Людмила Файер
Файерфокс – Огненный лис

Первый вздох, первый звук, первый запах…

А чуть-чуть погодя – первый свет…

И на слабых трясущихся лапах

Я иду, чтоб увидеть рассвет.

Я такого не видел ни разу –

Ой, а это вот что? Как назвать?

Сколько нового, странного сразу!

Надо маме пойти рассказать!

Мама все объяснит и согреет,

И накормит своим молоком,

Чтобы стало котятам теплее

В этом мире огромном таком.

Эту жизнь познавать понемножку

Всем придется, покинув уют.

Пусть на Радуге вечные Кошки

Нам судьбу подлинее сплетут.

Кто же знает, какая дорога

Ожидает любого из нас…

Кто подскажет, какая тревога

Нас настигнет в назначенный час…

Не надейся – никто и не скажет,

Что нас ждёт в этом долгом пути.

С кем судьба неизбежная свяжет,

Чтоб понять – надо просто идти…

(Отшельник)

ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ

…Если вы меня спросите где и когда я родился, я точно вам не скажу, потому, что и сам не знаю. Помню только, вдруг откуда-то накативший, острый запах зеленой травы и крик моей матери, дававшей мне жизнь.

Тут же стало холодно и меня оглушили разные звуки. Они набросились на меня со всех сторон сразу. Я испугался и закричал! Так я первый раз сделал вдох и мои легкие смогли раскрыться. Я недолго был один в холодной темноте. Спустя очень короткое время меня нашел язык моей матери и быстро вылизал мою редкую мокрую шерстку от носа до хвоста. Я мерз, дрожал и плакал. Мать расчесывала меня шершавым языком, пока я не обсох. Я был слеп, но не глух. Рядом со мной шевелился еще кто-то, и их было несколько. Они издавали такие же звуки, как и я – тонкие и жалобные. И пахли так же. Я стал двигать лапками и искать маму. Но натыкался только на пищащие маленькие комочки, мокрые и теплые. Они тоже трогали меня лапками и громко кричали "мааааа-маааааа!"…

Мы сталкивались носиками, наступали друг на друга слабыми лапками, пытались ползти, принюхивались… Мама опять закричала и нас стало больше еще на одного…

Сколько нас было я не знаю. Я не умел считать. Но точно помню, что был не один. Мы сбились в кучку, защищаясь от проникающего до самых косточек холода. Наверное была ночь… Я был слеп и не видел, что вокруг, мне просто было очень страшно и холодно. Наконец мама перестала кричать и занялась нами. Высушив, насколько было возможным, наши шкурки, мама подгребла нас лапками поближе к своему теплому животу, обернулась вокруг кольцом, и мы тут же уснули, спокойные и уставшие.

…Я проснулся от голода…

– Мяяяяааааа! – закричал я от страха, потому, что не понимал, что такое голод.

– Мяяяяаааа! Мяяяяаааа! – тут же раздалось вокруг меня многоголосое пение.

Я понял, что не один. Мы толкали друг друга лапками, попадая по мордочкам, хвостикам, животикам, громко и требовательно пищали. Наверное мы все были очень голодны и хотели есть. Мамин шершавый, теплый язык прошелся быстро по каждому из нас, нежно слизывая слезы.

– Мр-мр, – говорила мама, – мои малыши, не бойтесь, я возле вас, я позабочусь о вас и никому не дам в обиду.

Она подставила нам свой теплый живот, и мы почуяли незнакомый, но такой сладкий и манящий запах чего-то незнакомого! Раздвигая лапками ее пушистую шерсть, мы жадными носиками вынюхивали то, что могло издавать этот волшебный запах…

И вот оно! Оооооо! Мой нос наткнулся на странный бугорок, из которого медленно вытекала сладкая, тягучая капля. Что это? Я не знал, но мое тело точно знало, что это приготовлено для меня. Капля измазала мой нос и я облизал его.

"Вот! Вот оно, счастье", – подумал я и крепко ухватил бугорок ротиком.

В рот брызнуло что-то теплое, сладкое и восхитительное. Я замычал от удовольствия и задвигал лапками попеременно, давя маме на живот. Это была еда! Она находилась не где-то, а прямо в моей маме!

Рядом со мной раздавалось чавканье и попискивание. Такие же, как я, наверное, тоже нашли вкусные бугорки. Наши лапки часто соприкасались между собой, толкая-массируя мамин живот. Некоторые из нас, выпив досуха свой бугорок, отталкивали рядом лежащего и присасывались к его источнику. Тогда отторгнутый начинал жалобно кричать и совать мордочку куда попало, ища свободный бугорок. Если находил, то замолкал. Если нет, то мы долго слышали его жалобный плач. Но нам было все равно. Мы не понимали, что лишаем его еды, сил а может и жизни.

Я не знаю, сколько нас было, но часто кто-то оставался без бугорка и горько плакал, ползая по нашим головам и телам в поисках еды. Тогда мама прижимала его к себе лапками, жалеючи и слизывала его слезы, успокаивая. Она не могла больше дать ему ничего, кроме своей любви и ласки.

– Подожди, мой родной, – мурчала она, – сейчас твои братья и сестры наедятся и уснут. И тебе одному достанутся все вкусные бугорки. Можешь попробовать из каждого, если захочешь… Ты поспи пока, а я спою тебе песенку…

Она, прижимая к себе малыша, баюкала его до тех пор, пока остальные, наевшись, не отваливались в сон, как маленькие насосавшиеся пиявочки. Некоторые и во сне не хотели отпускать источник жизни. Они спали и, просыпаясь время от времени, снова и снова ели, ели, ели…

А слабый голодный малыш ждал своей очереди. Она, конечно, наступала, но доставались ему редкие капли. Он должен был из каждого бугорка выцедить последки, оставшиеся от собратьев.

Сначала еды хватало всем. Мы были малы и ели не слишком много. Я был из тех, кому часто не доставался вкусный бугорок. И тогда мне приходилось терпеливо ждать, пока другие насытятся. Тогда оставался шанс доесть то, что не съели они.

Самые сильные из нас ели всегда первыми и были крупнее остальных. Им доставалось много еды, они быстро росли и отстаивали свое право питаться неограниченно и в первую очередь, бесцеремонно расталкивая остальных в стороны. Потом, урча, присасывались, как клещики и сосали сладкий нектар до тех пор, пока он не переставал течь.

Я не понимал почему так получалось, что все время кто-то оставался голодным. Наверное нас было больше, чем бугорков с едой у мамы.

Когда мы, кто-то наевшись до отвала, кто-то полуголодный, засыпали, мама тихо вставала и шла на охоту. Ей нужно было питаться, чтобы ее бугорки с нашей едой не иссякали. Мы не знали что она ела, когда и сколько. Нас это не заботило. Думая только о том, как самим поесть и согреться, когда вдруг холодало, мы сбивались в кучки и грели друг друга, пока мамы не было рядом.

Проходило какое-то время, мама приходила уставшая, но довольная и сразу ложилась на бок, снова и снова подставляя свои бугорки под наши жадные ротики.

Я был слеп, и не знал, что такое "видеть". Мне хватало нюха и осязания. Я передвигался наощупь и по запаху. Когда-то перед глазами была просто чернота, когда-то сквозь веки я видел красноватое свечение. Что это такое я узнал только тогда, когда открыл глаза.

Я не знал, что такое зрение. И когда мои глаза прорезались, сначала узкими щелочками, в них хлынул поток света. Он было таким невыносимо ярким, что я испугался и снова зажмурился.

– Не бойся, сынок, – сказала мама, увидев мой испуг, – это всего лишь солнце ослепило тебя. Ты не торопись, привыкни к свету. Чувствуешь тепло на мордочке? Это усы Солнечного Кота ласкают тебя!

– Хорошо, Ма, – говорил я. – Мне не страшно совсем, просто непривычно.

Ма лизала мою мордочку, успокаивая, и я наслаждался теплом и лаской обоих – и незнакомого мне Солнечного Кота, который тоже, почему-то, любил меня, и мамы, давшей мне жизнь.

Щелочки с каждым днем становились все шире и в какой-то момент раскрылись совсем. Ооооооо! Что за удивительный мир я увидел! Это было непередаваемо прекрасно!

– О, мама, – воскликнул я, – что это вокруг?

– Это наш Мир, Миу-миу, – ответила мама. – Мы все в нем живем. И я, и ты, и твои братья, и сестры.

Я повертел головой и увидел маленьких, пищащих мохнатых существ возле большого и такого же мохнатого существа.

– Мама, это ты? – спросил я. И на всякий случай потрогал большое существо лапкой и вдохнул его запах.

Пахло мамой.

Мама засмеялась, замурчала, и остальные тоже засмеялись. У кого-то из них глаза еще не раскрылись полностью, у кого-то был открыт только один глазик, но все они смеялись надо мной, словно я сказал что-то смешное.

– Да, Миу-миу, это я, твоя Ма, – ответила мама и подгребла меня лапками поближе к себе. – Ты – мой самый любимый мальчик, самый удивительный и любознательный, нежнятинка моя!

И она нежно целовала меня в носик, испачканный молоком ротик и урчала мне на ушко сказку про теплое Солнце – Огненного Кота, который просыпается утром, неслышно ходит по небу на мягких лапах, греет и освещает все живое, а вечером, нагулявшись, идет спать за высокие деревья и далекие горы. У Огненного Кота там, за высокими деревьями и далекими горами, есть лежбище, где он отдыхает до утра. А утром его путь по небу начинается снова.

Я слушал мамину сказку и засыпал счастливым. И всю ночь мне снился Огненный Кот, который прыгал по небу, ловил белых облачных мышек и щекотал их своими солнечными усами…

Завтра, едва рассветет,

Снова идти мне придется

Через вершины гор.

Месяц уходит по небу

В белые облака.

(Фудзивара-но Иэтака)

ГЛАВА 2. ДЕТСТВО

…Я проснулся рано утром, как только запели первые птички. Мамы рядом не было. Наверное снова ушла на охоту. Я потянулся всеми четырьмя лапами и сладко во всю пасть зевнул. В нос попытался заползти рыжий муравей, я чихнул и стал тереть нос лапкой, часто нализывая ее языком, чтобы смочить. Так Ма учила нас умываться.

Я потер нос, глазки, за ушами… Надо было бы еще вылизать бока, лапки и спинку, докуда достану… А! И еще хвост, и под хвостиком, и живот…

"Кому все это надо? – подумал я. – Ма все равно не видит, а мне вообще это ни к чему."

Братья и сестры спали вповалку, друг на друге, перемешав лапы, хвосты и уши так, что невозможно было в полутьме разобрать кто где начинался. Некоторые во сне перебирали лапками, словно бежали куда-то, кто-то вздрагивал в испуге, кто-то скукоживался, подбирая под себя кончики лапок, укутываясь хвостиком и стараясь подползти под соседа, чтобы согреться общим теплом.

Утро было росным и зябким. Трава, остывшая за ночь, тянула на себя оставшееся в нас тепло. Мамы не было уже достаточно долго, и мы начали подмерзать. Я огляделся. Серел рассвет. Огненный Кот только собирался выйти из-за гор и деревьев прогуляться по небесной поляне.

Рядом квакнуло что-то зеленое и лупоглазое. Мои ноздри зашевелились, принюхиваясь. Пахло… сыростью. Пучеглазка взвилась из травы, сильно отталкиваясь задними лапками и совершила длинный прыжок.

– Квак! – сказало создание, приземлившись недалеко от нас. – Тррррррррррьььь… – запело оно песенку.

Шерсть на моем загривке зашевелилась от возбуждения, хвостик задрожал от нетерпения. Я прижал уши и приник к земле. Я еще не умел охотиться, но мое тело само знало, что нужно делать. Не выдержав долгого напряжения, я подскочил на месте, не успев прыгнуть, и пучеглазка с издевательским кваканьем, напоминающим хохот, широкими прыжками ускакала в высокую, сырую после ночи, траву.

Я не очень понял, почему она не захотела со мной поиграть, но спросить уже было не у кого. Далекое "трррррььь" раздавалось еле слышно.

– Противная пучеглазка! – обиделся я и стал будить своих братьев и сестер, легонько покусывая их за кончики ушей или хвостиков. Некоторых я бил коротким ударом лапки по носу, конечно без когтей, ведь я приглашал их к игре и не хотел сделать им больно.

Постепенно ворох тел рассЫпался, и мы затеяли между собой шутливую потасовку. Мама еще не пришла, а нам хотелось согреться и перетерпеть голод до ее прихода. Девчонки сразу завопили, что им не дали даже привести себя в порядок, а молчаливые пацаны дубасили друг друга, нанося удары справа, и слева, переворачиваясь на спину и брыкая задними лапками прямо по мордочке нависающего над ним собрата. Это была очень веселая игра. Мы называли ее "Шурум-бурум". Так мы коротали время до прихода мамы.

…Вот, наконец, трава раздвинулась, и мама изящной рысью подбежала к нам. Быстро обнюхав нас, пересчитав по головам и наскоро лизнув каждого куда получилось, она устало плюхнулась на бок и подставила нам свое еще влажное, пахнущее мокрой травой и молоком брюшко. Волшебные бугорки были снова полны сладким густым молоком.

Мы резко прекратили потасовку и, после недолгой возни с распределением бугорков между голодными, волнительно принюхивающимися носиками, присосались, и, громко чмокая и зажмуриваясь от удовольствия, быстро и настойчиво работая лапками, стали пить, пить, пить…

…Дааааа… Даже сейчас, спустя два года, я отчетливо помню эти моменты счастья единения с матерью и через нее со всеми братьями и сестрами. Мы работали, как единый организм и наши сердца стучали в такт друг другу…

…Пока мы жадно насыщали свои желудки, Ма дремала, утомленная охотой. Ей тоже нужно было восстанавливать свои силы, потраченные на долгих поиск и ловлю добычи. Мы не знали, кого она смогла поймать сегодня и насколько ее насытила эта добыча. Для нас было главным, что она вернулась и ее бугорки вновь волшебным образом снова и снова наполнились едой.

Я заметил, что теперь бугорков хватает всем нам, никто не ползает по нашим головам и не плачет от голода. Даже мне всегда находился свободный бугорок и меня никто не отпихивал от маминого живота.

Тогда я не задавался вопросом "почему так?", меня это не волновало и не заботило. Я не понимал, что так бывает, когда от недостатка пищи или по другим причинам кто-то из твоих братьев или сестер уходит из Мира живых.

Ма часто рассказывала нам сказки про Радугу, которая иногда появлялась в небе. Она почти всегда бывала после дождя, который Ма называла "Слезами Предков", когда на небо выходил прогуляться Огненный Кот. Тогда мы и видели эту Радугу. Ма всегда говорила, чтобы мы обязательно полюбовались ею, потому, что именно там находятся наши предки, ушедшие за грань Мира.

– Когда вы видите Радугу, – говорила она, – обязательно помашите лапкой. И спойте "Песню радости". Тогда те, кто смотрит на вас оттуда, ваши предшественники, деды и прадеды, увидят вас и услышат ваше пение. Они поймут, что у вас все хорошо, порадуются и помашут вам лапкой в ответ.

Я всегда был любознательным и любопытным и часто спрашивал ее зачем наши предки ушли туда, им что, здесь было плохо? Ведь в этом Мире так красиво! Вокруг мягкая травка, деревья шелестят кронами, наверное перешептываются между собой, тоже сказки друг другу рассказывают, поют птички, летают бабочки и стрекозки, прыгают пучеглазки… Всего так много! И так интересно жить! Зачем кто-то по собственной воле залазит на эту Радугу? Пусть она даже такая красивая! Ведь они могли бы жить рядом с нами и не махать нам лапками сверху, а обнимать нас этими лапками. И петь вместе с нами "Песню радости"…

Мама с любовью и печалью смотрела на меня и молчала. Потом нежно лизала мою мордочку и прижимала к себе лапкой.

– Ты очень умен, Миу-миу, – говорила она мне. – Ты очень отличаешься от своих братьев и сестер. И не только по цвету, но и по своим размышлениям "не по возрасту". Я не знаю, что ответить тебе. Ты задал очень сложный вопрос, ответ на который скрывает сама Вселенная. Никто не знает, почему так заведено, что мы не можем находиться в этом прекрасном Мире вечно. Все мы рождаемся, живем и уходим, когда приходит срок. И у каждого он свой. Каждому отмерено столько времени, сколько ему наплели Три Радужные Кошки. Они сидят на Радуге и плетут косы наших жизней из мышиных хвостиков, которые им приносит Огненный Кот, играющий с облачными мышами. Ты, наверное заметил, что все облака не имеют хвостиков. Это потому, что, чтобы им разрешено было свободно гулять по небесной поляне, они отдали свои хвостики в уплату Огненному Солнечному Коту. А он, в свою очередь, вечером, уходя спать, отдает их Трем Кошкам Радуги. Наши косы жизни в их руках. Только они знают, какой длины они получатся. На длинную косу не всегда хватает хвостиков – бывает небо слишком чистое и облачные мыши не выходят на прогулку. Тогда и хвостики собирать не с кого. И косы получаются короткими.

– Ма, а когда я родился, на небе тоже было мало облачных мышей? – испугался я. – Моя коса тоже может быть короткой, и я скоро уйду на Радугу и встречусь с предками?

– Нет, Миу-миу, – отвечала мама. – Ты можешь быть абсолютно спокоен на этот счет. В тот день была хорошая погода и дул сильный ветер. Огненный Кот весело гонял по небу огромные стаи облачных мышей. И когда именно ты рождался, глаза Огненного Кота заглянули прямо в мои, широко открытые от боли схватки. Я была ослеплена и даже закрыла глаза, не в силах смотреть на его великолепие. Но я чувствовала, как его горячие усы щекочут мое тело. Тогда и родился ты – сын Огненного Кота. Поэтому ты такого цвета. Как Солнце. Посмотри на нас! Все мы – просто серые и полосатые, а ты – рыжий, солнечный! Думаешь это просто так?

И мама, хитро улыбаясь и прищуриваясь с нежностью смотрела на мою озадаченную рожицу.

– Ты совсем не знаешь этого Мира, Миу-миу, – продолжала мама. – Он не всегда бывает таким прекрасным и безопасным, как сейчас. Ты родился, когда в Мир пришло Лето – лучшее время Колеса Жизни, которое все время поворачивается и никогда не стоит на месте. На этой его стороне тепло и радостно, всё в Мире рождается и растет с невероятной скоростью. Но скоро, очень скоро оно повернется, и наступит Осень – предвестница старухи Зимы. Зима – это страшный холод и голод. И именно зимой многие уходят на Радугу, потому, что не в силах терпеть такие мучения здесь, на Земле. Потом Зима проходит, Колесо Жизни опять поворачивается, и наступает Весна – время обновления. Именно Весной мы начинаем снова оживать, чувствовать и любить. Это волшебное время. Мы собираемся вместе и поем "Песни любви и страсти". А потом, когда Колесо опять поворачивается на Лето, на свет появляетесь вы – наше маленькое продолжение. Сначала вы крошечные, как Пучеглазки, которые тебе так нравятся, потом вы вырастаете в больших котов и кошек, как я, например, обзаводитесь своими семьями, у вас появляются свои дети. И так оборот за оборотом совершает ваше личное Колесо Жизни. Потом вы становитесь настолько взрослыми и мудрыми, что вас начинают призывать наши предки, чтобы вы тоже могли присутствовать вместе с ними на Совете Наимудрейших, заседающем на просторах Радужных полян. Ваша шерсть начинает местами седеть и выпадать, глаза начинают хуже видеть, лапы слабеют. Но это потому, что у вас открывается внутреннее зрение. И чем вы хуже видите глазами, тем лучше различаете написанное в душах живых. Именно поэтому советы Старейшин так ценны, и к их мнению должны прислушиваться все молодые, еще не набравшие должного жизненного опыта, коты. Наконец наступает момент, когда зов наших предков становится так громок и призывен, что мы принимаем однозначное решение присоединиться к ним. Мы прощаемся с этим Миром и уходим к подножию Радуги, чтобы пройти по ней, как по дороге, и попасть туда, где нас с радостью встретят Три Радужные Кошки. Старшая из них возьмет свои Ножницы Вечности и перережет нашу косу жизни. Этим она воссоединит нас и наших предков в одной огромной стае.

– Ма, значит пока я не вырасту и не поседею, я буду здесь, с тобой? И мне не нужно будет сидеть в Совете Стаи на Радуге? – спросил я.

– Конечно, моя любовь, – зевнув промурчала засыпающая Ма, – тебе еще долго никуда не нужно будет идти. Там, на Совете, пока вполне обойдутся без тебя, мой солнечный мальчик. Пока я с тобой, никто не навредит тебе и не обидит. И мы еще доооолго будем из этого Мира вместе с тобой махать лапкой своим предкам, взирающим на нас. И громко петь им "Песню радости"…

…Мама уснула, а я задумался. Мне совсем не хотелось идти на Радугу к наимудрейшим. Здесь, в мире было столько прикольных пучеглазок, жучков, ящерок и птичек, не считая бабочек и стрекозок… Я еще совсем не наигрался с ними! И потом, что я мог сказать умного в этом Совете? Я был совсем маленьким и даже не знал, что бывает не только теплое Лето… Да! Мне точно было рановато бегать по радужным полям и давать ценные советы потомкам! Тем более, что под кустиком блестели чьи-то два маленьких черных глазика, и мне срочно нужно было выяснить кто это и поиграть с ним…

В зацветшей воде,

Мутной, подернутой ряской,

Где луна не гостит, -

"Там поселиться хочу!" -

Вот что кричит лягушка.

(Сайгё)

ГЛАВА 3. ВРЕМЯ БЕСПЕЧНЫХ

…Шло время. Огненный Кот почти каждый день гулять на синее небо.. Часто он гонял стаи белых облачных мышей, и мы всей семьей радовались, что в эти дни Три Радужных Кошки кому-то сплетут длинные косы жизней. Иногда облачные мыши убегали и небо затягивали стаи серых облачных крыс. Тогда с неба капали или лились длинными упругими струями "Слезы Предков". Видимо они очень скучали по оставшимся на земле и мечтали лизнуть их в носик или обнять лапками. Потом снова выходил Огненный Кот и своими жгучими усами, как бичами, разгонял крысиные полчища. Иногда он так ими размахивал, что мог и обжечь того, кто неосторожно засыпал на солнцепеке.

Мы часто любили всей семьей сидеть на разогретой солнцем траве до тех пор, пока не становилось уж слишком жарко. Трава после росного утра парИла, и в воздухе повисало тяжелое душное марево. Тогда Ма уводила нас играть в тень густых кустов.

Нас осталось всего трое из восьми. Самый слабенький от рождения братик Ру – последыш – ушел к предкам из-за постоянного недоедания, ему все время не хватало места у самых наполненных молоком маминых бугорков. Он пытался отвоевать себе право есть первым, но более сильные и рослые все время оттесняли его. И он получал лишь оставшиеся жалкие капли. В итоге у Ру больше не осталось сил бороться за еду, и он ушел искать Радугу ночью, когда все мы крепко спали. Утром мы не смогли его растормошить, чтобы поиграть. Мама простилась с ним, в последний раз лизнула его в носик, тщательно обнюхала и повела нас на другую полянку, сказав, что братик больше не проснется и нужно оставить его здесь, чтобы с его телом разобрался Лесовик.

Кто это такой мы не знали, но подумали, что это такой помощник Трех Радужных Кошек, обитающий на земле и помогающий душам, решившим отправиться по Радужной дороге, найти туда путь. И правда, на следующий день Ма ходила на это место и не нашла тела Ру. Наверное Лесовик забрал его.

Сестренка Ур, немного погодя, тоже покинула нас. К ее животу и под мышками присосалось слишком много клещей. Как так получилось, никто не знал. То ли у нее была слишком тонкая горячая кожа, то ли она слишком часто лежала в высокой траве и мало двигалась… Мама пробовала выкусывать клещей, но их головы все равно оставались под кожей и Ур начала болеть. Я очень любил Ур. Она была веселой лежебокой, толстушкой и хохотушкой. Никогда не обижалась на меня, даже когда я в шутку нападал на нее и случайно задевал ее острым коготком по носику. Когда Ур ушла искать Радугу, я очень расстроился и долго вечерами звал ее назад, поиграть. Но она так и не услышала меня – наверное очень далеко смогла уйти. Мой слабый голос не достигал ее ушей. Ма сказала, что Ур тоже забрал Лесовик.

Моего маленького братика Мр как-то ночью украл страшный бесшумно летающий хищник, когда мама в очередной раз пошла на охоту. Серый монстр опустился на нашу спящую стайку, как огромная тень, круглые глаза его хищно сверкали в темноте. Клюв кровожадно приоткрывался и щелкал, предвкушая легкую добычу. Он мгновенно схватил того, кто спал наверху нашей плотной кучки двумя огромными когтистыми лапами, низко и обрадованно прокричал "Ууууххх! Ууууууххх!" и также бесшумно взлетел. Мр успел только придушенно пискнуть. Больше мы его никогда не видели. Мр и умерший от недоедания Ру были близнецами. Мы их с трудом отличали друг от друга, пока они не начали подрастать и не стала заметна разница в их размере. Хорошо их с самого рождения различала только Ма. Она говорила, что всегда знает кто есть кто.

Ма вернулась с охоты и обнаружила нас, испуганных и пищащих в отчаянном страхе. Мы, перебивая друг друга и глотая слезы, рассказали ей о похищении Мр страшным и ужасным УХом. Горе мамы не знало границ. Она выла до утра от отчаяния и безнадёги, и крупные слезы, как утренние росинки с листьев, стекали из уголков ее глаз.

Мы все притихли, потому, что очень боялись, что страшный УХ услышит нас и опять прилетит. После этой трагедии мама повела нас искать новое место для жилища, туда, где старая сосна лежала с вывороченными из земли корнями. Там, под густыми, свисающими как длинные плети, тонкими корешками, была небольшая ямка, в которой все мы и поместились. За корешками, как за завесой нас не было видно страшному УХу. Он несколько раз пролетал мимо по ночам, чуя нас и ища, но проникнуть внутрь ему мешали корни. Его огромные крылья могли застрять в них. Проникнув внутрь, он не смог бы быстро взлететь. Так давно погибшее дерево защищало нас, еще живущих и нуждающихся в помощи.

Сначала мы подумали, что страшный и ужасный УХ и есть тот самый Лесовик. Но мама сказала, что это всего лишь один из преданных и жестоких посланников Лесовика. У него много слуг и нужно иметь широко раскрытые глаза, настороженные уши, чуткий нос, внимательность и развитый ум, чтобы учиться уходить с их пути.

Мама каждый день учила нас, как правильно прятаться и затихать, вжиматься в землю, прятаться в траве и пытаться слиться с окружающим ландшафтом, когда рядом опасность. Как драться за свою жизнь, если кто-то тебя пытается схватить, и ты еще в состоянии постоять за себя. Как добывать еду, если, вдруг, она не вернется с охоты: каких жуков можно есть, а каких нельзя. Кого стоит особенно бояться, а кто относительно безопасен. Мы были слишком легкомысленными и невнимательными к ее наставлениям и поэтому поплатились еще двумя жизнями.

Мою сестренку Ми закусали насмерть дикие осы. А все потому, что нам очень нравилось играть с разными летающими насекомыми. Полосатые Жужи нас особенно привлекали. Одни их них жили в земляных норах, были большими, толстыми и неповоротливыми. Они низко гудели и медленно летали. Их весело было сбивать лапой в полете или пытаться поймать зубами в прыжке. Сбитые, они падали на спину, смешно сучили лапками и долго потом не могли перевернуться на брюшко, чтобы опять взлететь. Нас они не трогали, и мы думали, что все полосатые жужжалки одинаковые. Часто мы видели и других крылатых, помельче, тоже жужжащих и полосатых. Они строили странные, серые, закрытые и очень хрупкие гнезда, которые просто свисали со стволов деревьев, как плоды. Сестренка Ми очень любила лазать по деревьям. Она свободно поднималась наверх и также свободно спускалась вниз головой. Вот там она как-то и наткнулась на большое гнездо этих полосатых Жуж. Ми из любопытства тронула его лапкой и оно начало крошиться. Тут же из его недр вылетел целый рой крупных, злобно жужжащих особей и набросился на Ми. Она с визгом скатилась по стволу наземь и побежала, что было сил, но полосатые не оставляли ее в покое. Каждый раз, как в тело сестры впивалось очередное жало, мы слышали ее жалобный крик боли. Ми успела отбежать от гнезда достаточное далеко, чтобы они оставили ее в покое и возвратились обратно восстанавливать свое разрушенное жилище.

Мордочка Ми страшно распухла, глазки совершенно заплыли. Она громко стонала и плакала. Ма отнесла ее за шиворот к холодному ручью, чтобы вода могла хоть немного ослабить боль. Но яда, впрыснутого этими летучими убийцами, оказалось слишком много. Ми вскоре впала в забытье и когда Огненный Кот отправился на покой, ее душа тоже пошла искать подножие Радуги. Никто бы не смог помочь ей. Ма и все мы плакали и звали Ми назад, но вернуть ее было не в наших силах. Я запомнил этот урок на всю жизнь и никогда больше не пытался играть с насекомыми, имеющими такую окраску.

Еще одна моя сестра, Фр, играя, лапкой сбила какой-то белый гриб на тонкой ножке. На него села муха и Фр за ней охотилась. Она не ела этот гриб, нет! Мы не едим такое, даже если очень голодны! Она просто раскрошила его шляпку лапкой, а потом решила облизать ее, потому, что ей был неприятен запах гриба, оставшийся на лапке. Мама заметила это слишком поздно и не успела ее остановить.

Фр умирала долго и мучительно. Мама все время находилась рядом с ней, даже перестала ходить на охоту по ночам. Мы перестали играть и сидели притихшие и удрученные. Нам казалось кощунственным радоваться жизни, когда рядом с нами так страдает родная сестра. Через три дня Фр покинула мир живых и ушла за горизонт.

Нас осталось всего трое: я, брат – Мау и сестренка Мяу. У мамы от голода впали бока, ребра выперли наружу, шесть свалялась и перестала блестеть. Силы покидали ее. Молоко уже не брызгало из ее бугорков, мы с трудом высасывали редкие капли. И хоть нас осталось совсем мало, еды нам катастрофически не хватало. Ма больше не могла плакать, потому, что слезы в ее глазах тоже высохли. Она боялась оставить нас даже на минуту, чтобы пойти поохотиться. Мать отдала Радуге больше половины своих детей. Она не могла себе позволить потерять оставшихся.

Когда молока стало так мало, что мы начали плакать от голода, Ма все-таки решила рискнуть и отправиться на охоту. Выбора ни у нее, ни у нас не было. Она спрятала нас в убежище, нежно вылизала мордочку каждого из троих оставшихся и тихо, на подламывающихся от слабости лапах потрусила искать хоть какую-то добычу. Мы для лучшего удержания тепла сгрУдились в уже совсем маленькую кучку и долго не могли заснуть, прислушиваясь к лесным ночным шорохам. Мы прошли большую школу потерь, получили страшные жизненные уроки, многое осознали и практически всего начали опасаться. Мы поняли, что безоблачное, безмятежное детство прошло, и нам придется учиться науке сурового выживания в любых условиях. Что мы должны держаться вместе, что бы не происходило и защищать друг друга изо всех сил. И этому всему нас научит наша Ма – маленькая, хрупкая на вид, но сильная духом самочка, стойко переносящая беды и лишения, наша защита и опора.

Расстались на заре,

И лунный лик холодным

Показался. С этих пор

Нет для меня печальнее -

Рассвета…

(Мибу-но Тадаминэ)

ГЛАВА 4. НЕЧАЯННЫЕ РАДОСТИ

…Мама вернулась под утро, усталая, но сытая. Было лето, еды вокруг бегало много, только успевай ловить. Ее живот выглядел приятно округлым. Мордочка была испачкана чьей-то кровью. Мама плюхнулась рядом с нами, подставив под наши сонные мордочки свои набухшие бугорки, из которых опять начало сочиться молоко, и начала тщательно умываться, смывая следы удачной охоты.

Мы, мгновенно продрав глаза, бросились к заветному лакомству. За прошедшие три дня, постоянно недоедая, мы заметно оголодали и отощали, поэтому не имея возможности терпеть, пока мама приведет себя в порядок, быстро присосались к ее бугоркам, не обращая внимания на то, что они были испачканы болотной тиной.

– Вы мои хорошие, – мурчала нежно Ма, – ешьте, ешьте, все будет хорошо… Намаялись, сердешные, наголодались… Страшно, наверное, ночью было… Ну ничего, теперь я с вами, я здесь, я так вас люблю, мои крошки, мои малыши…

Мы ели, ели, ели… И никак не могли насытиться. Теперь на каждого приходилось больше, чем по два бугорка. Это было настоящим счастьем. Тот, кто не голодал, никогда не поймет этой сытой радости…

Ма незаметно уснула под наше громкое чавканье. Ей был необходим отдых, а нам игра. Мы выспались и наши молодые тела, подкрепленные пищей, требовали движения. Мы не умели долго огорчаться или скучать. Мы жили одним днем и никогда не думали, что будет с нами завтра. Ведь у нас была наша Ма, это было ее заботой.

Мау и Мяу родились похожими на мать – серыми и полосатыми. У Мау кончик хвоста был черным и такими же черными были подушечки его лап. Сестренка Мяу отличалась от него. Ее кончик хвоста был белым и белоснежные носочки на лапах и нежно-розовые подушечки выдавали в ней девочку. Ее мордочка была остренькой и изящной с бледно-розовым носиком, вокруг которого белело небольшое пятнышко в виде опрокинутого сердечка. Пушистые усики и реснички, маленькие, розовые на просвет ушки, глаза цвета неба в жаркий полдень… Она казалась мне редкой красавицей.

У брата Мау челюсть была потяжелее, темные полоски на спине и боках поярче, белый "галстучек" окаймлял его шею и спускался на грудь. Крупные остроконечные ушки с густой пушистостью внутри всегда были настороже. Круглые, как у совенка, глаза цвета грозового неба смотрели пытливо и внимательно на все, что происходило вокруг. Он вообще никогда не расслаблялся настолько, чтобы его можно было застать врасплох.

Мяу напротив, была беспечна и любила подурачиться. Мечтательница и егоза, она любила пококетничать даже перед нами. Часто она садилась перед каким-нибудь ярким цветком, втыкала туда свой розовый носик и замирала так, ожидая, что к ней кто-то из нас подойдет и спросит, а что это она там вынюхивает?..

Мяу любила внимание. И никогда не отвечала на вопросы сразу. Минут пять она еще сидела с носом, уткнутым в цветок, и совершенно нас игнорировала. Лишь когда нам надоедало дожидаться ее ответа, и мы начинали в нетерпении ходить вокруг и спрашивать снова и снова, она соизволяла повернуться к нам, и царственно возведя очи горЕ, мурлыкнуть: "Ах, это опять вы? До чего надоели…"

Тогда мы просто взрывались от негодования. Да! Это опять мы! А кого ты здесь еще рассчитывала увидеть, глупая позёрша! Только собой и любуешься! Нет, чтобы с нами в "пятнашки" поиграть!

Мяу фыркала и с достоинством королевы в изгнании отворачивалась. Но мы знали, что все это только игра, чтобы нас поддразнить. Мы подкрадывались к ней с противоположных сторон и напрыгивали одновременно. Но Мяу была хитрюгой. Она с легкостью просчитывала наши маневры заранее, и в момент нашего прыжка всегда успевала немного отодвинуться от места нашего предполагаемого приземления. Итог был предсказуем. Мы неизбежно сталкивались в воздухе и, позорно растопырив лапы, шлепались на мягкую густую траву. Мяу покатывалась со смеху, за ней начинали смеяться и мы, и все заканчивалось общей веселой потасовкой-кувыркалкой. Нам хорошо было вместе. Мы думали, что так будет всегда.

Мама, отдыхая, любила наблюдать за нашими проказами. Она лежала на боку, нежась под лаской теплых усов Огненного Кота и любовалась нами. Мы были ее великой гордостью. Она сохранила наши жизни и, наверное, за каждый наш новый прожитый день благодарила Богов Радуги…

…Меня мама называла Миу-миу. Я был ее любимчиком. То, что я, единственный из всего помета, родился рыжим, было чудом. Ма говорила мне, что цвет моей густой шубки доказывает то, что я – прямой потомок Огненного Кота, гуляющего по небу. Мои глаза тоже были рыжего цвета. Когда на меня падали лучи солнца, моя шерсть начинала светиться, гореть, как маленькое солнышко. Мама улыбалась и говорила, что я "освещаю мрак ее жизни". Я не понимал, что это значит, но мне было радостно осознание того, что я приношу счастье своей любимой матери.

Моя окраска была не слишком удобна для дикого кота. В зеленой листве я был заметен, как маленький огненный шарик. И это мешало мне охотиться. Добыча видела меня до того, как я только подумывал о том, чтобы ее поймать.

Со временем мы перестали пить только молоко из маминых бугорков и перешли на смешанное питание. Мама приносила с охоты часть своей добычи, чтобы мы могли привыкнуть к запаху и вкусу новой еды и наши животики научились переваривать ее. Еда была разной. Серые луговые мышки, черные слепые кроты и землеройки, некоторые виды луговых лягушек, серебристые ящерки, часто жертвующие своими хвостами, чтобы выжить самим…

Иногда мы ели даже жуков, у которых были рога: у одних на голове, у других на носу. На них легко было охотиться. Главная опасность состояла в том, чтобы они не успели вцепиться тебе в нежный, чувствительный нос своими сильными, острыми жвалами. Это было даже забавно – пытаться поймать этих черных и неповоротливых жесткокрылых.

Мы ели и личинок разных жуков, выкапывая их из земли или выцарапывая из-под трухлявой коры. Они были достаточно вкусными, сладковатыми. Но строго-настрого нам было запрещено охотиться на мохнатых гусениц. Они были такими огромными и прикольными, так смешно двигались, волнами переставляя свое длинное тело, что зубы просто чесались от желания вонзиться в эти привлекательные и аппетитные на вид, но на самом деле часто смертельно опасные тела.

Конечно, вкуснее всего были белки. Очень редко, но мама умудрялась поймать огненно рыжую, длиннозубую, кусачую бестию. Для нас это было "праздником живота". А сколько удовольствия мы получали потом от игры с беличьим хвостом! Мы подкидывали его вверх, отнимали, рыча, друг у друга, прятали в него зябнущие по ночам носы, когда мама уходила на очередную охоту…

…Время было сытое и веселое. Постепенно лето подошло к концу, и Колесо Жизни повернулось на осень. Днем еще бывало очень тепло, даже жарко, но на небо все чаще стали выползать стаи серых облачных крыс и из них моросил мелкий, холодный дождь – "Слезы Предков". Мама говорила, что наши бабушки и дедушки грустят и часто плачут, заранее жалея нас в преддверии холодной зимы.

Все живущие в лесу активно готовились к скудным, тяжелым временам. Одни набивали свои подземные амбары, другие загружали съестное в дупла. Все старались нагулять максимум жира перед холодами. Мы ничего не запасали. Все, что отлавливалось и находилось, съедалось тут же, подчистую.

Я как-то спросил маму, почему мы не заготавливаем еду впрок на зиму, как, например, белки или мыши, ведь тогда у нас не возникало бы проблемы пережить голодные времена…

Мама долго смотрела на меня, и в ее глазах я читал тревогу о грядущем. Она не признавалась нам, но на самом деле очень сильно переживала, что войдет в зиму с тремя подрастающими малышами на лапах. И помочь ей будет некому. Мы еще слишком малы, чтобы жить самостоятельно и охотиться по-взрослому. И не успеем вырасти до холодов настолько, чтобы нас можно было отпустить в свободную вольную жизнь. А как сложится зима?.. Ей и одной, может так случится, не прокормиться. А здесь еще три, хоть и очень любимых, но прожорливых и ненасытных рта…

– Мы хищники, – наконец ответила Ма. Мы не едим злаки, как грызуны, не едим ягоды и грибы, как белки или даже медведи, не едим корешки и почки, цветы и плоды, как многие из живущих. Мы даже не падальщики, как колючие ежи или крючкоклювые стервятники. Мы хищники. Нам всегда нужна свежепойманная добыча и горячая кровь. Иначе мы станем болеть и уйдем за Грань Мира в жестоких муках. Такими нас создали, и мы бессильны это изменить. Поэтому мы не можем и не стремимся делать запасы. Они бесполезны для нас. Мы все равно не сможем этим питаться. Ты понял, мой маленький, но не по возрасту умный, солнечный мальчик? Только свежая добыча и горячая кровь! Иначе мы и нам подобные не выживут в лесу.

– А почему нас не создали всеядными, ма! – поинтересовался я. – Ведь насколько было бы проще жить, если бы все могли есть всё подряд!

Моя мысль так чесалась у меня в голове, что я даже наморщил лоб, чтобы она перестала там ползать.

– Сын, – тихо сказала Ма, – мы приходим в этот Мир такими, как приходим, и не нам выбирать наше обличие или судьбу. Радуга заботится об этом. В этот раз ты пришел золотым котенком, а в следующий раз можешь прийти черной пумой или белым снежным барсом… На все воля Радуги. И Трех Радужных Кошек. Именно они дают тебе возможность зачаться и родиться там и в таких условиях, которые тебе необходимы по твоей, плетущейся ими, судьбе. И ты не должен роптать! Нет! То, что ты пришел в этот Мир – уже большое благо для тебя! Тебе дана очередная возможность прожить свою длинную или короткую жизнь в своем теле. Ощущать тепло и холод, сытость и голод, любить и продолжать свой род, когда придет время…

…На этих словах глаза Ма сузились и она мечтательно запрокинула голову, вспоминая бурные ночи любви, проводимые ею под стрёкот кузнечиков и пение цикад весной. Какой глубокой тайной были полны тогда ночи… Как сладко млело ее сердце… Какая страсть рождалась в нем от пения ищущих ее любви самцов… Какое головокружение восторга она испытывала, глядя, как мужественные, дикие, свирепые в своей необузданной страсти самцы, сходятся в поединке и бьются до вырванный клочьев шерсти и кровавых царапин на мордах… За нее – обыкновенную, неприметную, маленькую, серую самочку…

…Я и мои брат с сестрой незаметно уснули под это мамино повествование…

И всю ночь мне снились Три Радужные Кошки, горстями бросающие с Радуги еще не рожденные души маленьких котиков. Эти, полупрозрачные, как крылья стрекозы, души, парящие в воздухе и разносимые ветром, мгновенно вырастали в огромных кошек – белых и черных, рыжих и серых, в крапинку и полосатых – и, как бескрылые птицы, растопырив лапы в стороны, медленно планировали вниз, рассаживаясь на деревьях и громко и победно мяукали, рычали, фыркали и шипели, оповещая всех вокруг: "Мы пришли! Мы живём! Встречайте нас!.."

Ну что ж! Хорошо!

О мире другом, не нашем,

Вспомню опять,

Взгляну на опавший цвет,

Не опасаясь ветра.

(Сайгё)

ГЛАВА 5. ГРЁЗЫ ОСЕНИ

…Незаметно наступило время "золотых деревьев"… Лес горел, утопая в цветах огня: желтом, багряном, оранжевом. Наконец настало мое время. Я был совершенно незаметен в кустах и жухлой траве. За последний месяц я научился неплохо охотиться на лесных и полевых мышей, и теперь, в сезон золотой осени, у меня появилась большая фОра в охоте, по сравнению с братом и сестрой. Погоды стояли сухие и солнечные, хотя и не жаркие. Середина осени жаркой не бывает. Ночи были весьма прохладными. После зябкого туманного утра и относительно теплого дня наступал холодный вечер.

Мы нашли себе новый дом – заброшенную лисью нору. Конечно, там до отвращения воняло псиной, но это можно было перетерпеть. А вот на рассвете примерзать брюхом к траве – терпеть было сложно. Когда по ночам на черное небо вылетали огромные стаи небесных светлячков, становилось очень холодно, и к утру на постепенно увядающей траве появлялся белый налет – выпадал иней. Трава становилась хрусткой и искрящейся на рассветном солнышке. Она достаточно быстро оттаивала, когда на нее падал взор Огненного Кота, становясь неприятно мокрой. Днем его, уже не такие горячие, как летом, усы достаточно быстро высушивали ее, и мы, ловя последнее осеннее тепло, снова и снова с удовольствием кувыркались в ней.

Больше всего мы любили играть в шуршащем ковре опавших листьев. Слой сброшенной деревьями одежды был достаточно толстым, чтобы мы могли нырять в него, с головой зарываясь в ворох золотых и багровых листьев кленов, берез, дубов и осин. Мы играли в "прятки", "салочки" и "большую охоту". В этом разноцветном ковре пряталось множество живых созданий. Мыши бесконечно шуршали, пробираясь под листьями, торопясь натаскать максимум припасов в свои норки. Практически неподвижные на холодном рассвете и очень юркие и быстрые, отогревшиеся днем, ящерки то и дело высовывали свои чешуйчатые мордочки, ловя теплые лучи. Смешно семенящие на своих лапках колючие серые шары – ёжики, иногда целиком облепленные наколотой на колючки листвой, ловили в ней последних жучков, червей, лягушек, не брезговали и уже пованивающей дохлой мышью или умершей птичкой.

Мама рассказывала нам, что ежи – санитары леса, как и многие другие животные, птицы и насекомые. И говорила, что мы должны их уважать и не трогать, потому, что для нас они – негодная и опасная добыча.

– Никогда не подходите к колючим шарам на ножках! – учила нас мама. – И не бейте по ним лапкой. Не пытайтесь их понюхать или укусить! Эти звери могут своей странной жесткой шерстью нанести вам долго не заживающие раны, потому, что они любят поваляться на падали. Их иглы часто заражены трупным ядом. От этих уколов, особенно в морду, вы можете сами отправиться искать своих предков на Радугу.

Мы внимательно слушали ее и пытались запомнить каждое мамино наставление. Время легкомысленного детства прошло. Впереди нас ждала зима, и только от нашего усердия в постижении науки выживания зависела возможность нам всем дожить до поворота Колеса Жизни на весну.

– Мы поняли, Ма, Колючек не трогать! – вопил Мау, яростно отбрасывая задними лапами ворох листьев в сторону пробегавшего мимо ежа, которому было все равно, что мы о нем думаем.

Каждый лесной житель шел своей дорогой, жил своей суетой и своими заботами. В преддверии зимы каждый занимался своими необходимыми приготовлениями к суровым испытаниям холодом и голодом.

– Вам нужно научиться охотиться стаей, – учила нас Ма. – В одиночку вы не проживете и недели, когда добычи станет так мало, что только делясь ею друг с другом, будет реально дожить до тепла. Каждый из вас должен заботиться об остальных двоих и никогда не бросать их в беде. Пока вы вместе, у вас в три раза больше шансов выжить, чем у каждого по одиночке.

– Ма, а почему ты все время говоришь только о нас троих? Ведь ты же будешь с нами всегда? И будешь защищать и заботиться о нас? – спрашивал я.

– Ты уже подрос, Миу-миу, – отвечала мама, – и должен помнить, о чем я часто тебе рассказывала летними теплыми ночами. Никто не знает своего срока и судьбы. Поэтому, как бы ни сложилась ситуация, вы всегда должны быть готовы к самостоятельному выживанию. Меня этому учила моя мать, я учу вас, а вы будете учить этой науке своих будущих детей. Так заведено от сотворения Мира.

…И мы запоминали эту науку… Как мы потом были благодарны маме за нее… Она была права во всем…

…Шли дни. Огненный Кот все быстрее и ниже обходил свои владения. Все меньше тепла давали его огненные усы, все чаще небо затягивали серые крысиные стаи и "Слезы Предков", бывало, текли холодными ручьями часами и даже днями напролёт…

По утрам, выползая из провонявшей лисами норы на свежий воздух, мы носами ощущали приближающиеся холода. Лиственный толстый ковер всё чаще покрывался инеем, на котором смешно отпечатывались наши следы. Мы прыгали по этим листьям, выгоняя из-под их шелестящего теплого покрывала прячущихся мышей. Мама ловко ловила их, и пока что мы все были неплохо обеспечены едой. Все перед зимой хорошо нагуляли жирок и любая добыча, мышь ли, белка ли, были толстыми и жирными. Все насекомые попрятались. Ни жуков, ни их личинок было больше не достать. Остались только теплокровные. Ящерицы и лягушки исчезли. Птицы пели редко и быстро замолкали, едва начинало смеркаться. Мама говорила это потому, что многие из них куда-то улетают из лесов на холодное время. И охотиться на птиц стало очень затруднительно, потому, что птенцы уже подросли, а поймать взрослую здоровую птицу практически невозможно. Часто по ночам мы слышали крик ужасного УХа, который уже не так пугал нас, глубокая нора хорошо защищала наши жизни от этой летающей серой смерти.

Мама перестала уходить на ночную охоту. Ночи были настолько холодными, что никакие мелкие животные старались без крайней нужды не выходить на поверхность. Мышковали и белковали мы исключительно днем. Наши тела подросли, и мы стали выглядеть почти как взрослые коты. Только небольшие размеры и дурашливое поведение выдавало в нас подростков. Что ни говори, мы еще оставались детьми. Нам бесконечно хотелось играть, баловаться и дурачиться.

Моя сестра Мяу из пушистого серого комочка постепенно превращалась в изящную, красивую кошечку с раскосыми голубыми, окаймленными темными подводками огромными глазами. Ее маленькие лапки в белых носочках ступали легко и не слышно, в отличие от громкого топота наших, слегка косолапящих в дурашливой беготне друг за другом, толстеньких лап. Мяу отличалась тонкой костью и шелковистой шубкой. Она очень походила на маму, только была еще красивее. Мы называли ее в шутку "Повелительница мух". Она умела их ловить практически на лету, особо даже не стараясь, делая вид, что даже не следит за ними своими дивными раскосыми глазами. Резкий взмах лапкой – и муха, отчаянно жужжа, билась прижатая к земле, а Мяу с хищным любопытством наблюдала за ней.

Мау рос плотненьким и широкогрудым. Бегал он быстро, но иногда его лапы почему-то начинали запутываться сами в себе, и он спотыкался и кубарем катился по земле или втыкался носом во что-нибудь, оказавшееся у него на пути. Его это ужасно смешило. Он говорил, что лапы начинают путаться, как только в голову приходит мысль о том, какой лапой в данный момент нужно шагать. Из этого он делал вывод, что много думать вредно, и тело само знает, как себя вести.

Я, в отличие от него, считал, что думать полезно и необходимо. Особенно, если ты живешь в лесу и кормишься тем, что найдешь. Охота и подготовка к ней требует серьёзных раздумий, продумывания плана загона добычи, просчитывания ее возможного бегства, траектории движения, обманных маневров. Хорошая охота не могла получиться без тщательно составленного плана. Особенно, если нам придется охотиться всем вместе. Нужно было оценить способности и физические возможности каждого, чтобы поручить им роли, соответствующие их умениям. Тогда положительный результат был практически обеспечен. Ничего нельзя пускать на самотёк, когда от тебя зависят другие, и ты, в свою очередь зависишь от них.

Я часто говорил об этом с мамой, пока брат и сестра гонялись друг за другом, резвясь и ни о чем не думая.

– Ты очень умен и рассудителен, – говорила мама, уважительно и ласково глядя на меня. – Ты, как твой мудрый отец, Огненный Кот, живущий вечно потому, что каждый его шаг уже просчитан Вечностью. Солнце наградило тебя не только яркой внешностью и роскошной огненной шубой, но и светлым умом. Ты много думаешь и многого сможешь добиться в жизни. Может быть когда-то ты станешь вожаком кошачьей стаи. Все будут уважать тебя и приходить к тебе за советом.

Дни становились все короче, а холодные ночи длиннее. Однажды, выбравшись поутру из норы, мы увидели, что листья и трава присыпаны белым, холодным, мелким песком, который таял под подушечками лап, когда мы касались его. Мама грустно вздохнула и сказала, что это выпал первый снег. Мы еще никогда не видели снега и спросили откуда он взялся.

– Ну что же, слушайте, – ответила Ма. – Когда-то, в древние времена, такие далекие, что их не помнят даже самые старые коты, Огненный Кот – Солнце, который жил и будет жить вечно до скончания времён, повстречал на прогулке Белую Лунную Кошку. Ее неземная красота ранила Огненного Кота в самое сердце. Кошка была настолько прекрасна, что ее красоту невозможно описать словами. Она светилась изнутри, как драгоценный камень, переливаясь разными оттенками молока. Сияющие бледно-голубые глаза холодно взирали на лучившегося чувствами, пылающего любовной страстью Кота. Но ледяное сердце красавицы даже не дрогнуло в ответ на его признание. Лунная кошка была лишена способности любить и чувствовать. Кот, изнемогая от любви и восхищения, пел ей песни ветра, мурчал морским прибоем, щекотал ее своими горячими усами в надежде добиться ответного чувства. Но все было тщетно. Тогда Огненный Кот в отчаянии ударил хвостом по небесному своду так сильно, что яркие искры огня разлетелись по черному небу, освещая его светом рожденных звёзд.

– Вот достойное обрамление для твоей несравненной красоты, о, моя любовь! Ни у какой кошки на свете никогда больше не будет такой россыпи сияющих огней – крикнул он.

Лунная кошка равнодушно оглядела щедрый подарок, отвернулась и пошла прочь, не ответив Коту ни слова. Она стала считать искры, чтобы оценить, насколько щедрым оказался подарок Кота. Ее не интересовали его чувства. Застывшим и бесстрастным было ее сердце. Кот обезумел от отчаяния и помчался вслед за ней, в надежде догнать и отогреть ее своей любовью. Но сколько бы он ни бежал, догнать Лунную кошку ему не удавалось, слишком далеко она ушла от него. Так они и ходят по небосводу друг за другом. Лунная кошка считает свои драгоценные огоньки в темном небе ночью и все время сбивается со счета, потому, что их несметное количество, а Огненный кот пытается догнать ее днем, но у него ничего не получается, потому, что ему попутно приходится заниматься важным делом – сбором и пересчитыванием хвостиков облачных мышей, которые нужно будет отдать Трем Радужным Кошкам, чтобы те начали плести косы жизни всех кошачьих. Ушедшие на Радугу предки, видя такую жестокость Лунной Кошки по отношению к Огненному Коту, плачут от жалости по несостоявшейся любви, ведь любовь по их мнению – величайший Дар жизни, и тот, кто отказывается от любви, отказывается и от самой жизни. Колесо Сансары неумолимо поворачивается с весны, на лето, с лета на осень, с осени на зиму, с зимы на весну – и так до бесконечности. Слезы Предков весной и летом, когда Огненный Кот находится в своей максимальной силе, падая на землю, питают ее, способствуя возникновению новой жизни. А осенью, когда Кот устает от бесконечного бега и часы его появления в небесах значительно укорачиваются, холодная Лунная Кошка своим ледяным спокойствием замораживает Слезы Предков, превращая каждую горькую слезинку в прекрасную снежинку, которые плавно опускаются на землю и постепенно накрывают ее толстым пуховым одеялом. Зима – время Лунной Кошки. Вся природа сковывается ледяным панцирем ее безразличия и равнодушного покоя. И это продолжается до тех пор, пока Огненный Кот, отдохнув, и набравшись сил, снова не затевает старую как Мир игру в "догонялки" холодной красавицы.

– Неужели они так никогда и не встретятся? – спросил я с грустью. Мне так жаль было моего отца, Огненного Кота, что я готов был расплакаться. – Лунная Кошка его так никогда и не полюбит? Да, Ма?

– Ну почему никогда? – хитро прищурилась Ма. – Очень редко, но Коту, удается догнать лунную красавицу и пылко лизнуть ее в носик. Тогда на небе мы видим, как два диска – Луна и Солнце – сливаются в один. Лунная кошка ужасно злится, шипит, и Землю накрывает мрак, птицы замолкают от страха перед ее гневом, а все животные стараются забиться в свои норы. Никто не знает на что способна разъяренная красавица! Но удержать горячим поцелуем холодную Лунную Кошку пылкому Огненному коту удается ненадолго. Всего на несколько минут. Потом она отталкивает его и снова начинает от него убегать, пока он в растерянности пытается понять, чем же так не мил ледяной красавице. И снова, и снова начинается их бесконечная погоня…

– Но ведь она когда-нибудь полюбит моего отца, Огненного Кота? – засыпая спросил я с надеждой. – ведь не может никакое сердце так долго оставаться безучастным к такой великой любви? Правда, Ма?

– Кто знает, кто знает… – промурчала в ответ мама. – Никто не знает, что случится, если они все же сольются в любовном восторге. Может быть нашему Миру и не стоит так этого желать… Все может кончиться очень грустно для всех живых…

…И мама рассмеялась…

…И смех ее в моем засыпающем сознании рассыпался на миллионы сияющих в темном небе огоньков, каждый из которых задорно подмигивал мне, как жучки-светлячки летними ночами в густой, духмяной траве…

Звуки нежные лютни,

Что ветер осенний донес, -

Даже они

Только вновь пробуждают

Томленье бесплодной любви.

(Мибу-но Тадаминэ)

ГЛАВА 6. ПРЕДЗИМИЯ УНЫЛАЯ ПОРА…

…Становилось все холоднее, все чаще с неба сыпался белый песок или плавно опускались тонкие, невесомые, как крылья ночного мотылька, снежинки. Они и напоминали крошечных белых мотыльков, танцующих свой танец в слабом движение ветра. Я любил лежать на пороге брошенной лисьей норы и наблюдать на ними. То они кружились в хороводе, то просто тихо и печально опускались, как маленькие парашютики созревших семян одуванчиков, то летели вихрем, порывисто мечась в разные стороны. Это было завораживающее зрелище. Хлопья покрывали остывшую землю сначала тонким покрывалом, потом плотным ковром, потом толстым одеялом. Наверное природа хотела поспать, поэтому и натягивала на себя одеяло потолще, да потеплее…

…Мы не боялись снега. В нашей норе было достаточно тепло и комфортно, чтобы не замёрзнуть ночами. А дни проходили в играх и охоте. Мерзнуть и печалиться было некогда. Да и шубки наши к зиме прилично утеплились, стали гуще, нарос мощный подшерсток и даже между подушечками лап стало тесно от густой шерсти.

Мы выглядели весьма впечатляюще в своих шикарных зимних мехах. Сестра Мяу гордилась пушистыми кисточками на ушах и густотой своего хвоста. Мау отрастил на шее львиный воротник и хвастал передо мной длиной шерсти на задних "штанах".

Я тоже не отставал. Мой хвост стал широким у основания, густым и короткопушистым. Мяу смеялась надо мной и обзывала бобром. Я не обижался на нее. Что возьмешь с глупой девчонки?

Я видел бобров. Это были серьёзные и крупные звери с длинными передними зубами. Их хвост и вправду был широким и плоским. Он волочился за ними по земле, оставляя за собой полосу примятой травы летом или небольшую канавку в песке в дождливую погоду. Странные это были звери, бобры! Они зачем-то все время лазили в воду, как будто они не шерстяные звери, а кожаные лягушки! И что им так нравилось в воде? Я не понимал. На мой невзыскательный вкус ручьи и речушки были только местом для утоления жажды, а никак не местом приятного и комфортного времяпровождения. Бобры ныряли, как большие рыбы, громко били плоскими хвостами по воде, весело кувыркались и резвились, прямо как мы в листьях.

Мы не любили ощущения влаги на шерсти. Наши шубки намокали, спипались и переставали согревать. Мы зябли и дрожали под дождями, прижимаясь друг к другу, чтобы хоть немного согреться. Мяу так трясло, что жалко было на нее смотреть. Нежно-розовый носик ее становился сизоватым и казалось, что мы все время слышим стук ее зубов. Даже пушистые усы Мяу, на которых повисали капельки дождя, выглядели жалкими обвисшими и дрожащими. Тогда мы с братом усаживались с обеих сторон от нее и, привалившись боками, согревали Мяу своим теплом. Нам тоже было зябко, но мы были мужчинами и заботились о сестре, чего бы нам это не стоило.

Мама часто отсутствовала весь день и мы были предоставлены сами себе. В хорошую погоду, когда с неба не моросил мелкий промозглый дождик из "слёз предков" мы выбирались из норы и согревались игрой, прыгая в неглубокий еще снег, соревнуясь между собой в том, кто оставит самые большие следы. Хитрый Мау прыгал всегда с разбега, чтобы непременно проскользить на лапах как можно дальше. После его прыжков оставались длинные, размазанные и нечеткие следы, которые не были похожи ни на какие известные нам. Правда был один зверь, который оставлял подобные следы. У него были очень сильные задние ноги с огромными когтями, длинные уши и непрерывно шевелящийся нос. Он совершал длинные прыжки, отталкиваясь мощными задними лапами и иногда громко барабанил ими по земле или пустому, гулкому пню. Сухая дробь разносилась по всему замершему в ожидании прихода старухи Морены лесу, нарушая звенящую тишину.

Нас очень занимал вопрос – зачем он это делает? Ведь его дробь слышна на весь лес, а у этого зверя много опасных врагов в этом лесу. Неужели он так храбр, что не боится привлечь к себе внимание хищников?

Когда мама вечером пришла с охоты уставшая и голодная, ей удалось сегодня поймать только одну мышь-полевку, которую она не смогла съесть, потому, что дома ее ждали голодные рты, мы, быстро расправившись с этой жалкой добычей, даже не успев почувствовать ее вкуса, легли спать пораньше, чтобы не так мучил голод. Мама, пожевав немного снега и спрятавшейся под ним жухлой, но еще зеленой травы, и этим жалким ужином хоть немного успокоив голод, тяжело вздохнула и обернулась вокруг нас защитным теплым полукольцом. Мы стали уже настолько большими, что ее тело не могло охватить нас замкнутым кругом. Она просто подгребала нас поближе к своему отощавшему брюху и вылизывала наши испачканные, пахнущие недавно съеденной мышью, мордочки. Ей, по сути, на ужин достался лишь запах добычи. Я долго прислушивался к голодному бурчанию в ее животе и никак не мог заснуть. Мама бесконечно вздыхала. Я понимал, что она думает про завтрашний, возможно такой же голодный день. Чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, я решил спросить ее о странном звере, барабанящем лапами.

– Ма, ты не спишь? – спросил я.

– Нет, сынок, не сплю, – промурчала тихо мама, чтобы не разбудить остальных. – А ты почему не спишь, огонь моего сердца? Ты наверное остался совсем голодным после такого ужина. Прости, сынок, я очень старалась, но сегодня был неудачный день. Завтра все изменится, поверь мне. Я поймаю хорошую добычу и вы, мои сокровища, наедитесь от пуза.

– Мама, – снова мяукнул я, – меня мучает вопрос: зачем длинноухий зверь стучит лапами по пню? Разве он так смел, что не боится даже страшного УУХа?

Мама тихо рассмеялась и притянула лапой мою голову поближе к себе, чтобы иметь возможность мурчать мне прямо в ухо.

– Об этом странном звере, чем-то напоминающем уродливых котов, существует легенда. Слушай сынок, и постарайся заснуть…

…Когда-то в незапамятные времена, на Земле жило множество диких котов с длинными клыками, торчащими изо рта. Они относились к разным породам и выглядели по-разному. Одни были огромными желтыми и полосатыми, другие – цвета речного песка с пушистыми воротниками вокруг шеи. Были и большие белоснежные коты с черными пятнами по всему телу, и просто гладкие и черные, с узкими зелеными глазами. Жили и коты поменьше – с круглыми ушами и коротким хвостом, одетые в густую пятнистую шубу. В общем, представителей нашего племени было видимо-невидимо.

Были и совсем небольшие коты, как мы, но тоже совершенно дикие, с торчащими из пасти клыками. Этими клыками звери наносили друг другу страшные раны в поединках между собой в период "Великой Любви". Кроме того длинные клыки помогали им в охоте, мгновенно расправляясь с добычей.

Дикие коты жили прайдами – большими семьями. Каждый вид создавал свой прайд. И никогда самочки из одного семейства не искали себе возлюбленных в чужом прайде. Каждый вид сохранял свою особую красоту и неповторимость.

Рядом с прайдами котов всегда жили семьи различных грызунов, от крупных – бобров до мелких – мышей-полёвок. И они всегда были естественной добычей диких котов. Так было заведено от веку.

Все соблюдали непреложные правила поведения. Нарушение их каралось очень строго, причем не советом старейшин и не вожаками прайдов, а самими Тремя Радужными Кошками…

…Однажды случилось ужасное событие. Дикий молодой кот из прайда Саблезубых на охоте увидел невероятной красоты полевую мышь. Надо сказать, что мыши в то далекое время были гораздо крупнее нынешних. Наверное экология получше была! Или переболели чем-то.

Кот сидел в засаде в высокой траве, недалеко от мышиной норы и поджидал свою добычу. Голодная слюна стекала по его длинным, нависающим над нижней губой, клыкам. Он притаился там с ночи и ожидал рассвета, когда глупые, наивные мыши выйдут встречать поклонами Огненного Кота, который скоро должен был выкатится на небесный свод на свою ежедневную прогулку.

Мыши пищали ему приветствия и молили не обижать белых облачных мышей – их собратьев в небесах. Такой ритуал обязательно проводился каждый день. Огненный Кот слышал их горячую мольбу и ограничивался лишь обязательным выкупом с облачных мышей – сбором хвостиков для плетения кос жизни всех кошачьих. Эти хвостики он вечером должен был сдать Трем Кошкам Радуги для их важной и ни на миг не прекращающейся работы.

Вот заалел рассвет и молодая мышь вылезла из норы. Она была белая, как снег, с круглыми черными блестящими глазками и нежным, розовым носиком, словно созданным для поцелуев. Сквозь ее тонкие, полупрозрачные ушки, просвечивало восходящее солнце, золотящее ее нежную шелковистую шёрстку. Белые пушистые усики непрерывно вибрировали на ее мордочке. Длинный розовый, покрытый белым пушком хвостик, завершал ее восхитительное совершенство. Она протянула свои тонкие, невероятно изящные передние лапки с розовыми пальчиками и длинными белыми ухоженными коготками к Огненному Коту и запела нежным, ласкающим слух, голоском: "Пиииииииии! Пииииииии!! Пииииииииии!!!" А потом начала ритуальный "Рассветный танец".

Белая мышь медленно кружилась, зачаровывая сидящего в траве кота, своими плавными, ритмичными движениями. Она перебирала лапками, подскакивала на месте, кружилась, вставала на задние лапки и раскачивалась всем телом в стороны, выписывала в воздухе кончиком своего хвоста мистические, но всем понятные символы, означающие "радость", "восхищение" и "любовь".

Кот, вытаращив глаза сидел в траве, не в силах пошевелиться. Такой ангельски красивой, воздушной, подобной легкокрылым бабочкам показалась ему эта необычная мышь. Он забыл про свой нестерпимый голод, забыл, что он охотник, а она – добыча, забыл кто он! Его сердце наполнилось непонятным ему востогом, глаза, в которые ударили первые солнечные лучи, загорелись двумя изумрудами и в них отразилось восхищение этим неземным в своей очаровательной прелести, нежным существом…

…Произошло необъяснимое – кот влюбился в мышь и грезил возможностью каждый день на рассвете сопровождать ее в приветственном утреннем танце. Кружить ее, легконогую и такую трепетно хрупкую, как бабочкино крыло, быть ей опорой в жизни. Распластаться ковриком у ее тонких лапок и ждать распоряжений. Быть слугой, защитником, другом, всем, кем она разрешит ему состоять при ней…

Кот с громким криком "я люблю тебя, о, услада моего сердца!" выскочил из своего укрытия, взлетев в своем прыжке так высоко, что сам удивился. Он думал, что его понесли крылья любви…

Но как страшно он ошибся! Витая в своих фантазиях, кот забыл, что он не птица, и не умеет парИть. Его тяжелое тело грузно брякнулось оземь, похоронив под собой танцующую мышь.

Кот возопил в отчаянии: "Что я наделал! О, Солнце, Первородный Кот, тебя лишь призываю судить меня, карать сурово! Моя любовь, моя танцующая фея, моя прелестница, богиня, нежный луч! Как поступил я неумело и бесстыдно! Как жить мне дальше? Мне прощенья нет! Прошу, верни ей жизнь, свою готов отдать я в уплату за нее!.."

При этом он дико выл, раздирал когтями морду в кровь, катался в отчаянии по траве, не в силах исправить содеянное. Три Кошки Радуги сжалились над ним, поскольку лишь от любви он потерял голову и жизнь готов был отдать за маленькую белую мышку.

– Жаль его, он так любил… – мурлыкнула Младшая Кошка.

– Да, он любил, но он убил!!! – продолжила Средняя.

– Он предлагает выкуп за нее. Это жизнь за жизнь… – прошамкала Старшая.

– Не станем мы карать его – жизнь забирать. Давайте лик его изменим и – довольно! – просила за кота Младшая.

– Он так красив, так ловок и силён, что жаль перерезать мне кОсу… – отвечала Старшая.

– Но ведь, чтоб возвратить той мыши жизнь, придется нам забрать его красу! В уплату жизненного долга! – решила Средняя.

– Пусть примет облик он другой, похож пусть будет на кота немного и одновременно на мышь. Изгоем станет он в своем роду. А мыши жизнь вернет его уродство! – приняла решение Старшая и взмахнула ножницами, надрезав в нескольких местах косу жизни кота, уродуя ее идеальную форму.

Мышь тотчас ожила, оглянулась и в ужасе прижала ушки, увидев перед собой большого, невиданного доселе зверя.

Он был размером с кота, но вид его был странен. На месте длинного хвоста торчал куцый белый обрубок, длинные уши торчали на затылке и шевелились, узкая морда заканчивалась непрерывно шевелящимся носом, окаймленным недлинными вибрирующими усами, под которыми торчали зубы наружу, как у всех грызунов. Зверь сидел на задних лапах странного вида. Стопы были длинными, снабженными толстыми здоровенными когтями. Только глаза странного зверя оставались прекрасными. Большие и темные, в густых ресницах, по которым катилась одинокая слеза счастья и отчаяния одновременно.

Зверь сидел, молча и пристально глядя на чудесным образом ожившую мышь, которая нервно огляделась, оправилась и быстро побежала в свою нору, совершенно не обращая внимания на уродливого, немного напоминающего кота, зверя.

– Как мы назовем это создание? – грустно спросила Младшая Кошка.

– Как жаль его… Он так любил, и так ужасно поплатился… – пожалела бедного бывшего кота Средняя.

– Ничего, – хрипло сказала Старшая, – он совсем не жалок, просто он другой. И даст продолжение своим многочисленным потомкам. И род его продолжится в веках и будет плодовитым. А назовем мы его "попрыгун", Заяц! Отныне и до веку это станет именем всех его потомков! Смотрите какие у него подходящие для прыжков ноги! Да будет так!

Три Кошки одновременно взмахнули хвостами, закрепив в истории мира новый род зайцеобразных и занялись своим обычным делом – плетением новых кос жизни.

А наш бывший кот постепенно смирился со своим новым обликом. Теперь он не ест мышей, стал вегетарианцем, предпочитает коренья, зелень, кору деревьев. Он славится своими прыжками – длинными и высокими. И помогают ему в этом именно его странно выглядящие ноги.

Его род со временем чрезвычайно разросся и расселился по Земле. И все у них хорошо. Зайцы живут семьями, очень любят друг друга и свое потомство.

Но иногда заяц вспоминает кем он был когда-то, давно, в прошлом, припоминает свою грацию и пластику великолепного хищника, красоту и томность своих раскосых изумрудных глаз с вертикальными на солнце зрачками. И вспоминает свою великую любовь – прекрасную мышь, танцующую в лучах рассвета.

И тогда он отчаянно начинает выбивать дробь задними ногами по земле или пустому, гулкому пню, чётко отбивая ритм "Рассветного танца", в надежде, что его услышит новая танцующая мышь…

…Я крепко спал, и мне снились розовые, порхающие, как огромные бабочки коты, вдруг превращающиеся в высоко прыгающих белых зайцев, между длинных ушей которых танцевала белоснежная прекрасная мышь с полупрозрачными, золотящимися в лучах рассветного солнца, ушками…

Рассвет…

Наверное, настало время

Прощания влюбленных звезд —

Туман поднялся над Рекой Небес

И слышны жалобные крики

(Ки-но Цураюки)

ГЛАВА 7. С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ…

…Мы проснулись ранним утром от холода. Мамы с нами не было. Видимо еще не рассвело, как она снова отправилась на охоту…

Всю ночь с неба текли "слезы предков", странные слезы. Они были похожи на расплавленный лёд. Мама называла такой дождь "слезами возмездия". Он был невероятно холодным и, обтекая предметы, делал их блестящими, как-будто закованными в прозрачный панцирь. Ветви деревьев и кустов выглядели ненастоящими, неживыми. Они отяжелели и стремились низко пригнуться к земле, словно ища у нее тепла и защиты.

Выпавший снежный покров превратился в ледяную полужижу. Ткнув ее лапкой мы ощутили не известный нам доселе холод, несущий лишь быстрое обморожение и смерть. Мы не решились выйти из норы. Перед нашими глазами тяжело падали толстые серебряные струи. Все вокруг блестело, лес молчал и застывал, не подавая признаков жизни. Ни одного звука не доносилось до нас. Все живое попряталось и не высовывало и кончика носа в такую погоду. Мы слышали только свои собственные шорохи, волнительное сопение и монотонный шум тяжелого ливня.

Да. Это и вправду были "слёзы возмездия". Горе было тому, кто попадал под них. Все живое замерзало насмерть, облитое жидким серебром, которое окутывало, как саван. Только самая густая шуба, которую почти невозможно промочить, такая, как у рыси или росомахи, могла спасти под таким дождем.

…Мама ушла… Ушла, чтобы поймать нам что-нибудь на завтрак… Ушла под "слёзы возмездия", потому, что не могла иначе. Она была истинной матерью. И думала только о нас и нашем благополучии…

Мы терпеливо ждали, сгрУдившись на пороге норы. Ушки Мяу мелко дрожали. Она мерзла и сильно боялась. Я пожалел ее и лизнул в нос.

– Мяу, сестра, не бойся, – замурчал я ей в ухо, прижимаясь боком к ее трясущемуся тельцу, – это скоро кончится, Огненный Кот вспомнит, что сегодня не гонял белых облачных мышей и выйдет погулять. Он высушит "слёзы возмездия" своими жгучими усами и мама вернется с хорошей добычей. Мы все будем сыты и проживем без забот еще пару дней.

– Нет, Миу-миу, – затряслась еще больше и заплакала Мяу, – мама больше не придет. Посмотри вокруг! Это мёртвый мир. В нем не выживает никто. И мы умрем…

Сестра заплакала так горько и безутешно, что я даже стукнул ее лапкой в воспитательных целях.

– Не смей так говорить! – воскликнул я. – Мама придет! Она обязательно придет! Не может быть такого, что предки призовут ее тогда, когда она нам больше всего нужна! Мау, почему ты молчишь? Ты тоже думаешь, что Ма не придет?

Мау бросил на меня тревожный взгляд, переступил с лапки на лапку и ничего не ответил. По его сокрушённому и растерянному виду было ясно, что и он не особо верит в мамино возвращение.

…Я впомнил легенду о "слезах возмездия", рассказанную мамой недавно. Этот смертоносный дождь был местью Лунной Кошки живым кошкам Земли за то, что отвергнутый ею, влюблённый в ее холодное очарование Огненный Кот, огорченный ее постоянным равнодушием, иногда изменял ей, встречаясь с обычными земными любвеобильными и ласковыми кошками, даря им тепло и невостребованную Лунной красавицей ласку, а также награждая их многочисленным потомством. Лунная Кошка, не способная к ответному чувству и продолжению рода, любила только себя и свои сверкающие, подаренные Огненным Котом, сокровища – звезды. Но она была жутко ревнива, как и все, не способные любить по-настоящему. Уличив Огненного Кота в очередной измене, Лунная Кошка нагоняла на небо свинцовые тучи, состоящие из полчищ серых огромных крыс с острыми и длинными серебряными зубами. Они всегда были голодны и плевались ледяной слюной, которая тяжелыми потоками лилась на ненавидимую Лунной Кошкой Землю с ее живыми теплокровными соперницами. Так она пыталась избавиться от земных кошек, пытаясь заморозить и их самих, и их потомство, и не дать своему давнишнему, но непостоянному в чувствах поклоннику, возможности продолжать шашни на стороне. Поэтому ледяной, замораживающий всё и вся дождь, называли "слезами возмездия". Возмездия за неверность Кота и его вынужденную измену…

Вспомнив легенду и осознав, что нужно делать, я выскочил из норы прямо под обжигающие мертвенным холодом "слёзы возмездия" и закричал во весь голос, обращаясь к своему отцу – Огненному Коту.

– О, мой отец! Посмотри на меня, своего сына! Я обращаюсь к тебе, о, всемогущий Огненный Кот! Ты когда-то любил мою мать, вспомни о ней! Она всегда была хорошей и доброй, она любила нас и заботилась о нас! Вспомни, она когда-то любила и тебя! Останови несметные войска небесных крыс! Пусть они больше не плюются "слезами возмездия"! Раскинь свои горячие усы, высуши землю и все живое. Подари маме надежду! Если твоей Лунной подруге нужна чья-то жизнь, предложи ей мою взамен! Она будут рада забрать жизнь сына Огненного Кота! Я стану достойной заменой, стану веселить ее своими танцами и пением, играми и рассказами, чтобы она больше никогда не мстила земным кошкам за свою неспособность любить!

Я кричал громко. Очень громко. Лес молчал и дивился моей храбрости и отчаянию. Тяжелые ледяные струи били по моей спине и голове, стекали по бокам, настывая на шерсти прозрачными наростами. Уши застыли, и я практически оглох. "Слезы возмездия" заливали глаза, и я почти ослеп. Только мой звонкий голос по-прежнему перекрывал шум стихии и разносился по всему лесу отчаянным криком о помощи.

Брат и сестра завороженно и с ужасом глядели на меня из норы, даже ушки Мяу перестали дрожать.

– Что вы молчите? – прокричал я им через шум ливня. – Просите вместе со мной! Вы – моя кровь, мой отец тоже услышит вас!

Мяу и Мау в два голоса завопили, что было сил. Наш объединённый зов достиг небес, и Огненный Кот, очнувшись, наконец, после долгого сна, открыл один глаз.

В серых, тяжелых тучах образовался небольшой проем и в него прорвался ослепительный луч солнца – мой отец искал меня своим огненным взглядом на Земле.

– Я здесь! Я здесь! – вопил я радостно. – У нас тут нора под дубом! Посмотри на меня! Ты видишь?

Луч обшарил облитые жидким стеклом кроны деревьев, проник глубже и, найдя меня, коснулся моего замёрзшего носа. Я почувствовал слабое тепло. Отец нашел меня. Теперь все будет хорошо.

На негнущихся обледенелых ногах я доплелся до норы, где и рухнул без сил. Брат и сестра с визгами беспокойства быстро начали скусывать с меня льдинки, успевшие намерзнуть на моей шкуре и в два языка сушить мою шерсть. Ушки Мяу опять тряслись, но уже от беспокойства за мое здоровье и жизнь. Я не промок насквозь. Густой подшерсток и близость норы спасли меня от смерти. Но им нужно было очень быстро высушить меня, чтобы я не простыл. Моих сил хватало только на то, чтобы подставлять им свои бока, морду и лапы…

Огненный Кот расправил плечи, потянулся и одним движением хвоста расколол серую завесу, а потом погнал крысиные небесные полчища прочь, на закат. Предки Радуги, увидев это, радостно заулыбались, то здесь, то там открывались прогалы в тучах, через которые лился солнечный свет. Он практически не грел, но все равно нёс с собой надежду и радость. Солнечный Кот распушил усы и они как широким гребнем прочесали весь лес, проникая в самые темные уголки.

– Спасибо, отец, – тихо урчал я, не в силах выйти из норы под его взор и станцевать "танец благодарения", – я знаю, ты все равно слышись меня. Спасибо, отец…

Мау и Мяу почти высушили меня. Они легли рядом, прислонившись к моим бокам своими телами, и согревали меня, отдавая и так из последних сил сберегаемое тепло.

Мы лежали рядом, как один организм, наши три сердца бились вразнобой, но мы ощущали, что являемся одним целым, неразрывным существом. Наше теплое дыхание касалось мордочек друг друга. Оно отогревало наши озябшие носы. Время от времени, Мяу начинала бить крупная дрожь. Она замерзла. Ведь она, согревая меня, теряла свое тепло. А в холодное время тепло – это жизнь. Она отдавала мне свою жизнь…

Огненный Кот бежал по небесному своду, оживляя лес своими животворящими лучами. Небо прояснело и Кот засиял во всем своем великолепии. Он был так далек от нас, так недоступен, так велик! Но вспомнил о детях своих и подал им лапу помощи.

Вдалеке мы заметили медленно приближающуюся мать, волочащую за собой что-то тяжелое.

Нашей радости не было предела! Мау и Мяу галопом помчались ей навстречу, я смог только вылезти из норы и на трясущихся, подгибающихся, еще не до конца просохших лапах, радостно кричать: "Мааааааа, Маааааааа!"

Общими усилиями они втроем дотащили добычу до норы. Это оказалась крупная, жирная, обледеневшая белка. Мы не могли больше терпеть муки голода и начали ее грызть, не дожидаясь пока солнце растопит лед на ее шкуре.

С рычанием и повизгиваниями мы расправлялись с ней без помощи матери, которая наблюдала за нами, неторопливо выгрызая кусочки льда, налипшие на шерстинки между подушечками лап. Я никогда еще не ел такой вкусной белки. Она была толстая, откормившаяся за лето и осень, крупная… Мы съели все, кроме ее меха и костей. Наши животы раздулись, мы сыто урчали, разогретая пищей кровь снова согревала нас и приводила в благостное расположение духа. Смерть белки дала нам возможность жить дальше. Ее жертва не была напрасной, как и все события в дикой природе. Каждая потерянная жизнь просто переливалась в жизни других существ, сохраняя общую гармонию и вселенское равновесие.

Мы вспомнили о матери. Она не прикоснулась к белке. Я подбежал к ней и спросил почему она не стала с нами обедать и где она раздобыла белку.

– Мне повезло сегодня, – сказала мама, – я вышла на охоту, когда было еще темно и с неба лились "слёзы возмездия". Я понимала, что мне во что бы то ни стало необходимо найти пропитание для себя и моих котят. Как ни странно, смертельный для многих живых существ ледяной ливень мне помог. Я быстро наткнулась на большую намокшую, замерзшую прямо в полете, ворону. Она лежала на спине, почти совсем окоченевшая, но еще живая. Я затащила ее под густую ель и съела не жуя. Мне не составило труда справиться с ней. Она была не способна оказать мне сопротивление. Конечно, ворона не слишком вкусна, но выбора у меня не было. Так я и сидела под елью на густой хвойной сухой подушке и думала, что же делать дальше. Разлапистая ель прикрыла меня от ледяного дождя, создавая естественный навес. Подушка из хвои не давала намокать моим лапам и шерсти на животе. Наверное сегодня счастливый день, потому, что мне повезло вторично. С ели свалилась полумертвая белка. Наверное перед дождем она лущила на ней шишки и "слёзы возмездия" застали ее врасплох. Ее шерсть быстро обледенела под их струями и белка потеряла способность прыгать. Ее вес сильно увеличился из-за налипшего льда и замерзшие лапы отказывались подчиняться. Она прыгнула на соседнее дерево, но не допрыгнула и рухнула прямо перед моим носом возле ели, под которой я пряталась. Я быстро выскочила, придушила ее и затащила под навес. Еда была. Оставалось только переждать ледяной дождь. Непогода продолжалась долго, я начала нервничать, не зная как вы тут, без меня. Я знала, что оставила вас голодными, и мое сердце сжималось в тревоге. Вот она, еда. Лежит рядом со мной. В ней ваша жизнь. Но я не могу доставить ее вам, не погибнув сама. Проходили мучительные часы, я не находила себе места. Вдруг сквозь плотную пелену серых тяжелых туч блеснул луч солнца! Я аж подпрыгнула от неожиданности. Серое покрывало раскололось на множество грязных и рваных кусков и ветер весело погнал их на закат. Дождь мгновенно прекратился, и я увидела сияющий лик Огненного Кота. Он махнул мне хвостом, указывая путь домой и подмигнул. Схватив белку за обледенелый мех, я что есть сил рванула домой, торопясь к моим голодным брошенным малышам. И вот я с вами. И вы живы и сыты. Я не могу поверить в свою удачу. Честно говоря, я уже мысленно прощалась с жизнью, отправившись в такую погоду на охоту. Чудо, произошло настоящее чудо!

– Почему ты не говоришь, как было на самом деле, Миу-миу? – спросил меня брат. – Расскажи маме, что это ты вызвал Солнечного кота и попросил прекратить ледяной дождь!

– Да, Миу-миу, расскажи сам! – поддакнула Мяу.

– Неужели это правда? – спросила мама, недоверчиво гладя мне в глаза. – Ты смог докричаться до своего великого отца? Неужели это правда, мой родной?

Я хитро посмотрел на маму и улыбнулся.

–Да, это так, – тихо ответил я. – Я пел отцу "песню отчаяния" и исполнял "танец смерти". Я не знал, что он услышит меня и поможет, но видимо я и вправду его сын. Он услышал мой крик и проснулся. Тогда я понял, что он помнит обо мне и любит. И тебя помнит, Ма! – добавил я тихо, заглянув в повлажневшие, большие и бездонные, как темное ночное небо, глаза матери. – Он тебя помнит и любит… – прошептал я еще тише, чтобы могла услышать только она.

Ма гордо запрокинула голову, сузила глаза и устремила немигающий мечтательный взор куда-то так далеко, что никому из живых не найти туда дорогу.

…Мы, согревшиеся едой, счастливые ее возвращением и ее удачной охотой, окрыленные произошедшими событиями, тихо уснули с верой в хорошее "завтра".

Мне снился мой отец, Огненный Кот, восседающий рядом с моей матерью на белоснежном облаке, которое гнал по небу резвый ветерок. Отец распушил свои сияющие усы и мотал хвостом, подгоняя летящее облако, а мама, серенькая незаметная мама, уткнулась носиком в его рыжую шерсть и громко мурчала "песню любви", старую, как мир и бесконечную, как вселенная…

Сказала: «Уже рассвет!"

Покинув меня, исчезла.

Не отыщешь следа.

Считанные мгновенья

Гостит на заре белый снег.

(Фудзивара-но Садаиэ)

ГЛАВА 8. ЗАЧЕМ ТАКАЯ КРАСОТА…

…Наступило время "белых мух забвения". Так мама называла то белое, похожее на пух летних желтых цветов, которые заполоняли лесные поляны, раскрывая свои яркие солнечные глаза на рассвете и закрывая их на закате. Через какое-то время их золотые шапки превращались в белые и пушистые, напоминающие крошечных облачных мышей, гонимых Солнечным котом по бескрайним голубым просторам. Эти легкие пуховые головки так же гнал по земле легкий ветерок, разрывая в клочья и сбивая из них невесомые перинки, в которые мы любили тыкаться носами, а потом чихать от пробившейся в ноздрю пушинки. Это было очень весело напрыгивать на скопления пуха и смотреть, как они разлетаются в разные стороны и оседают на нашей шерсти. Мы сами становились в итоге похожи на маленьких пушистых ангелов Радуги.

"Белые мухи забвения" только на вид напоминали летние теплые, напоенные горячим солнцем пушинки. Они не грели ни наши тела, ни носы, были холодными, пахли свежестью и оставляли мокрую каплю, растаяв на носу. Они тихо кружились, постепенно засыпая потемневшую траву и хвою, земля высветлялась и ночи становились не такими темными, как в предзимье. В мертвенном свете, изливаемом Лунной Кошкой, "белые мухи" , упавшие на землю, сияли и переливались, словно она специально расстелила для своего поклонника Огненного Кота мягкое драгоценное покрывало, приглашая его к любовным играм. На самом деле это был обман. Лунная Кошка оставалась холодной и безразличной к раскаленному, страстному поклоннику, и ее снежное покрывало было просто белым саваном смерти, под которым она заботливо прятала ушедших по "дороге предков" животных…

Мы жили в заброшенной лисьей норе. Она была достаточно просторной для нашего небольшого семейства. Единственное, что ужасно раздражало, это невыносимый запах псины, пропитавший подстилку из сухой травы и впитавшийся, казалось, в сами земляные стены жилища. Но выбора не было и мы терпели эту вонь. Собственно что нам оставалось? Либо жить в норе, либо замерзнуть насмерть на поверхности. Время "белых мух" пришло недавно, добыча, нагулявшая за лето и сытную осень жир, пока что регулярно попадалась. На белом покрывале, расстеленном Лунной Кошкой по утрам были видны следы различных животных, обитающих в нашем лесу. В снегопад их быстро скрывал новый слой "мух", а в хорошую погоду каждое наше утро начиналось с урока следопыта. Ма показывала нам очередной незнакомый след и рассказывала какое животное могло его оставить. Мы с Мау слушали очень внимательно, боясь пропустить хоть слово. Мяу же всегда была в мечтательном настроении и даже не пыталась вслушиваться. Ей эта тема была не интересна.

Мяу любила мечтать. Она часто застывала с широко раскрытыми глазами, глядя в никуда. Я подходил к ней и пытался смотреть в ту же точку, что и она, но ничего не видел особенного, кроме знакомого каждодневного пейзажа.

– Мяу, что ты видишь там? – спрашивая я, когда мои глаза начинали слезиться от долгого и напряжённого всматривания. – Я ничего не вижу там, кроме куста, покрытого "белыми мухами"!

– Ты наверное слеп, брат! – восклицала Мяу. – Посмотри внимательно! Ведь это не куст! Это заснувший вечным сном медведь!

Я присматривался и правда начинал различать контуры царя лесов – медведя. Куст, густо покрытый "белыми мухами" и в самом деле напоминал завалившегося на бок огромного медведя, сунувшего лапу в пасть. Он спал. Ничто не нарушало его сна, кроме тихо падавших, кружащихся в танце "вечного забвения" снежинок. Через некоторое время, куст переставал напоминать спящего медведя и становился похожим на огромный муравейник, который мы видели летом.

Так мы с Мяу проводили время, пытаясь угадать на кого или на что станет похож очередной куст, еловая заснеженная ветка или вывороченные припорошенные корни дерева.

Мау не поддерживал нас в этих тихих забавах. Он бегал и специально сшибал снежные шапки с веток, кустов и жухлой травы. Его это забавляло. Мау говорил, что мы занимаемся ерундой. И такое разглядывание совершенно бесполезно и никак не поможет нам выжить суровой зимой. Вот борьба с тяжелыми, накрытыми снегом еловыми лапами – совсем другое дело. В ней оттачиваются определённые умения, необходимые хорошему охотнику. Например способность быстро ретировАться подальше от желающей тебя накрыть вместе с ушами большой снежной шапки, внезапно съехавшей со скользкой хвои, или норовившей хлестнуть по глазам внезапно распрямившейся, освобожденной от тяжести еловой ветки.

Так мы и жили. День за днем. Мы не умели считать дни. Сколько их уже прошло и сколько еще должно пройти до наступления тепла, мы не знали. Мама говорила, что Огненный Кот гуляет сейчас очень далеко, поэтому он перестал подниматься высоко в небеса, а ходит низко и часто скрывается за полчищами серых облачных крыс, несущих в своих огромных зубастых пастях целые стаи "белых мух".

Как-то раз мы с Мяу снова развлекались рассматриванием снежных фигур и, перебивая друг друга пытались крикнуть первым кто и что увидел, пока падающий снег не смазывал контуры и не превращал объект в другую знакомую фигуру или вообще во что-то неопределенное.

Ма, как обычно, была на охоте. Она постоянно охотилась, чтобы прокормить нас. Мы быстро росли и еды требовалось все больше. Мы видели, как Ма бывает утомлена по вечерам, но что было делать? Зимняя охота – трудное дело для котят. Ма не разрешала нам прыгать по глубокому снегу слишком далеко от норы. Мы могли заблудиться и замерзнуть в сугробе, не найдя дороги домой. Все стало таким одинаково белым, исчезли все знакомые летом ориентиры, поздно светало и рано темнело. Лес был молчаливым и сонным. И лишь редкое карканье иногда доносилось откуда-то издалека, да цоканье белки. Даже ветер боялся громко гулять по верхушкам сосен и елей и только тихо шептал, иногда сбивая снежную шапку с верхушки. Она падала с тихим шлепком, а ветер, не замечая произведенного им беспорядка, продолжал свою игру с ветвями, тихо скрипящими ему в ответ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.