняет, вдыхает новые силы; природа рождается заново, дышит весенними ароматами, манит новизной ощущений.

Весна казалась Коту некой наградой за его героизм, проявленный в победе с безжалостной зимой. Зиме конец, сомневаться не приходится, позади остались коварные денечки с трескучими морозами, болезненным голодом и страхом за собственную жизнь.

Пришла весна – за спиной появились крылья. Ощущение небывалой легкости и царящей повсюду праздной атмосферы – весна! Это возвышало и одухотворяло настолько, что вера в себя становилась незыблемой. Кот верил – он все преодолеет. Теперь, когда самое страшное в прошлом он, наконец, выкарабкается из цепких лап невезения, сделает рывок и прорвется вперед. Кот докажет: невозможное возможно. Он отыщет свой дом, семью, своих самых любимых друзей.

Проблема лишь в том, что Коту все ещё неясно, куда следует идти, неразбериха в голове продолжает сбивать с толку. Вот и на этот раз, проскитавшись две недели по бесконечным дорогам, он пришел совсем не туда, куда следовало прийти.

Деревня. Недалеко от города. До многоголосой магистрали километра три. Деревенька небольшая – домов на пятьдесят, и все ветхие, жалкие, почерневшие от времени, скособочившиеся, стоят словно неприкаянные, доживая свой век в полной разрухе и безысходности. Единственная грунтовая дорога до деревни давно сама себя потеряла: кривая, колдобистая, на первый взгляд казавшаяся совсем непроезжей, она будто являлась отражением убогой действительности.

Снега было много, у неровных заборов из тонкого штакетника лежали метровые сугробы. В деревне продолжала хозяйничать зима: снег не тронула чернота, он скрипел под ногами, от него слепило глаза. Пахло перепревшей соломой, опилками и чем-то незнакомым: сильным и волнующим. Запах, который не встречался Коту в городе. Возможно, это и есть запах весны. Настоящей весны в деревне.

У колодца Кот встретил пожилую женщину, укутанную в тулуп, в валенках выше колен и покрывавшем голову теплом цветастом платке. Она только что достала из колодца ведро воды, тяжело дышала, опираясь на кривую палку, измучено поглядывая на Кота выцветшими глазами. Немного погодя, женщина, продолжая задыхаться, перелила воду из общего ведра себе в ведерко, глубоко вздохнула и, не до конца распрямившись, обратилась к Коту:

– Что смотришь, помог бы бабке.

Кот мяукнул.

– Не упасть бы по дороге, – сказала женщина, подхватив ведерко и аккуратно ступая вперед. – Ой, батюшки, палку забыла.

Непрестанно ворча и делая частые остановки, женщина вскоре скрылась из виду. Кот остался один. Но скучал недолго, гомонящие дети появились у колодца спустя пару минут после ухода женщины. Их было четверо: три девочки лет семи и мальчишка года на два младше.

Заметив Кота, они остановились, и самая бойкая из всей компании (её звали Варей; одета она была в песочного цвета пальто, черные сапожки, белую меховую шапку и длинный цветастый шарф, повязанный простым одинарным узлом) вышла вперед и звонко произнесла:

– Смотрите, кошка!

Худенький мальчик шмыгнул носом и провел по нему ладошкой, спрятанной в темно-синюю вязаную варежку.

– А чего она такая длинная? – картаво спросил мальчик и хотел подойти ближе к Коту, но Варя запротестовала.

– Не подходи, спугнёшь ещё. Она не длинная, она большая.

– Я её раньше не видела, – это сказала Варина подруга Лиза.

– Приблудная, – согласилась Люда.

– Девочки, смотрите, у неё на спине что-то есть, – Варя приблизилась к Коту и села на корточки.

– Что там? – Павлику не терпелось тоже взглянуть на спину рыжего кота.

– Кожа в шрамах и болячек много.

Лиза брезгливо посмотрела на Кота, поправила спадавшую на глаза шапку и попросила подруг оставить кошку в покое.

– Ещё заразимся от неё. Пойдемте, Варь… Люд, идемте.

– Подожди ты! – шикнула Варя, и выдержав недолгую паузу, авторитетно заявила: – Не заразимся, если сами её вылечим.

– Мы? – удивилась Люда.

– Мы! – ответила Варя. – Вспомни, когда в больницу играли, щенку приблудному лапу почти залечили. И галчонок хромой обязательно бы выздоровел, если бы не умер во время процедур. И кошку вылечим.

Девочки неуверенно переглянулись, Павлик отошел чуть в сторонку, зачерпнул рукой немного снега и стал его лизать.

В деревеньке Варя Пестова, несмотря на юный возраст, слыла главной заводилой. Сидеть на месте и играть в спокойные игры, Варя не могла, попросту не умела. В ней постоянно бурлили идеи, её тянуло на подвиги, размеренность и скука жутко раздражали. Если Варвара что-то втемяшивала себе в голову, будьте уверены, свои замыслы она исполняла при любых обстоятельствах. Она и сама в истории втягивалась, и других тянула за собой паровозиком. Лизе и Люде матери часто говорили: «Играй возле дома, далеко не отходи, а если Варька куда-нибудь потащит, откажись».

А Варька, фонтанируя идеями, каждый день придумывала для себя и подруг новые развлечения. Например, третьего дня вздумалось Варваре прыгнуть с соседского сарая в сугроб. Она и прыгнула. А потом заявила, что это классно и каждый уважающий себя человек обязан повторить такой же прыжок.

Лиза отказалась сразу, за что в очередной раз была названа трусихой; Люда долго колебалась, но поддавшись на уговоры подруги (что-что, а уговорить Варька могла, кого угодно), вскарабкалась на невысокую сараюшку, подошла на край, зажмурила глаза и… сиганула вниз. Особого удовольствия от прыжка Люда не получила, зато снискала расположение Вари. Через минуту Варвара уговаривала спрыгнуть в сугроб пятилетнего Павлика, брата Лизаветы. Хорошо, что соседка вовремя заметила топтавшегося на крыше мальчишку, иначе дело могло кончиться переломом.

Вечером того же дня Варю выпорола мать, и девочка, заливаясь слезами, клятвенно пообещала не ввязываться больше ни в какие авантюры. Она клялась быть тихой и послушной, рассудительной и ответственной, и подруг своих любить обещала и даже поклялась под страхом смертной казни не подвергать ничьи жизни, включая и свою, опасности.

Родители на слово дочери поверили.

Прошло три дня, Варя увидела у колодца рыжего кота с зараставшими шерстью шрамами на спине и тотчас же решила вылечить бедное животное. Иначе она не могла, чужая боль воспринималась как собственная. Недаром Варвара с пяти лет мечтала стать ветеринаром. Галчонок, которого она упомянула, и щенок с вывихнутой лапой действительно по неосторожности попали в руки Варвары.

И она им помогала, точнее, искренне верила, что оказывает животным помощь. В итоге щенок, которому Варя поставила диагноз «перелом колена» и пыталась наложить гипс из пескобетона, стал хромать ещё больше. А бедный галчонок – вот уж кому не повезло – с дилетантским диагнозом «сотрясение мозга» и «инфаркт мараканда» (Варя, конечно же, имела в виду инфаркт миокарда) погиб, оказавшись закутанным в шерстяную кофту и оставленный в неудобном положении на батарее.

Но Варя свято верила – помогать попавшим в беду животным её призвание. Верила она в свои силы и сейчас, с прискорбной жалостью и одновременно клокочущим восторгом глядя на Кота, принятого ребятнёй за кошку.

– Глаза у нее красивые, правда, Люд?

– Ага. Только она худая слишком.

– Болеет потому что, – ответила Варя и погладила Кота по голове. – Видишь, мурчать сразу начала, значит, ручная.

– Я тоже хочу погладить, – наевшись снега, Павлик подошел к Варе и стянул варежку.

– Не надо, у тебя руки грязные. Ты её запачкаешь.

– Она сама вся грязная.

– Не грязная она.

Павлик насупился.

– Погладить хочу.

– Отойди отсюда. Лиза, забери брата.

Фыркнув, Лиза взяла Павлика за руку и, сказав Варваре несколько не очень приятных слов, стала быстро удаляться от колодца.

– Сама такая! – крикнула Варя. – Дура! Напугала кошку. Люд, отнесем её ко мне в сарай.

Люда кивнула, взяла у Вари перчатки, а та, схватив не сопротивлявшегося Кота в охапку, поспешила к своей калитке.

Глава вторая

Сарай

В заставленном всякой всячиной (в основном инструментом и садовым инвентарем) сарае царил полумрак. Единственное маленькое оконце с вставленным в него мутным оргстеклом практически не пропускало света. Пришлось оставить дверь открытой, Кота положить на длинный столярный стол и, чтобы он немного адаптировался к новому месту и успокоился, интенсивно почесывать его за ушками.

– Варь, а как его лечить будем? – спросила Люда, которой было позволено погладить Кота по голове.

– Шрамы смажем кремом для рук, он кожу смягчает. Потом перебинтуем, и поспать ей надо будет. Во сне все болезни уходят, так бабушка говорит.

– А она не заразная?

– Бабушка? Нет.

– Кошка! Вдруг Лизка права, заразимся от неё.

– Муська не заразная, я знаю.

– Почему Муська?

– А как ещё?

– Может, Мурка?

– Муська она, ты же видишь, у неё лицо Муськино. Хочешь быть Муськой? – обратила Варя к Коту. – Она хочешь, слышишь, как мурчит. Кошки все понимают, и когда им нравится, что мы говорим, они мурчат. Так бабушка говорит, – добавила Варя.

Люда согласилась с подругой и на этот раз. Муська так Муська.

– Покормить бы её, Варь, – сказала Люда, когда Кот начал принюхиваться и громко мяукать.

– Пока нельзя. Перед процедурами животных не кормят, так надо. Мы Фильку перед операцией почти целый день не кормили, а за двенадцать часов даже пить перестали давать. Врач так сказала.

– А-а, понятно, – протянула Люда, почесав указательным пальцем Коту подбородок.

– Ты смотри, чтобы она не убеждала, а я за кремом и бинтом сбегаю.

…Следующие полчаса Кот покорно и безропотно позволял себя «лечить». Он не смел зарычать, пустить в ход когти или – что было совсем непозволительно! – укусить своих «лекарей». Кот ведь помнил: все дети – хорошие люди. Маленькие, безобидные, открытые и совершенно искренние существа. Их сердца ещё не успели пропитаться злобой и ненастьем, они пока ещё в самом начале жизненного пути, ещё не оперившиеся птенцы, и помыслы их вследствие беспечного всепрощающего детства чисты и полны сострадания.

Не сдержался Кот лишь однажды: Варвара обильно смазала ему спину йодом (боли совсем не было), потом нанесла на рубцы толстый слой крема для рук и начала обвязывать «пациента» бинтом. Не рассчитала, слишком сильно затянула бинт, Кот мяукнул, дернувшись вперед. Люда вскрикнула, боясь, что рыжая кошка вздумала её укусить, и отскочила от стола.

– Людка, держи крепче!

– Она разозлилась.

– Муся, сидеть! – приказала Варя. – Муся, успокойся, тебе не больно, не прикидывайся.

Муся, он же Кот, продолжал выказывать неудовольствие. Рассудительная, но излишне стеснительная и неуверенная в себе Люда предположила, что Варя неправильно обмотала кошку бинтами.

– Туго, Варь, ей дышать трудно.

– Вижу уже, – буркнула Варвара, начав разбинтовывать, как она выразилась «такую классную и красивую перевязку». – Второй раз так красиво не получится, – ворчала она. – Муся, сидеть! Люда, держи крепче. Муся… Люда… Во-от, почти готово! Люд, как тебе?

После получасового лечения, надеясь, что добрые дети его все-таки покормят, Кот заискивающе посмотрел на девочек.

– Глаза у неё суперские, в темноте, наверное, сверкают здорово. Муська, поспи немного, тебе сейчас надо.

Кот ткнулся влажным носом в Варину ладошку и заурчал.

– Спасибо говорит, – пояснила Варя. – Спи, Муська, а вечером я поесть принесу. Ты солянку любишь?

– Бездомные всё любят, – ответила Люда, пройдясь ладонью по перебинтованной спине Кота. – Она где жить-то будет, Варь?

– До вечера в сарае, а на ночь к себе в комнату возьму.

– А мама?

– Не узнает, я тихонечко.

– А увидит?

– Пошли, – Варя подтолкнула подругу в спину и подошла к распахнутой двери. У самого порога обернулась, махнула Коту рукой: – Спи, Мусь, мы уходим.

Дверь в сарай закрылась, сразу сделалось темно и неуютно. Кот потоптался на столярном столе, неуклюже обнюхал бинты, попытался от них высвободиться – куда там, и пытаться не стоит – и спрыгнул вниз. Жаль, что его не покормили, оставили здесь одного и даже водички в мисочке не принесли. Может, ещё вернуться?

Просясь на улицу, Кот громко мяукал, царапая дверь и дощатый пол. Услышан он не был: то ли сарай находился в отдалении, то ли поблизости не было людей, но факт есть факт. В итоге, устав и немного оробев, он обнюхал все, что находилось в зоне досягаемости, вернулся к столу и одним прыжком оказался наверху. Решил вздремнуть.

Кот уже засыпал, глаза превратились в узкие щелки, лапы были поджаты, хвост обвивал тело – обычное кошачье состояние перед отходом из одной реальности в другую. Как вдруг – шелест. Кот разом встрепенулся. Шелест повторился. Не может быть! Этот шелест, этот тихий, едва уловимый, будто бы извиняющийся, осторожный, вкрадчивый шелест он узнает из тысячи. Так шелестеть может одно животное на всем белом свете. И имя ему – мышь.

Кот бесшумно заходил по столу, определяя, откуда именно доносится тихий звук. Ага, вроде из угла, где примостились два ящика. Точно, оттуда. Что ж, подождем. Если мышь решила выйти из укрытия, она обязательно себя проявит, она вот-вот покажется.

Так и вышло. Минуту спустя, издав подобострастный писк и несколько пощелкиваний, мышь появилась в поле зрение голодного Кота. Сначала показалась мордочка с тонкими усиками и постоянно дергавшимся носом, потом Кот заметил маленькие глазки-бусинки. Бессмысленный мышиный взгляд ничего не выражал, он стрелял по сторонам, выискивая сам не зная чего, и при этом серый зверек проворно перебирал передними лапками, виляя длинным голым хвостом, немного приподнятом и загнутым у самого кончика.

Мышь копошилась в темном углу, но Кот отлично её видел, благодаря своему знаменитому ночному зрению. Ведь глаза кошек отлично приспособлены к ночному образу жизни и во тьме они видят в шесть раз лучше человека. Никакого секрета здесь нет, просто с тыльной стороны глаза у кошачьих находится слой зеркальных клеточек; свет, который проник незамеченным через светочувствительную сетчатку, отражается назад, давая рецепторам второй шанс его обнаружить.

Повезло в этом плане кошкам, правда, с цветом у них дела обстоят много хуже. Ради острого ночного зрения им пришлось пожертвовать четкостью и цветностью. Увы, но цветной мир для Кота был размыт. Это факт! Он немного различал желтый цвет, зеленый и синий, другие же цвета, например, красный, казались серым или черным.

Мышь снова пискнула.

Пора – решил Кот. Принял нужную позу, примерился и прыгнул вниз. Мышь ринулась назад, но добежать до ящиков не успела, проворность Кота (несмотря на стесняющие движения бинты) вышла победителем.

Получается, Варя сделала доброе дело, заперев Кота в сараюшке, что ни говори, а здесь он поймал мышь, поел – легкое чувство голода осталось, но оно несравнимо с тем мучительным голодом, отзывающимся коликами по всему желудку.

Довольный собой, он вновь запрыгнул на столярный стол. Теперь и в самом деле можно вздремнуть, и кто знает, вдруг из угла снова послышится шорох и писк, и ещё одна толстенькая аппетитная мышка решит пробежаться по полу сарая. Кот всегда наготове, даже когда дремлет, его слух остается начеку, улавливая малейшие звуки высокой частоты. Так у них, кошачьих, заведено.

Глава третья

Ночной переполох

Вечером Варя принесла Коту холодную солянку и половину сосиски, напоила его кефиром, но с собой не взяла, велела оставаться в сарае. Поев, он послушно лежал на столе, ожидая дальнейшего развития событий. Что-то обязательно должно произойти, чутье не могло его подвести. Кот верил, знакомство с Варварой – непоседливой, своенравной и в то же время отзывчивой и доброй девочкой – произошло не случайно.

Было достаточно поздно, когда с улицы послышались торопливые шаги и детское сопение. Пришла Варя. Открыв сарай, она включила фонарь, направив яркий луч света Коту в морду. Тот зажмурился, отвернулся, но со стола не спрыгнул.

– Пошли, Муська, – сказала Варя шепотом, осторожно взяв Кота на руки. – Все спят. Только не мяукай, мамка услышит, выгонит.

Кот послушно сидел у Вари на руках, пока она, тяжело дыша, спешно пробиралась по расчищенной дорожке к дому. Забежав на веранду, Варя опустила Кота на пол, вздохнула с облегчением (все-таки тяжеловат был котище, хоть и исхудал порядком, но, тем не менее), положила фонарь на скособочившуюся полочку и, зачерпнув из большого бидона черпаком воды, начала жадно пить.

Кот осмотрел новое место. Довольно длинная, узкая веранда, вдоль широкого окна, завешанного старенькой занавеской, стоял стол, покрытый цветастой клеенкой; к столу были придвинуты два стула с исцарапанными спинками и засаленными сидушками, под самой столешницей примостились три табурета.

В углу – двустворчатый шкаф со стеклянными дверцами; вертикальная трещина на одной дверце заклеена широким скотчем, вторая дверца оказалась без стекла, вместо него от легкого сквознячка покачивался серовато-белый кусок материи. В противоположном конце – старый комод, почти что антиквариат, рядом деревянная скамья. На той скамье и стоял бидон, из которого так жадно пила воду Варвара.

На веранде было прохладно и слабо пахло плесенью, зато в соседнем помещении, куда Варя не замедлила отнести Кота, стояла настоящая жара. Перед сном Варина мама топила печь, в трех из четырех помещений царила духота.

В своей комнатушке Варя включила свет, усадив Кота на стул, предварительно сбросив с него скомканные вещи.

– Муська, спи.

Сама Варя спать не спешила, долго сидела на корточках перед Котом, гладила его, разговаривала шепотом, улыбалась; пару раз порывалась перебинтовать четвероного пациента, но потом передумала. Наконец устав от монотонных поглаживаний, и ощутив потребность лечь в кровать, Варя выключила свет.

Заснула скоро, часов до пяти проспала крепким сном и, наверное, спала бы и дальше, если бы не резкое, где-то даже пронзительное и требовательное мяуканье не заставило девочку вскочить с кровати и босиком подбежать к выключателю.

Кот просился наружу, мяукал, смотрел на Варю, вставая на задние лапы, касаясь передними криво приделанной дверной ручки.

– Нельзя! – шикнула Варя. – Муся, нельзя. Фу! Отойди от двери!

Кот снова мяукнул, заскреб дверь.

– Да тише ты! Родителей разбудишь. Иди на руки.

На руках Кот просидел недолго, минут через пять взъерошился, спрыгнул на пол, подошел к двери. И снова кошачий гомон разнесся по дому. Снова Варя начала увещевать его умолкнуть. Не помогло.

В комнату прибежала мать, увидела перебинтованного Кота – к слову сказать, он сразу же выскочил на веранду, едва открылась дверь – растерянную и явно нашкодившую дочь и потребовала объяснений. Варя сопела, терла нос, говорила едва слышно, не решаясь поднять на мать глаза.

– Почему кошка перебинтована?

– Лечила.

– Опять?

– У неё шрамы.

– Господи, сколько можно тебе говорить, не приближайся к больным животным, – произнеся эти слова, мама Вари вышла на веранду. – Что у неё за шрамы?

– Не знаю, я их обработала.

– Чем?

– Йодом и… кремом твоим… для рук.

– Когда ж ты вырастешь, – в сердцах воскликнула высокая широколицая женщина с короткими русыми волосами и грубоватым лицом.

Она села на табурет, посмотрела сначала на понурую дочь, затем на скоблившегося во входную дверь Кота и подперла рукой щеку.

– Ну, и что теперь делать? Тебя пороть уже сил нет, Варька! Чего смотришь, открой ей дверь, видишь же, на улицу просится.

– Ей нельзя на улицу, убежит.

– Пусть бежит.

– Ма, давай Муську оставим. Смотри, какие у неё глаза красивые, – Варя подбежала к Коту, села на пол и, схватив его за морду, повернула к матери. – Видишь? Желтые, а как блестят.

– Принеси ножницы, надо бинты с неё снять. Бедное животное! Давно она с такой перевязкой ходит?

– С утра.

– Бедное животное, – повторила мать Вари.

Избавив Кота от бинтов (о, какое он почувствовал облегчение), Маргарита Дмитриевна с жаром воскликнула:

– Да он не Муська, он Мурзик.

– Кот?! – недоверчиво переспросила Варя.

– Кот, – усмехнулась мать. – Лечила-лечила, а кого лечила даже не в курсе. Все, отпускай его на волю, он достаточно от тебя натерпелся.

– Мам…

– У порога можешь положить немного солянки на полиэтиленовый пакет.

Варя принялась увещевать мать, что Муська… точнее, уже Мурзик, кот не совсем обычный. Он не похож на бездомных деревенских кошек, он другой – крупный, красивый, умный. У него необычайные способности (какие именно Варя не уточнила), и вообще, если мать позволит оставить Мурзика у себя, Варя станет ангелом во плоти.

Маргарита Дмитриевна не согласилась.

– А в сарае он может жить? – Варвара пустила слезу, правда, было не совсем понятно, настоящую или выдавленную.

– Кот не кролик, в сарае не проживет.

И тут Варя разрыдалась, да так правдоподобно, что начала захлебываться, закатывать глаза, ловить ртом воздух и, бледнея, упала на пол. Маргарита Дмитриевна перепугалась, даже Кот притихнув, забился под стол, с опаской наблюдая за Вариной истерикой. Проснулся отец, выскочила из комнаты бабушка, охи-вздохи, принялись всем семейством успокаивать Варвару.

Кот напомнил о себе, прыгнув на дверь. Варя взяла его на руки, прижала к себе и с мольбой обратилась к взрослым:

– Он другой, – повторила она. – Его нельзя на улицу.

– Отнесу его в сарай, – немного погодя сказал отец.

– Толя! – Маргарита Дмитриевна посмотрела на мужа с укоризной.

– До утра там отсидится, потом на работу отвезу. У нас кошка погибла, чем это чудо-юдо не замена. Откормим, будет как кабанчик. А, Варь, что скажешь?

– Приживется он у вас там?

– Куда денется, приживется. А убежит… Ну… Догонять не будем, много чести. Все, – заключил Анатолий Максимович, хлопнув в ладоши. – Порешили! Мурзик ваш завтра со мной поедет. А пока – в сарай.

– Па, а может, он у меня…

– В сарай, – перебил Варю отец. – И давайте по комнатам расходитесь, пятый час, спать и спать еще. Рита, мать, не стойте. Идите! Варька, ты ещё здесь? А ну, брысь!

Одевшись, Анатолий Максимович отнес Кота в сарай, накормил его там солянкой и, словно тот понимал каждое его слово, объяснил, что поедут они утром к нему на работу. А работал он, между прочим, мясником в продуктовом магазине.

Глава четвертая

На заднем дворике…

Огороженный задний дворик магазина считался особым местом. Местом, где всегда происходит что-нибудь интересное, где не перестает кипеть жизнь. Мелькают люди, доносятся голоса – довольные и не очень; смех – порой чистый и высокий, а иной раз с хрипотцой, неискренний, словно деревянный. Здесь можно услышать мужские и женские крики, заразительный хохот, словесные перепалки, оскорбления, коими некоторые жонглируют не хуже цирковых артистов, используя вместо булав, тарелок и разноцветных мячиков емкие словечки непечатного содержания.

На заднем дворике часто слышны резкие звуки, такие как лязг железа, стук молотка по металлу, треск деревянных ящиков, шум брошенных на подставки поддонов, скрип проржавевших подшипников в колесах тележек.

Ежедневно останавливаются у заднего дворика машины с товаром. Высокие ворота тогда нехотя распахивают свои темно-синие створки, скрипя и повизгивая, машина задним ходом подъезжает к месту приемки товара, и относительная тишина снова рушится от нахальных шумовых созвучий.

Потом наступает временное затишье, дворник выходит из подсобки со старой метлой, неряшливо натягивает на руки рабочие рукавицы и с видом, полным отчаянья и отвращения ко всему происходящему, начинает размеренно шуршать метлой по потрескавшемуся асфальту.

Грузчики мирно сидят в сторонке, ухмыляясь, наблюдают за дворником. Подтрунивают над ним, громко смеются, потом зовут к себе, снова смеются, и речь их – то спокойная и гладкая, то острая и неправильная – оглушает задний дворик продуктового магазинчика.

И так с утра до вечера, скучать не приходится: люди, машины, машины и снова люди – суета, одним словом.

И жили среди этой непрекращающейся суеты и гомона два существа тигрового окраса: кот Ким и кошка Фиса. Жили давно, лет пятнадцать как на заднем дворике обосновались. Далеко от магазина не отходили, обычного кошачьего любопытства и привычки гулять там, где заблагорассудится, не имели. Ни к чему им это. Ким и Фиска жили в свое полное удовольствие. Еды – сколько хочешь, свободу никто не ограничивает, обязанностей – ноль. Чем не райская жизнь? Была у них и своя особенность – у обоих обрублены хвосты. Мясник Анатолий Максимович отрубил по неосторожности, у магазинных кошек это не редкость. Вообще магазинные кошки – особая категория животных, и тем, кому посчастливилось прописаться на таких вот задних двориках, пользуются большими привилегиями.

Свою территорию Ким с Фиской охраняли как зеницу ока. Ни одна приблудившаяся кошка не имела права и близко подойти к темно-синим металлическим воротам, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как живут любимчики фортуны, которых кормят свежим мясом и поят молоком.

Фиска, как и полагается, дважды в год приносила Киму приплод – трех-четырех котят. Как правило, подросших малышей разбирали покупатели, но случалось, и топить котят приходилось. Пару раз выросшие отпрыски были безжалостно изгнаны собственными родителями из магазина в шестимесячном возрасте. Конкуренции, пусть даже эту конкуренцию могли составить свои же котята, четвероногие хозяева магазина не терпели.

Осенью Ким умер от старости, Фиска осталась одна. Живущие поблизости бездомные коты, почувствовав, что место хозяина пустует и у них появилась некая свобода действий, стали настойчиво осаждать Фиску. Драки возле ворот устраивали, поджидали, когда она за территорию выбежит, всячески пытаясь угодить старой кошке.

А Фиска – кремень, ни одного кота ближе чем на двадцать метров к воротам не подпускала. Единолично стала на заднем дворике хозяйничать по старой, так сказать, привычке.

В конце феврале Фиска погибла – попала под машину, перебегая дорогу. Магазин словно осиротел, без кошек стало непривычно тоскливо, беспокойно, с уходом Кима и Фисы ушло что-то важное, трогательное, и продавщица Тоня сказала, что магазин лишился частички тепла.

…Чаще остальных на заднем дворике появлялись те, о ком пойдет речь ниже.

Анатолий Максимович, Варин отец, как известно, работает мясником. Человек он кругом положительный, веселый, с обостренным чувством справедливости. Пожалуй, Анатолий Максимович больше остальных любил магазинных кошек, Ким с Фиской платили той же монетой. Мясник – и этим все сказано. Получая от него миску с мясом, они с такой благодарностью и трепетом терлись о ноги, что грузчик дядя Жора (наверняка от зависти, его-то животные сторонились) не упускал возможности лишний раз съехидничать.

– Смотри, Стас, – громко говорил он своему напарнику, парню двадцати пяти лет. – Толян опять котяр мясом перекармливает. Казенное, между прочим, мясчишко растрачивает. Эй-йей, – ещё громче орал дядя Жора. – Толян, ты бы лучше жене кусок мяса отнес, чем кошек кормить.

– Моя жена мяса не ест, – спокойно отвечал Анатолий Максимович, поглаживая Кима.

– Как не ест, совсем не ест?

– Совсем. Вегетарианка она.

Дядя Жора заливался хриплым смехом.

– Слыхал, Стас, во прикол, у мясника жена не ест мяса. Вегетарианка, так её растак! Толян, а ты когда женился на ней, знал, что она с чудинкой-то?

– Ты бы завязывал с перекуром, Виталич, – кричал в ответ Анатолий Максимович. – Работай давай!

– Ладно, ладно, – отмахивался дядя Жора. – Не учи ученого, я свое дело знаю. Работаю на отлично, и отдохнуть чуток имею право. Жена у него мяса не ест. Зато, небось, теща за обе щеки уплетает, а, Толян? – Противный смех дяди Жоры обрывался сухим кашлем.

Дяде Жоре было слегка за шестьдесят, человеком он был желчным, себе на уме; тонкокостный, на вид субтильный, но силу имел недюжинную. Лицо в морщинах, глазки маленькие, близко посажены друг к другу, нелепо и комично смотрелись рядом с мясистым носом и тонкими губами. Себя дядя Жора любил безгранично, окружающих по большей части терпел, животных ненавидел. Киму с Фиской мог отвесить оплеуху, мог за обрубок хвоста дернуть, а то и ногой пнуть. Злой человек и даже скрыть того не старался.

Второй грузчик, Станислав, парень хороший, правда, попав под влияние дяди Жоры и постоянно находясь в его компании, начал потихоньку черстветь и грубеть, да злоупотреблять спиртным. Опять же с подачи старого грузчика.

Одна из продавщиц – Карина, ровесница Стаса – приходилась дяде Жоре падчерицей. Он-то и пристроил её в магазин, подбивая Стаса быть посмелее и закинуть удочку в сторону отношений с Каринкой.

– Не тяни, Стасик, – говорил дядя Жора. – Быка надо брать за рога. Тебе моя Каринка нравится? Так чего ты мешкаешь, хватай её, пока тепленькая. Будешь мне зятем, семейный подряд у нас получится.

Карина нравилась Стасу, и зятем дяди Жоры он стать совсем не прочь, но загвоздка в том, что падчерица старшего товарища была до обидного дикой. Чистая дикарка. Людей сторонилась, постоянно молчала, слова из неё не вытянешь; а если и прошелестит что-то бесцветным голосом, то не сразу и услышишь. За все время их знакомства улыбнулась Карина раза два, не больше; и ходит, вечно сутулясь, вся забитая и несчастная. Жалкая она была, Карина эта. Одним словом – тусклая.

Во время обеда Карина приносила отчиму сверток с бутербродами, Стас пытался шутить с девушкой, острил, хохмил, играл на публику, иногда хватал Карину за руку, подмигивал, пытаясь разглядеть в испуганном взгляде малейшую заинтересованность и капельку теплоты. Бесполезно. Карина отнимала руку, сжималась, как пружина и, не глядя на парня, торопливо возвращалась в магазин.

– В кого такая уродилась, – зло бросал дядя Жора. – Мать – бой баба, отец у неё был рубаха-парень, а эта… Моль скучная! Ничё, Стасик, и не таких объезжали. Ты, главное, не отступай, понапористей действуй, пощупай там её в уголке каком, ущипни, то да се. Долго не простоит, сдастся.

Стас улыбался. Дядя Жора сначала сипло смеялся, потом кашлял, а под конец, так уж было у него заведено, ругался.

Работала в магазине продавщица Антонина, полная женщина средних лет. Улыбчивая, добродушная, веселая, она, несмотря на свои сорок с хвостиком, по-прежнему оставалась для окружающих просто Тоней. Ладила со всеми, с кем доводилось общаться – такой характер. Дядю Жору улыбчиво укоряла, со Стасом вдоволь смеялась, ничуть не смущаясь его грубоватой речи. Анатолию Максимовичу при встрече всегда новый анекдот рассказывала (да так, как не умел рассказать никто другой) с чувством, с нужными интонациями, а главное, с юмором.

Дружила Тоня и с Кариной, хотя правильней будет сказать, Карина, устроившись в магазин, одной лишь Тоне позволила с собой сблизиться. С ней и посекретничать могла, как со старшей приятельницей, сплетнями поделиться, совета спросить. Уважала она Тоню за открытость и отсутствие всякого малодушия.

…Однажды утром в коллективе появился новый «внештатный сотрудник» – кот по кличке Мурзик. Так всем объявил Анатолий Максимович, который привез из деревни это рыжее чудо-юдо…

Глава пятая

Такие разные люди

Кот хотел убежать сразу, но люди накормили его мясом, этим и подкупили несчастное животное. Еда! Да ещё какая – настоящее мясо! И не скупится Анатолий Максимович, щедро накладывает свежие кусочки в глубокую миску; сам чуть в сторону отходит (показывает, мол, не отниму, ешь спокойно), говорит что-то на языке, чуждом кошачьему пониманию, потом и вовсе уходит.

А Кот ест, торопится, рычит, пофыркивает, глотает мясные кусочки, не разжевывая – а вдруг отнимут. Кто их разберет, людей этих. За время своих скитаний он многих повидал, изучил, уразумел, что человек – существо непредсказуемое. Сегодня гладит, завтра побьет. И ничего ты с ним не поделаешь. Поэтому мясо надо есть сразу, методом мгновенного заглатывания.

Чуть погодя Кота стошнило. Желудок против такой вопиющей несправедливости взбунтовался, и Кот снова задумался о побеге. Обошел задний дворик, обнюхал все по кошачьему обычаю, признав, что совсем недавно здесь господствовала кошка. Её запах хоть и не сильный, почти уже выветрившийся, но все ещё ощутимый, исходил отовсюду.

Ближе к вечеру Анатолий Максимович положил в миску порцию мяса. Кот окончательно запутался в человеческой психологии. Что же получается, размышлял он, набросившись на еду, кормят сытно, не обижают и ничего не требуют взамен. Возможно ли такое? А вдруг подвох? Помнится, Зая тоже казалась добренькой, а потом головой о ванну ударила, и струю горячей воды в морду направила, и мокрого на балкон выбросила.

Так или иначе, но Кот решил пока не уходить из магазина. Приняли гостеприимно, кормят исправно (на третьи сутки Кот не глотал в спешке мясо, тщательно разжевывал каждый кусочек, где-то даже смаковал), грех не воспользоваться случаем. Вот перестанут кормит, тогда он и уйдет, а пока… Стал магазинным Котом, новым домовым, как сказала продавщица Тоня, с которой у Кота (уже Мурзика) завязались дружеские отношения.

Выходя на задний дворик, Тоня подзывала его к себе, садилась на корточки, начинала водить по земле травинкой или соломинкой. Кот охотно играл с Тоней, чувствовал в ней открытость, чистоту: такая женщина не обманет, она не умеет притворяться. Даже в те редкие моменты, когда Тоня хмурила лоб и, меняя интонации, разговаривая на повышенных тонах с дядей Жорой (что-то тот в последнее время совсем распоясался), Кот знал – Тоня не злится по-настоящему. Это видимость злобы, а внутри она по-прежнему добра и чиста. Она хорошая. Она – друг!

А дядя Жора – пройдоха. Опасный тип, мужичонка себе на уме, и взгляд у него плутоватый, бегающий. Не взлюбил старый грузчик Кота – и ты хоть тресни.

– Для меня этого вида животных не существует, – назидательно говорил дядя Жора Стасу во время вечерних посиделок. – Бесполезные они твари! Толку от котов нуль. А может, и того меньше.

– Мышей кошки ловят, – расслабленным голосом отвечал Стас.

– Ага, ты заставь эту тварь мышей ловить, – старый грузчик кивнул на притулившегося на коробке Кота. – Он после Толькиного мяса ничего другого не жрет. Мышей! Скажешь тоже. На казенном мясе морду отожрал и в ус не дует.

Дядю Жору Кот сторонился, зато охотно общался со Стасом. Тот и погладит, и за ухом почешет, и на руки взять может, когда старика рядом нет. При нём не смел, стеснялся, что ли? Чудак! В компании дяди Жоры Стас становился другим: грубым, холодным, и смеялся громче обычного неприятным смехом, и лицо делалось ожесточенней, глаза леденели. Попал парень под влияние старика, а характером слаб, дать дяде Жоре отпор не может. И не хочет из-за Карины.

Карину Кот воспринимал как странное существо, лишенное всяких чувств. Ходит, как неживая, ни к чему интереса у неё нет, Кота погладить и то не желает. Сколько раз он к ней ласкался, о ноги терся, мурчал, однажды не поленился, лег перед Кариной на спину, щурился от удовольствия, думал, поиграет с ним. Куда там! Прошла и не заметила. Обидно!

Страдал от недостатка Карининого внимания и Стас. И так он к ней подобраться пытался и эдак, когда со смешком и шуткой, когда на полном серьезе. Подойдет, посмотрит на её маленькое опущенное личико с острым подбородком, коснется слегка локтя, попросит поднять глаза, а сам тяжко дышит, сглатывает постоянно, вытирая украдкой о брюки взмокшие ладони.

– Долго ещё будешь меня бояться? – спросил сегодня Стас, остановив девушку у входа в подсобное помещение.

Карина по обыкновению начала внимательно рассматривать свои туфли.

– Молчишь?

– Я тебя не боюсь, – сказала она так тихо, что Стас едва услышал этот хрупкий, как хворостинка, голосок.

– А в кино со мной пойдешь?

Молчание.

– У меня есть билеты.

Карина упорно притворялась глухонемой, тогда Стас осторожно дотронулся ладонью до её гладкой щёчки – и та сразу вспыхнула, залилась густым румянцем. Карина отшатнулась, подняла глаза и смотрела на Стаса не то с ненавистью, не то с испугом, граничащим с помешательством.

– Да что с тобой, Каринка?

– Я не могу сегодня, – пролепетала она. – Может, в другой раз.

– Когда? – допытывался Стас.

– Не знаю… не сегодня… Много дел… я…

– Какие у тебя дела, скажи мне, дорогуша ты моя?! – во дворик вышел дядя Жора. – Ты ври, да не завирайся. Дела у ней сегодня. Деловитая какая. Опять весь вечер на диване с книжкой глупой просидишь, сопли розовые на кулак размазывать станешь. Тебя человек в кино приглашает, билеты уже куплены, чего ты хорохоришься, зануда?

– Дядь Жор, я сам, – сказал Стас.

– Да погоди ты! – отмахнулся старый грузчик. – Тоже мне, сам с усам. Молодежь, так вас растак, я в ваши годы гулял с утра до ночи, а вы… Гнилое поколение! – дядя Жора скрылся за обшарпанной дверью.

Не прошло и минуты, как он вернулся обратно. Пнул ногой проходившего мимо Кота – и сильно ведь пнул – подошел к падчерице, зло, выкрикнув:

– Учти, дурында, я все твои романчики любовные в мусоропровод выброшу. Вот! Так и знай, между прочим. А ты, – он ощутимо хлопнул Стаса по спине. – Слюнтяй ты, Стасик. Мямлишь, как баба, слушать противно. Молодёжь, – повторил старик с отвращением на морщинистом лице. И ушел, громко хлопнув дверью.

Повисла пауза. Стас смотрел на Карину, Карина наблюдала, как Кот облизывал бок, куда пришелся сильный удар.

– Билеты пропадут, – сказал наконец Стас.

– Сегодня не могу, – Карина развернулась, забежав в подсобку.

Стас громко выругался, схватил деревянный ящик, занес его над головой, швырнув на землю. Второй ящик он пнул ногой, третий полетел в стену, четвертый едва не угодил в выскочившую из двери Тоню.

– О-ой! Стас, ты обалдел совсем? Чего творишь?

– Извини, – буркнул он, сунув руки в карманы.

– Извини, – передразнила Тоня. – Чуть голову мне не снёс. Что случилось?

– Да идите вы все. Надоели! Достали! – в сердцах крикнул Стас, скрывшись за воротами.

– Что с ним? – Тоня нагнулась к Коту. – Мурзик, на кого он взъелся?

Кот мяукнул. Тоня потрепала его за ухом.

Глава шестая

Тоня-Антонина

Напрасно многие полагали, что Тоне живется безбоязненно, с налетом легкой беззаботности, присущей некоторым одиноким людям. А чего, частенько ворчал дядя Жора, Тонька открытая, веселая, не унывает: всё у неё хи-хи да ха-ха. Одним словом – свободная и счастливая. Такие толстушки-хохотушки до ста лет живут, горя не знают.

И никому невдомек было, что хлебнула Антонина достаточно горя, и билось у неё в груди не сердце, а отчаянье, и порой накатывала свирепыми мутными волнами такая тоска, что жить попросту не хотелось. И ревела ночами хохотушка Тоня в подушку, сжимала в кулаках простынь. Но печаль её не таяла, напротив, с каждым разом, обрастая все новым и новым слоем грустинок (и те были, словно маленькие чешуйки), разрасталась, каменела и несла в себе разрушительное одиночество.

Несколько лет назад в автокатастрофе погиб любимый муж Ярослав. Тот, с которым прожила долгих (теперь они казались мигом) пятнадцать лет; тот, которого любила больше, чем любила себя. С Ярославом в бездну ушла частичка Тониной души. Муж погиб, погибла и Тоня.

А веселость и смех… Что ж, обыкновенная маска, не позволяющая окончательно поддаться беспощадной серой будничности.

…В пятницу вечером Тоня вышла на задний дворик с большой клетчатой сумкой, замызганной и пропахшей прелым картофелем. Поставив сумку на щит, сбитый из досок, Тоня, озираясь по сторонам, стала звать Мурзика.

Кот сидел на самой вершине возведенной из картонных коробок горы. Местечко считалось удачным, сверху открывался прекрасный обзор, и задний дворик был как на ладони. Кот растягивался на коробке и царственно охватывал взглядом небольшую территорию, свою личную территорию, где теперь всюду главенствовал его особый кошачий запах, неуловимый людьми, но кричащий о многом любому забредшему по ошибке или по злому умыслу бродячему собрату.

Итак, Кот лежал наверху и смотрел на Тоню. Некоторое время он сохранял спокойствие, подергивал усами, соображая, зачем понадобился хохотушке Тоне перед самым закрытием магазина. И ещё сбивала с толку клетчатая сумка, небрежно брошенная на дощатый щит. Сверху Коту показалось, сумка на миг ожила, зашевелилась и ухмыльнулась раскрытой пастью, обрамленной старой черной молнией со сломанными замками на концах. Сумка отпугивала Кота, он ей не доверял, а так как сумку принесла сюда Тона, то и к ней сейчас было минимум доверия.

– Мурзик, – торопливо выговаривала Антонина, заглядывая под ящики и коробки. – Мурзик-Мурзик-Мурзик…

На заднем дворике появилась Карина. Кивнув Тоне, девушка подошла к выходу, но, не успев дотянуться до дверной ручки, остановилась. Продавщицы начали переговариваться. Тоня выглядела растерянной и смущенной, пожимала плечами, зовя Кота чужим именем, Карина бесцветно улыбалась, поправляла на плече ремешок маленькой сумочки, часто прикладывая ко рту сжатый в ладони носовой платок.

– А что за спешка, Тонь? – спросила Карина и наконец толкнула дверь. – Не сегодня, так завтра.

– Нет уж, – Тоня хохотнула, но лицо её оставалось серьезным, с налетом волнения. – Именно сегодня. Я и так три дня спать нормально не могу.

Карина вновь бесцветно улыбнулась – иначе она просто не умела – приложила платок к подбородку, втянула плечи, отчего сделалась жалкой и хрупкой, как больной воробышек, и покинула дворик.

Тоня осталась одна.

– Мурзик! – крикнула она, в отчаянии сбросив со щита сумку.

Кот мяукнул. Тоня подняла голову и зычно рассмеялась.

– Ты сидел здесь?! Не стыдно, я весь двор облазила. Не стыдно ему, – хохотала она, постукивая пальцами по коробке. – Спускайся, мне нужна твоя помощь.

Кот начал топтаться на месте, задрав хвост. Хорошенько поразмыслив, он пришел к выводу, что Тоня не сможет его разочаровать, она не человек-обманка, она друг, и те дурные серые думы, что кратковременно вторглись в голову, испугав нехорошими намерениями, были уничтожены Котом посредством утробного урчания.

Едва Кот спрыгнул вниз, Тоня подхватила его на руки и положила в клетчатую сумку.

– Знаю, что пахнет, но потерпи. Придется потерпеть, Мурзик, – она попыталась закрыть молнию, но та была неисправна, и Тоне пришлось взять сумку не за ручки, а за дно, прижав правой рукой к себе.

Минутой позже, одевшись и заколов верх клетчатой сумки несколькими булавками, Тоня поспешила домой. Жила она на соседней улице в двенадцатиэтажном доме в однокомнатной квартире на втором этаже. Туда и принесла Тоня Кота. Принесла не просто так – с умыслом, с целью.

– Располагайся, – сказала Тоня Коту, скрывшись в ванной комнате. – Походи, освойся, пусть в квартире кошачьим духом запахнет.

Кот прошел в комнату, сделал круг почета по красивому ковру с замысловатым рисунком в восточном стиле, потерся головой о ножку круглого столика, покрытого льняной бежевой скатертью, украшенной ручной вышивкой. Прыгнул на кровать, заваленную многочисленными подушками, осторожно прошелся по шоколадно-золотому покрывалу, вдыхая приятный, хотя и немного резковатый аромат Тониных духов.

Ступить на стол Кот не посмел, одним лишь взглядом он окинул и «ощупал» изящную вазочку красного стекла и крохотную статуэтку богини, сиротливо стоявшую на самом краю. Зато не побоялся прыгнуть на трюмо. Трюмо не стол, значит, запреты на него не распространяются.

Поверхность трюмо была заставлена не баночками и тюбиками с кремами, как у Марины, а маленькими бронзовыми фигурками гномов. Каждый гном имел индивидуальную внешность и собственное выражение лица, одинаковых фигурок не встречалось. Фигурки были расставлены со смыслом, гномики дополняли друг друга, и все вместе они составляли единую композицию.

Кто-то держал в руках мяч, намериваясь бросить его стоящему рядом, а тот, другой, уже был наготове, ждал мяч и с сосредоточенным выражением лица тянул вперед руки. Один гном крутил обруч, два других стояли рядом, смеялись: крошечный гном держался за живот, большой ухахатывался, прикрывая рот бронзовой ладошкой.

Маленькие гномы сидели на скамейке, внимательно глядя на вышагивающего перед ними старого гнома; гном с короткой бородкой читал газету; чуть левее стояла бронзовая фигурка горки, к ней наперегонки бежали три гнома, четвертый уже находился наверху, собираясь скатиться вниз.

На трюмо существовал особый мир гномов. Маленькие бронзовые человечки, холодные и бездушные на первый взгляд, жили своей полумифической жизнью. Казалось, временами гномы оживают, и тогда из угла, где стояло трюмо, слышались различные звуки, напоминавшие шелест листьев, торопливые шажочки, смех и тоненькие, едва уловимые голоса. И гномы, отражаясь в зеркале, обретали магическую силу. Тот, кто кидал мяч, кидал его по-настоящему, а тот, кто должен был поймать – ловил. И три гнома, смеясь и толкая друг друга, добегали до горки, а четвертый с шумом скатывался вниз, заливаясь тоненьким смехом.

Фигурки оживали от силы мысли, от волн живого воображения, от фантазии наблюдавших за ними людей. Или животных…

Обнюхав напоследок толстого гнома, Кот спрыгнул на пол.

Странно, но Тоня не накормила Кота перед сном. Воду налила, а еду дать забыла. И в комнату не пустила, вместо этого закрыла на кухне, кивнув несколько раз на отодвинутую от стены электрическую плиту. Кот ничего не понимал, но сердиться на Тоню не было повода, есть ему почти не хотелось, подвоха он не чувствовал, поэтому полакав воду и обследовав кухню, он улегся спать на мягком стуле.

Ночью, в том самом месте, где по всем правилам должна была стоять плита, а теперь образовалась ниша, Кот услышал треск. Из-под узкой щели между стеной и кухонной тумбой вылезла мышка. Деловито добежав до следующей тумбы, мышь вильнула хвостом и встала на задние лапы. Кот молниеносно спрыгнул со стула, но на этот раз мышь оказалась проворней: пулей метнувшись к щели, она скрылась в узком пространстве словно привидение.

Кота душила досада. Как так, есть он, есть мышь, а поймать не удалось. Вот оно, значит, какие тут дела происходят, теперь понятно, зачем Тоня принесла его из магазина домой. В квартире появилась непрошеная гостья, и хозяйке не терпится от неё избавиться. Что ж… пустяшное дело.

Кот караулил мышь до утра, серая хитрюга так и не появилась. Зато осмелилась высунуть мордочку днём, потом вышла из щели наполовину, перебрала лапками, повела носиком и расхрабрилась настолько, что нахально пискнула несколько раз. И снова Кот не успел вонзить цепкие когти и острые зубы в серого зверя. Убежала второй раз. Досада нарастала.

Вечером какая-то неправильная мышь (была бы она правильной, Кот бы её давно поймал) начала откровенно издеваться над своим охотником; выбегая из одной щели и направляясь к другой, она, не опасаясь за свою жизнь, громко пищала. Коту её писк казался безудержным смехом. Чистое издевательство.

…Поймал он её вечером в воскресенье. Наверное, от злости, а может, от голода, ведь два дня Тоня его ничем не кормила, лишь воду в тарелочке меняла. А голодный кот – страшный зверь; голодный кот не чета коту сытому. Прав был дядя Жора: когда вдоволь наедаешься мясом, становишься нерасторопным настолько, что даже мыши позволяют себе над тобой издеваться.

***

Поздно вечером Кот сел рядом с Тоней, лизнул ей запястье и, словно извиняясь за то, что выдернул её из воспоминаний, виновато потоптался на месте и тихо лег, свернувшись калачиком.

Тоня машинально водила ладонью по мягкой податливой шерсти, постепенно углубляясь в сладостный омут воспоминаний.

Воспоминания – сила. В моменты одиночества они согревают теплом, наполняют душу светом, заставляют снова и снова окунаться, переживать, чувствовать; они так искусно кружат голову, туманят сознание; они рождают отчетливые образы прошлого, голоса, запахи… Воспоминания стирают ту зыбкую грань между тем, что есть сейчас и тем, что было тогда. Воспоминания вечны, непоколебимы, они вне времени и вне пространства.

Тоня вспоминала день (с тех пор миновало целых семнадцать лет), когда Ярослав привез её и младшую сестру на дачу. То была их самая первая совместная поездка за город. Отношения только зарождались, были хрупки и тонки, как сверкавшая на солнце паутина. Они ещё не до конца узнали друг друга, они стеснялись себя в отношениях, страшились их и вместе с тем боялись их спугнуть.

Был вечер – тихий и душный. Садилось солнце, Ярослав помог перенести из машины в дом вещи, выпил чашку кофе и засобирался домой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.