Владимир Малыгин
Зверобои

Посвящается старшему поколению…

«Если бы молодость знала, если бы старость могла…»

«Разговоры ни о чём или почти правдивый рассказ старого авантюриста о своей жизни…»

Пролог

Скорый «Владивосток-Москва»… Понимающему человеку дальше ничего объяснять не нужно. Он и сам в курсе. Ну а незнающему кое-что можно и пояснить – почти неделя в тесном купе здорово так способствует налаживанию не то что дружеских отношений, но приятельских уж точно. И дело не в совместно съеденной курице, не в распитии точно уж не одной бутылочки сорокаградусной, а в особой душевной атмосфере. Здесь можно запросто поделиться с попутчиками самым наболевшим, выплеснуть из потаённых глубин души все свои горести и страхи, сомнения и печали. То, что ни в каком другом случае никогда бы никому не рассказал. А здесь – можно. Ещё бы, через несколько дней вагон плавно остановится у перрона Ярославского вокзала, лязгнет напоследок натруженными буферами, и твои недавние попутчики, те, с которыми ты столько дней делил кров и стол, в один момент станут чужими и напрочь забудут всё услышанное. И заторопятся, заспешат на выход, громыхая чемоданами и шурша объёмистыми сумками, словно стесняясь своих недавних откровений. И, шагнув из тёплого вагонного нутра на столичный вокзальный перрон, вздохнут удовлетворённо – с облегчением оставляя за спиной и поднадоевшее путешествие, и долгие откровенные разговоры по душам. Было, да сплыло. Забылось. А ведь на душе у каждого из них действительно стало легче. И никакие психотерапевты не нужны…

С соседями по купе давно распрощался. Молодёжь ещё на подходе к вокзалу в числе самых нетерпеливых ускакала в тамбур, за ними и Юрий Иваныч потянулся, мой нечаянный, но очень интересный собеседник и весьма занимательный рассказчик.

И только я не торопился на выход, не толкался в проходе с сумками и чемоданами среди пассажиров, с которыми за долгую дорогу почти сроднился и которые в этот момент из почти своих стали вдруг совершенно чужими. Дело знакомое, поэтому и сидел я сейчас в купе, прикрыв сдвижную дверь. Но не до конца, а так, оставив невеликую щель шириной в ладонь. Спешить мне некуда, всё равно электрички ходят довольно часто в нужном мне направлении, а полчаса задержки после длинного путешествия никакой особой роли не играют.

Так что сидел и сидел себе спокойно, пережидая в своём купе суету сборов и плотную толкотню в проходе. Постельное давно сдано, за чай рассчитался. Ну не моё это, толпиться в тамбуре, терпеть болезненные удары чемоданных углов по ногам, тут же выслушивать торопливые извинения и терпеливо кивать в ответ. Мол, ничего страшного. Мы же здесь все свои, практически родные люди. Были.

Поглядывал через узкий дверной проём на уже бывших попутчиков по вагону, отстранённо вслушивался в доносящийся из-за окон суетливый гомон вокзала и вспоминал. Вспоминал так захвативший меня рассказ одного из соседей. Рассказывал он о своей жизни, непростой и тем не менее весьма и весьма интересной. Интересной, наверное, еще и потому, что касался он хорошо знакомых мне с детства мест? А кое-какие названные моим нечаянным собеседником имена и фамилии были мне косвенно знакомы по рассказам моих родителей? Может быть… И я буду не я, если по возвращении домой не запишу всё услышанное. Вот только все эти имена и кое-какие географические названия обязательно нужно будет изменить. Так, на всякий случай. Мало ли что…

И до того я окунулся в накатившие вдруг воспоминания, что пропустил всё. И быстро опустевший вагон, и наступившую следом тишину, и тихонько отъехавшую в сторону дверь, и появление на пороге купе облегчённо вздыхающей проводницы, наконец-то скинувшей со своих плеч хлопоты продолжительного пути и довольно проверяющей своё обезлюдевшее хозяйство.

Она-то и заставила меня очнуться, подхватить свои немудрёные пожитки и, смущённо извинившись за задержку, поблагодарив за заботу, заспешить на выход.

Последующая встреча с родственниками и друзьями закрутила водоворотом событий и к своему решению записать всё услышанное и так заинтересовавшее меня в этой поездке по вполне объяснимым и понятным причинам я вернулся не скоро. Только недели через две у меня получилось засесть за компьютер и наконец-то начать работать. Сумел ли я правильно запомнить рассказанное мне в недавней поездке? Не знаю. Как смог, так и запомнил. Почему-то тогда казалось неуместным записывать разговор. А сейчас я об этом остро сожалел. Ещё удивительно к месту пришлись и собственные воспоминания, и услышанные мною когда-то давно воспоминания знакомых и незнакомых людей. И всё это наложилось на впечатления от разговоров «по душам» в тесном ночном купе, отразилось в тексте. Постарался оставить без авторских изменений и правок эти воспоминания, пересказал точно так, как услышал их когда-то. По крайней мере, на это надеюсь. Потому что время жестоко и уже никогда никого не переспросишь, не уточнишь подробности. Потому что уже всё, ушло то время, ушли люди. К сожалению. Остались они лишь в моих воспоминаниях и в своих рассказах…

Чтобы всё это не утерялось окончательно, решил воспользоваться своим правом и поделиться воспоминаниями с вами, мои читатели. Что получилось в итоге? Надеюсь, что что-то получилось. Поэтому не судите строго и прежде, чем начинать бросать в автора тапками, припомните замечательную надпись в салуне Дикого Запада: «Не стреляйте в пианиста, парень играет, как умеет…»

Глава 1

Сколько мне тогда было лет, в моём далёком-далёком детстве, почти в самой серединке прошлого века? Года два? Или ещё меньше? Кошмар! Особенно, когда представляешь свою жизнь в цифрах, в прожитых годах – СЕРЕДИНА ПРОШЛОГО ВЕКА… Это же надо, сколько лет и зим над головой незаметно пролетело…

Конечно, сейчас я не вспомню точно тот свой возраст, а подсказать мне о том и о тех давних событиях, само собой, никто и не сможет, потому что некому уже подсказывать. Но самые мои первые воспоминания чётко связаны с рассказами родителей о своей юности. Хотя тут я передёргиваю. Самым первым воспоминанием была раскрашенная игрушка – коричневая собака на красных деревянных колёсиках. Хорошо помнится, как я осёдлывал свою любимую зверюгу и разъезжал на ней по комнате. Какой огромной она мне тогда казалась… И ещё катание на санках… И даже не катание, а затаскивание на горку этих самых санок. Потому что очень уж они для меня неподъёмные были. Ещё бы, ведь меня увезли с Чукотки в двухлетнем возрасте, поэтому и годков мне должно было быть не более двух. Но, затаскивал. Потому и помню, наверное…

И да, ещё отлично вспоминаю двух девочек. Одна постарше, а другая помладше. Хотя обе они тогдашнему мне казались взрослыми. Всё со мной возились, присматривали, наверное. А, как я узнал позже, тогда им и было-то лет по восемь и пять соответственно. Иногда не всё является именно таким, каким оно нам кажется в данный момент…

А вот уже потом более понятные и чёткие воспоминания. И первый трёхколёсный велосипед, и те самые рассказы перед сном. Многое из услышанного позабылось, потому что не ценил я это по молодости и лишь сейчас начал остро жалеть об утерянном. И потому особо ценными оказались воспоминания о своей непростой жизни моего разговорчивого попутчика по купе. Уж их-то я постараюсь сберечь. И поверил я в его рассказы сразу. Потому что тоже очень хорошо помнил свои впечатления из далёкого-далёкого раннего детства. Поверил, хотя умом понимаю, что наверняка что-то в них и было приукрашено. Но подобным и я грешу, поэтому постараюсь всё рассказанное мне передать без особой обработки, так, как услышал.

Начало…

– Вот у прабабушки моей по отцу было двенадцать детей. В Орловской губернии, село Второе Дровосечное. И ведь все девки народились! А тогда же как было? Такой обычай существовал, что пока старшая из них замуж не выйдет, другие сиди в родительском доме и не жди замужества. А та старшая ну до того вредная была, Дарьей её звали, что никто из парней девку не то что замуж не брал, да даже близко на гулянках не подходили. И такой у неё был дурной характер, что даже из-за забора всех доставала, дразнилась. И все сёстры её за это ненавидели. Ну ещё бы…

Ну и один раз своего отца так достала таким своим поведением, что он палкой ей нос перебил… Зачем? Говорю же, достала уже всех, додразнилась… И в конце концов прадед не выдержал! Он палку в сердцах и кинул, чтобы её от забора прогнать, да немного промахнулся… Погорячился… Короче, получилось, как получилось.

Ну и какие после такого вообще могут быть сваты? С кривым-то носом? Вот и отдали её за первого встречного-поперечного, лишь бы с глаз долой этакую ношу сбыть. Ещё же одиннадцать девок в доме подрастают…

Прадед в конце концов плюнул и выдал её за Никиту, пастуха сельского… Да лишь бы с рук этакую беду сбыть… А у того же ни паспорта… Да ничего за душой не было, ага… Ну, последнее в тот момент никого не интересовало по понятным причинам, а вот паспорт жениху для записи в церкви кум прадеда свой собственный отдал. Так с чужого паспорта и пошёл наш род… А у прадеда-то своя фамилия была Востриков… Да… Так что повенчали их скоренько. А там у молодой пары и отец мой народился.

В тысяча девятьсот двадцать четвёртом году Дарья Ивановна своим дурным характером так мужа достала, Никиту Григорьевича, что он от неё сбежал! И сына с собой забрал. И они вдвоём смываются куда подальше, аж на Дальний Восток, в Сучан…

Так что оно всяко с девками бывает…

А по материнской линии мы из терских казаков. Мать всё говорила, что «надтеречные» мы. И название станицы говорила, да вылетело оно у меня из головы. А фамилия у них была Шамрай. Это я точно помню! По Айгуньскому договору тогда же казаков активно переселяли на охрану границы… И с Дона переселяли, и с Кавказа.

Вот они и приехали тогда в Приморье, в станицу Медведицкую, на реку Уссури. Бабушка моя по матери, Евгения Марковна, вышла там замуж, за Коваленко Петра. Он железную дорогу в Ружино строил и тоже был переселенцем – приехал в Приморье из Черниговской губернии. Народилось у них семнадцать детей. Про всех не знаю, сколько их выжило, и кто из них куда делся, помню только про дядю Мишу и дядю Ваню.

Да, мать ещё про брата Марка часто рассказывала. Его же застрелили на глазах у семьи прямо на крыше родной хаты! В 905-ом году, когда восстание было… Он же тогда как раз во флоте служил, офицером во Владивостоке. Ещё помню, что фотографии были у нас, где он в морской форме…

Ну а куда все те фотографии делись после смерти родителей, теперь и не знаю. Пропали куда-то при переездах. Мы же много раз потом куда переезжали. Но об этом я чуть позже расскажу.

Как оно тогда с Марком-то получилось? А восстание-то быстро подавили, и они, революционеры-то, и разбежались все, кто куда. Он домой вернулся. И полиция его брать пришла, арестовывать… А он же отстреливался… Вот Марка прямо на чердаке родной хаты и застрелили… Наверняка кто-то из соседей увидел и сдал…

А дядя Миша на войне в танке под Курском сгорел… Один дядя Ваня из них всех после войны живой и остался… Ну и ещё моя мать, конечно…

– Что-то я вперёд забежал… – мой собеседник прервал тихий рассказ, замолчал, задумался, ушёл в свои воспоминания.

За окном в наступающих сумерках проплывали суровые, величавые сопки Яблонового хребта, внизу под дорогой серебристой лентой куда-то отчаянно спешила невеликая речка, белела бурунами на многочисленных порогах. Мирно похрапывали на верхних полках молодые ребята-отпускники. Хорошо молодым – спать в любой ситуации можно без проблем. Тут как раз и чай нам принесли. В подстаканниках. И пачечку печенья. Юрий Иваныч встрепенулся, подсел к столику. Булькнул в стакан два кусочка сахара, позвякал ложечкой по стеклу. Ну и я последовал его примеру. Заодно и упаковку с печеньем распотрошил. Сижу тихонько, чаёк прихлёбываю. Горячий же.

– В двадцатом году мать отдали в люди, во Владивосток, присматривать за детьми какого-то большого чиновника, – вернулся к рассказу сосед. – И было ей тогда десять лет. А отдали потому, что в станице-то какие у неё перспективы? Никакие. Замуж выйти, когда подрастёт? И всё… Да и то, попробуй выйди. А тут большой город, столица… Вот её там и пристроили…

Хорошо они к ней относились. Учили всему вместе со своими детьми. Рассказывала, что очень хорошо жила.

И случай такой был… В семью этого чиновника был вхож какой-то молодой японец. Тогда же всё южное Приморье интервенты захватили… А как вхож был? Тогда же модно было приёмы всякие устраивать, вот он в качестве гостя и приходил. А как отказать? Власть же…

Ну а когда Красная Армия начала наступать, те интервенты прочь и побежали. Ещё бы, сколько награбили, сколько мирного населения вы́резали… И перед уходом из города принёс тот японец карту и отдал моей матери. Оказалась та карта схемой минирования морской крепости Владивостока. И строго наказал отдать сразу же первому встреченному красному командиру. Почему именно ей? А не знаю! Может, ему просто больше некому было отдать? Молодой такой был японец…

И вот она пошла к нашим. А они тогда входили во Владивосток по нынешнему проспекту «25-ого Октября». Кони грязные, ободранные, рассказывала…

Короче, отдала карту какому-то красному командиру. И они эту морскую крепость спасли. Разминировали. Матери тогда лет двенадцать было…

А ещё через несколько лет она пошла учиться на РабФак, где и познакомилась с моим отцом…

Так, что-то я не о том развоспоминался…

***

Мой попутчик и рассказчик в очередной раз прервался:

– Дело к ночи. Давай-ка спать укладываться. Наши ребята до того сладко похрапывают, что аж завидки берут.

Согласился молча, лишь кивнул в ответ да на ноги поднялся. Ну а почему бы и не согласиться? А продолжение рассказа никуда не денется. Вот есть у меня такое ощущение, что моему попутчику по какой-то своей причине выговориться нужно.

Заснуть сразу не получилось. Долго ворочался под стук колёс, находясь под впечатлением от услышанного. А ведь чем-то зацепил он меня. Наверное, тем, что давно я подобного не слышал. Крутился с боку на бок на узкой полке и не заметил, как отключился под размеренное раскачивание вагона, под тихое позвякивание чайных ложечек в опустевших стаканах на столике. И снились мне тесные Владивостокские улочки, плотно забитые ободранными, грязными и тощими лошадьми. Лошади эти всё на меня за что-то обижались и очень жалобно ржали. И ещё почему-то снилась огромная толпа всадников в кожаных кепках и куртках…

Наутро проезжали Байкал. Место достопримечательное, поэтому все мы с понятным интересом уставились в окно. И не до рассказов нам было. Раньше, давным-давно, ещё в прошлом веке, годах так в семидесятых, было интереснее – поезд обязательно останавливался в Слюдянке, ждал встречного товарняка, и пассажиры, те кто посмелее, с шутками бежали к озеру, окунуться в его холодной воде. Стоянка-то получалась непонятной по времени. Правда, дело это было не такое уж безобидное. Встречный состав мог пойти по путям между нашим поездом и озером. Наш поезд трогался, купальщики начинали метаться вдоль медленно плетущегося товарняка, проводники дёргали стоп-краны и начиналась ругань. Эх, как тогда всем было весело…

А вот вечером после душа за уже ставшим традиционным вечерним чаем наши посиделки продолжились. Молодёжь из купе умотала к каким-то новым знакомым в соседний вагон, поэтому никто не мешал нашему дружескому общению. И не отвлекал Иваныча от занимательного рассказа…

– У матери нас было четверо, я третий. Ритки ещё не было, – похрустывал сушками Иваныч. Печенюшек сегодня не было, и мы переключились на другую выпечку. – Значит, мне где-то года три и было. А оттого-то и любви мне досталось чуть больше, и родительской заботы. Или потому что к тому времени старшие братья уже выросли? Не знаю. Было ли ещё что-то? Возможно и было, но сейчас я этого уже и не упомню. Остались лишь какие-то очень и очень ранние смутные образы моих собственных воспоминаний. Или не от моих? Теперь уже и не понять…

Зато отчётливо, как сейчас, помню горящую под низким потолком тусклую лампочку зелёного в узорах китайского абажура, прячущиеся в углах комнаты таинственные тени… И мама… Сижу у неё под мышкой, притаился, пригрелся, а она в руках кружево вязанья держит, спицами убаюкивающе постукивает, ниточку шерстяную из клубка поддёргивает и тихим голосом мне очередную сказку рассказывает. Только потом я понял, что это и не сказки вовсе были, а повествование о своей непростой жизни. А в ту пору мне просто до одури было интересно слушать эти мамины рассказы, уютно прижавшись к родному боку, примостившись под крылышком маминой руки, притаившись в своих надуманных детских страхах, отворачиваясь в сторону от дрожащих теней по углам и прижмуривая глазёнки, потому что куда бы я ни повернулся, взгляд сразу же упирался в новую тень, находил или придумывал очередные страхи. И это было настолько упоительно, придумывать эти страхи и вроде бы как их же и побаиваться, при этом надёжно укрывшись маминой рукой, вслушиваясь в родной голос, что я каждый вечер с нетерпением ждал, когда же мама закончит свои многочисленные дела и заботы и сядет за вязанье…

А батя о войне никогда не любил рассказывать… Лишь изредка, спустя годы, на День Победы после семейного застолья отец словно бы немного отмякал душой и вот тогда скупо делился своими фронтовыми воспоминаниями. Правда, потом неделями спать по ночам не мог, всё ворочался и вздыхал тяжко, да курил в форточку. Трубку набивал табаком – разламывал папиросы «Герцеговина-Флор» и курил, как сейчас помню…

***

Попутчик замолчал, ушёл в себя, задумался. Тихонечко и уже привычно позвякивала о гранёное стекло чайная ложечка, и я встал, подхватил оба наших стакана и вышел из купе. Не хочу мешать воспоминаниям – пусть побудет один. А я пока пройдусь по коридору, да стаканы наполню кипятком.

В дверях оглянулся. Юрий Иванович настолько ушёл в свои воспоминания, что не обратил никакого внимания на мой уход. Поезд вписался в очередной поворот, следуя причудливым изгибам железной дороги, и в купе на какой-то краткий миг ворвалось золотистое жаркое солнце. Разогнало по углам тени, ярко высветило плотную, крепкую фигуру Иваныча, сверкнуло искорками в коротком седом ёжике стриженых волос, запуталось в густых бровях, словно запнулось, и тут же исчезло за занавесочкой пыльного окна. После яркого солнца глаза не сразу привыкли к полусумраку купе, но крепкий силуэт далеко не старческой фигуры так и стоял перед глазами. Зажмурился крепко на секунду, развернулся и шагнул на красную ковровую дорожку коридора…

С проводницей немного покалякал ни о чём, прихватил дополнительно ещё пару упаковочек сахарку с синим локомотивом на обёртке и вернулся в купе. Наверное, уже можно? И не ошибся. Попутчик мой обрадовался свежему чаю, но, так показалось мне, скорее обрадовался моему возвращению. Похоже, не очень уж радостными были те воспоминания.

В стакане ещё оставалось около половины, когда мой собеседник вздохнул и продолжил рассказ. Правда, перед этим застенчиво поинтересовался, не надоел ли он мне своими речами? Уверил его в обратном и приготовился внимать.

***

– Всё рассказанное, само собой, в подробностях и деталях не запомнилось, – продолжил Иваныч. – Но кое-какие моменты удивительно отчётливо навсегда врезались в детскую память. Настолько отчётливо, что я и сейчас могу повторить эти рассказы не только слово в слово, но и воспроизвести всю богатую интонацию моих родных рассказчиков. А тогда всё это захватывало дух, вызывало немалое удивление, словно я слышал нечто очень знакомое, уже один раз мною услышанное и пережитое, а потом по каким-то причинам благополучно позабытое…

Слушай… А потом я тебе и про себя расскажу…

Глава 2

Отец закончил войну в сорок третьем… Кое-как ковыляющий на костылях из-за развороченной от разорвавшейся рядом немецкой мины ноги, с пробитым пулей плечом, изрезанный в военных госпиталях докторами, исчерканный старыми и недавно зажившими шрамами вернулся в Сучан. Только одних нашивок от тяжёлых ранений было пять полосок, а ведь ещё и лёгкие имелись… Да кругом он был весь в шрамах…

Но повезло ему, уцелел в пекле войны, выжил. И пусть правая нога, кости которой хирурги собрали буквально из осколков, плохо гнулась и работала со скрипом, зато осталась на месте. А не была отрезана и выброшена в отходы. Левой повезло больше, она не так сильно пострадала от той мины. Время быстро лечит и костыли скоро оказались лишними – им на смену пришла деревянная палочка. Вот без палки ходить на дальние расстояния было никак невозможно. Ну а то, что раненая нога всё время мозжила сильно, особенно на перемену погоды, так и что? Зато целая, зато живой…

И ещё один подарок от той немецкой мины остался с ним на всю оставшуюся жизнь – это в синих оспинах и пятнах от близкого разрыва немецкой мины лицо. Отметка прощальная от той войны… Ну и осколки в теле никуда не делись, и зажившие шрамы, и инвалидность. Правда, осколки эти в сорок седьмом году всё-таки ему из груди вырезали. Отец потом их показывал. Чёрные и страшные кусочки мёртвого металла. Вырезали, правда, не все, все так и не смогли, побоялись…

Там же на фронте отец во второй раз вступил в партию. Первый-то раз он ещё в двадцатых был в ряды принят, на Сучанской шахте. Он тогда коногоном под землёй трудился. Тогда же добытую породу только на лошадках и вывозили, электричества в шахтах не было. Они же с дедом сразу шахтёрами устроились работать, когда от Дарьи Ивановны сбежали. Дед мой в забойщики пошёл, а отец в коногоны…

Почему всё-таки во второй? Вот ты торопыга… Говорю же – в первый раз его ещё на шахте в партию приняли. И уже как бы от партии на РабФак учиться послали. А РабФак тогда был во Владивостоке, в Китайском городке. Рассказывал потом – китайцев там сто-олько было, ужас. Ага. Все в синем ходят и всё по-своему лопочут. «Ходя, ходя» их звали… А джонок сколько было в Семёновском ковше! Паруса косые…

Там же на учёбе они с моей матерью и познакомились. И там же, во Владивостоке, у них Владислав родился… Старший мой брат…

А уже после РабФака они вернулись в Сучан, и его первым секретарём партии назначили, в самом начале тридцатых. И жили они у родителей матери, в старом доме. Где? Так на Банковской же! Прямо напротив рынка. Ты же Сучан знаешь? Знаешь…

– Это тогда он Сучан был, а сейчас Партизанском называется.

– Ну-у, да. Как с китайцами дружба медным тазом накрылась после событий на Даманском, так у нас в крае срочным порядком все китайские названия заменили на наши. Зря, конечно. Привыкли чуть что, историю переписывать… Так вот, старый дом на горке стоял, и мы все в нём выросли. На той его стороне, что к саду была обращена, красной краской большими буквами гордо написали, как сейчас вижу: «Вадя!» Старшего брата так дома звали.

– Досталось за надпись-то?

– Да я уже и не помню, – схитрил Иваныч и уклонился от ответа. И быстро продолжил, возвращаясь к рассказу. – Там мы все и жили сначала. Это потом уже родители свой собственный дом построили. Не одни, конечно, все им помогали. И дед с бабушкой, и мы поучаствовали…

В тридцать седьмом партия послала батю в Ленинград учиться, во Фрунзенское училище. Отец всегда мечтал морским офицером быть, вот и поехал. А дорога тогда какая была? Не знаешь? То-то… Короче, опоздал батя в училище, приём уже закончился и его военкомат Ленинградский решил отправить на учёбу в танковое училище! Куда? А не помню, куда. В Тамбов, что ли… Да не важно! Важно, что отказался батя наотрез на танкиста учиться, и его из партии исключили. И закрыли… Время тогда такое было…

Отсидел он в Ефремове полгода.

Потом реабилитировали, выпустили, и он вернулся в Сучан. И пошёл работать в СучанТорг. Реабилитировали же, потому и пошёл. А вот в партии всё-таки не восстановили…

В сорок первом война началась, и его призвали. Дивизия вроде бы как Сто девяносто первая стрелковая называлась. Формировали их в Смоляниново. И эшелоном отправили сразу под Москву. Всё у них было! Дивизия-то кадрированная. И обуты все, и одеты, как положено. И оружие у всех было, даже машины разведки БТ-7 и танки 26-ые…

Рассказывал – в бой сразу бросили, «с колёс». «Ура-а!» Танки впереди. А экипажи за своими танками вместе с пехотой позади бегут. Один мехвод оставался на месте. Почему? Так движки же на авиационном бензине работали! Броня слабая – одно попадание в него, и танк словно свечка вспыхивал…

А батя ведь офицером был. И струсившего бойца тогда застрелил. Ну, чтобы панику в бою пресечь. Тогда же приказа Сталина ещё не было…

– Какого приказа?

– А «Ни шагу назад»… Да, застрелил… И батю разжаловали и отправили в штрафбат…

Рассказывал, сейчас уже точно название места и не припомню, но вроде бы как под Старой Руссой, вывели их на позицию, а там болото… Ночь, морозец и не пошевелиться – немцы стреляют сразу, пули над головой так и посвистывают. Так до утра в стылой болотной воде и лежали. А утром команда готовиться к атаке. Вставать, а шинели в лёд вмёрзли. И не только шинели. Но, поднялись кое-как… Не все… Оглядывается, а вокруг серые холмики в воде лежат… Замёрзли…

Выдали каждому пережившему ночь по полкружки спирта, винтовку одну на пятерых, по одной обойме патронов и вперёд, завод какой-то отбивать у немцев. Отбить-то отбили, а там чаны со спиртом! Братва в тех чанах тонула…

Короче, немцы потом без единого выстрела завод назад взяли. Потом уже во второй раз их оттуда выбили. А батя после той первой атаки сразу в госпиталь попал. Ранило его тогда в первый раз.

– Постой, как это одну винтовку на пятерых?

– А вот так! Отец рассказывал – бежим в атаку с палками и ждём, когда товарища убьют! Того, у кого винтовка в руках. Чтобы подхватить. Так и добежали…

А штрафники тогда все там легли. Уцелели лишь те, кто в госпиталях был…

Короче, батя искупил кровью…

Потом и в партию на фронте вступил…

Награды? Было «Боевое Красное Знамя» и медаль «За отвагу»…

***

– Что говоришь? Друзья тебя по местам былых сражений под Псковом провезли? Давай-ка, рассказывай…

– А что тут рассказывать? Это всё своими глазами видеть нужно. Приехали тут как-то к хорошему моему товарищу родственники из-под Мурманска, ну и решил он показать им те места, где их родственник воевал, где ранен был. Сам-то товарищ поисковик, всю Псковскую область своими ногами истоптал, останки бойцов искали и перезахоранивали, боеприпасы разминировали. Позже об этом расскажу. Так вот, собрались они и поехали, заодно и меня с собой пригласили. Отказываться не стал, с удовольствием согласился. Маршрут лежал через Остров в сторону Пыталово, это у нас в Псковской области такой населённый пункт есть, городок небольшой и симпатичный.

В Острове посетили музей. Поисковики всё найденное сюда сдавали. Чего только в залах нет! Провели нам экскурсию. Ну и товарищ свои комментарии по ходу рассказа вставлял. Мол, что откуда подняли, да с какими трудностями при этом сталкивались.

И самое удивительное, что как-то между делом, словно о незначительном, рассказал он о своём старом товарище Семёныче.

Я сначала не сообразил, о ком именно рассказ. Только слушал, головой кивал, да по сторонам на экспозиции поглядывал. Потом спохватился: «Кожаная куртка с убитого им собственноручно фашиста? Это как?»

– А вот так! Оказывается, партизанил тот товарищ в 1-ой бригаде. Молодой, правда, был тогда. И зимой 42-ого, в самом начале 43-его с Большой Земли в бригаду приказ пришёл, захватить станции Карамышево и Подсевы. Перерезать железную дорогу на Дно, чтобы немцы бронепоезд из Пскова к линии фронта не смогли перегнать. А в Карамышево у немцев бронетранспортёр находился. Как раз на станции. И нужно было этот бронетранспортёр выманить из села, чтобы подорвать. Семёнычу и дали задание «пошуметь», чтобы выманить немцев. А как пошуметь? Просто так тоже стрелять не хочется. А тут как раз немец на подводе продовольствие вёз награбленное. Вот Семёныч его то ли из трёхлинейки своей, то ли из карабина, не столь важно, этого фашиста и застрелил! И куртку с тела в качестве трофея снял. Да у неё на спине дырка от пули должна быть! Смотри внимательно на куртку. Что? Не видно? Ну, значит, повесили её так. Но дырка точно есть, я сам видел…

– А бронетранспортёр-то выманили?

– Конечно! И подорвали! Сначала Карамышево у немцев отбили, а потом и Подсевы. И трое! Трое суток их удерживали! Это в самом начале 43-его!

– А я и не знал…

– Да. А в Подсевах потом бригаду Германа этот же бронепоезд расстрелял. Всех 1600 человек вдоль железной дороги в клочья разметал. Там история до того мутная, что и рассказывать не хочется. И до общепринятой настоящей… Как до того Китая на карачках. Поэтому вспоминать и рассказывать не хочу. Если тебе интересно, сам можешь узнать у местных. Они все ту историю знают…

Так что вот так! И я не стал выспрашивать. Потому что уже знаю, если товарищ говорить не хочет, то вытягивать из него что-то бесполезно…

Из Острова поехали дальше. Чуть-чуть не доезжая Пыталово музейный комплекс организовали поисковики-энтузиасты на добровольных началах, именно туда мы и нацелились. «Линия Сталина» так и называется этот комплекс. Дорога до него от шоссе идёт грунтовая, хорошо так накатанная многочисленными машинами, тянется рыжей лентой мимо нескольких заброшенных деревушек, покинутых безжизненных домишек с покосившимися, а то и вовсе с провалившимися крышами, мимо заброшенных садов по живописным холмам и полям. Въезжаешь под шлагбаум на обустроенную грунтовую стоянку и становишься прямо нос к носу со старой разбитой военной техникой. Два новых ангара с экспозициями за этой техникой чуть ниже по склону установили, под навесом небольшая выставка откопанной боевой техники в рядок поставлена. А слева и чуть дальше мемориал с воинскими захоронениями. А ещё дальше и уже правее откопанный ДОТ с траншеями и землянкой, пограничная вышка со старым пограничным же столбиком, с поблекшим, но пока ещё отчётливо просматривающимся гербом великой, но уже несуществующей страны…

Экскурсовод неторопливо и явно не в первые рассказывает о выставленном напоказ оружии, вполне демократично даёт потрогать и подержать руками покоробленные временем и изуродованные огнём войны поржавевшие образцы ручного стрелкового оружия, параллельно с этим просвещает об отгремевших здесь боях и сражениях. Неторопливо, пока не зацепили мы его вопросами за живое. Вот тут-то и слетело с него спокойствие. Загорячился, закипятился. А всего-то нужно было спросить о помощи властей этому святому делу…

В основном, вся существенная помощь оказывается или неравнодушными людьми, или международным банком. Американским, причём! Именно им и выделяются гранты на развитие. А Государство наше? А что Государство? Исправно присылает инспекторов пожарной охраны, ну и другие соответствующие проверки никогда не заставляют себя долго ждать. Лучше бы не мешали работать или денег на развитие подкинули. Хотя бы немного и регулярно. А то лишь перед памятными датами привозят в музей волонтёров, быстренько наводят порядок, раздают обещания, словно перед выборами и буквально на следующий день все эти обещания благополучно забываются. А так, в основном, предлагают изыскивать собственные средства и использовать собственные возможности и связи. Ну они так в принципе и делают. Ещё бы не мешали при этом… Хотя бы… Но подобное вообще из разряда неосуществимых мечтаний. Ладно, пустое.

Кстати, о равнодушных и неравнодушных… Например, характерный недавний случай. Произвели ребята раскопки на месте сражения, подняли останки 23-х павших бойцов, запросили три гроба для захоронения. Выделили два… Денег нет! Как хотите, так и выкручивайтесь… Вот так…

Или другой характерный случай, совершенно с противоположным отношением. Приехала как-то большая семья, заказали экскурсию, походили, посмотрели, послушали. Спрашивает глава семейства: «А что это за отдельное захоронение?»

– Недавно откопали во-он там тринадцать расстрелянных евреев. Тут и дети, и старики… Молодежь все не старше 35-ти…

– А почему простенько всё так?

– Как смогли…

Буквально через день приехала строительная техника, рабочие, и сделали вот этот памятный мемориал. Привезли и гранитные чёрные плиты с выбитыми на них надписями. Мол, под этой плитой столько-то бойцов лежит, под этой столько-то… Дорожки выложили, подходы к каждой мемориальной плите оформили. Вышло строго и торжественно. А, главное, за душу берёт…

Предпринимателем тот посетитель оказался, и человеком как раз неравнодушным. И не делящий живых и павших по национальностям…

Потом товарищ мой ещё на одно место меня привёз. Дорога грунтовая перемежалась остатками асфальтового покрытия и как-то неожиданно резко закончилась на окраине очередной практически обезлюдевшей деревушки. Раньше-то здесь и двухэтажные дома стояли, а сейчас лишь развалины скалятся пустыми проёмами окон, щерятся зубастыми обломками разломанных стропил провалившейся крыши. И везде сады заброшенные, заросшие, никому уже не нужные, не радующие людей. Яблоки, сливы на ветках…

Хотя, нет, есть здесь ещё жители, остался кто-то. Вон и палисадник обустроенный, цветочками окультуренный, и собачка на крыше будки внимательно так в нашу сторону поглядывает.

На окраине деревушки грунтовка резко обрывается, дальше поля и перелески, холмы и овраги. И чуть заметная в высокой траве колея от колёс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.