Валерий Лейбин
80 лет: жизнь продолжается

Предисловие

Картина неизвестного художника, 2007 г.

80 лет. Прошлое, настоящее и будущее. Прошлое касается воспоминаний о пережитом. Настоящее – сиюминутное ощущение времени. Будущее – возможные планы и завершение жизни. Вполне очевидно, что размышления о прошлом – это воспоминание о длительном периоде жизни человека, тогда как настоящее – краткое мироощущение в данный момент, а будущее – размышление о вечном, о приближении смерти.

Есть книги, в которых авторы описывают свой путь жизни, придавая значение своим достижениям в области трудовой и общественной деятельности, включая науку, литературу, искусство, политику.

Вспоминаю книгу, увы, ушедшего из жизни в 2011 году российского философа, социолога и сексолога Игоря Кона «80 лет одиночества», опубликованную в 2008 году. Я лично знал этого ученого, и поэтому размышления Кона об одиночестве на фоне отечественного и зарубежного признания его научных заслуг заставили меня задуматься над этим феноменом. Да, действительно, он лично не построил дом, не посадил дерево, не был женат и не имел детей, что характеризует настоящего мужчину. Но он посвятил всю свою жизнь науке, опубликовал множество книг и статей, читал лекции в больших и малых аудиториях как российских, так и зарубежных университетов.

Мне – 80 лет. Но я хотел бы написать книгу, не посвященную только научной деятельности, хотя, будучи доктором философских наук (с 1982 года), около 50 лет занимался научными исследованиями, написал и издал 49 монографий и более 800 статей, разделов в коллективных трудах и рецензий (список научных трудов прилагается в конце данной книги). Это, конечно, важная часть жизни, но она не ограничивается только наукой. В жизни человека есть другие сферы, связанные с семьей, детьми, внуками, творчеством, путешествиями, размышлениями над обыденными вещами.

Поэтому в данную книгу включены некоторые вехи жизни, связанные с моими родителями, и воспоминания, отраженные в дневниках, рассказах и переписке с внучками и внуками.

Воспоминания включают в себя четыре дневника, которые я вел на протяжении нескольких лет. От дневников, написанных в период с 1956 по 1961 г. в Боровичах Новгородской области и Пскове, с 1961 по 1962 г., когда меня призвали в армию в учебно-показательную часть в Сертолово Ленинградской области, с 1963 по 1964 г., когда я служил в Вологде, на Дальнем Востоке в танковом училище и снова в Вологде, до дневника отца, написанного в 1974 по 1976 г. в Москве, когда, будучи кандидатом философских наук, у меня родилась первая дочь.

К сожалению, дневниковые записи отца оказались не столь длительными по времени, как хотелось бы. Они прекратились, когда возраст дочери составил всего полтора года. Разумеется, сегодня я корю себя за то, что более сорока лет тому назад у меня не хватило ни времени, ни сил, чтобы продолжить записи, отражающие наблюдения за развитием дочери.

Но в те далекие годы моя работа в одном из научно-исследовательских институтов Академии наук, подготовка к публикации ряда статей и книг, написание докторской диссертации и дальнейшие перипетии, связанные с ее защитой, в результате чего мне трижды приходилось выносить ее на Ученый совет, настолько вовлекли меня в круговерть академической жизни, что мне пришлось прекратить ведение дневника. В то время я полагал, что это временная мера.

Затем произошли радостные для меня события, связанные с рождением второй дочери Натали в 1979 году и сына Алексея в 1982 году. Семейная жизнь и постоянное общение с маленькими детьми оказались настолько завораживающими и отнимающими все свободное и несвободное от академической деятельности время, что дневник отца так и остался незавершенным. Многодетному отцу уже было не до дневниковых записей.

Мы с женой крутились вовсю, стараясь уделять воспитанию троих детей как можно больше времени. Для их вовлечения в совместную деятельность создали семейный кукольный театр «ФАНИ» (Фантазеры, Актеры, Находчивые, Импровизаторы), который со временем перерос чисто семейные границы и стал основой нашей профессиональной работы в качестве руководителей театра кукол на протяжении восемнадцати лет в детском лагере МИД, художественного организатора во время отдыха детей в Болгарии, психоаналитика, работающего с детьми с использованием возможностей театра кукол.

Помню, что когда жене и моим маленьким дочерям потребовалось поехать в Железноводск для прохождения небольшого курса лечения, то мне пришлось остаться одному с годовалым сыном дома в Москве в течение двадцати четырех дней. Сейчас даже не могу представить себе, как удалось справиться со всеми проблемами, связанными с кормлением, пеленанием, прогулками и множеством других хлопот по уходу за маленьким сыном, не прибегая ни к какой посторонней помощи. Но в то далекое время все это было само собой разумеющимся и не вызывало каких-либо сомнений или тревог.

Я успевал что-то писать и публиковать в сфере своей профессиональной научной деятельности. Так получалось, что рождение нового ребенка сопровождалось публикацией новой книги. После рождения сына я в шутку стал говорить жене, что же будет, если я продолжу публиковать свои работы.

А вот дневник отца оказался не только отложенным в сторону на время, но и, как показала дальнейшая жизнь, незавершенным, поскольку я больше не обращался к нему. И это было связано с тем, что описание тех или иных процессов развития собственных детей и теоретизирование по этому поводу ушло на задний план по сравнению с повседневной (подчас посуточной) практической деятельностью, обусловленной воспитанием троих детей. Так что в то время мне было не до продолжения ведения дневника отца. А жаль! Очень жаль!

Хотелось бы надеяться, что ознакомление с этим, к сожалению, незавершенным дневником отца послужит, возможно, толчком к тому, что кто-либо из молодых отцов решится на подобный шаг и осуществит более длительное по времени и более детальное по описанию наблюдение за развитием своего ребенка.

Подобная задача крайне необходима для понимания того факта, что формирование психики ребенка осуществляется не только в результате воздействия на него материнской фигуры, на чем строятся многие современные психологические и психоаналитические концепции, но и под влиянием фигуры отца.

В конечном счете отец – это не только «инструмент», используемый для зачатия плода, но и тот необходимый для нормального развития ребенка персонаж, который должен и может играть в жизни детей не меньшую роль, чем их мать.

Кроме дневниковых записей в данное издание вошли рассказы, написанные в 1976–1978 годах, то есть в то время, которое многими современниками забыто, поскольку те события повседневной жизни, касающиеся связи с религией, овощными базами, уборкой урожая, партсобраниями, запретами встречаться с зарубежными учеными дома, уже не помнятся. И хотя они воспринимаются подрастающим поколением как анахронизм, тем не менее это наше советское прошлое, и важно знать историю СССР в ее повседневности.

И наконец, в данном издании воспроизводятся те письма между дедом и внучкой, которые имели место, когда я уже стал не отцом, а дедушкой. У моих детей появились дети, а я стал дедушкой трех внуков, проживающих на Кипре, двух внучек, проживающих в Париже и в Москве, и шестого внука, который родился во Франции совсем недавно. С одной из внучек я стал виртуально переписываться, поскольку ей в то время было три года, она проживала в Париже, и мама писала за нее. И, что очень важно, я посылал также письма малышу, который был в чреве матери. Мама испытывала гамму чувств по отношению к неродившемуся малышу, который уже ощущал жизнь в животе, и писала мне за него, а я, будучи дедушкой, вел переписку с ним. Как видим, можно излагать свои мысли по отношению к маленьким детям, так и к тому, что мать назвала «пузожителем».

Буду ли я переписываться еще с внуками и внучками? Не знаю. Они проживают в разных странах – на Кипре, во Франции, в Чехии. На Кипре трое внуков уже взрослые, к сожалению, они не владеют русским языком. Одна внучка в Париже, с кем я вел виртуальную переписку, является билингвом, то есть знает, как французский, так и русский языки. Вторая внучка жила в Москве до шести лет, но вместе с родителями переехала в Чехию, что было связано с профессиональной деятельностью ее папы, т. е. моего сына. А шестой внук еще только подрастает, хотя он приезжает летом из Парижа на подмосковную дачу, где в течение месяца мы с женой (дедушка и бабушка) находим общий язык с малышом.

И последнее. В книге помещен фотоальбом, дающий представление о некоторых эпизодах, связанных с семейной жизнью и путешествиями, которые совершались в последнее время. Кроме того, она содержит список опубликованных работ автора, включая книги, разделы в коллективных трудах, статьи, рецензии, поэтические сборники.

Хочу выразить благодарность моей жене Лыткиной Галине Васильевне, которая не только вдохновляла меня при написании данной книги, но и приложила массу сил и стараний по ее редактированию.

Особая благодарность ректору Московского института психоанализа Сурату Льву Игоревичу, оказавшему спонсорскую помощь в публикации данного труда.

Валерий Лейбин

Москва, 2022 г.

Часть I
Вехи жизни

Родословная

Я родился 8 марта 1942 года в селении Хмелевка Зуевского района Кировской области. До этого мои родители жили и работали в Боровичах Новгородской области. Однако началась война, враги приближались к Москве и Ленинграду, а город Боровичи находился между ними, и родители вынуждены были уехать в тыл в Кировскую область. Правда, оказалось, что город Боровичи не был оккупирован фашистами, поскольку он находился в 30 километрах от железной дороги Москва – Ленинград, но тем не менее многие жители переезжали в Сибирь, на Дальний Восток, чтобы сохранить свою жизнь. Поэтому я появился на свет именно в селении Хмелевка, где мои мама, папа и бабушка находились во время войны.

К сожалению, мой папа Лейбин Моисей Гиршевич, родившийся в 1913 году, умер от воспаления легких в 1943 году, когда мне было около одного года, в результате чего у меня нет воспоминаний о нем. Осталась только фотография отца и впечатления моей матери о нем, когда она говорила о том, что папа был молодым, веселым, любил играть в шахматы. Позднее, когда в 60-х годах, я был в Ленинграде и познакомился с сестрой отца Любовью Григорьевной Левянт, я кое-что узнал о родословной по отцовской линии.

Его отец Григорий Лазаревич родился в 1882 году, был служащим и умер в 1919 году от скарлатины. Его мама Кроль Нисья Моисеевна родилась в городе Новозыбково в 1883 году, воспитывалась в зажиточной семье, окончила женскую гимназию, прекрасно пела, работала заведующей детским садом, потом бухгалтером и в возрасте 53 года умерла от туберкулеза в 1935 году. Перед смертью она написала письма своей дочери Любе и передала их сыну (моему отцу), чтобы он посылал ей эти письма в Ленинград, куда Люба переехала, выйдя замуж за Гришу (Левянт Гирша Менделевич) в 1932 году. Дав обещание своей матери, Моисей переслал Любе около 10 писем, так как не хотел ее расстраивать, поскольку она была беременной. Ее дочь Нина родилась 28 апреля 1935 г., подросла, поступила в медицинский институт, но умерла от рака крови 22 июня 1957 г. Люба и Гриша сильно переживали, после этого у них не было детей.

Люба и Гриша вызвали в Ленинград Моисея, который проживал в 12-метровой комнате на улице Герцена. До этого Моисей с 15 лет работал чернорабочим на железной дороге. В 1935 г. Моисей уехал на стройку по набору недалеко от города Боровичи, затем перебрался в сам город, где окончил счетоводные курсы и познакомился с моей мамой.

Более подробно я знаю информацию по материнской линии.

Мой дедушка Осипов Ефим Осипович родился в городе Боровичи в 1880 году. Он был настолько известным портным, что у него были заказчики из Санкт-Петербурга, и он сам ездил туда, или к нему приезжали. В Боровичах его семья жила в отдельном доме, был сад. К сожалению, он выпивал, и проходило несколько дней, когда он не работал. Потом отходил, усиленно работал портным и обеспечивал свою семью, состоящую из троих детей.

По рассказам бабушки, дедушка был не то чтобы жадненьким, но деньги были у него, и ей приходилось просить их на ведение хозяйства. Семья была зажиточной. После революции была денежная реформа, когда керенки менялись на другие деньги. И когда после смерти дедушки, который умер в 1937 году, бабушка обнаружила, что в ножке обеденного стола была спрятана большая сумма денег по тем временам, то она очень переживала и печалилась, так как прошла реформа и спрятанные деньги не имели силу.

Моя бабушка Елизавета Ивановна родилась в Санкт-Петербурге в 1883 году. Жила недалеко от Витебского вокзала. Имела два класса образования, но любила читать. Работала поваром в одном из ресторанов. Познакомилась с дедушкой, когда он приезжал в Санкт-Петербург. Вышла за него замуж и в 1904 году переехала в Боровичи к мужу, где родила троих детей. Умерла в 1969 году в возрасте 86 лет.

Старший брат моей мамы Василий родился в 1905 году. Он не получил никакого образования. Его папа (мой дедушка) учил его портному делу, но ничего не получилось. Василий работал официантом в ресторане, слесарем при заводе, затем пожарником. Он был такой любвеобильный, что у него было три или четыре жены и дети. Умер в 1957 году.

Моя мать Осипова Антонина Ефимовна родилась в 1911 году. Ее младшая сестра Людмила родилась в 1915 году. Их родители и трое детей жили в частном доме, где был неплохой сад и много фруктовых деревьев. Позднее Людмила рассказывала, как ее мать делала тесто, пекла пирожки с яблоками, которые лежали на чердаке дома. В доме было молоко, делали сметану, хранили в крынках. Антонина с краю подрезала пенку и выскребала сметану, которая была очень вкусной. И как только бабушка замечала это, то все шишки доставались Людмиле, поскольку оказывалось, что Антонина умудрялась оправдываться от данного поступка.

Девочки подрастали, ходили в школу и задумывались о получении высшего образования. У них не было большого выбора, поскольку их семья не относилась ни к рабочему, ни к крестьянскому сословию. Так или иначе, Антонина выбрала педагогическую специальность, а Людмила – медицинскую.

Антонина поступила на заочное отделение в педагогический вуз в Ленинграде. Закончила его, стала преподавать русский язык и литературу. Она начала трудовую деятельность с обучения слепых. Потом познакомилась с одним мужчиной (это был уже мой папа) таким образом: он работал бухгалтером на Горно-керамическом комбинате обжигальщиков, который славился на всю страну, поскольку на нем изготовляли огнеупорный кирпич, предназначенный для домен. Будучи бухгалтером, он продолжал заочно учиться и, выполняя задания, столкнулся с тем, что у него были проблемы с русским языком. Встретившись с Антониной, Моисей стал брать у нее уроки. Вскоре они влюбились друг в друга и стали мужем и женой. Они прожили пять или шесть лет, хотели ребенка, но Антонина не могла забеременеть.

Июнь 1941 года. Началась война. Через несколько месяцев немцы подходили к Москве и Ленинграду. Было принято правительственное решение, что крупнейший в стране Горно-керамический комбинат обжигальщиков переезжает в тыл. Мой отец, будучи бухгалтером комбината, мать и бабушка уехали в Кировскую область, где в марте 1942 года я появился на свет.

Я не задумывался над своим рождением. Но после 70 лет, когда я оказался в больнице с аритмией сердца, мне пришлось заняться самоанализом и рассуждать о причинах госпитализации. В процессе самоанализа я выявил следующее. Очевидно, что мое зачатие произошло буквально в несколько дней после объявления о нападении Германии на нашу страну. У моих родителей было страстное желание иметь ребенка. Но в силу физиологических проблем это желание не реализовалось в течение нескольких лет. И вдруг стресс. Начало войны может оказаться концом сексуального общения между любящей парой, поскольку фронт или другие обстоятельства жизни способны надолго, если не навсегда, прервать реальное, а не воображаемое общение между ними. Стресс дает толчок к запуску перестройки организма матери, в результате чего наступает долгожданная беременность. Во всяком случае, беременность моей матери случилась сразу же после объявления войны, то есть в конце июня 1941 года.

В эвакуации мои родители, бабушка и я испытывали такие же трудности, как и большинство людей, находящихся в тылу. Мама как-то бегло говорила, что было тяжело, когда они приехали в Зуевский район Кировской области, где их разместили в доме у каких-то хозяев. Не было продуктов, одежды. Через какое-то время отец заболел: у него был туберкулез легких, плюс, конечно, недоедание. В 1943 году он умер, когда мне было чуть больше года. И видимо, мама работала учителем, чтобы как-то прожить с маленьким ребенком. Мама и бабушка оставались в эвакуации до 1945 года, когда закончилась война.

Будучи маленьким ребенком, я ничего не помню ни об эвакуации, ни о своем отце. Единственное – осталось в памяти та картина, которую я видел в детстве. Я стою на холме среди берез и смотрю вдаль, где проходит железная дорога. Едет поезд, из него идет дым, и я машу своей рукой вагонам уходящего поезда.

В 1945 году семья переехала обратно в Боровичи. Жить было фактически негде, так как дома и сада, которые были у бабушки и дедушки, после возвращения из эвакуации уже не стало. Мама и бабушка устроились у старшего брата Василия, который жил с семьей. В пожарке, где было служебное помещение, нам выделили небольшую комнатку. Жили впроголодь. Мама рассказывала, что у меня были на голове какие-то волдыри, корки.

В Боровичи вернулась с войны младшая сестра мамы Людмила, которая была на фронте врачом. Как военнослужащая она имела право на получение жилья. Вскоре Людмила получила комнату в пятиэтажном доме ИТР (инженерно-технических работников). Очень маленькая комната, метров 6–7, причем в общей квартире, где семей было пять или шесть. Комната была на первом этаже. Такой длинный коридор, ряд комнат соседей, и в одной проживала Людмила. В эту комнату въехали моя мать, бабушка и я.

На фронте Людмила познакомилась с мужчиной, офицером. После войны он позвал ее к себе в город Солнечногорск, примерно 60 километров от Москвы. Они решили пожениться, и Людмила вышла за него замуж и уехала в Солнечногорск. Ее муж, Виктор Владимирович Фомин (1919–1951), погиб в автомобильной катастрофе. Он ехал на грузовой машине, и, видимо, то ли там была дорожная яма, то ли еще что-то другое, но машина опрокинулась, и часть солдат погибла. Людмила осталась одна с двумя детьми, старшей дочерью Галей, родившейся в 1945 году, и младшей дочерью Ириной, родившейся в 1949 году.

Слева направо – Людмила 5 лет, Елизавета Ивановна 37 лет, Антонина 9 лет, Василий 15 лет. Фото семьи Осиповых, 1920 г.

Бабушка Осипова Елизавета Ивановна

Левянт Гирша Менделевич (1899–1985) – муж тети Любы. Левянт Люба Гиршевна (1905–1991) – сестра моего отца, 1934 г.

Нина, 4 года – дочь тети Любы, 1939 г.

Сестра матери Людмила Ефимовна и ее дети Галина и Ира, 1951 г.

Галина, Ира и Людмила

Мой отец Лейбин Моисей Гиршевич (1913–1943), 1940 г.

Моя мать Осипова Антонина Ефимовна (1911–1976), 1965 г.

Детство и юность

Комната в доме ИТР осталась за нашей семьей. Через несколько лет мама, бабушка и я переселились в другую комнату, находящуюся в том же доме, в другом подъезде, но на пятом этаже. Комната была роскошная – аж девять метров в двухкомнатной квартире, где проживала другая семья, состоящая из мужа, жены и мальчика, который был старше меня на три года.

В комнате помещались две кровати, стол и стулья. На одной кровати спали мама и я. В раннем детстве у меня болели ноги, и я не засыпал, пока моя мама не погладит их, согревая теплом, так как я страдал ревматизмом до начала школы. На другой кровати у стеночки спала бабушка с котом. Кот ложился вместе с ней, вытягивал лапы вдоль кровати, как человек, голову клал на подушку, и так они спали. Мы все очень любили рыжего кота. Однажды получилось так, что я шел на кухню, нес посуду и, видимо, стукнул ее о стол. Не заметил, что кот сидел на раме форточки, которая была полностью открыта. От внезапного стука кот испугался и выпал из форточки на улицу. Мы побежали вниз, с пятого этажа, подобрали его, две недели выхаживали, отпаивали молоком, но он оказался такой живучий, что вскоре выздоровел. Видимо, хотя кот упал с пятого этажа, но часть пути из окна он спустился по водосточной трубе, потому что когти были ободраны. Но я, чувствуя свою вину за случившееся, сказал бабушке, что кот выпрыгнул наружу за птичкой, которая пролетала мимо форточки. Бабушка меня не ругала. И через две недели кот полностью выздоровел.

Бабушка и мама жили дружно. Бабушка готовила, любила чай, в основном его пила, ела мало. Я, как правило, был с ней или в детском саду, куда она меня отводила и забирала. Мама все время была в школе, поскольку она являлась учителем русского языка и литературы, а затем стала завучем в одной из школ. Поэтому только в воскресные дни мы были вместе.

Игрушек было мало. Помню, что дома у меня была кукла и бумажные платья, которые можно было менять. В детском саду я дружил больше с девочками, чем с мальчиками. До сих пор помню одну фотографию, где я танцую с девочкой. На мне одежда кавказского джигита, а на девочке – свадебное платье.

Галя (двоюродная сестра) и Лера у ёлки, 1946 г.

Детский сад («Свадьба» по-кавказски), 1948 г.

Смотря на детскую фотографию, возникает вопрос: «Как три года спустя после войны в детском садике сохранился кавказский национальный костюм?» Поскольку немцы не были в городе Боровичи, то одежда и костюмы никак не пострадали и напоминали об интернациональном воспитании в дошкольном учреждении.

В детском садике я был свидетелем одного происшествия, когда дети надсмехались над одним мальчиком. Около детского сада проезжал «говновоз», то есть лошадь с деревянной бочкой, куда кучер выливал «говно», собранное из деревянных туалетов. Мальчишки что-то кричали и дразнили кучера. Тогда он схватил черпак, собрал «говно» из бочки и выплеснул его на одного из мальчиков. Все дети бросились в стороны, и только мальчик, от которого ужасно пахло, остался стоять и начал плакать. Впоследствии часть детей дразнила этого мальчика, и только некоторые из них, включая меня, проявляли сочувствие к нему.

Лера, 6 лет, 1948 г.

Когда мне было шесть лет, мама стала работать летом в детском лагере и соответственно взяла меня с собой. Именно там она меня учила плавать. Учила таким образом: заходила сама по грудь в воду, брала меня на руки, а потом бросала в воду, чтобы я, барахтаясь, плыл к берегу. Вот так потихоньку я научился плавать, хотя врачи говорили, что мне нельзя по грудь заходить в воду. Позднее, будучи взрослым, я понял, что при рождении у меня были проблемы с сердцем и врачи не советовали купаться в холодной воде.

Лера с двоюродной сестрой Галей, 1951 г.

Мама и Лера (11 лет), 1953 г.

Перед тем как пойти в школу, я заболел и почти месяц лежал в больнице. В школу я пошел не 1 сентября, как все ученики, а на две недели позже, когда вышел из больницы. Школа была расположена довольно далеко от моего дома. Видимо, на это были причины у мамы, которая знала, какие учителя были именно в данной школе. Причем оформление в школу производила не моя мама, которая была учительницей в другой школе, расположенной еще дальше, на другом берегу реки Мсты, а ее подруга. Она не знала мою фамилию, и поэтому меня записали Осиповым по фамилии матери. Под этой фамилией я прожил несколько лет, пока не получил паспорт.

В первых классах я ходил в вельветовой курточке. На голове была не панамка, а типа тюбетейки, поскольку тогда это было очень модно носить. И помню, гордость у меня была, так как я носил планшет. На фронте военные командиры, офицеры носили такую кожаную сумку, планшет. Там были карманчики, где помещались карандаши, перьевые ручки, линеечки (шариковых ручек-то не было). Не пенал деревянный, а сумка офицерская. Видимо, судя по всему, планшет достался мне от Людмилы, которая была на фронте врачом. Таким образом, планшет был моей гордостью.

Летом мальчики и девочки проводили время на улице. Чаще всего я находился в компании девочек и в первом, и во втором классе ходил с девочками на речку. Мы купались без трусов, девочки не стеснялись меня. Как и девочки, я вышивал крестиком что-то. Не помню, кто научил меня вышивать крестиком, скорее всего, бабушка. Во всяком случае, я крестиком вышил изображение кота, которое бабушке очень нравилось, так как вышивка напоминала того кота, который был в нашем доме.

То, что я находился среди девочек, было, скорее всего, свидетельством того воспитания, которое я получил в обществе мамы и бабушки. До второго класса я ходил в баню в женское отделение вместе с мамой, поскольку после войны во многих квартирах не было ванны. Меня нисколько не смущал вид голых женщин, поскольку я привык к женскому общению. Правда, во втором классе маме сделали замечание, что взрослому мальчику пора бы ходить в мужское отделение бани. Так я стал самостоятельно приобщаться к мытью с мужиками, которые подчас после парилки выпивали и матерились.

Помню, что в те трудные времена, когда не было продуктов, мы делали из проволоки такие приспособления, когда бежали за машиной, где перевозился жмых (спрессованные отходы от зерновых культур), хватали крюком изделия и потом ели жмых в качестве деликатеса. Помню также, что перед праздниками (майскими, Октябрьской революции) позади продуктового магазина, во дворе, были очереди, где продавали муку. Мы, дети, вставали к какой-нибудь тёте, чтобы она получила муку и на нас, а она платила нам десять копеек. Так мы зарабатывали деньги на то, чтобы купить билеты на какой-нибудь фильм. В клубе «Керамиков» был зрительный зал, и мы ходили, как сейчас помню, охотно на фильм о Тарзане, который воспитывался в джунглях. После войны было четыре серии этого фильма, сделанного в Германии. Мы, подражая Тарзану, произносили звуки и вели себя подобно дикарю. В одной из серий Тарзан попался в джунглях в сети огромного паука. Он никак не мог вырваться из паутин, представлявших собой огромные веревки. Паук приближался к голове Тарзана, и мы испытывали страшный ужас. Потом летом мы ходили в ближайший лес, строили шалаши и носились вокруг, произнося звуки, подобно Тарзану, рукой прикрывая рот и издавая вопли.

Мама, Ира и Галя (дети тёти Людмилы), Лера и Боря (один из друзей детства). 1954 г.

В третьем классе к нам в школу пришла девочка, на которую я сразу обратил внимание и захотел с ней подружиться. До сих пор помню, что девочка приехала в Боровичи вместе с мамой. Мы с девочкой не только подружились, но стали неразлучными друзьями. После школы я нес ее портфель и провожал домой. Как ни странно, мальчишки, даже двоечники, не только не смеялись над нами, но относились к нашей «любви» с уважением. Помню, что один школьник, который был в седьмом классе, хотел «отбить» у меня девочку, но она предпочла меня. Учителя, которые знали о наших отношениях, говорили, что между мальчиком и девочкой в старших классах бывает «любовь», но вот чтобы так, в третьем классе была такая «любовь» в школе, – это редкость.

Мы писали друг другу записки в школе, обменивались взглядами. Не помню, целовались мы или нет, когда я провожал ее домой после школы, но наша дружба продолжалась на протяжении года. К сожалению, ее мама и дочь уехали в Москву. Мы даже не обменялись адресами, и больше я ее никогда не видел. Остались только приятные воспоминания. До сих пор я помню имя этой девочки – Нелли Козырева.

В четвертом классе я сломал правую ногу. Носился по двору, упал на камень чашечкой колена. Наложили гипс. Несколько недель я был дома. До сих пор осталась отметина на чашечке колена. Был и еще один эпизод, когда я ножиком чистил деревяшку, чтобы получилась дудочка. Я сидел на корточках, нож соскользнул и полоснул левую ногу выше колена. Рана была незначительная, кровь удалось остановить, но шрам остался на всю жизнь.

В школе я не был отличником, хотя был на хорошем счету. В первых классах мне не удавалось чистописание. Некоторые буквы были словно «раскоряки», например, буквы «щ» и «я». С изложением и сочинением были проблемы. Чаще всего я списывал сочинения. В пятом классе были уроки по немецкому языку. Учительница, как я понимаю, не была профессионалом, но мы что-то учили. Помню, что в седьмом классе мы сдавали аж восемь экзаменов. Понятно, что школьникам было трудно справиться с предметами, и позднее восемь экзаменов заменили на четыре.

Уроки по физической подготовке были интересными. Мы лазили по канату, прыгали через «козла», играли в мяч. У меня получались упражнения по легкой атлетике. Но вот зимой ходьба на лыжах представлялась трудной. Я не мог пройти три километра на лыжах, что, как сейчас понимаю, было связано с сердечной недостаточностью, поскольку при рождении были проблемы с сердцем. Но во время войны, когда я родился, врачам было важно спасти новорожденного, а не думать о тех последствиях, которые возможны в процессе дальнейшей жизни. Во всяком случае, мама и бабушка никогда не говорили мне о сердечной недостаточности. Другое дело, что с детства я страдал ревматизмом.

В шестом и седьмом классах я стал общаться с мальчиками. Причем, как ни странно, я пользовался авторитетом у мальчиков. Мы пользовались свободой и все дни, особенно летом, проводили во дворе, на речке, где купались и загорали. Одна из любимых игр – в салочки. Причем салить кого-то из играющих можно только тогда, когда ты находишься под водой. Плывешь, набираешь в грудь побольше воздуха, уходишь под воду на глубину и стараешься уплыть куда-то в сторону, где тебя водящий не сможет достать. На воде все держатся недалеко друг от друга. Но, как только водящий пытается нырнуть под тебя, ты, насколько хватит воздуха и сил, руками и ногами гребешь в сторону.

Еще одна игра, очень опасная, состояла в том, что находили «утопленника», садились на него и плыли по реке. Утопленник – это одно из намокших бревен, которые сплавляли по реке. Все бревна плывут по воде, а утопленник или совсем скрыт под водой, или над водой торчит только один его конец, в то время как другой находится в глубине или касается дна реки в том месте, где мелко. Найдешь утопленника, оседлаешь его и плывешь по реке, размахивая свободными руками. Правда, под воздействием течения и воронок полузатонувшее бревно крутится. На нем не так-то легко удержаться. Бывали случаи, когда сорванцы срывались с такого бревна. Уходили под воду и стукались головой об это бревно при всплытии на поверхность. Доходило до смертельного исхода, поэтому родители строго запрещали подобные игры. Однако сорванцы забывали о наказах родителей и, увлекшись, бросались сломя голову на поиски новых приключений.

Была и еще одна забава, доставляющая нам удовольствие. У взрослых все происходящее вызывало волнение, беспокойство, тревогу. Эта «детская забава» заключалась в следующем.

На реке в разных местах были сделаны запани. Это специальные сооружения, представляющие собой деревянный настил, точнее соединенные между собой железными скобами бревна. Запань могла простираться с одного берега на другой или ограничивалась одним берегом, но уходила на несколько метров вперед, иногда достигая середины реки. На настиле запани вырезались окна, предназначенные для определенных целей. В частности, некоторые женщины охотно пользовались запанями для стирки белья. Они приносили тазики с водой и располагались у вырезанных окон. Стирали и полоскали белье. При необходимости расстилали его на запани и колотили по нему палками.

Кто-нибудь из сорванцов разыгрывал из себя мальчишку, не умеющего плавать и попавшего в беду. Он шел по запани, подходил к женщинам и, сделав вид, что потерял равновесие, с криком и всплесками рук падал в вырезанное окно. Те женщины, которые видели это, бросались на помощь. Но сорванец уходил в глубину и пропадал. Женщины начинали бить тревогу, кричали, что тонет ребенок, звали на помощь. Пока у запани начинали собираться проходящие мимо люди, сорванец проплывал под запанью, выныривал где-нибудь поодаль от окна, в которое упал, и присоединялся к тем, кто бил тревогу. Знающие об этой проделке другие мальчишки находились рядом, подключались к спасению утопающего и исподволь подсмеивались над бедными женщинами, забившими тревогу. Потом мальчишки пересказывали друг другу, что творилось на запани и как было, по их мнению, смешно смотреть на то, что происходило. Разумеется, с позиций взрослого человека все это выглядело чудовищно. Но тогда никто из мальчишек не думал о последствиях. И если кто-то не решался на подобный подвиг, то просто подыгрывал тем, кто непосредственно участвовал в проделке.

Город, где проходило мое детство, был сравнительно небольшой, около 60 тысяч жителей. Издревле название «Боровичи» происходило от слова «бор», находящийся на одной стороне реки Мста, и деревни Вичи, расположенной на другой стороны реки. Мы с мальчишками купались на одной стороне реки. Однажды, когда я учился плавать, попробовал свои силы, набрался храбрости и переплыл Мсту. На обратный путь не хватило сил. И я пошел по берегу в трусах, дошел до моста, который был в другой стороне города, и вернулся к своей одежде.

Во дворе дома НТР мальчишки играли в разные игры. В частности, в «штандарт», когда водящий бросал мяч вверх, а все дети разбегались в разные стороны. Как только у водящего в руках оказывался мяч, он кричал: «Штандарт». Все дети застывали в той позе, в которой находились, и водящий бросал мяч в кого-то из парней. Любимой игрой была лапта. Водящий бросал мяч перед собой, а очередной мальчик из одной команды бил палкой по мячу, чтобы он летел в ту сторону, где стояла другая команда. Пока летит мяч, мальчик одной команды бежит, чтобы достичь черты. В другой команде ловят мяч, для того чтобы поймать и ударить им бегущего, пока он не пересек черту. Если это удается, то команды меняются.

Были игры в городки, когда складывались различные фигуры из палочек. Мальчишки находились на расстоянии от фигур и бросали палки в них. Если палка попадала в фигурки так, что они разлетались, то складывалась другая фигурка. Если палка пролетала мимо или задевала только одну часть фигур, то это был проигрыш. Кроме того, была еще одна игра, связанная с тем, что водящий ставил на попа одну фигурку, а другие мальчики бросали в нее палки по очереди. Игра называлась «попа загоняла». Каждый мальчик бросал палку в попа, и если фигурка отлетала, то водящий снова ставил попа. Другой мальчик тоже бросал палку в попа. Так игра переходила от двора по улицам города, пока палки били по фигурке и водящий ставил попа. Но как только все палки пролетали мимо, каждый брал свою палку, водящий забирал попа и все бежали по улицам города во двор, где начиналась игра, чтобы добежать первым. Кто отставал и прибегал последним, тот становился водящим. И игра продолжалась вновь. Однажды, когда мальчишки бежали по улицам, один длинноногий перепрыгнул движущуюся машину. Потом все смеялись, хотя это было опасно.

В то время когда я рос мальчишкой, Боровичи были местом, куда направлялись те осужденные, которые не могли прописаться ни в Москве, ни в Ленинграде. Это был 101-й километр, расположенный в тридцати километрах от железной дороги Москва – Ленинград. В Боровичах находили приют как уголовники, так и люди, выпущенные из лагерей по политическим мотивам. Нередко мальчишки дрались между собой, примыкали к группам подростков, связанных с кражами и преступной деятельностью. Недалеко от моста находилась тюрьма, где были заключенные.

В доме ИТР жили дети и родители, связанные, как правило, с интеллигенцией. Тем не менее во дворе и на улице дети научались тому, что было связано с блатным жаргоном. Играли в карты, матерились, курили, били камушком по монетам, чтобы забрать деньги. Так, в нашей квартире на пятом этаже жил соседский парень, который был на четыре года старше меня. Он курил и матерился на улице, но не дома. Я тоже попробовал курить. Мне это не понравилось, но я продолжал курить вместе с соседским парнем исподтишка, чтобы мама и бабушка не видели, чем я иногда занимаюсь. Курение продолжалось в течение нескольких месяцев, пока соседский парень не переехал в другую квартиру. В дальнейшем я больше не курил и запах табака не переносил.

Одно время моя бабушка работала сторожем в церкви. Она нашла ночью финку с острым лезвием и принесла в дом. Когда я обнаружил финку, то однажды взял этот нож на улицу и показал его ребятам. При этом я финкой порезал случайно пальто одного из мальчиков. Его мама потом возмущалась моим «плохим» поведением и называла меня хулиганом. Помню, что за этот поступок мама наказала меня. Я стоял некоторое время у сундука, который был в нашей комнате.

Да, вспоминаю еще одну историю, связанную с моей бабушкой. У меня были бородавки на руках. Они никак не проходили, пока бабушка не подсказала один рецепт. Надо было сорвать одуванчики на могиле на кладбище, которое находилось возле церкви. Стебель одуванчика содержал сок, которым нужно было смазывать бородавки на руке. И действительно, бородавки прошли. Обычно это связывалось с Богом, с церковью. Но, судя по всему, кладбище являлось тем местом, где похороненные трупы «источали» в землю то, что потом впитывали растения. Бабушка знала «целебную силу» одуванчиков. Причем она никогда не говорила, что это от Бога. И хотя бабушка каждое утро осеняла себя крестом, молилась за нас, за наше здоровье, тем не менее она редко ходила в церковь, хотя и работала какое-то время сторожем на кладбище.

В детстве мы праздновали Пасху. Красили яйца, выходили во двор и катали яйца по песку. Мальчишки играли в такую игру. Маленькая горка, каждый из детей катит по песку яйца. Задача состоит в том, чтобы твое яйцо дотронулось до других яиц, после чего ты забирал или это яйцо, или деньги. Были и другие игры. Два мальчика стукались куриными яйцами, и если какое-то яйцо трескалось, то выигрывал тот, у кого яйцо сохранялось целым. А иногда придумывалось следующее. Кто-то приносил каменное яйцо, которое не отличалось от куриного яйца. И конечно, выигрывал тот, у которого было такое яйцо.

Как на Пасху, так и в другие светские праздники, мама и я ходили в гости. Мама особенно дружила с несколькими учителями-женщинами, у которых мужья умерли или погибли на фронте. У них тоже были дети, и мы общались как с ними, так и с мамами. Как правило, трое учителей встречались по выходным дням, пили чай, вели какие-то разговоры. Собирались обычно у двух подруг мамы, особенно у одной, у которой был свой дом, садик, огород. А у нас была всего лишь одна маленькая комнатка. Поэтому такие встречи были невозможны.

Кроме того, у мамы были знакомые, две сестры, которые проживали в частном доме, не были замужем, не имели детей. Когда мы с мамой приходили к ним в гости, они были очень рады и играли со мной. Одна сестра была набожной. Она мастерски разрисовывала большие утиные яйца, на которых были изображены церковь и иконы. Часть яиц она давала нам в подарок, и поэтому у нас дома была коллекция таких сувениров. Другая сестра не отличалась набожностью. Довольно часто в их дом приходил мужчина, который отличался юмором.

Мужчина был еврей, юрист Нахмансон Михаил. Судя по всему, этот мужчина нравился моей маме, а она ему. Позднее я спрашивал маму, почему они не поженились. Она отвечала, что у нее есть сын и она не хотела, чтобы у меня появился новый папа. У нас была дружеская, теплая компания, поскольку мужчина рассказывал анекдоты, смеялся и всячески веселил и меня, и женщин. Вскоре мужчина был арестован, поскольку его коллега доложил куда следует о политической составляющей одного из анекдотов. Ему дали срок и выслали в лагерь. Одна из сестер вскоре уехала к нему. К счастью, после смерти Сталина этот мужчина возвратился в Боровичи вместе с сестрой, которая стала его женой.

Как правило, дети не интересовались политикой. Я не помню, чтобы в нашей семье говорилось о сталинских репрессиях. В школе мы были пионерами, ходили на демонстрации, любили родину. В марте 1953 года, когда по радио сообщили о смерти Сталина, многие взрослые люди плакали. Мне было 11 лет, и я, видя, как плачут соседи, тоже пустил слезу, не понимая того, что происходит. Только в последующие несколько лет я узнал о сталинских репрессиях, о ГУЛАГе, о политических интригах в нашей стране, когда стали говорить и писать о культе Сталина и его последствиях.

В седьмом классе мы, мальчишки, захотели попробовать водку. Мы видели те компании, где были драки, парни выходили с ножами друг против друга. Многие вступали в банды, поскольку 101-й километр давал о себе знать и на детях. Во дворе дома ИТР практически не было хулиганов. Но попробовать водку нам хотелось. Четверо мальчиков нашли бутылку водки (видимо, кто-то из взрослых парней принес), зашли в подвал нашего дома и по очереди приложились к бутылке. Через какое-то время голова гудела, но я пришел домой вечером и сразу же лег спать, чтобы бабушка не заметила и не рассказала маме. После этого эксперимента водка не прельщала меня.

Закончив седьмой класс в школе, моя мама посоветовала мне поступить в Горно-керамический техникум. Понятно, что на мамину зарплату было тяжело жить втроем, а техникум давал возможность приобрести специальность для последующей работы. Я помню, что когда появился первый велосипед во дворе, все мальчишки завидовали его владельцу. Велосипед для мальчика приобрел его отец, будучи инженером на Керамическом комбинате и имевший трехкомнатную квартиру в доме ИТР. Поэтому мы с мамой решили, что я не пойду учиться дальше в школе, а попробую поступить в техникум.

В 1956 году, когда мне было 14 лет, я сдал экзамены в Горно-керамический техникум. В конце августа нас, мальчишек, поступивших в техникум, собрали и направили в лес, чтобы мы спилили деревья для стропил. Мы пилили ручной пилой стройные хвойные деревья. Поскольку у нас не было опыта, то, для того чтобы спилить нужное нам дерево, чаще всего нам приходилось пилить те ненужные деревья, на которое падала сосна. Вот так мы приобщались к труду.

1 сентября, когда началась учеба, нас, первокурсников, собрали и сказали, что учебные занятия будут через месяц. А пока мы поедем в колхоз, для того чтобы оказывать помощь сельскому хозяйству. На следующий день нас повезли в сельскую местность. Вечером нас распределили по домам и сказали, что утром мальчики должны пойти туда, где пасутся быки, запрячь их и возить картошку, которую будут собирать девочки на поле. Мы, городские мальчики, не умели запрягать даже лошадь, а тут быки. Но тем не менее местные жители утром показали, как надо делать, и мы приступили к работе.

Нам сказали, что мы должны заработать «трудодни». По одному «трудодню» каждый день в течение месяца. Кто заработает 30 «трудодней» раньше, того отправят домой. «Трудодень» – это такая плата, которая измеряется не в деньгах, а условно. Потом мы узнали, что такое социалистическое распределение труда. Девочки собирают картошку в поле и в течение дня имеют примерно половину «трудодня», а мальчики возят мешки с картошкой на быках с поля в ригу или на склад, в результате чего могут иметь чуть больше одного «трудодня». Правда, если ты заработаешь 30 «трудодней» за 25 дней, то, как оказалось, таких трудоголиков все равно домой не отпускают. Все студенты возвращаются домой по истечении месяца.

«Мудрые» крестьяне так учили городских мальчишек. Рассыпали мешок соли на дороге, по которой идут быки с нагруженной мешками картошкой. Тот, кто управляет быком, хочет быстрее довести свой груз до места назначения, чтобы вернуться в поле и заработать за день больше «трудодней». Но, оказывается, быки очень любят соль, и пока не съедят соль с пылью, никак не реагируют на крики мальчиков. Хоть матом кричи, хоть понукай быка, он не сдвинется с места, где насыпана соль. А после того как он поест соли, бык идет не по воле наездника на склад, а на водопой, чтобы попить воды. И потом, как не понукай быка, он идет медленно, вразвалку.

Мальчики и девочки приспособились к крестьянской жизни в течение месяца. Хозяева дома, в котором нас разместили, утром готовили нам еду. В печи дымилась ароматная запеканка из картошки, хлеб и молоко. В поле в обед привозили бидоны с молоком. Кое-кто умудрялся ходить в лес, набирали грибов, ягод, и на ужин в домах был суп из грибов или картошка с грибами. А вечером ходили на танцы под баян. Мы даже устроили свою джаз-банду: один играл на баяне, кто-то стучал палочками по ведру, а я играл на расческе. Так что мы весело проводили время, познакомились друг с другом и после месяца в колхозе приступили к занятиям в техникуме.

Четыре года обучения в техникуме не пропали даром. Было много предметов по химии, включая лабораторные занятия. Математика, русский язык, литература, история, иностранный язык, специальные предметы, сопромат, который был особенно труден. Говорили, что если молодой человек сдаст экзамен по сопромату, то он может жениться. Я не испытывал особых трудностей с предметами, за исключением сочинений, которые я не любил, несмотря на то что мать была завучем в школе и преподавала русский язык и литературу. С немецким языком, после того как я перевел стихи Гёте на русский язык и в рифмованной форме написал их, также проблем не было. Преподавательница ставила мне отлично или хорошо, хотя я не заслуживал таких оценок. Кстати сказать, когда мне было шесть лет, я впервые написал четверостишье о природе и впоследствии что-то сочинял. К сожалению, у меня не сохранились стихи тех лет, включая перевод Гёте.

1957 г. (15 лет)

В техникуме я стал заниматься спортом. До этого, будучи мальчиком, я стал закаляться. Поскольку в детстве у меня был ревматизм ног, то я наливал в таз воду и ставил в него ноги. Постепенно вода была нормальная, потом охлажденная, а затем ледяная. В техникуме все было в порядке с ногами, а впоследствии я мог зимой ходить в легких ботинках, когда был мороз до 25 градусов, и даже в 45 градусов, как это было в Эвенкии, когда в 70-х годах я находился в командировке.

1958 г. (16 лет)

В техникуме у нас был хороший преподаватель физкультуры. Мы занимались легкой атлетикой, волейболом, баскетболом. На втором курсе я поступил в баскетбольную секцию и занимался баскетболом два или три раза в неделю. Кроме того, я занимался десятиборьем. На четвертом курсе техникума я входил в команду, которая участвовала в республиканских соревнованиях. Мы поехали в Новгород, где я выступал в десятиборье. Как сейчас помню, мы ехали на поезде, взяли с собой шест, с которым я выступал. Не помню, какое место занял на республиканских соревнованиях, но, видимо, второе или третье. Да, будучи в Новгороде, я пришел в гости в семью юриста Нахмансона, с которым и с его женой дружила моя мама, после того как они уехали из Боровичей. Впоследствии в 70-х годах мы с ними переписывались.

Перед завершением учебы в техникуме мы с баскетбольной командой отправились на республиканские соревнования по северно-западной зоне. Соревнования проходили в городе Ярославле. Тогда впервые мы столкнулись с командой из Ярославля, один игрок которой был выше 2 метров. У нас игроки были ростом намного меньше, и мы, конечно, проиграли этой команде, боровшейся за первое место. Но наша команда заняла 4-е место в соревнованиях, и всем нам был присвоен первый разряд по баскетболу среди юношей.

В техникуме у меня появились друзья. По баскетболу наиболее близким стал Евгений Бочаров. Мы были одного роста с ним, неплохо играли в команде. Поскольку его дом был рядом с техникумом, то я ходил к нему в гости, знал его маму и сестру. Вместе с сестрой мы гуляли, ходили на танцы. Еще один друг Михаил Ахмедов жил с мамой в том же доме ИТР, где проживал и я. Он увлекался фотографией. Я частенько приходил к нему, и мы что-то снимали, проявляли пленку, сушили фотографии на веревке при помощи прищепок. Именно тогда у меня появился интерес к фотографиям. Я приобрел фотоаппарат «Смена», научился ставить выдержку и делать фотографии достопримечательностей Боровичей, включая дом ИТР, Клуб керамиков, мост через реку Мсту. До сих пор у меня есть те фотографии, которые я снимал в середине 50-х годов прошлого столетия и которые напоминают юношеские годы.

Михаил Ахмедов, Евгений Бочаров и я, 1958 г.

В субботу и в воскресенье мы ходили на танцы в парк. Однажды, когда мы возвращались с танцев домой, к нам подошли парни и попросили закурить. Мы не курили, и один из парней замахнулся на меня кулаком. Но я не шелохнулся и продолжал стоять. Позднее парень сказал, что если бы я струсил и испугался, то хулиганы избили бы нас. Это не значит, что я был храбрый. Я просто не среагировал на занесенный кулак. Из этого случая я сделал вывод, что необходимо быть начеку, не трусить перед опасностью, не показывать свой испуг.

1959 г.

Дом ИТР, в котором жил с 1946 по 1960 г.

Клуб керамиков, 1958 г.

На втором курсе, когда мне было 16 лет, я получил паспорт. До этого времени и в школе, и в техникуме моя фамилия была Осипов по матери. По метрике паспорт выдали с фамилией Лейбин по отцу. Я долго привыкал к новой фамилии. Были и такие курьезы, когда одни преподаватели техникума вызывали к доске Осипова, а другие, новые преподаватели смотрели в журнал и называли меня Лейбиным. Но постепенно я привык к смене фамилии.

После летнего отдыха один студент в нашей группе рассказывал, как он был в Англии. Он выступал перед студентами нашей группы и в актовом зале техникума. Его рассказы об Англии были весьма увлекательны, поскольку никто из студентов никогда не был за границей. Многие завидовали ему. Надо же, повезло юноше, который выехал за рубеж и посмотрел, как там живут! Но через некоторое время выяснилось, что данный студент не был в Англии, он все придумал и, обладая воображением, рассказывал о том, что могло бы быть, если бы это было правдой. Студента не выгнали из техникума, но многие его друзья отвернулись от него.

Когда я был на четвертом курсе в техникуме, к нам домой приехала моя двоюродная сестра Галя из Солнечногорска. Галя – старшая дочь маминой сестры Людмилы, и я ездил подчас на каникулы в Солнечногорск. Во время летних каникул мне пришлось выступать на соревнованиях по легкой атлетике за больницу, где работала тетя. Мы выезжали с тетей и ее дочерями в Москву, посетили выставку ВДНХ, где впервые я попробовал пепси-колу, которая мне не понравилась. Через месяц Галя приехала в Боровичи и захотела поступить в горно-керамический техникум, где я учился. Сдавая экзамены в техникум, она проживала у нас в 9-метровой комнате, где мы фактически спали на полу. Галя хорошо училась, поступила в техникум, обзавелась подругами. Одна из них мне понравилась, я провожал ее домой после танцев в парке.

К концу четвертого курса студенты писали диплом. У меня была тема по производству кирпича на заводе, которую я защитил на «отлично». Потом было собрание, где выпускникам техникума предлагалась работа в различных организациях. Поскольку я не был круглым отличником, то будущую работу пришлось выбирать по успеваемости в очередном порядке. Те, кто были впереди меня, выбирали те предприятия, которые были вблизи Ленинграда. Когда подошла моя очередь, то я выбрал радиозавод, находящийся в городе Пскове. Итак, будучи по специальности техником-технологом, я начал трудовую деятельность, уехав из города Боровичи, где прошли детство и юность, в другой незнакомый мне город Псков.

Работа, армия, учеба в университете и аспирантуре

Поездом прибыл в Псков. Пошел на радиозавод, где меня оформили и дали общежитие, находящееся в жилом доме, где была трехкомнатная квартира, предназначенная для сотрудников, работающих на данном предприятии. Предложили место мастера в цехе, где трудились девушки и женщины. Но поскольку я хотел окончить 10-й класс и получить аттестат зрелости, чтобы поступить в какой-то вуз, мне показалось, что у мастера будут проблемы с ответственностью и нехваткой времени на учебу. Рядом с домом, в котором я поселился, была школа рабочей молодежи (ШРМ), где можно было окончить 10 классов. И поэтому я решил стать рабочим обжигальщиком, чтобы все время отдавать учебе, тем более что ШРМ была сменная, то есть можно ходить на занятия вечером, а на следующий день с утра до обеда. Такой график обучения совпадал с графиком работы обжигальщиков, когда в один день смена начиналась утром и продолжалась 12 часов, а на второй день – с 20 часов вечера и до 8 часов утра. Таким образом, я совместил работу с учебой.

Работа была несложной. Женщины составляли поддоны из радиодеталей. Я грузил их на тележку и загонял в печь. Поддерживал необходимую температуру, чтобы радиодетали, пройдя путь от входа до выхода, становились прочными. На выходе я крюком вытаскивал тележку для выгрузки поддонов. Правда, температура в печи была высокой, где-то 120–130 градусов, и радиодетали накалялись так, что можно было обжечь руку или волосы, но со временем я привык. Я записывал температурные данные в журнал и сидел два часа, пока поддоны с радиодеталями не достигали стандарта, а потом вытаскивал их для выгрузки. Можно было договориться с другими обжигальщиками, когда я оканчивал смену не в 20 часов вечера, а немного пораньше, чтобы успеть на занятия в ШРМ, которые начинались в 19 часов. Вот в таком темпе я работал целый год, пока не получил аттестат зрелости.

Мои товарищи по квартире были старше меня. Как правило, они выпивали не только по праздникам, но и в будние дни. Меня также приглашали в компанию, наливали водку, коньяк. Однажды я выпил коньяк «Двин», причем по неопытности так сильно перебрал, что после этого не мог терпеть запах этого коньяка. К счастью, работа и учеба не оставляли времени для отдыха. Старшие товарищи понимали мое стремление к учебе и, выпивая дома, старались не втягивать меня в очередную попойку.

Мне нравилось учиться в школе рабочей молодежи. Если в техникуме написание сочинений было проблемой для меня и приходилось нередко списывать их, то неожиданно я стал писать самостоятельно сочинения на ту или иную тему. Если раньше математика меня не привлекала, то в 10-м классе я увлекся математическими заданиями. По остальным предметам были отличные оценки. Учителя русского языка и математики, две отличные женщины, умели заинтересовать своим предметом, и я подружился с ними. В нашем классе была одна ученица, которая была старше меня на четыре года и была замужем. Я немного увлекся этой женщиной, она отвечала мне взаимностью. Она приходила ко мне домой, где я проживал, но, познакомившись с инженером, который жил с нами в квартире, женщина отдала предпочтение ему. Ну а я продолжал учиться, пока не получил аттестат зрелости.

Одна девушка из параллельного класса хотела поступить в Ленинградский институт авиационного приборостроения. В тот момент я не определился, в какой вуз мне поступать. Но Ленинград прельщал меня, поскольку там была моя тетя по отцовской линии, в детстве я с мамой был у них в гостях и мне понравился этот город. Поэтому, не задумываясь о дальнейших перспективах, я решил попытаться сдать экзамены в институт авиационного приборостроения.

Приехав в Ленинград, я остановился у тети Любы, которая жила с мужем в общей квартире, где было еще трое соседей. Квартира была в центре Ленинграда, на улице Майорова. Я сдал три экзамена в институте авиационного приборостроения, два по письменной и устной математике, но по сочинению получил неудовлетворительную оценку. Пришлось возвращаться в Псков на работу. Мои товарищи говорили, что можно поступить в Псковской педагогический институт. Я сдал документы туда, где зачли ранее сданный экзамен по математике, получил «отлично» по сочинению и фактически поступил в педагогический институт. Но я принял решение пойти в армию, поскольку был призывником, чтобы потом поступить в другой вуз. Вот так я оказался на срочной службе в рядах Советской Армии.

25 ноября 1961 года из военкомата Пскова вместе с другими призывниками я был передан офицеру, который повез нас поездом до Ленинграда, а потом на электричке в часть, расположенную в Сертолово. Это была учебно-показательная часть, где нас, курсантов, обучали строевой, боевой подготовке и вождению танков, поскольку из молодых людей готовили водителей танков. К нам в часть приезжали зарубежные военные, и поэтому в гарнизоне были порядок и чистота. Доходило до того, что курсанты мыли асфальт и красили зеленой краской траву, перед тем как приезжала зарубежная делегация. Никакой дедовщины не было, поскольку с нами занимались офицеры и некоторые сержанты, оставленные в части для обучения молодых. Правда, были и наряды, когда кто-то из курсантов спорил или нарушал дисциплину, в результате чего кое-кто мыл туалет. Сержанты иногда злоупотребляли властью, особенно выделялись украинцы. Однако дедовщины не было, как это проявлялось в других частях, где наряду с солдатами первого года служили те, кому оставалось немного до дембеля.

Прошел год, курсанты сдали экзамены, стали механиками-водителями среднего танка. После распределения курсанты разъехались по разным местам страны. Меня направили в часть, расположенную в городе Вологда. Но я пробыл там всего полтора месяца, поскольку нас агитировали поступить в танковое училище. Сейчас я понимаю, что в то время (1961–1963) укреплялись ракетные войска и нужны были водители-механики танков, на которых крепились ракеты. Танковое училище готовило в экстренном порядке, всего за год, специалистов. Во всяком случае, когда мне сказали, что, окончив танковое училище, у меня будет преимущество поступать в вуз, то я дал согласие на это. И вот, в январе 1963 года я и трое солдат из нашей части поехали из Вологды в танковое училище, расположенное на Дальнем Востоке. Мы ехали восемь суток на пассажирском поезде с пересадками в Свердловске, Красноярске, Белогорске. Рассматривали пейзажи из окна поезда, тем более что для меня это было первое длительное путешествие по стране, где я мог полюбоваться Уралом, Западной и Восточной Сибирью, Дальним Востоком. Через восемь суток мы прибыли в Моховую Падь, недалеко от Благовещенска. Именно там было расположено Дальневосточное танковое училище, где мне предстояло учиться в течение года.

В танковом училище было легче, чем когда я служил в армейской части в Вологде. Ложки и вилки в столовой, еда более вкусная, учебные занятия интереснее. Поскольку я занимался спортом, то была создана команда по ручному мячу, где мы готовились к первенству и, следовательно, занимались тренировками, когда другие курсанты занимались строевым шагом на плацу. Я был выбран комсоргом роты, общался с офицерами, когда наш майор уговаривал меня остаться в армии, поскольку после экзаменов курсантам присваивалось звание младшего лейтенанта, если они хотели служить дальше. Замполит говорил о том, что у меня есть перспектива, можно поступить в военную политическую академию. Однако в душе я оставался при своем мнении, не хотел быть военным, не иметь свободы, а на гражданке мечтал поступить в тот институт, который представлялся мне тогда наиболее перспективным и связанным с дипломатией. Речь идет о МГИМО, о котором я, судя по всему, читал в газетах, поскольку в статьях обсуждались политические события, связанные с Китаем.

Рядовой учебно-показательного полка в Сертолово, 1962 г.

На занятиях в Сертолово, 1962 г.

Водитель танка Т–54, 1962 г.

У карты с автоматом, Сертолово, 1962 г.

Курсант Дальневосточного танкового училища (Моховая Падь), 1963 г.

Командир взвода, 1964 г.

В частности, когда я был в увольнении в Благовещенске, то видел, как по Амуру шел китайский пароход, потом он разворачивался в сторону нашей границы и волной выбрасывал плавающих людей на берег. В то время отношения между нашей страной и Китаем были напряженными, происходили различного рода инциденты, включая некие провокации на Амуре. Я стоял на берегу Амура, смотрел, как по другую сторону реки на китайской территории лилась музыка, проходили танцы, и инцидент с китайским пароходом произвел на меня такое впечатление, что мне захотелось стать дипломатом, поступив в МГИМО.

Через год курсанты сдали экзамен в танковом училище. Большинство курсантов, примерно 300–350 человек, получили звание младших лейтенантов, и только около 10–15 человек остались на срочной службе. Тем, кто не захотел быть офицером, присвоили звание сержантов и направили по месту службы. Мне, видимо комсоргу и сдавшему экзамены на отлично, присвоили звание старшины. Направили в штаб Ленинграда, чтобы я, скорее всего, вернулся в военную часть Вологды.

В конце декабря 1964 года я выехал поездом в Ленинград. Это был не пассажирский, а скорый поезд, поскольку я заранее продумал, что в новогоднюю ночь можно съездить в Боровичи к маме и бабушке на несколько дней, а потом вернуться в штаб Ленинграда для прохождения дальнейшей службы в Вологде. Хотя это было рискованное путешествие, явно не по уставу, тем не менее, рассчитав время, я побывал дома, отметил Новый год и через несколько дней прибыл в штаб Ленинграда. Все обошлось благополучно, и меня направили в ту же часть, в которой я был до танкового училища.

Я стал командиром взвода в роте, где два взвода возглавляли кадровые офицеры. Мне дали отдельную комнату в казарме, я свободно выходил из воинской части в город и поступил на подготовительные курсы для поступления в вуз. Раньше в армии такого не было, чтобы старшина срочной службы был командиром взвода. Поэтому я находился на особом положении, и командование части не знало, как себя вести в подобных случаях.

Так, мне замполит предложил вступить в ряды КПСС, поскольку командир взвода должен быть коммунистом. Надо сказать, что в то время я верил в коммунистические идеалы и подал заявление в партию, причем в стихах. Замполит не знал, что делать, поскольку никогда не сталкивался с подобным заявлением. Судя по всему, он консультировался в штабе округа, в результате чего меня попросили написать обычное заявление для приема в партию. Но я написал стихотворение, в котором были строки о формализме, о культе Сталина. И поместил его в солдатской газете, которая издавалась в роте. Прошло несколько дней, пока инцидент рассматривался в штабе округа. Судя по всему, мое заявление в стихах о приеме в партию все же приняли, и я стал через некоторое время кандидатом в члены партии.

Наряду с обязанностями командира взвода подготовка к экзаменам в вуз отнимала много времени, и я не пользовался той свободой, которая была у меня в отношении выхода из воинской части в город и знакомства с девушками. Направив письмо в Москву для поступления в МГИМО, я ждал ответа, но, к сожалению, приемная комиссия так и не ответила. Я опасался, что если не поступлю в вуз, то не исключена возможность остаться надолго в армии. Поэтому после окончания подготовительных курсов я подал документы на философский факультет в Ленинградский университет, а также договорился о сдаче экзаменов в Вологодский педагогический институт.

Так получилось, что я успешно сдал экзамены в эти два вуза. Естественно, что предпочтение было отдано философскому факультету ЛГУ. Там я набрал на экзаменах 13 баллов из 15 и мог выбирать любую кафедру. Кафедра научного коммунизма, куда брали абитуриентов с 12 баллами, меня не привлекала, в то время как кафедра истории и философии представлялась важной в плане серьезного изучения философской мысли. Итак, поступив на философский факультет ЛГУ, я был демобилизован из армии в звании младшего лейтенанта.

Как обычно, в сентябре студентов отправили в колхоз. Поскольку у меня не было гражданской одежды, то я носил офицерское обмундирование, что оказалось весьма соблазнительным для девушек нашего курса. Некоторые проявляли интерес ко мне. В колхозе студенты познакомились друг с другом, в результате чего, когда мы стали учиться, появились новые компании. Во всяком случае, одна девушка стала встречаться со мной. И хотя у меня были чисто дружеские отношения с ней, она была не прочь выйти замуж. Но поскольку я не стремился завести семью, то через год она вышла замуж за одного из наших студентов, тоже ленинградца, который ухаживал за ней и долгое время ревновал меня к своей жене.

Я поселился в студенческом общежитии в Старом Петергофе, который находился под Ленинградом. Комната на четырех человек, где были студенты первого курса, отслужившие армию. Поскольку денег было в обрез, то мы частенько ходили на овощную базу, где подрабатывали. Разгружали вагоны, приносили овощи на ужин в общежитие. Стипендия была 35 рублей. Этого хватало на оплату общежития, абонемент в университетскую столовую, когда обед стоил 45 копеек в день, ну и плюс что-то на завтрак и ужин. Конечно, мы, демобилизованные из армии, не могли себе позволить платить за электричку, на которой утром оправлялись в Ленинград, а вечером в Старый Петергоф. Поэтому мы ездили без билета на электричке, стараясь убегать от контролеров. Как только появлялись контролеры в вагоне, мы быстро переходили в другой вагон, на остановке выходили из вагона и бежали по платформе обратно, где контролеры уже проверили билеты. Вот так и жили студенты.

Правда, на втором курсе нас переселили в общежитие, которое было недалеко от университета. И часть студентов, у которых не было денег, устроились на работу дворником или кочегаром, что отражалось на их учебе. Что касается меня, то я посвящал все время приобретению знаний, не работал и поэтому экономил на всем. Так, на ужин я ходил в одну столовую, где за 23 копейки можно было поесть макароны с сыром, два ломтика хлеба и чай. Однако в нашей комнате студенты завели обычай. Как только получали стипендию, мы позволяли себе роскошь, посещали различные рестораны в Ленинграде. Заказывали селедку с картошкой, по 100 граммов водки, и все.

Будучи студентом философского факультета, я занимался спортом. В общежитии на Мытнинской набережной в субботу после 23 часов студенты устраивали танцы. Негритянские студенты приносили свои джазовые пластинки, и мы танцевали до трех-четырех часов ночи, после чего усталые возвращались спать в свои комнаты, чтобы в воскресенье отдохнуть, а потом всю неделю учиться, ходить в библиотеки.

У меня появились друзья, с которыми мы общались как в общежитии, так и на протяжении многих лет после окончания учебы.

Игорь и я купили одинаковые костюмы из ГДР, поскольку они были очень дешевыми, а у нас как студентов лишних денег не было. Позднее оказалось, что костюмы были одноразовые, предназначенные для покойников. Однако мы носили эти костюмы несколько лет.

Носов Владимир, я и Ягодников Игорь (с бумагами) – один из моих студенческих друзей, с которым мы дружили всю жизнь до его смерти в 2010 г., 1966 г.

С другим другом, Кальным Игорем, с которым мы жили в одной комнате в общежитии, мы плавали в Неве. Каждое утро занимались зарядкой, бегали на стрелку Васильевского острова и купались. Вода была довольно холодная. В октябре-месяце было так холодно, что я подумывал, как бы бросить купание в Неве. Но не мог признаться другу в этом. И вдруг мой друг заболел, в результате чего мы прекратили закаляться в первых числах ноября.

На ноябрьских праздниках все студенты ходили на демонстрацию в составе университета. Мне пришлось пойти в деканат, чтобы отпроситься от данной процедуры, поскольку хотелось поехать на несколько дней в Боровичи. Замдекана по научной части, прекрасная женщина, которая танцевала со студентами на вечеринках, вошла в мое положение, в результате чего я уехал домой. Кстати сказать, философский факультет в эпоху «оттепели» отличался свободой мысли, где студенты могли менять преподавателей, снимать и добавлять какие-то предметы, выступать на собраниях с крамольными идеями, критиковать те решения, которые были приняты сверху.

Несколько дней я провел с мамой и бабушкой. Ходил в горно-керамический техникум на вечер, посвященный ноябрьским праздникам. Там познакомился с двумя девушками, одна из которых, как оказалось, была дочерью директора комбината огнеупоров. Видимо, поэтому юноши стеснялись пригласить девушек на танцы. А я, прослуживший армию и будучи на четыре года старше девушек, ничего не боясь, не только пригласил их на танцы, но и потом пошел провожать их до дома. Оказалось, что Ира (дочь директора комбината) живет в доме ИТР, где когда-то жил и я, но во время моей службы в армии моя мама и бабушка переехали в другую квартиру, находящуюся на расстоянии четырех кварталов от дома ИТР. Впоследствии, на протяжении пяти лет, когда я был студентом ЛГУ, мы встречались с Ирой, поскольку каждый раз, приезжая на праздники или летом, мы были вместе, и я подружился с ее папой и мамой.

На первом курсе философского факультета были не только гуманитарные дисциплины, но и математика, физика, иностранный язык. И хотя в школе и в техникуме я изучал немецкий язык, тем не менее меня привлек английский язык. Конечно, на фоне студентов, ранее изучавших английский язык в школе, мое постижение английского было трудным, тем не менее к третьему курсу я стал читать и конспектировать зарубежные книги. Что касается математики, то все было хорошо. В конце первого курса я сдавал экзамен по математике, но оказалось, существовала одна проблема, не связанная со знанием. Преподаватель математики не любил, когда молодые люди носили бороду. Именно в то время я начал отращивать бороду, и преподаватель на лекциях негативно относился ко мне, считая, что «бородачи» могут не сдать экзамен по математике. Многие студенты говорили, чтобы я сбрил бороду до экзаменов, а то можно вылететь из университета. Но почему-то у меня возник протест против самодурства преподавателя, в результате чего я пришел на экзамен с бородой. Преподаватель спрашивал меня не только по решению задачи, которая досталась в билете, но и задал многие вопросы, стараясь поддеть меня. Я, как мог, отвечал, тем более что подготовился к экзамену. Во всяком случае, преподаватель признал, что моих знаний по математике достаточно, и поставил в зачетке не отличную оценку, а «хорошо». После экзамена я сбрил бороду, но позднее, несколько лет спустя, вновь отпустил бороду, с которой хожу до сих пор.

Сдав экзамены за первый курс, я поехал в Москву, для того чтобы узнать о переводе в МГИМО, о чем мечтал. Но когда я узнал о дисциплинах и той несвободе, на которую обрекают студентов в данном вузе, я понял, что изучение знаний на философском факультете ЛГУ, где во время «оттепели» царят свобода и демократия, дает больший простор для дальнейшей жизни, включая профессиональную деятельность.

Итак, я остался на философском факультете ЛГУ, черпая знания не только по программе, но и выходя далеко за ее рамки. Я ходил на специализированный курс по социологии личности, который вел молодой профессор философии И. Кон для всего университета сначала в большой аудитории исторического факультета, а затем в актовом зале университета, поскольку приходили студенты с разных факультетов, включая физиков, математиков, биологов. Одно время я посещал лекции на биологическом факультете, особенно связанные с генетикой и евгеникой. Был на докладе члена-корреспондента Академии наук СССР Б. Ананьева «Место человека в современной науке» и даже задавал ему трудные вопросы. Посещал лекцию профессора Сорбонского университета (Франция) Г. Беловаля, посвященную понятию мира и природы в философии XVII – XVIII вв. Был на литературном вечере Л. Гительмана, где он рассказывал о Бертольте Брехте. На втором и третьем курсах после лекций я посещал библиотеки, сперва на историческом факультете, затем общую библиотеку университета, а потом, когда необходимых книг не хватало, добился разрешения на прочтение книг в библиотеке общественных наук.

В лекциях спецкурса «Социология личности» И. Кона я узнал о З. Фрейде, о котором ничего не слышал ранее. Сейчас, когда пишутся эти строки, я нашел свои старые записи 13 лекций И. Кона, которые он читал в октябре – декабре 1966 года. Во второй лекции он уделил внимание теории структуры личности по З. Фрейду, сказав, что Фрейд разработал метод психоанализа, имел ряд заслуг в науке и сама постановка вопроса о значении бессознательного в психике человека имела большое значение. И хотя И. Кон высказал ряд критических замечаний по теории Фрейда, тем не менее я обратил особое внимание на данные сюжеты. Поскольку психоанализ в нашей стране был вроде бы запрещен, то у меня пробудился интерес познакомиться с психоаналитическими идеями, поскольку запретный плод всегда сладок. В библиотеке исторического факультета нашлись книги З. Фрейда, изданные в нашей стране в 20-х годах прошлого столетия. В других библиотеках были книги Э. Фромма на английском языке, на которые я обратил внимание после прослушивания лекций И. Кона, где он сослался на неофрейдистов. К тому же я был на лекциях Э. Соколова о неофрейдизме, где Э. Фромму уделялось основное внимание. Поэтому я не только читал эти книги, но и переписывал цитаты и выдержки З. Фрейда, Э. Фромма в тетрадь, позднее используя их при написании диплома.

Начиная со второго курса я досрочно сдавал некоторые экзамены, для того чтобы в Новый год и летом подольше бывать дома в Боровичах, встретиться с Ирой. В апреле и мае я загорал у Петропавловской крепости, которая была недалеко от общежития. Там я готовился к зачетам и экзаменам. Как ни странно, но замдекана шла мне навстречу, хотя части студентов не разрешалось досрочно сдавать экзамены.

На третьем курсе я и двое студентов решили провести летнее время в Крыму. Мы работали месяц на пивзаводе, чтобы накопить деньги для поездки и отдыха в Крыму. Поехали на поезде до Севастополя. Для экономии взяли два билета на троих, в результате чего спали в поезде по очереди. В Севастополе переночевали в каком-то общежитии. Побродили по городу, искупались в Херсонесе. Дошли до Байдарских ворот, а затем пошли пешком в поисках места отдыха. Нам понравилось в Кастрополе, где мы расположились в палатке в горах, поскольку пограничники следили, чтобы отдыхающие не останавливались у моря на ночь. Так мы провели месяц в Кастрополе, готовили пищу у костра и загорали днем на море, спускаясь с гор. Когда уезжали в Ленинград, закопали бутылку с письмом в горах, надеясь, что позднее кто-нибудь из нас вернется в Кастрополь.

Трое студентов в Севастополе

Я и Томилов у пушки

На камне в море (Кастрополь), 1967 г.

Прыжок в море (Кастрополь), 1967 г.

Помню, что поездка в Крым (железнодорожные билеты, еда и прочее) обошлась каждому из нас в 100–120 рублей. Позднее, через три года, я один поехал в Кастрополь, откопал бутылку, прочитал записку, написал новую и закопал в землю. Тогда я снимал комнату в горах. Красота! Спускался к морю и весь день загорал.

В Ленинграде я продолжал усиленно заниматься. По некоторым предметам ходил в группу на год раньше или самостоятельно готовился, чтобы сдать экзамен. Во всяком случае, будучи студентом четвертого года, я сдал все экзамены, кроме выпускного. Передо мною стояла проблема или закончить философский факультет на год раньше, или целый год посвятить изучению тех проблем, которые меня интересовали. Я выбрал второй вариант, тем более что участвовал в студенческой конференции в киевском университете, на философском факультете МГУ и в институте марксизма-ленинизма в Москве, где выступал с докладами.

На философском факультете МГУ познакомился с профессором И. Нарским, с которым мы обсуждали возможность стажировки в московском университете. Через некоторое время И. Нарский прислал приглашение на стажировку, и я оформил стажировку на восемь месяцев в МГУ. Мне дали даже подъёмные деньги, которые были использованы в Москве для приобретения югославской пишущей машинки «Эврика», которая была дефицитом не только для студентов, но и для преподавателей разных вузов.

Осенью 1968 года я поехал на стажировку на философский факультет МГУ. Получил общежитие на Ленинских горах, познакомился со студентами, с которыми жил в одной комнате. Однако моя стажировка на философском факультете длилась недолго, всего полтора месяца. В деканате не знали, что со мной делать, поскольку оказалось, что у меня сданы все экзамены за пятый курс. Увы, но по сравнению с ЛГУ философский факультет МГУ оказался более консервативным, в результате чего деканат предложил мне прервать стажировку из-за невозможности контролировать такого студента. Общежития на Ленинских горах я лишился, хотя около месяца пытался проскочить мимо охраны, поскольку койка в комнате пустовала.

Работа на пишущей машинке «Эврика», которую приобрел на выданные мне деньги для командировки в Москву, будучи студентом ЛГУ

В общежитии ЛГУ на Мытнинской набережной

Потом я переехал в Солнечногорск к моей тете Людмиле. Она жила вместе с дочерью Галиной, которая окончила горно-керамический техникум в Боровичах, вернулась в Солнечногорск и вышла замуж за офицера. В однокомнатной квартире мы все помещались, тем более что я останавливался у них только на ночь. Утром на электричке я ехал в Москву, в девять часов уже был в библиотеке им. Ленина, где читал и конспектировал книги, необходимые для написания диплома, до десяти вечера, а потом ехал электричкой в Солнечногорск. Так проходила моя стажировка в Москве, пока она не закончилась, и я возвратился на философский факультет ЛГУ.

В оставшееся время до выпускных экзаменов в общежитии я печатал текст для диплома на машинке «Эврика». Моим научным руководителем была З. Мелещенко, старейший преподаватель на кафедре истории философии, доктор философских наук. В течение ряда лет несколько студентов ходили к ней в гости, где мы обсуждали не только профессиональные, но и житейские проблемы. В качестве диплома я выбрал тему «Проблема отчуждения в современной американской философии и социологии». В то время ученые интересовались проблемой отчуждения, писали статьи, обсуждали на конференциях все, что было связано с данным феноменом. В качестве научного руководителя я выбрал З. Мелещенко, поскольку она была хорошим, чутким человеком. Понятно, что, занимаясь историей философии, она не интересовалась проблемой отчуждения. Но на стажировке я прочитал много книг и статей по данной проблеме и мог самостоятельно написать диплом. Поэтому З. Мелещенко любезно согласилась быть формально моим научным руководителем.

В январе 1969 года на зимних каникулах я был в Боровичах у мамы и бабушки. К сожалению, бабушка была больна, ее разбил паралич, и она лежала в кровати. В тот день, когда я уезжал в Ленинград, бабушка держала мою руку в своей, долго не отпускала и вложила золотую монету царского происхождения. Через несколько дней она умерла.

Я продолжал исследовательскую работу. В частности, на последнем курсе философского факультета ЛГУ появилась моя первая статья, отражающая выступление на студенческой конференции МГУ (Проблема отчуждения в ранних работах К. Маркса. В сб.: К 150-летию со дня рождения К. Маркса. М.: МГУ, 1969).

В Ленинграде, помимо написания дипломной работы, я попытался подготовиться к сдаче кандидатских экзаменов по ряду предметов. Не помню, как добился разрешения на сдачу кандидатских экзаменов до того, как получил диплом о высшем образовании. Но я сдал экзамен по английскому языку в Ленинградском университете и экзамен по специальности в Ленинградском филиале Академии наук, где консультировался и слушал лекции их сотрудников. Интересно, что я получил «отлично» за сдачу кандидатского экзамена по специальности, а две недели спустя, когда был выпускной экзамен на философском факультете, мне поставили «хорошо». Как бы там ни было, но перед защитой дипломной работы я уже сдал два кандидатских экзамена, для того чтобы в дальнейшем поступить в аспирантуру.

В своей дипломной работе, посвященной проблеме отчуждения, были разделы по теории идолов Э. Фромма, об одномерном человеке Г. Маркузе, по концепции перспективы Р. Низбета и теории непричастности К. Кенистона. Работа была объемом в 241 страницу, литература насчитывала 262 книги и статьи, среди которых были разные произведения, включая труды З. Фрейда и А. Адлера. Не помню, ограничивался ли объем дипломных работ, но философский факультет ЛГУ отличался, как я упоминал, свободой мысли и нестандартностью в образовании. Во всяком случае, дипломная работа была оценена на «отлично», и я рассчитывал на поступление в аспирантуру. К сожалению, в аспирантуру рекомендовали только тех студентов, у кого была ленинградская прописка. Некоторые студенты женились на девушках, заимели ленинградскую прописку, чтобы поступить в аспирантуру. На кафедре истории философии я добился того, чтобы выдали рекомендацию для поступления в аспирантуру, правда в другое учебное заведение. После того как я провел стажировку в Москве, стало понятно, что столица обладает рядом преимуществ в исследовательской работе. Поэтому аспирантура в Москве была предпочтительней.

Как правило, окончивших вуз направляли на работу в другие города в обязательном порядке. Некоторые выпускники поехали в Мурманск, Уфу, Омск. Я достал справку из комбината огнеупоров (г. Боровичи), что они готовы принять меня на работу в качестве социолога. Таким образом, имея рекомендацию для поступления в аспирантуру, я рассчитывал на поступление в Институт философии Академии наук СССР в Москве. К тому времени наши отношения с Ирой вылились в то, что она и ее родители воспринимали меня в качестве жениха. Но я хотел поступить в аспирантуру очно, и мы договорились с Ириной повременить со свадьбой, тем более что эта женитьба стала меня «тяготить». Что-то меня останавливало, я не был уверен в правильности данного ответственного шага, но было неудобно перед ее родителями, поскольку мы дружили с Ириной почти пять лет.

Летом 1969 г. я устроился на работу с иностранными студентами, которые изучали русский язык. В общежитии, куда поселили зарубежных студентов, мы проводили время вместе с ними. Общались, танцевали, познакомились поближе. При прощании некоторые из них подарили мне пластинки ранних Битлов, которые как раритет сохранились у меня до сих пор. Позднее одна из американских студенток переписывалась со мной и, когда выходила замуж, пригласила меня на свадьбу, но ее приглашение дошло до меня спустя две недели после указанной даты свадьбы (так работала наша цензура, чтобы советские граждане не имели отношения с иностранцами). Кроме того, я познакомился с руководителем американских студентов, который присылал мне потом книги на английском языке. Правда, эти книги не доходили до личного пользования, а оказывались в библиотеке Университета.

Осенью я поехал в Москву для сдачи вступительных экзаменов в аспирантуру. В Институте философии выбрал сектор критики современной буржуазной философии Запада, поскольку ранее, когда был на стажировке в МГУ, познакомился с сотрудниками данного сектора и доктор философских наук Н. Юлина прислала отзыв на мою дипломную работу. У меня были сданы два кандидатских экзамена, оставалось только сдать в аспирантуру экзамен по истории партии и истории философии. Я понимал, что история партии – это такой экзамен, где можно получить «хорошо» и, следовательно, поступление в аспирантуру будет под вопросом. Поэтому на консультации я поговорил с преподавателем, в результате чего экзамен по истории партии сдал на «отлично». При собеседовании с директором Института философии П. Копниным встал вопрос о моей прописке в Москве. Но поскольку я был холост, а П. Копнин ранее работал в Киеве и понимал, что нужно что-то делать с пропиской, то он решил, что за три года в аспирантуре, возможно, удастся разрешить молодому человеку этот вопрос. Так я был принят в аспирантуру в Институт философии.

Мне предоставили общежитие от Академии наук СССР в центре Москвы на Малой Бронной, где я жил в комнате с одним аспирантом-юристом, приехавшим из Молдавии. В том же общежитии были и другие аспиранты, специализирующиеся в различных науках, от юриспруденции до лингвистов. Помимо занятий в тех или иных институтах Академии наук, заседаний на секциях, хождения в библиотеки, мы в общежитии проводили вечера, занимались спортом. В общей комнате общежития, где мы смотрели телевизор, был настольный стол для игры в теннис. Я увлекся теннисом, тренировался и добился некоторого успеха. Каждую пятницу небольшая компания ходила в Чернышевские бани, где мы парились с веником и отдыхали. Позднее, когда я закончил аспирантуру и был принят на работу в Научный совет по научно-технической революции, по иронии судьбы я был на заседаниях комиссии, которая проходила в здании Государственного комитета по науке и технике, построенного вместо снесенного здания, где ранее располагалась Чернышевская баня.

1972–1973 гг.

На первом и втором курсах аспирантуры я стал ходить в театры Москвы. Недалеко от общежития были театры Маяковского, на Малой Бронной, Сатиры и Современник, который в то время был у станции метро «Маяковского». Стипендия в аспирантуре была 70 рублей, и понятно, что ее не хватало на покупку билетов в различные театры, включая Большой. Приходилось брать дешевые билеты на балкон, а в перерыве между спектаклями занимать те места в партере, которые были пустыми. Или в театре на Малой Бронной удавалось проникнуть со служебного хода без билета и подчас стоять, поскольку не было свободных мест. Помню, что однажды я за 17 дней был 15 раз в московских театрах, но это было пиком моего увлечения театральным искусством. Позднее я проводил все свободное время в библиотеке им. Ленина, конспектировал книги и статьи для написания кандидатской диссертации, а также те работы, которые были связаны с постижением психоаналитических идей и концепций, привлекших мое внимание, когда был студентом философского факультета ЛГУ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.