Марин Монтгомери
Тайное становится явным

Женщинам, которые пережили физическую и душевную боль, потеряв ребенка во время беременности

© Marin Montgomery, 2020

© Коложвари М., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог

Элли

Десять лет назад

Я сижу на кухне – играю в карты с соседом бабушки, Мюрреем. Ему нравится помогать мне осваивать покер и джин рамми вместо обычных детских игр вроде «Уно» или «Девятки». Выглядит он интересно – волосы на его лысеющей голове немного темнее, чем усы. Он любит показывать, как может шевелить своими вставными зубами, не вынимая их изо рта. Как зачарованная, я во все глаза смотрю, как он вытаскивает штуку, которую зовет «мостом», и между зубами у него появляется огромная дырка. Проделывает он это все одним ловким движением руки, словно фокусник.

Звонит телефон, разом вырывая меня из транса. Мне всегда хотелось ответить на звонок, но в семь лет такой шанс выпадает редко. Сейчас же родителей рядом нет, так что я вижу в этом блестящую возможность и бегу к телефону, пока Мюррей не помешал.

– Здравствуйте! – кричу я в трубку. – Это дом Лафлинов.

Следует долгая пауза. Меня это совершенно не останавливает.

– Не подскажете, с кем я говорю?

Из телефонной трубки до меня с шипением доносится серьезный мужской голос.

– Могу ли я поговорить с Катрин Лафлин, пожалуйста?

– Секундочку, – произношу я и роняю трубку, она повисает на проводе. – Мам! – кричу я. – Мама! Тебе кто-то звонит!

Моя мама спит на диване. Ее рука свисает вниз, к полу, словно она хочет снова взять в пальцы сигарету, сейчас затушенную об жестяную консервную банку, стоящую неподалеку.

– Проснись, – прошу я и трясу маму за плечи. Она протестующе стонет.

– Малыш, хватит, – строго говорит она. – Дай маме спокойно поспать.

– Но тебе звонят!

– Я не могу сейчас подойти, – бормочет она. – Попроси передать сообщение. А лучше позови бабушку или Мюррея.

– Ладно, – соглашаюсь я, сама для себя притворяюсь, что не услышала последнюю часть, и бросаюсь назад на кухню. Когда я бегу, мои носки скользят по линолеуму.

– Она сейчас занята. Может, оставите свой номер телефона?

– Нет, это очень важно. В доме есть еще кто-то из взрослых, с кем я могу поговорить?

– Мой отец с нами больше не живет, – сообщаю я. Следует еще одна долгая пауза.

– А кто-то еще в доме есть?

Я жму плечами и смотрю на Мюррея, который теперь стоит прямо позади меня. Устав от взрослых и их дел, я пихаю трубку ему в руки. Он здоровается со звонящим, затем молча слушает. Черты лица Мюррея искривляются, но не в обычной для него забавной манере. Его губы искажаются в гримасе, а глаза закатываются, словно пытаются сбежать подальше, запасть, «задвинуться» глубже в голову.

– Мы вам перезвоним.

Закончив разговор, Мюррей очень осторожно вешает трубку на рычаг.

– Дорогуша, можешь убрать наши карты? – спрашивает он, подходя к столу. – И будет славно, если ты сбегаешь на заправочную станцию за колой и чем-нибудь вкусненьким.

Вручив мне пятидолларовую купюру, он подталкивает меня к двери, выгоняя на улицу, и даже забывает напомнить про то, чтобы я не говорила с незнакомыми людьми и смотрела по сторонам, прежде чем переходить дорогу. Произносит лишь:

– И не забудь постучаться в дверь, когда вернешься.

Шагая вниз по дороге, я мну в пальцах хрустящую бумагу – свидетельство того, что теперь я богата. Патрульная машина проезжает мимо и заворачивает за угол. Не знаю, что заставляет меня повернуть назад, но я поворачиваю и бегу к дому, спотыкаясь из-за развязанных шнурков. Деньги совсем позабыты – я вижу машину моего отца, припаркованную у дома. Ее проржавевшая выхлопная труба и грязный номерной знак покрыты слоем пыли.

– Папа! – кричу я.

Его челюсть подергивается, когда он замечает меня. Сначала я думаю, что совсем как у мамы, когда она выпьет, но потом понимаю – что-то не так. В глазах моего отца застыло странное дикое выражение напополам со страхом.

– Птенчик.

– Папочка, что ты тут делаешь?

– Я пришел поговорить с мамой и бабушкой.

– Ты за мной пришел? – радостно кричу я. – Мы пойдем в парк?

– Не сейчас, Птенчик. Я должен обсудить с ними кое-что важное, – объясняет он, затем берет меня за руку, и моя ладошка тонет в его огромной ладони. – Пойдем, малышка.

На улице начинают завывать полицейские сирены, и отец вталкивает меня в дом. Он с грохотом закрывает дверь и щелкает замком. Рядом с нами Мюррей. Он стоит около входа – мне показалось, что стоит уже давно. Его рука лежит на дверной ручке.

Внезапно папа выпускает мою руку и спешит к бабушке, сидящей на диване рядом с толком еще не проснувшейся мамой, и бабушка испуганно вскакивает на ноги. Она явно удивлена появлением моего отца, как и тем, что я почему-то пришла вместе с ним.

Папа делает к ней еще шаг, и бабушка ведет его на кухню – я не могу разобрать их приглушенные голоса. Рев сирен полицейских машин наполняет весь дом, заглушает любой другой звук, даже телевизор и радио. Затем слышится визг шин у подъездной дорожки.

Взгляд бабушки блуждает, останавливаясь то на маленьком кухонном окошке, то на раковине. Затем она смотрит на меня через плечо и говорит:

– Элли, марш в свою комнату.

Я ее не слушаю. Мои ноги словно приросли к зеленому лохматому ковру в гостиной, и я во все глаза смотрю на взрослых.

– Папочка?

Он быстро подходит ко мне, крепко обнимает, его поцелуй оставляет влажный след на щеке – обычно я это ненавижу, но сейчас это почему-то чувствуется правильным. Запах дезодоранта «Олд Спайс» липнет к коже.

– Послушай бабушку, Птенчик.

Раздается пронзительная трель дверного звонка, затем – громкие удары. Я слышу низкий голос, который произносит самые ужасные слова в этой части города:

– Это полиция!

Папа опирается на стол, продолжая шептать что-то бабушке. Мама неподвижно сидит на диване. Ее голубые глаза равнодушно следят за тем, как полицейские подходят к папе, сжимая в руках блестящие металлические браслеты.

– Я знала, что рано или поздно он кого-нибудь убьет, – бормочет мама и перекатывается на другой бок, спиной к папе. Спиной ко всем нам.

Так арестовывают моего отца. Я плачу, я кричу в голос, но двое мужчин – один из них молодой, другой уже начинает лысеть – не обращают на меня никакого внимания. Его заковывают в наручники и заталкивают в машину. Я стою и в ужасе смотрю, как его фланелевая рубашка и строительные ботинки исчезают из виду.

Глава 1

Элли

Наши дни

Надо мной нависает голубое, безоблачное небо, а впереди извивается лента асфальта и уходящее в бесконечность море травы. Я непроизвольно прикрываю глаза, когда из-за поворота появляется знакомый вид. Каждый раз он застает меня врасплох. Ты долго едешь по длинной прямой дороге, затем извилистый крутой поворот – и вот он, сложенный из кирпичей тюремный блок для мужчин-заключенных.

Я снова закрываю глаза и словно наяву вижу, как сотни мужчин колотят кулаками по бетонным стенам. На них нет рубашек – они обнажены по пояс, они режут руки о колючую проволоку, которой обнесен периметр, тщетно пытаясь найти выход. Должно быть, так и выглядит ад.

Обитатель такого места часто в чем-то подобен золотой рыбке, которую ты выиграл на городской ярмарке, – полуживая, она безучастно смотрит на тебя огромными глазами сквозь прозрачный полиэтиленовый пакетик. Ее судьба предрешена – остается только вяло трепыхаться в тепловатой воде в ожидании, когда ты вернешься домой и будешь вынужден бросить ее безжизненное, раздутое тело в унитаз и нажать на кнопку смыва.

Большинство заключенных заслужили свое место здесь, оказались в неволе совершенно не случайно. Но только не он. Он совершенно не заслужил быть запертым здесь с теми, кто действительно представляет опасность для общества.

Я скрещиваю руки и крепко обнимаю себя за локти, чтобы ненароком не потянуться к дверной ручке. По счастливому стечению обстоятельств ближайшая ко мне дверь сломана. Выкидываться из машины на полном ходу – не самая умная мысль на свете, но то, что меня сейчас ждет, кажется не более привлекательным. Мне придется пройти через всевозможные заборы, пропускные пункты, тюремных охранников, досмотры, через целую кучу комнат и коридоров, чтобы в конце концов сесть на неудобный стул и оказаться лицом к лицу с ним. И сейчас это пугает меня чуть не до смерти. Пугает сильнее всего, что было в моей жизни. Если он не сможет помочь…

Моя приемная мать, Диана, бросает на меня взгляд. Она носит бифокальные очки, когда водит машину, и в этих очках ее карие глаза выглядят огромными. То, что она решила подвезти меня до тюрьмы, удивительно. Диана ненавидит делать для меня что-то, что выходит за рамки ее опекунских обязательств.

«Вряд ли встречу с твоим отцом в тюрьме можно назвать веселым пикником», – проносится у меня в голове ее голос. Я имею право на одну встречу в месяц и всегда отмечаю их в календаре. Каждый раз она почему-то об этом забывает, и список ее бессмысленных оправданий все растет. Обычно мне приходится либо просить Джастина, моего парня – у него-то есть машина, либо не ехать вовсе.

– Ты в порядке? – спрашивает Диана, приглушая звук радио. Вместо звуков песни группы «Битлз», вещающей что-то о вчерашнем дне, машину заполняет звук белого шума. Вчерашний день меня занимает меньше, чем мое детство. Детство, в котором я бы сидела в одной машине с моими настоящими родителями, а не с этой странной женщиной, которую я не могу воспринимать как близкого человека.

Я знаю, что если попробую заговорить, мой голос сорвется, так что просто киваю. Не знаю, видит ли она мой жест. Ее беспокойство очевидно – я вижу, как напрягаются ее плечи, когда мы подъезжаем к знаку «Исправительное учреждение Хаббертон». Диана быстро дотрагивается до четок, свисающих с зеркала заднего вида, и затем одним быстрым плавным движением снова кладет руки на руль. Интересно, думаю я, какой унылый говнюк удостоился чести назвать своей фамилией тюрьму?

Не могу представить политика, который захотел бы, чтобы его имя запомнили по убогому зданию, построенному посреди никому не нужных, заброшенных полей. Я представляю себе реакцию какого-нибудь парня из трастового фонда, получившего в качестве наследства такой вот сюрприз, и едва удерживаюсь от того, чтобы рассмеяться. Перед моими глазами встает образ – Коннор Ноулз, самый богатый ученик из нашего двенадцатого класса, и его дедушка, который сообщает ему:

– Послушай, Коннор, я хочу оказать тебе настоящую честь. Подарить не какой-то там винтажный Корветт или недвижимость, или деньги. Гораздо лучше! Твое имя, выбитое на табличке, висящей на заборе из сетки, куда люди приходят умирать.

Я прикусываю губу, когда воображаемый Коннор Ноулз, рыжеволосый и веснушчатый, замирает с таким возмущенным лицом, будто весь его мир находится на грани катастрофы. Его ноздри яростно раздуваются от несправедливости и обиды – именно так он выглядел прошлым летом, когда кто-то случайно пролил пиво на его дорогущую рубашку-поло во время пенной вечеринки.

Диана совсем выключает радио, когда мы подъезжаем к забору, увенчанному заостренными наконечниками. Рядом с ним стоят угрюмые охранники с суровыми лицами. Мы обе замолкаем – количество оружия и общая серьезность обстановки вселяет испуг. Диана направляет машину через распахнутые проржавевшие ворота, прямо к зеленому знаку парковки, который возвышается вдали. Старый «бьюик» тяжеловесно сворачивает на дорогу, и Диана паркует его с гораздо большей осторожностью, чем требуется.

– Мне нужно покурить, – заявляет она, доставая полупустую пачку легкого кэмела с приборной панели. Затем распахивает дверь машины и, шаря в поисках зажигалки, продолжает: – Это место в тоску вгоняет. Я побуду пока в машине, ладно?

Я расстегиваю ремень безопасности, не сводя с нее взгляд, потом разворачиваюсь, чтобы поискать на заднем сиденье машины. Я не только ищу сумку: мне нужно выяснить, что собирается делать Диана, пока я навещаю папу. Наконец я нашариваю ремень своей сумки из искусственной кожи и, склоняясь ниже, заглядываю под коврик на полу машины и под пассажирское сиденье. И вот под ним нахожу искомое – маленькую металлическую фляжку.

– Диана, – строго говорю я. Она поворачивает ко мне голову и видит фляжку в моих руках. Диана пожимает плечами. Ее маленький секрет для меня давно уже не тайна – в конце концов, мы живем вместе. Тут сложно что-нибудь скрыть.

– Только глоточек, – говорит она сквозь сигарету, зажатую в губах. Я прикидываю варианты и решаю воспользоваться возможностью.

– Тогда я везу нас домой сама.

– У тебя прав нет.

– У меня есть права, – возражаю я. – У меня машины нет. Дай мне по крайней мере сесть за руль, пока мы не выедем на шоссе. Это дало бы мне около двенадцати миль пустой дороги – а значит, необходимую для меня практику.

– Ты хочешь, чтобы я разрешила тебе сесть за руль в месте, где стражей закона больше, чем нормальных людей?

– Это вряд ли, – указываю я на очевидное преувеличение. – Ну, или можешь пить и вести машину сама, подвергая нас всех опасности.

– Ладно, ладно, – неохотно соглашается Диана и тянется за фляжкой. – Но будешь лихачить – я сама сяду за руль.

Я хихикаю. Диана, читающая нотации о надлежащем вождении, – картина настолько же смешная, как и идея о наследовании тюрьмы. Если бы не я, она бы потеряла свои права еще несколько лет назад, когда выпивка стала постоянным спутником ее жизни. Выпивка и еще азартные игры.

– Что тут смешного? – выражает она свое недовольство, и морщинки над ее верхней губой становятся еще глубже, добавляя Диане возраста. Ей едва ли за пятьдесят, но выглядит она на все семьдесят. Курение не пошло ей на пользу, впрочем, как и алкоголь.

– Ничего, – выдавливаю я.

– Иди уже быстрее, – произносит Диана, обойдя блекло-бежевый «Бьюик-Лесабр», чтобы выпустить меня. Единственный способ открыть мою дверь – потянуть за ручку снаружи. Наши взгляды пересекаются, когда она делает приглашающий жест рукой – словно я какая-то особа королевских кровей на важном приеме. Затем Диана неловко опускает руку мне на плечо, выражая поддержку.

Я делаю последний решительный вздох и заставляю себя выйти из машины на бетонную дорогу. Тут же начинаю дрожать – наполовину от холодного ветра, наполовину от тревожного предчувствия. Сейчас мне предстоит не только войти в саму тюрьму – мне предстоит начать все-таки этот запоздалый разговор с отцом.

Нужное мне здание виднеется вдали, и я медленно иду вперед, то и дело оглядываясь на Диану через плечо. Сейчас она кажется вполовину меньше. Она сидит на капоте машины, словно зная, что мне необходимо, чтобы мне еще раз помахали рукой на прощание, иначе я просто сбегу.

Здесь четыре разных отделения – от тюрьмы общего режима до тюрьмы строгого режима, каждая находится в отдельном крыле. Я направляюсь к башенке общего режима, и мои ладони взмокли так, словно их натерли детским маслом. Я вытираю их о брюки, пока жду охранника, чтобы сообщить ему, что пришла повидаться с заключенным номер 107650. Имена здесь никакого значения не имеют – ты всего лишь еще один ублюдок на совести у работников тюрьмы. Я ничем не отличаюсь от прочих посетителей, и скучающий сотрудник исправительного учреждения почти на меня не смотрит, пока сканирует мои документы. Так же безразлично он проталкивает бейджик посетителя сквозь щель под стеклянной перегородкой.

Я жду, пока меня осмотрят. Охранница велит поднять руки и сканирует меня с помощью ручного металлоискателя. Ее затянутые в перчатки ладони толкают и тормошат меня, пока она проверяет, не пронесла ли я с собой что-нибудь. Дресс-код здесь строгий. Посетителям нельзя надевать одежду голубых цветов – такую обычно носят заключенные – или зеленого с коричневым – это уже цвета рабочей одежды сотрудников тюрьмы. Никаких сандалий или шлепок, никакой открытой одежды, минимум украшений – список можно продолжать бесконечно. Пронести сумку тоже не позволяется, так что я оставляю ее здесь, пишу свое имя и отказ от претензий.

Поток посетителей несет меня к зоне для свиданий. Ее легко можно было бы перепутать со школьной столовой – пластиковые стулья, царапины на столах, светло-голубая краска. На одной стене нарисованы люди, которые держатся за руки, у стены напротив стоят торговые автоматы.

Если встать у входа и постараться разглядеть получше, становится ясно, что картину рисовали заключенные, а посвящена она человеческому многообразию и важности доброты. Потом ты замечаешь несколько деревянных возвышений у дальней стены, каждое – со своим микрофоном, и начинаешь чувствовать себя как-то не в своей тарелке, потому что у каждого микрофона сидит охранник. Их специально учат высматривать контрабанду и вообще обращать внимание на все, что может показаться подозрительным. Если они заметят, как кто-нибудь нарушает правила, из микрофона раздастся первое и последнее предупреждение.

В первый раз со мной пришла Лоретта, моя бывшая социальная работница. Все время, что мы тут были, она пыталась запугать меня до смерти. Вооруженные охранники громко выкрикивали приказы, на меня сыпались нескончаемые правила – вроде того, что обниматься или целоваться разрешается исключительно в начале и в конце свидания. Когда охранник наорал на меня за то, что я попыталась подойти поближе, я не выдержала и слезы заструились по моему лицу.

Большинство свиданий так и проходит – члены семьи всхлипывают, пока заключенные беспомощно смотрят на них, неспособные ничем помочь, кроме как неловко похлопать их по руке. После первого неудачного свидания у меня ушло много времени на то, чтобы собраться с духом и вернуться. Отстраненная холодность тюремных порядков словно преследовала меня. Я даже прикидывалась больной, когда в школе устраивали какие-нибудь мероприятия – меня пугало все, хоть отдаленно похожее на строгую официальную систему тюрьмы Хаббертон. Сейчас же я сижу, скорчившись на жестком пластиковом стуле, и сверлю взглядом дверь. Моя нога выбивает по плитке пола нервную дробь. Иногда охранники приводят отца всего лишь через несколько минут, а иногда это занимает и весь час.

Он не сразу меня видит. Я наблюдаю за ним: как он идет, сгорбленный, голова опущена, ноги шаркают по полу, взгляд обращен вниз. Как только он переступает порог, его глаза, такого же голубого цвета, как и мои, немедленно начинают шарить по комнате. Наконец он замечает меня. Вот тогда мой отец снова становится человеком. Его плечи выпрямляются. Прибавить ходу ему не позволено, но теперь он шагает увереннее. Он дожидается, пока охранник займет свое место на стуле около микрофона и даст разрешение подойти ко мне. Отец одет в синие брюки и серую хлопковую футболку и пока стоит лицом ко мне, то ничем не отличается от какого-нибудь рабочего с фотографии сайта по поиску работы. Потом он поворачивается, и я вижу на его футболке номер – единственное, что выдает в нем заключенного. Дрожа, я встаю на ноги, всматриваюсь в его лицо. В его глаза – они немного светлее, чем мои – постепенно возвращаются краски. Они не такие яркие, какими когда-то были, но огонек надежды в его взгляде все еще теплится. Отец состарился – такие люди, как он, обычно старятся от избытка солнца, а он вроде как просто поизносился. Он никогда не говорил о том, что происходит с ним в тюрьме. Я стараюсь не представлять, как выглядит его рутинный день, и он никогда не поднимает эту тему сам.

– Элли!

Длинный, скорее даже долговязый, он быстро целует меня в щеку и заключает в объятия. В течение нескольких секунд я нахожусь в его крепких руках, чувствую, как он вдыхает запах моих волос, слышу, как он шепчет мое детское прозвище: «Птенчик». Отец пахнет табачным дымом и деревом гикори. Я знаю, что он учился здесь ремеслу. Сказал, что хочет стать плотником, когда выйдет. Ну что ж – отличное применение его знаниям.

– Садись, – говорит отец, подходя к столу, из-за которого я только что встала.

Мы меняемся местами – каждый заключенный должен сидеть лицом к охране, чтобы за ним было проще наблюдать.

– Пап… – произношу я так, что он настораживается.

– Что случилось? – сразу реагирует он и наклоняется вперед, но его руки лежат на столе – их должно быть видно все время.

– Сколько еще?

– Мою апелляцию не приняли.

– Так ч-что… – начинаю я, заикаясь. – Теперь все?

– По крайней мере, на ближайшие пару лет.

– Папа, я больше так не…

Будучи не в силах продолжать, я прикусываю костяшки. Ненавижу плакать, когда он рядом. Он ничего не может сделать, никак не может утешить, хотя сидит прямо напротив.

– Птенчик, – произносит он, взглядом умоляя меня прекратить, и быстро, пока никто не заметил его движения, украдкой вытирает мое лицо. – Ты же знаешь, я больше всего на свете хочу выйти отсюда. Быть с тобой.

– А в этот раз у нас все будет по-другому?

– Ну конечно, – заверяет он, виновато понурив голову. – Я не пил уже почти десять лет. И знаю, что испоганил твое детство.

– Ты помнишь это, папочка? – спрашиваю я, выставляя вперед руку.

Он смотрит, как я поворачиваю к нему свое запястье, и видит на нем чуть красную полоску шрама.

– Похоже на ожог или шрам от пореза.

– Знаешь, как я его заработала?

Он качает головой и предполагает, что я упала с велосипеда.

– Нет.

– Обожглась, когда делала макароны с сыром?

– Даже не близко.

Он жмет плечами и говорит, что сдается.

– Помнишь, как ты всегда носил с собой карманный нож? Обычно он лежал в заднем кармане твоих джинсов. А однажды ты забыл его в грузовике. Я решила немного поиграть и взяла нож, чтобы сделать стрижку своей кукле. Моей маленькой куколке Бриджет.

– И ты случайно порезалась? – подытоживает он.

– Почти, – говорю я, вздрагивая. Мои пальцы медленно очерчивают шрам. – Ты вернулся из магазина и очень расстроился, обнаружив на сиденье своего автомобиля кучу кукольных волос. Ты был зол, что я взяла нож и испортила куклу, и сказал, что покажешь мне, что может случиться, если играть с острыми предметами. – Тут я подношу руку к его лицу, чтобы он мог как следует изучить ее. – Мне было шесть.

Он ненадолго закрывает глаза, после чего на них проступают слезы.

– Я знаю, что подвел тебя, но я все еще твой отец.

– Ты понимаешь, почему мне так тяжело поверить, что ты ничего ей не делал?

– Элизабет… – начинает он и пытается осторожно усадить меня назад на стул, но я никак не могу удержать себя в руках. Этот день полностью меня опустошил.

– Нет. Я больше так не могу, – заверяю я и начинаю плакать.

– Вот поэтому я так хочу выйти отсюда. Я хочу показать, что действительно изменился, справился со своей вспыльчивостью. Что бросил пить. Это мне совсем не шло на пользу. Я хочу начать все сначала, Птенчик. Но тебе нужно немного помочь мне все исправить, – говорит он, понижая голос. – Нам нужно найти новые улики. Свежие улики. Или, что лучше, чтобы кто-то сменил свои показания.

– Но показания ведь нельзя менять.

– Рассказ – это всего лишь вопрос точки зрения. Свидетели могут передумать, рассказать историю по-другому…

– И тогда что?

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, – произносит он, тянется к моей руке и отдергивает ее назад, когда охранник одергивает его по микрофону. – Нужно, чтобы ты…

Я резко поднимаю руку, прерывая его. У меня есть новости. Вообще мне следует их рассказать но вместо этого я хочу запихать их себе в глотку. Он может передумать и насчет колледжа, и насчет того, чтобы жить со мной, и я боюсь, что если не расскажу ему все сейчас, у меня больше никогда не хватит смелости это сделать.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Ладно.

– Это… Это тяжело.

Его глаза пристально вглядываются в мои, и я отвожу взгляд, переводя его на соседний столик, где какая-то латиноамериканка заходится в рыданиях.

– Элизабет, что бы ни случилось, я пойму.

– Я так рада, что вокруг нас сейчас куча народу, – неслышно шепчу я.

– Что ты говоришь? – тревожно переспрашивает он. – Почему ты рада?

– Нет, ничего.

На его лице отражается боль. Он откидывается на спинку кресла, и я открываю рот, чтобы наконец-то сказать ему правду, когда вдруг громкий скрежет пронзает комнату. Звучит так, будто по полу тащат стул, затем разносится какой-то треск. Я спрыгиваю со стула, ныряю под столешницу в поисках укрытия и даже ударяюсь об нее головой. Я озираюсь, расширенными от ужаса глазами ищу источник этого звука. Как будто кто-то пронес пистолет или еще какое оружие. Папа тоже здесь, под столом, лицом к лицу со мной, и я слышу, как он шепчет:

– Мне противно просить об этом, но она – наш единственный выход.

Из динамиков разносится голос, быстро выпаливающий инструкции – заключенным выстроиться в ряд у стены, посетителям собраться у стены напротив.

– Ты хочешь, чтобы я нашла ее? – с немалым удивлением спрашиваю я. – Да она даже видеть меня не захочет.

– У нас нет других вариантов. Она единственная, кто может помочь.

– И она мне не навредит?

– Нет. Мне – да, но не тебе, – заверяет он, берет меня за руку и добавляет: – Она винит меня. Не тебя.

– К стене, – командует крепко сложенный охранник и тыкает ботинком папу в спину, заставляя его встать. – На сегодня посещение окончено.

Выбираясь из-под стола, я своими глазами вижу, что «свободный» и «заключенный» – понятия, легко меняющиеся местами. Я смотрю, как отец встает в строй, пока сама присоединяюсь к другой группе людей. Все вместе мы беспомощно смотрим, как лица тех, кого мы любим, исчезают за сталью и стеклом. Это не первый раз, когда подобное происходит. Пару месяцев назад кто-то притащил контрабанду, и часы посещений были отменены. Сегодняшние виновники – тощий белый парень, уже закованный в наручники, и еще более тощая женщина, прижимающая к окровавленному носу ладонь. Охрана ведет ее в медпункт. Она изменила? Попросила о разводе? Или, может быть, узнала, что у него есть любовница? Папа одними губами говорит мне: «Я люблю тебя», и его уводят в камеру. Наш разговор остается неоконченным. Вся наша жизнь – одна прерванная беседа за другой, нерегулярная переписка и нечастые посещения. Я так много знаю о нем – и еще больше о нем не знаю. Направляясь назад к Диане, я вдруг понимаю, что смогла избежать разговора, которого так боялась, но не испытываю облегчения, а чувствую, что в груди разливается ощущение несправедливости. Совсем как тогда, когда отца приговорили к двадцати годам тюрьмы и я поняла, что он больше не будет частью моей жизни.

Я напоминаю себе, что после этого ничего особенно и не изменилось.

Глава 2

Шарлотта

Ранний вечер. Последние лучи солнца над Канзасом исчезают вместе с последним глотком Пино-нуар. Я наклоняю бутылку, чтобы налить себе еще, но в бокал стекает всего лишь несколько капель. Я горестно качаю головой, раздумывая над своей способностью поглощать обильное количество вина в рекордно короткие сроки. Затем недолго оплакиваю потерю еще одной бутылки. Дзынь! И она отправляется в мусорное ведро.

Телефон разражается пронзительной трелью, отвлекая меня от дел. Мои руки сжимают тесто куда сильнее, чем надо, и я перевожу взгляд на телефон. Любой миллениал мгновенно возненавидел бы это старомодное чудовище. Он бы отлично вписался в музейную коллекцию, но вместо этого все еще гордо красуется на стене в моем доме. Мои студенты – а преподаю я английскую литературу в общественном колледже – поверить не могут, что я пользуюсь стационарным телефоном. Когда же я говорю, что отказалась от электронной почты в пользу настоящих бумажных писем, они и вовсе стонут в протесте.

Рискну ли я снять трубку? Мой пульс подскакивает, сердце в груди начинает стучать просто бешено – я приближаюсь к панике. С телефоном у меня сложные отношения, постоянно сменяющиеся от любви до ненависти. Я неизбежно в нем нуждаюсь и ужасно боюсь того голоса, который могу услышать в трубке.

Глубокий вдох. Нужно сделать глубокий вдох. «Но только никакой гипервентиляции легких», – напоминаю я себе. Психотерапевт советовала мне найти что-нибудь, на чем можно сфокусировать внимание. Я решаю сосредоточиться на ощущении липковатого теста в ладонях. И замираю на месте, не решаясь посмотреть на автоопределитель номера. Телефон трезвонит еще пару раз и затихает. Сейчас включится автоответчик.

Я выдыхаю скопившийся в легких воздух в тот же момент, когда ее певучий голос заполняет кухню.

– Шарлотта, это я. Знаю, прошло много времени, но мне нужно с тобой поговорить. Это срочно. Я собираюсь тебя навестить, раз уж ты ни разу не удосужилась мне перезвонить, но никак не могу определиться, стоит ли мне прийти к тебе домой или лучше на работу. Сообщи, как тебе больше нравится.

В кухне повисает молчание. Я крепко зажмуриваюсь, из последних сил хватаюсь за гладкую поверхность столешницы.

Просто сотри это сообщение.

Я поднимаю глаза к потолку. Она никогда не придет. Ее не существует и она не может тебе навредить. Я повторяю это шепотом, снова и снова, словно мантру. Каждое слово стараюсь произносить особенно четко, все они мерно скатываются с моего языка.

Мои занятия сценарной речи прерывает громкий писк. От неожиданности я подпрыгиваю на месте. Духовка. Духовка разогрелась, а печенье еще даже и близко не готово. Я возвращаюсь к тесту – разделяю его на меньшие порции, мну и скручиваю. С тестом я могу делать что угодно – а вот с ней, к сожалению, нет.

На ум приходит слово «манипулировать», и я с яростью впечатываю кружок теста в поверхность разделочного стола. Тесто оседает неуклюжей кучкой, и я вздыхаю. Мне следует начать сначала, и в этот раз стоит быть аккуратнее.

Когда я уже выкладываю печенье на противень, вдруг начинает дребезжать стеклянная дверь. Этот угрожающий звук мгновенно выводит меня из равновесия. Гроза надвигается, как и обещал сегодняшний прогноз погоды, и первые раскаты грома наполняют меня тяжелым чувством тревоги. Я тяну в сторону легкие кремовые шторы и выглядываю из кухни на задний вход.

Задний двор засажен елями. Еще там есть одна огромная сосна. Все вместе похоже на маленький лес, и обычно я только рада и тени, и тому, как хвойные ветви поглощают звук, отрезая от меня шум дорожного трафика. Теперь же мне кажется, что зловещие тени так и тянут свои узловатые конечности, стремясь схватить любого встречного. Я трясу головой и, словно гиена, захожусь хохотом над тем, что мне вообще пришла в голову мысль о злобных деревьях, жаждущих куда-нибудь меня утащить.

Затем я возвращаюсь к противню с печеньем. Проворно открываю духовку и ставлю в нее противень, стараясь подражать тому, как это делала моя мать. Но сколько я ни бьюсь, мне все равно никогда не воссоздать тот уют, по которому я так тоскую. Вот бы она была тут, со мной, на кухне, чтобы разделить стакан холодного молока и приятную беседу.

Вспышка молнии застает меня врасплох. Электрические лампочки мигают – все разом. Поддавшись тревоге, я поднимаю глаза к бронзовой подвеске и некоторое время рассматриваю ее блестящую, отполированную поверхность. Затем спешу к заднему входу и задерживаю дыхание, прежде чем подергать за ручку двери и проверить, хорошо ли она закрыта. Аварийный набор со всем необходимым на случай непогоды рядом, в кладовке, и я быстро нахожу желтый фонарик. Его твердая пластиковая ручка успокаивающе ложится в мою ладонь. Интересно, батарейки еще работают? Нажимаю на кнопку, чтобы проверить, и свет заливает комнату. Можно вздохнуть с облегчением. На всякий случай еще перекладываю предметы на кухонном столе, проверяя, чтобы все было под рукой.

Вроде бы я оставляла включенным телевизор в гостиной, но из нее не доносится ни звука. Может, выключила? А переднюю входную дверь я закрыла? Не могу вспомнить ни того, ни другого. Мысленно воспроизвожу все свои действия, отбивая пальцами по столешнице в беспокойном темпе. Я готова поклясться, что телевизор был включен, – мне нравится, когда кто-то говорит на заднем плане.

Перевожу взгляд на разделочный стол и осторожно беру с него самый длинный и острый нож, который только тут есть. Медленно, на цыпочках, сдерживая рвущееся из груди дыхание, крадусь через весь дом к входной двери. Как только я убеждаюсь, что тяжелая входная дверь прочно заперта, с моих губ срывается вздох облегчения. Для верности проверяю задвижку и замок – все закрыто на совесть.

Осторожность никогда не повредит. Нож на всякий случай оставляю при себе.

Телевизор у меня висит над камином. На его экране мигает надпись «Без звука». Я включаю звук как раз в тот момент, когда в программу вещания втискивается экстренное сообщение.

– Национальная метеорологическая служба предупреждает о сильной грозе в округе Седжвик. Вероятен ущерб, вызванный градом, сильными порывами ветра и внезапным паводком. Мы настоятельно рекомендуем пользоваться автомобилем только в случае крайней необходимости. Метеорологи также предупреждают о возможном торнадо. Не выключайте телевизор и ждите дальнейших объявлений.

Я начинаю дрожать и поплотнее обхватываю себя руками, стараясь успокоиться. На коже выступают мурашки. Буря – это еще один страх, вдобавок в бездонную копилку ко всем остальным. Подхожу к окнам и раздвигаю жалюзи, чтобы взглянуть на потемневшее небо. Тяжелые, словно поглощающие свет дождевые облака появились из ниоткуда, как будто их просто пририсовали прямо поверх солнечного неба. Они смотрятся чужеродно и зловеще. Еще минуту назад надо мной была только бесконечная лазурь, а теперь на город опустилась темнота и клубящиеся низкие тучи – отсюда и до самого горизонта.

Я зажигаю спичкой несколько свечей – вдруг откажет электричество.

Вспыхивает небо, и я как зачарованная смотрю на то, как легко бежит среди облаков ветвящаяся молния, словно в каком-то танце, где каждый изо всех сил старается впечатлить своего партнера. Тишину разрывает очередной низкий грохот, и окна дрожат в унисон.

Погода совсем как жизнь – меняется за считанные секунды, и ты ничего с этим не поделаешь. Вдыхаю полной грудью, пытаясь не поддаться переполняющей меня давящей тоске. Затем с силой выдыхаю и закрываю глаза – как меня учила психотерапевт.

– Не пытайся игнорировать то, что тебя беспокоит, Шарлотта, – вспоминаю я ее слова. – Воспринимай неблагоприятное как возможность чему-то научиться. Попытайся отследить источник плохих эмоций, а не обесценивай их.

Как будто от воспоминаний так легко отмахнуться! Как будто вдохни-выдохни, и они исчезнут… Неужели так бывает? Особенно с теми, самыми неприятными воспоминаниями, которые разрушают тебя и тех, кто тебе дорог.

Когда я снова открываю глаза, то чувствую, как твердая деревянная рукоять давит мне куда-то под ребра. Морщась, я возвращаюсь на кухню и, прежде чем положить нож на место, некоторое время смотрю на свое отражение в его отполированной до блеска стали.

Если что и может помочь мне успокоиться, так это витающий на кухне аромат. Я глубоко вдыхаю запах свежего печенья. И каким-то образом чувствую, что сейчас мама совсем рядом. Мерцающий свет свечей и запах корицы с ванилью – это полная противоположность бушующей за окном буре, ассоциирующаяся только с теплом и уютом.

Мне посчастливилось получить в наследство приличную сумму, на которую я купила большой участок земли в милом районе – Плезантон-Лейк, Озеро Плезантон. Жить тут – словно жить в маленькой деревушке под боком у стремительно развивающегося мегаполиса. Дорожки, огибающие красивое искусственное озеро. Жильцы местных домов рыбачат с маленьких лодочек или катаются на катамаранах. Словно свой собственный городок, только без города, если так можно выразиться. Место, где не происходит ничего плохого. Настоящий рай на земле, и мне здесь очень нравится.

Но только не когда я боюсь. А боюсь я множества вещей. Сказать, что я заволновалась, когда Ной решил, что его новая работа стоит того, чтобы перебраться поближе к аэропорту, – это ничего не сказать. Особенно потому, что теперь он все больше живет в гостиничных номерах. Работа его преимущественно состоит из командировок, а аэропорт всего в получасе езды – существенное преимущество, учитывая, как сейчас разрастаются пригороды и как много времени обычно занимает дорога.

Обратная сторона всего этого – Ноя практически не бывает дома. Сложно не чувствовать свою обиду и, ну, одиночество. Я постоянно напоминаю себе, что мне просто тяжело дается быть самой по себе, да еще и следить за домом.

Одиночество – это для меня что-то другое, непохожее на то, как бывает у других. Ты можешь быть окружен людьми и все еще чувствовать себя абсолютно одиноким.

Когда такое происходит, я бесчисленные часы провожу у своего роскошного камина, читая пылкие любовные романы – полную противоположность того, чему я обычно учу. Обычно я читаю лекции по Толстому, а также рассказываю студентам о других классиках и их произведениях, например о романе «Как закалялась сталь». Персонажи книг становятся моими друзьями и врагами, а их обреченные на провал романы и запретная любовь, для обретения которой необходимо пройти всевозможные препятствия, – частью событий, где я в своем воображении принимаю самое живое участие.

Для меня это способ сбежать. Просто грандиозный побег из своей собственной жизни, которую я так отчаянно пытаюсь воссоздать – и здесь, в этой фантазии, меня никто не может остановить.

Он скоро вернется домой, так что заканчивай себя жалеть, командую я себе.

Я обхожу кухню кругом, чтобы выключить духовку и поставить противень с печеньем на стол – чтобы немного остыло. Еще один оглушающий рокот грома сотрясает дом, и белая вспышка раскалывает небеса надвое, ярко осветив водоворот облаков. И все затихает, кроме громкого стука дождевых капель по крыше.

Сначала я даже не слышу стук в дверь, но последовавшие за ним громкие удары точно привлекают мое внимание. И вот я медленно закрываю кран под непрекращающийся стук, разносящийся буквально по всему дому.

– Что еще за… – бормочу я, вытирая мокрые руки кухонным полотенцем. Это, наверное, тент на заднем дворе хлопает на ветру, стуча в стену дома. Ну или буря подобралась неожиданно близко. Решив, что это всего лишь буря, я принимаюсь перекладывать печенье на тарелку, а затем отправляю силиконовый лист для выпечки в раковину – немного отмокнуть. И тут по дому разносится звук дверного звонка.

Я выглядываю в окно, напевая под нос детскую колыбельную – обычно меня это успокаивает. Затем в смешанных чувствах оглядываюсь через плечо, прикусив губу. Пытаюсь как-то уложить все это в голове и не начать выдумывать ужасы о том, почему кто-то вообще объявился на моем пороге в такой поздний час. Может, это почтальон? Или, испугавшись грозы, собака сорвалась с привязи, а хозяин теперь отчаянно пытается найти своего питомца…Но чувство беспокойства уже прочно поселилось во мне и оказывает на меня сильное влияние, словно удар под дых. Прошлое никогда не даст мне забыть, что за мной действительно могут следить… Или попытаться ослабить мою бдительность, когда я наиболее уязвима. Я снова хватаюсь за мясницкий нож и оборачиваю его полотенцем.

Перед тем, как войти в гостиную, я медлю. Машинально смотрю на дверь в подвал – нужно убедиться, что она прочно заперта. Это моя старая привычка, которую вряд ли можно изжить. Так что, гулко сглотнув, я внимательно осматриваю свою самую нелюбимую часть дома – ту, которой я всеми силами избегаю. Считаю до десяти и снова крадусь на цыпочках по старому дубовому паркету – тон-в-тон подобранному к каминной полке. Беззвучно приближаюсь к двери – и к тому неизвестному, что ждет меня за ней. Яростные раскаты грома звучат в унисон с моим бешено стучащим сердцем.

Еще пара отдельных ударов в дверь, затем более продолжительный стук.

Обычно я полностью довольна тем, что тяжелые шторы закрывают окна по обеим сторонам двери, – это бережет меня от любопытных взглядов с улицы. Но сегодня эти же самые шторы не дают мне понять, кто притаился за порогом. Я трогаю задвижку, как будто ее металлическая поверхность хоть как-то поможет мне развеять мои сомнения. Упираясь лбом в дверной косяк, я молюсь всем богам, чтобы из-за двери мне сейчас ответил Ной. Единственное, что у меня получается из себя выдавить, это неуверенное «Кто там?» Мой голос так тих, что даже не заглушает репортера, вещающего с экрана телевизора о торнадо.

– Мне нужна помощь! – раздается пронзительный женский голос из-за двери. – Ну пожалуйста!

– Кто это? – выговариваю я. Я все еще по эту сторону тяжелой двери, и нож, пусть и скрытый полотенцем, со мной.

– Погода все хуже и хуже, – продолжает умолять женщина. – Пожалуйста, можете меня впустить?

Я закрываю глаза. Может быть, кто-то ехал на машине и попал в передрягу? Моя рука тянется к груди, между ключицами, туда, где висит дорогой мне крестик. Я быстро бормочу молитву, сжимая его в руке, и снова спрашиваю, кто это.

Я знаю, что внешняя дверь с антимоскитной сеткой закрыта, и это немного меня успокаивает. Я отпираю задвижку и медленно открываю дверь, готовая лицом к лицу встретиться с внешним миром. Ливень на улице такой, что мое лицо мгновенно становится мокрым даже несмотря на сетку. Я нажимаю на выключатель, чтобы зажечь свет на крыльце, и вглядываюсь в фигуру моего незваного гостя.

Незнакомая мне женщина в низко надвинутом капюшоне стоит, склонив голову, ее рука сжата в кулак – она явно собиралась снова постучать.

– Я гуляла тут неподалеку.

– Вы вооружены?

– В смысле, нет ли у меня пистолета?

– Да.

– Нету.

– Откуда вы тут взялись?

– Я шла от озера, – отвечает она несчастным голосом. – И увидела свет в вашем доме.

Слабое мерцание фонаря едва позволяет разглядеть ее бордовую толстовку и сгорбленные плечи. Затем она выпрямляется и смотрит прямо на меня, и я делаю шаг назад. Ее глаза ярко-синие, будто выточены из лазурита. Она младше, чем мне казалось, скорее подросток, чем взрослая женщина – кожа гладкая, без единого следа морщин, женственное лицо. Волос, правда, под капюшоном не видно.

– Мне не хочется вам мешать, но я тут застряла. – Она обезоруживающе поднимает руки, желая показать, что в ней нет ничего угрожающего. – И буря все усиливается.

– Ладно… – Мой голос неуверенно обрывается. Я не хочу быть грубой, но я ведь не знаю эту девочку. И я не из тех людей, которые с радостью впускают в свой дом незнакомцев. Что, если это все спланировано? Но она явно промокла насквозь. Крупные капли воды стекают по лицу, следы туши прочертили линии на щеках.

– Я хожу в старшую школу Плезантона, – продолжает девочка и указывает куда-то в сторону начала улицы. – И когда я шла домой, разыгралась буря.

Еще раз всматриваюсь в бушующую на улице непогоду. Порыв ветра тут же швыряет стену дождя мне в лицо и заставляет дверь мелко задрожать.

Я медленно открываю замок и делаю большой шаг назад.

– Заходи.

Я делаю приглашающий жест рукой. Другая моя рука крепко вцепляется в дверь, а ногти глубоко впиваются в древесину. Я пытаюсь совладать с дыханием, пока думаю, что совсем не удивлюсь, если позже найду на этом месте глубокие царапины.

Когда я пыталась помочь кому-то в прошлый раз, ничего хорошего не вышло. Я просто надеюсь, что в этот раз мне не придется об этом пожалеть. В конце концов, тогда – это тогда, а сейчас – это сейчас. И я не злой человек, просто осторожная.

Я ощущаю легкую вину за то, что так долго оставила девочку мокнуть на улице под ледяным дождем, а потому слабо улыбаюсь, но все же стараюсь при этом держаться подальше. Я смотрю ей в глаза.

– Просто на всякий случай. У меня в доме есть тревожная кнопка.

Она выглядит озадаченной, словно не вполне понимает, кто именно должен будет воспользоваться этой кнопкой – я или она.

Я покрепче оборачиваю нож полотенцем, скрывая его от чужих глаз, и прижимаю его к себе – просто на всякий случай.

Глава 3

Элли

– Извините.

Я неуверенно переступаю через порог. Меня колотит дрожь. Я не уверена, стоит ли так усердно извиняться, но, кажется, это немного разряжает повисшую в воздухе напряженную атмосферу. Хозяйка дома – сейчас она стоит рядом со мной, слева – явственно боится меня. Я здесь нежеланный гость, к чему я уже должна была бы привыкнуть. Но, честно говоря, если бы я сделала то же, что сделала в свое время она, если бы у меня было такое же прошлое, как у нее, я бы тоже не обрадовалась визиту неожиданных гостей.

Найти ее было легко, даже несмотря на то, что она успела сменить фамилию. Судя по фотографиям на полке – сменила на фамилию мужа, а не просто взяла псевдоним. Ну, я так и подозревала.

Думаю, она считает, что ее никто не ищет. Что ее постыдный маленький секрет в полной безопасности. Хотя, знаете, всегда говорят, что так люди и попадаются – когда считают, что все уже успокоилось и можно больше не волноваться. Когда ослабляют бдительность.

Я до ужаса напугана и поэтому больно щипаю себя за руку, чтобы немного собраться с мыслями. Мне следует быть очень милой и вежливой. Мне нельзя позволить сболтнуть лишнего. Мы не видели друг друга уже очень долго, и я не хочу, чтобы все мои старания пошли прахом.

– Глупо было сегодня идти домой пешком. Но я и понятия не имела, что начнется этот хренов ливень.

Вот черт. Что это я…Может, она не выносит, когда люди сквернословят? И считает, что наше поколение просто кучка дегенератов?

Выражение ее лица никак не меняется, а взгляд сосредоточен на моем лице. Она прижимает к себе что-то типа детского одеяльца или небольшого покрывальца. Никаких детских фотографий не видно. Но, может, ребенок у нее все-таки есть?

– Я вообще люблю ходить пешком. Помогает успокоиться. Особенно после проклятых школьных экзаменов. Кому вообще нужна эта алгебра? В общем, было солнечно, а потом – бац! – началась эта буря. Буквально из ниоткуда.

Просто прекрасно. Теперь я несу какой-то бред.

Она какое-то время неподвижно стоит, а потом резко срывается с места. Я тем временем продолжаю капать водой на ее дорогой ковер самого нелепого вида. Вот уж правда, быть богатым – не обязательно означает иметь хороший вкус.

– Ты вся вымокла, – сообщает она. Прямо Капитан Очевидность.

Она подходит поближе. Честно говоря, выглядит она совсем не так, как я думала, основываясь на старом найденном фотоальбоме. Запомнила я ее тоже иначе, но ничего удивительного. Когда вы не видите человека долгие годы, то в голове остается не подверженная времени картинка, не имеющая уже отношения к действительности. Найти ее фотографии вообще было сложно. И никаких фоток сегодняшних дней, сколько бы я ни пыталась их выкопать. И никаких сведений в социальных сетях – по крайней мере, я не смогла их найти. Даже на сайте колледжа вместо фотографии рядом с ее именем красовалось пустое место.

В ее карамельного цвета волосах отражается мерцающий свет свечей. Я насчитала четыре таких, пока осторожно осматривала большую гостиную. Глаза шоколадного цвета пристально следят за каждым моим шагом. Еще я думала, она будет выше, но она возвышается надо мной всего-то сантиметров на пять— а я сама довольно низенькая.

По правде говоря, я ожидала встретить чудовище, но ее маскировка оказалась великолепной. Она выглядит абсолютно обычной, совершенно нормальной женщиной. Кажется, именно такое говорят о большинстве социопатов. «Обычная» – слово, которое описывает ее просто идеально.

Я сдвигаю капюшон с головы и откидываю назад мокрые волосы, прилипшие к щекам. А толстовку оставляю застегнутой, словно в случае чего это сможет меня защитить.

– Так ты пешком шла? – спрашивает женщина. – И никакого велосипеда? Или скутера?

– Нет. Своими ногами, – подтверждаю я и указываю вниз.

Мои джинсы тоже промокли насквозь, и жесткая ткань натирает кожу.

Женщина вытягивает руку, как будто ждет, что я ей сейчас что-то отдам. Может, она хочет, чтобы я сняла мокрую одежду? Хотя сомневаюсь, что ей понравилось бы к ней прикасаться. Она из секонд-хенда, так можно и чумой заразиться.

Как будто прочитав мои мысли, она опускает протянутую руку и делает шаг назад. Затем открывает рот, собираясь что-то сказать, и я жду, но она молчит – то ли не может выдавить ни слова, то ли не может собраться с мыслями. Так что она просто закрывает рот обратно и обходит вокруг меня… Ее взгляд неотрывно устремлен в мою сторону, словно лазерный прицел. Дикость какая-то.

– Вы разрешите мне остаться? – вежливо спрашиваю я. Но на вопрос она не отвечает, только выдавливает улыбку.

– Давай-ка посадим тебя поближе к огню, чтобы ты обсохла.

Встревоженная донельзя, я следую за ней и вдруг замечаю, что за мной остаются влажные следы подошв.

– Черт, – смущенно говорю я. – Извините. Мне нужно было снять кеды.

Она созерцает мокрые отпечатки на полу с таким видом, словно внутри ее всю передергивает.

– Не беда. Все в порядке. Пол помыть нетрудно, – заверяет она, потом кивает на мою толстовку, все еще стараясь держаться подальше. – Я положу ее в сушилку, ладно?

Я чувствую, что мое лицо заливается жаркой краской.

– Э-э, нет, спасибо. Я просто у огня посижу, хорошо?

– Сейчас я принесу тебе полотенце, – говорит она, вроде обратив внимание на то, что я стучу зубами. – Ты, наверное, совсем замерзла. Присаживайся поудобнее. – Затем она мгновение колеблется и добавляет, что найдет для меня что-нибудь сухое переодеться.

– Спасибо. – Мне совсем не хочется испортить обивку ее плюшевого кресла мокрой одеждой, так что я просто сажусь на пол рядом с камином и протягиваю к огню ладони. Мои замерзшие руки все покрыты маленькими пупырышками.

Она окидывает меня долгим взглядом, а потом поворачивается и торопливо уходит куда-то по коридору. Я тем временем оглядываю место, в котором оказалась. Выглядит впечатляюще. Двухэтажный кирпичный дом – на верхний этаж, обнесенный балюстрадой, ведет кованая железная лестница. Под потолком висит дорогая люстра, похоже, что от Сваровски. Вообще весь шикарный дом оформлен в серых и темно-синих тонах, с редкими вспышками желтого акцента. Очень модно, но не мой стиль. Ну или, может, я просто слишком привыкла к нашему дому, разномастную обновку для которого мы покупаем на гаражных распродажах, и теперь мое чувство вкуса безнадежно утеряно.

Вот странно – она вроде бы ушла, но меня все никак не отпускает какое-то необычное ощущение, будто я спиной чувствую ее бдительный взгляд. Затем она возвращается с пушистым полотенцем в руках, и я вижу, что ей не по себе. Так что решаю сгладить острые углы и начать беседу первой. Даже начинаю протягивать руку, но потом думаю, что она может не захотеть ее пожимать, и в итоге делаю какой-то полувзмах ладонью.

– Кстати, меня зовут Элли.

Она кивает, передавая мне полотенце.

– Шарлотта.

Я неловко вытираю лицо, беспокоясь, что тушь оставит следы на египетском хлопке. Холод никак не хочет отпускать, и я все еще дрожу. Это привлекает ее внимание.

– Давай я хотя бы что-нибудь найду, чтобы ты переоделась, – бормочет она, прикусывая губу.

Она снова выходит из комнаты, и я принимаюсь растирать замерзшие руки. Запах пылающего дерева и исходящий от него жар вгоняют в сон. Внезапно я чувствую себя смертельно уставшей, и глаза с трудом получается держать открытыми. Огонь лижет защитное стекло перед камином, а я стараюсь не обращать внимания на застарелое беспокойство. На волнение о том, к чему может привести близкий личный контакт с этой женщиной.

А потом в комнату врывается аппетитный запах, и мой рот наполняется слюной. Я поворачиваю голову и замечаю тарелку с печеньем, которая стоит на столе в кухне, видной мне через дверной проем. Я отвожу глаза, стараясь игнорировать грызущий меня голод, и щиплю себя за запястье. У меня появляется вопрос, всегда ли будет так? Или когда-нибудь я буду твердо знать, что и когда я буду есть?

Спустя какую-то секунду я вижу Шарлотту. Загадочного свертка ткани в ее руках больше нет, зато теперь она несет мне мужскую футболку и шерстяные носки. Я видела ее фотографии с каким-то мужчиной, так что, может быть, это его одежда. На фото он казался… скучным. На всех он был во фланелевой рубашке и лыжном жилете, прямо заправский любитель активного отдыха, но что-то в нем казалось каким-то ненастоящим. Интересно, он вообще лыжами хоть раз в жизни занимался? Ну хотя бы в том лесочке за их домом?

Скорее всего, нет. Слишком слащавый, что ли. Работает на корпорацию, получает кругленькую сумму с шестью нулями в год, а в гараже держит БМВ. Иначе как бы они себе позволили такой роскошный дом? На деньги с учительской зарплаты сложно воплотить идеалы американской мечты. По крайней мере, конкретно этой американской мечты – рекламный щит на шоссе утверждает, что застройка этого района началась в середине шестидесятых.

Шарлотта сует мне в руки вещи и снова слабо улыбается.

– Вот, держи, Элли. Я же правильно запомнила? Элли?

– Спасибо, – улыбаюсь я в ответ. – Да, вы правильно запомнили.

Развязываю шнурки на серых кедах и сдираю с ног мокрые заношенные носки. Шевелю пальцами, чтобы вернуть им чувствительность. Затем вытираю мокрые ноги полотенцем и натягиваю предложенные мне шерстяные носки.

– Если ты хочешь переодеть футболку в ванной, то она ниже по коридору, – показывает направление Шарлотта. Я вдруг ощущаю неловкость, понимая, что выгляжу словно крыса, выползшая из канализации. Не то чтобы ее мнение для меня что-то значит – мне вообще всегда было все равно на чужое мнение, но меня бесит, когда люди считают меня отбросом общества.

Я встаю, и Шарлотта делает шаг назад, чтобы дать мне пройти. Она снова держит между нами расстояние. Ее пальцы нервно переплетены в замок.

Чувствуя ее взгляд спиной, я иду вниз по коридору и тихо закрываю за собой дверь ванной комнаты. Затем быстро пишу сообщение своему парню, Джастину, – надо дать ему знать, что я в безопасности. Я сказала ему, что буду писать примерно каждые полчаса, и даже сбросила геолокацию, чтобы он знал, куда именно нестись меня спасать.

Я расстегиваю свою темно-красную толстовку. Она промокла насквозь вместе с футболкой, а футболка липнет к лифчику не хуже пластыря. Буквально с трудом срываю с себя мокрую одежду. Обращаю внимание, что футболка, которую мне принесла Шарлотта, не в пример дороже моей собственной. Она даже как-то по-другому ощущается на коже.

Смотрю на свое отражение в зеркальной поверхности шкафчика – красные глаза, влажная кожа – и чувствую острое желание открыть его и поискать аптечку. Рецептурные препараты отлично служат двум целям: они унимают боль и помогают разжиться дополнительными деньгами.

Я сжимаю и разжимаю кулаки. Моя рука замирает, вцепившись в покрытую орнаментом ручку.

Она ведь начнет беспокоиться, если я тут задержусь. И я совсем не хочу, чтобы она слетела с катушек, особенно учитывая творящийся на улице кошмар. Я напоминаю себе о необходимости быть терпеливой и приглаживаю свои непослушные светлые волосы, прежде чем открыть дверь.

Затем открываю дверь и чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Чего я точно не ожидала, так это того, что Шарлотта будет караулить меня под дверью с сурово сложенными на груди руками. Точь-в-точь офицер полиции, которому я сейчас обязана сдать образец мочи, а он только и ждет, чтобы заковать меня в наручники за употребление наркотиков.

Я натянуто улыбаюсь, чувствуя небывалое облегчение от того, что решила все-таки не рыться по ее шкафчикам, и благодарю ее за одежду. Шарлотта только кивает.

– Я не хотела тебя напугать, просто… – наконец начинает она, хмуря брови. Я снова замечаю, что она прижимает к себе сверток из ткани. Мы смотрим друг на друга, не двигаясь, в ожидании, что кто-то сделает первый шаг.

Шарлотта уступает первой и возвращается назад, к камину.

– Иди, погрейся у огня, – зовет она и машет мне рукой. Я подхожу, сажусь поближе к камину, а она опускается на серый плюшевый диван, заваленный подушками. Телевизор забивает повисшую между нами тишину бессмысленной болтовней.

В этот раз первой снова заговаривает Шарлотта, спрашивает, в этом ли районе я живу. И выглядит практически разочарованной, когда я отрицательно качаю головой.

– Нет, но мне тут очень нравится. Особенно ваш дом. Я не только из-за включенного света к вам постучалась. Еще потому, что у вас лучший почтовый ящик.

– Почтовый ящик?..

– На нем моя любимая птица.

– Павлин?

– Ну да, это звучит глупо… Я просто часто хожу мимо вашего дома, и он для меня как ориентир – полпути до автобусной остановки.

Шарлотта выглядит польщенной.

– Этот ящик мне мама подарила, вроде как в шутку. Но я к нему прикипела, – объясняет она и коротко смеется. – Удивительно, как соседи еще не подали жалобу, что я порчу стиль всей улицы.

Этот почтовый ящик стоит на птичьих лапках, сам он весь в голубых и фиолетовых перьях. Еще у него глаза сияют, как велосипедные фликеры. Никогда ничего подобного не видела.

– А мне кажется, он классный. И у вас вообще отличный дом.

После этих слов мои губы вдруг горестно искривляются. Потому что я должна была расти в таком доме. С обоими родителями. И чтобы все было спокойно и ясно.

– Спасибо, – отрешенно произносит Шарлотта. Может быть, я сказала лишнего? Я срочно пытаюсь придумать, как мне разрядить возникшее напряжение. Что вообще любят люди в пригородах? Сказать что-нибудь хорошее про семью и детей? Я смотрю на ее безымянный палец и замечаю тонкое бриллиантовое кольцо. Ну что ж, неплохая возможность.

– Красивый мужчина. Как его зовут? – меняю я тему и киваю на один из снимков, где Шарлотта рядом с каким-то брюнетом. Они крепко обнимают друг друга, глаза у них сверкают – ну или, может, просто чуть стеклянные, потому что они выпили… А вот фото рядом явно очень старое. Они стоят на каком-то стадионе, наверное, еще в колледже, одеты в одинаковые футбольные майки и широко улыбаются в объектив камеры. Мужчина выглядит совсем не так, как я себе представляла. Интересно, тот ли это парень, из-за которого все пошло наперекосяк?

– Ной, – отвечает она, и ее голос смягчается. – Это мой Ной.

– Вы отличная пара, – отмечаю я и принимаюсь растирать шею полотенцем.

– Я его очень люблю.

Теперь, когда речь зашла об этом Ное, Шарлотта словно засветилась изнутри. На ее лице расцвела широкая улыбка.

Ну что ж, теперь я хоть вижу ее преимущество. По крайней мере, у нее идеальные зубы. С улыбкой на губах она даже похожа на достойного человека, а не на угрюмую ведьму.

Вот только она кто угодно, но не достойный человек.

Шарлотта подходит к окну и отодвигает штору, чтобы выглянуть в окно. Я смотрю туда же – дождь потихоньку начинает утихать. Она переводит взгляд на меня, и лицо у нее такое, будто она принимает тяжелое жизненное решение.

– Пока мы тут ждем… Я печенье испекла. Хочешь попробовать?

– С удовольствием.

– А что-нибудь попить? Молоко пойдет? – кричит она из кухни.

– Да, спасибо, – отвечаю я и слышу, как с грохотом открывается и закрывается посудный шкафчик. Позвякивает стекло, а затем Шарлотта возникает из ниоткуда с тарелкой – прямо заправская степфордская жена. Я робко принимаю из ее рук стакан молока и одну-единственную печеньку, хотя сейчас съела бы таких целую тарелку.

– Выглядит просто восхитительно. Они из чего?

– Домашний рецепт, – улыбается Шарлотта. – Сникердудль. Мамин любимый.

Я удивленно наклоняю голову набок. Понятия не имею, что это. Название вообще похоже не на еду, а на какую-нибудь новомодную породу собак, скрещенную с пуделем. Я часто вижу, как такие носятся по нашим улицам, словно маленькие пушистые пони.

– Сахарное печенье с корицей, – объясняет Шарлотта.

– Так вот чем так вкусно пахло.

Я решаю, что это лучшее печенье в моей жизни, когда торопливо прожевываю первый кусок. Хватаю с тарелки еще одно, едва закончив с первым – то есть очень, очень быстро. Второе жую уже медленнее, не забывая запивать молоком. Между мной и Шарлоттой на какое-то время повисает тишина, нарушаемая только бормочущим телевизором.

– Кажется, тебе понравился рецепт моей мамы?

– Просто объедение, – заверяю я. Мой живот вдруг издает урчание, и мы обе смеемся. – Думаю, мой желудок согласен.

– А в какой части города ты живешь?

– Минутах в пятнадцати отсюда.

Я слизываю с губ остатки корицы и сахара, уставившись в пламя камина.

Шарлотта хлопает себя ладонями по коленям, словно сейчас собирается встать и сказать, что я уже засиделась и мне пора идти.

– Тебя подбросить до автобусной остановки?

– Да я дойду без проблем, просто хочу подождать, пока дождь утихнет.

Она бормочет что-то в ответ, но ее слова заглушает громкий рев сирен. На секунду я замираю, опасаясь, что это снова патрульная машина. Затем вспоминаю, что сейчас даже не в своем районе, так что беспокоиться не о чем.

И без того крайне серьезный голос диктора, вещающего что-то с экрана телевизора, приобретает даже тревожный оттенок. Он советует всем зрителям немедленно найти укрытие – так что нам с Шарлоттой еще придется побыть вместе. Внизу экрана мигает красная точка экстренного предупреждения – неподалеку замечено торнадо, будьте осторожны.

Шарлотту начинает трясти, и я кидаю на нее обеспокоенный взгляд. Судя по всему, у нас есть шанс увидеть волшебника страны Оз собственными глазами. Но я понятия не имею, чего Шарлотта так беспокоится-то. Это я тут застряла со злобной ведьмой. Честно говоря, не знаю, что меня больше пугает – перспектива застрять в подвале с этой чокнутой или то, что дом может рухнуть прямо мне на голову.

– Вы в порядке? – спрашиваю я.

– Мне не по душе подвалы.

Да мне они тоже не особо нравятся.

– Все будет хорошо, это просто меры предосторожности, – уверенно произношу я и ставлю тарелку с крошками, оставшимися от печенья, на столик. – Я думаю, ничего страшного не случится. Мы даже заметить не успеем, как все закончится.

– Я пойду поищу фонарик.

Она устремляется на кухню, и я глубоко вздыхаю. Что же хуже – оказаться с Шарлоттой в подвале или получить на свою голову торнадо? Оба варианта могут обернуться катастрофой.

Шарлотта довольно быстро вновь появляется в моем поле зрения – теперь с чемоданчиком для инструментов и пластиковым фонариком. Она принимается возиться с металлическим замком на двери – надо полагать, эта дверь и ведет в подвал. Затем она оборачивается на меня, явно недоумевая, почему я застыла на месте как вкопанная. Я открываю рот.

– Почему дверь заперта? – произношу я, не успев вовремя прикусить язык. Хорошо еще, что я не развила свою мысль, не спросила, почему дверь заперта на огромный навесной замок.

– Дверь? – переспрашивает Шарлотта. – Это странно? Ну, наверное, немного странно… Просто там… Много вещей, которые могут навредить.

Ее руки трясутся так, будто к ним привязан моторчик. Я пытаюсь не чокнуться окончательно и тщательно рассмотреть отрицательные (буквально все) и положительные (буквально ни одной) перспективы спуска в подвал вместе с Шарлоттой. Сирена звучит все громче и громче, вызывая головную боль. Я с силой растираю лицо ладонью. Нет, черта с два я с ней туда пойду. Мой взгляд мечется от Шарлотты к входной двери, и паника пульсирует в такт с ударами сердца.

Мне надо бежать.

Глава 4

Шарлотта

Я открываю дверь, щелкаю выключателем и делаю глубокий вдох. Лампочка начинает мигать, как только я делаю первые шаги вниз по лестнице, а затем и вовсе выключается. Я остаюсь одна, в темноте, посредине лестницы, и меня окружают силуэты мебели, накрытой чехлами от пыли, и картонные коробки. Словно призраки.

Мое прошлое надвигается на меня всепоглощающе, словно волна, и я вздрагиваю. Я не могу здесь оставаться и совершенно точно не могу привести сюда девочку. Мне остается только со стоном развернуться и направиться вверх по лестнице. С грохотом захлопываю за собой дверь и с удивлением обнаруживаю, что Элли не сдвинулась ни на шаг.

– Без света внизу небезопасно. Не хочу, чтобы ты споткнулась и упала.

Она стоит пугающе неподвижно. Все ее тело словно светится в слабом сиянии тлеющих свечей. Она похожа на восковую фигуру.

– Вы не в-возражаете, – заикается она, – если я просто спрячусь в ванной? Там вроде бы нет окон.

– Конечно. Это самое безопасное место на первом этаже. В остальных помещениях окна, даже в прачечной.

Мы кое-как добираемся до маленькой ванной комнаты. Электричества нет, но мне удается примостить фонарик на тумбе рядом с раковиной. Я располагаюсь у двери, привалившись к ней спиной, а Элли забивается в угол неподалеку от унитаза.

Ветер завывает все громче, ветви деревьев скребут по стенам дома, вдалеке завывает сирена. Тут не поговоришь, даже если захочется, поэтому мы молчим.

Мои нервы натянуты до предела, как бы я ни пыталась сосредоточиться и взять себя в руки. Я боюсь, что у меня случится паника (а вместе с ней и гипервентиляция) в таком маленьком помещении – пусть даже это и комната моего собственного дома. Плитка под моими ладонями успокаивающе холодная, и я пальцем рисую на ней кружок, чтобы вернуть себе чувство реальности. Другой рукой нашариваю стену – шершавая поверхность обоев резко контрастирует с гладким полом. Еще одно упражнение, которому меня научила психотерапевт. Чтобы вернуть себе контроль над ситуацией.

Но у меня все под контролем, доктор! У меня все под контролем!

Еще неплохо помогает необходимость сосредоточиться на окружающих. В данном случае – на незнакомке, сидящей напротив меня. Я принимаюсь рассматривать Элли, она сосредоточенно грызет ногти.

– Нервы шалят?

– Просто привычка, – сразу отвечает она, пожимает плечами и с озадаченным видом сует руки в карманы толстовки. – Я даже не заметила, пока вы не сказали.

– Я раньше сосала палец, признаюсь я и нервно притоптываю ногой по полу.

– В смысле, в детстве? Да все дети так делают.

Элли шарит рукой в кармане джинсов и в конце концов выуживает из него телефон.

– Я, наверное, попрошу, чтобы меня забрали на машине.

– Не стоит, это опасно. Видела, что на улице творится?

Элли клацает по экрану, и вспышка на ее телефоне загорается на манер фонарика. Ванную заливает яркий свет.

– А вы не переживаете о своем муже? – спрашивает она, глядя на меня в упор.

– Ной сейчас в Техасе, – произношу я и тут же хлопаю себя ладонью по лбу. Вот же идиотка! И прижимаюсь к стене плотнее.

Нельзя было ничего говорить этой девочке. Она может меня ограбить или даже просто рассказать своим друзьям, что я тут совсем одна, и они меня ограбят. Я недавно по НБС видела сюжет про такое.

Тяжело быть одной целую неделю. Я раньше даже и не подозревала, что буду так скучать – даже не по Ною конкретно, а просто по кому-то, на кого можно опереться. Разговор по телефону – это совсем не то. По нему не выходит ни близости, ни открытости.

– Он вернется чуть позже… То есть рано утром. Но я рада, что он не попал в эту бурю.

Я складываю руки на коленях, пытаясь скрыть, как меня потряхивает.

– А ты?

– Что? Ездила ли я куда-нибудь?

– Нет. У тебя есть парень? – я слегка запинаюсь. Было бы невежливо так сходу предполагать. – Или девушка?

Элли открывает рот, чтобы ответить, но вдруг замирает, прислушиваясь. Сирена наконец замолкла.

– Вроде стихло, – с улыбкой отмечает она. – Пожалуй, попробую поймать автобус.

– Сомневаюсь, что автобусы ходят во время торнадо. – Мои ладони вновь нашаривают шершавую поверхность стены, и найдя в ней опору, я встаю на ноги. – Давай я подброшу тебя на машине. Не стоит идти пешком в такую погоду.

– Нет. Нет, не надо. – Элли снова прячет руки в карманы. – Вы и так сделали достаточно.

– Ты всегда ездишь на автобусе?

– Обычно да. Или пешком хожу.

– И твои родители не против?

– Мой папа работает по ночам, а за детьми кому-то надо приглядывать. Мне так проще добираться. Ну или иногда я могу своего парня попросить помочь.

– Ты кого-нибудь здесь знаешь?

– В этом районе? – уточняет Элли, слегка приподняв брови. – Нет, никого. Мне просто нравится гулять здесь, у озера. Так тихо и спокойно.

– Наверное, у тебя дома шумно? – интересуюсь я. Не хочется быть слишком настырной, но мне действительно интересно.

– А, вы про братьев и сестер? – смеется Элли. – Да, у меня есть младшие. Каждый день какая-нибудь сцена. И все постоянно дерутся – из-за телевизора там или очереди в ванную.

– Слушай, я не дам тебе идти домой пешком. У меня есть непромокаемый плащ, думаю, тебе он будет как раз.

– Вы слишком добры.

– Сейчас я соберусь… И дам тебе печенья в дорогу. Еще я недавно сделала мятных корочек, будешь?

– Э-э… А у мяты есть корки?

– Да нет же, – отвечаю я и тихонько прокашливаюсь. – Это такие домашние конфеты из шоколада и мяты.

– Если это так же вкусно, как и печенье, глупо было бы отказываться.

– Эх, будь мама рядом, она бы оценила твой лестный отзыв о ее выпечке.

– У нее настоящий талант. Вот бы моя мама хоть немного интересовалась кухней и всем таким, – мечтательно произносит Элли, закатывая глаза. – Она до сих пор не может разобраться с микроволновкой. Может, ваша мама могла бы научить мою хотя бы основам?

– Хорошо было бы. – Мои губы начинают предательски дрожать, и я быстро извиняюсь. – Прости, я немного расчувствовалась… Просто она умерла несколько лет назад. Мне до сих пор непросто заниматься тем, что она так любила делать сама.

Элли топчется с ноги на ногу и неловко теребит молнию толстовки.

– Я очень сочувствую. Непросто кого-то терять.

– Ты ведь не по своему опыту говоришь?

– Нет, – говорит она и прикусывает губу. – К счастью, нет.

– Сколько тебе?

– Семнадцать.

– Везет тебе. Я бы что угодно отдала за то, чтобы снова стать молодой.

Ее лицо принимает странное выражение: что-то среднее между усмешкой и неодобрением. Она смотрит на меня исподлобья, словно вот-вот начнет спор, но потом вдруг выражение ее лица меняется, и губы складываются в тонкую прямую линию.

– О да. Мне так везет.

Глава 5

Элли

Внутри своей головы я почти что кричу ей, чтобы она наконец унялась. И так вгрызаюсь в свой палец, что чуть не откусываю его, только бы сдержать рвущиеся с языка ругательства. Просто поверить не могу, что она пытается меня разжалобить!

Я молча смотрю, как она проверяет окна, входную дверь, задний вход – все ли закрыто. Ну да, когда у тебя такой страшный секрет, неизменно чувствуешь себя виноватой. А она даже понятия не имеет, что ее худший ночной кошмар стоит прямо перед ней, посреди ее гостиной. Притвориться, что меня застал врасплох ливень, чтобы пробраться к ней в дом – это вообще было легче легкого.

Я следую за ней в прихожую, а оттуда – в гараж на три машины. Среди украшений для газона и одинокой газонокосилки припаркован угольно-черный джип. Два других парковочных места пусты. У стены ютится пара поставленных друг на друга коробок, на стеллаже рядом вперемешку свалены садовые инструменты и чистящие средства для дома.

Я распахиваю пассажирскую дверь и как бы между делом спрашиваю:

– А когда Ной возвращается?

– Ну, кажется, он прилетает около девяти, – отвечает Шарлотта и почесывает в затылке. – Мне не нужно его подвозить, я просто жду, когда он приедет и откроет дверь.

– А он часто в разъездах?

Шарлотта начинает кивать, но резко останавливается. Ее глаза устремляются на экран камеры заднего вида.

– Вы с ним ни разу не ездили? Уверена, он бывал в каких-нибудь классных местах!

– Можно было бы, наверное… – Она принимается стучать пальцами по рулю. – У него не очень много свободного времени, так что мне бы пришлось развлекаться самой.

Небо – зловещего темного оттенка. Луну не видно – ее скрывает зеленовато-серая пелена облаков. Надеюсь, сирены штормового предупреждения будут молчать и дальше.

Шарлотта прерывает мои скомканные мысли.

– Твое имя, – говорит она. – Это же сокращение?

– Нет, моя мама была одержима Элли Макферсон. Это такая модель. Я, правда, на нее вообще не похожа, – улыбаюсь я. Лицо Шарлотты почему-то мрачнеет.

– Тебе подходит. Хотя вообще-то ты больше смахиваешь на молодую Клаудию Шиффер.

– Спасибо, – бормочу я. Понятия не имею, кто это. – А Шарлотта? Это семейное имя?

– Меня назвали в честь Шарлотты Бронте.

– Я еще думала пошутить про «Паутину Шарлотты», – откликаюсь я. Пока мне не имеет смысла говорить, что это просто отличное имя, учитывая сеть лжи, которую она так ловко сплела. Вместо этого я добавляю: – Это же писательница? Написала «Маленьких женщин», так?

– Нет. – На ее лице написано разочарование тем фактом, что я совсем не разбираюсь в мертвых писательницах. – Самая известная ее книга – «Джейн Эйр».

– А дети у вас есть? Мне показалось, что у вас в руках было детское одеяльце, когда я вас увидела.

– Скоро будут, я уверена, – отвечает она и кивает на радио. – Может, музыку включим? Выбери, что хочешь.

Я вращаю колесико настройки и нахожу радиостанцию, крутящую популярные музыкальные чарты. Мы молчим под тихий звук из колонок, только скрипят дворники да шумят под шинами потоки воды.

– Куда повернуть?

Помедлив, я указываю на восток.

– Вот здесь налево. На автостраду и выезжайте к Элмору.

– К Элмору?

– Нет, – быстро поправляюсь я. – Извините, я имела в виду Ларчвуд-авеню.

Шарлотта кажется обрадованной этому изменению. Элмор – суровый район с высоким уровнем преступности и наркоторговцами на каждом углу.

– Кем работает твой отец?

– Наркотиками торгует, – убийственно шучу я. Шарлотта мгновенно приобретает обеспокоенный вид. – Да я же несерьезно. Он доктор. Врач скорой помощи.

– Здорово, что он помогает людям, – успокаивается она. – А я ведь почти поверила, что он наркоторговец. А в какой больнице он работает?

– В Ковенанте.

– А мама дома с младшими детьми?

– Ну, вообще-то она моя приемная мать. – После некоторой паузы я добавляю: – Она медсестра. Они на работе познакомились.

Глаза Шарлотты немного расширяются.

– Ты говорила, у вас еще дети, младшие. Много?

– Двое. Мальчики уже от нее родились, так что у нас большая разница в возрасте.

Не хочу я больше о своей семье говорить. Шарлотта, похоже, замечает, и меняет тему.

– Знаешь, меня всегда восхищали люди, которые занимаются медициной. А я сама терпеть не могу вида крови и всего такого.

– Серьезно? – удивляюсь я, приподнимая брови. – Я бы и не подумала.

Шарлотта бросает на меня заинтересованный взгляд.

– Это почему?

Мне хочется сказать что-нибудь типа «Да потому что ты социопатка». Но я не могу такое произнести. Потому что она понятия не имеет, что я все знаю и про нее, и про ее дерьмовое прошлое, так тесно переплетенное с моим.

– Ну, я просто думала, что люди со временем привыкают… Типа чувствительность к неприятным вещам снижается. К тому же, – добавляю я, поднимая пакет с печеньем, – пациенты были бы от вас просто в восторге.

Шарлотта смеется, и ее плечи немного расслабляются.

– Ой, вот здесь поверните, – вставляю я и показываю на дорогу. – Третий дома слева.

Взгляд Шарлотты останавливается на синем доме с остроконечной крышей и красными ставнями.

– Какой милый дом. Мне очень нравится стиль кейп-код.

– Ага. Вот и моей приемной маме тоже.

Она притормаживает джип и сворачивает на подъездную дорогу. Мансардные окна дома сияют мягким светом, так и маня внутрь.

– Хочешь, я поговорю с твоей мамой? – Шарлотта паркует машину. – Не хочу, чтобы она думала, что ты была одна на улице во время урагана.

– Ее дома нет.

– Но свет же горит…

– Все ушли к бабушке, – объясняю я и пожимаю плечами. – Мама ненавидит оставаться одна в такую погоду, а отец на работе.

– Может, мне ей позвонить?

– Я ей уже написала смс.

– Хорошо, я тогда просто подожду. Хочу убедиться, что ты спокойно доберешься до дома.

Я издаю стон.

– Вам совсем необязательно так беспокоиться!

– Все в порядке, – улыбается она. – Было приятно познакомиться, Элли.

– Большое спасибо за помощь, миссис…

– Ой, нет, даже не пытайся называть меня миссис!

– Хорошо. Спасибо, Шарлотта, – произношу я и тут вдруг вспоминаю, что на мне все еще чужая одежда. – Нужно отдать вам носки и плащ.

– Оставь себе.

– Нет. Что вы, нет.

– Да ладно тебе, у меня этих носков просто куча, да и плащей предостаточно. И у Ноя тоже, он даже не заметит, что футболка пропала. Ничего страшного.

Я выскальзываю из машины и осторожно закрываю за собой дверь, чтобы случайно ею не хлопнуть. Дождь утих и теперь просто моросит сверху, пока я трусцой бегу к боковому входу у гаража. У двери сломана ручка, и, как ни старайся, ее вечно нельзя закрыть до конца.

Шарлотта выглядит милой. Очень милой и немного нервной.

В точности как человек, который что-то скрывает.

Может быть, мой отец хоть раз в жизни сказал правду. И если он прав, то, может, мне стоит перестать беспокоиться из-за его апелляции.

Я с трудом сглатываю.

Потому что если он прав, если Шарлотта действительно виновна, то беспокоиться мне сейчас следует о себе.

Глава 6

Шарлотта

Следующим утром я прибираюсь в гостиной – стираю пыль с оконных рам и протираю безворсовой тряпкой стеклянную поверхность журнального столика. В этот момент я и натыкаюсь на незнакомую скомканную футболку под диваном. На ней название какой-то музыкальной группы – я о такой даже не слышала, современная поп-культура для меня вообще загадка. У меня свой собственный мирок, в котором я живу, так, кажется, говорят. Быть самой по себе безопаснее.

Итак, я нашла женскую футболку, и она не моя. Я немедленно начинаю паниковать. Здесь была Лорен? Ной что, привел эту дрянь в мой дом? Руки у меня начинают трястись, и я сжимаю кулаки, готовая выкинуть эту гадость в мусорку. Ну или сжечь.

Вместо этого я кладу ее на диван. Затем в ярости срываю со стен все фотографии, запихиваю все фоторамки в коробку и забрасываю в гараж. С каждой минутой я злюсь только больше и больше. Как он вообще может продолжать так со мной поступать?! В знак протеста срываю с пальца обручальное кольцо и злобно запихиваю его в карман. Затем с размаху пинаю шину своего джипа. Тут двери гаража открываются и меня заливает светом фар въезжающего БМВ. Я стою, уперев руки в бока, пот стекает по моему лицу – время более чем неподходящее. Ной, сидящий за рулем, выглядит настолько же удивленным, как и я. Он ударяет по тормозам, и я отхожу в сторону, чтобы позволить ему припарковаться.

– Ной, – окликаю его я, как только он открывает дверь. Потом опускаю руки и продолжаю: – Не знала, что ты сегодня вернешься.

– Звучит так, будто ты мне не рада, – уверяет он и выбирается из машины, волоча за собой дипломат и чемодан. – Сюрприз!

– Действительно сюрприз. Но приятный.

– Что ты вообще делаешь в гараже? Ты же ненавидишь темноту. И почему у тебя вид такой, как будто ты меня сейчас зарежешь?

Он довольно точно подметил мое желание, но я решаю это просто проигнорировать.

– Да нет, ничего. Мусор выношу.

Мне не хватает духу даже посмотреть в сторону коробки, где сейчас лежат все наши фотографии. Ной целует меня.

– Очень рад тебя видеть.

Я так сильно пытаюсь выдавить улыбку, что лицо начинает болеть.

– Взаимно.

– Правда, я не могу с тобой остаться.

– Неужели?

– Совсем не могу, – вздыхает он и морщит лоб во вполне правдоподобном огорчении. – Мне нужно ехать в Джерси. Одному из наших партнеров нужно помочь с неудачной сделкой.

Я стараюсь ничем не выдать своих чувств – сочетания отчаянной потребности и одиночества. Ной ненавидит, когда я начинаю жаловаться на то, что он никак не может исправить. Ну и это его работа, он ее любит, точно так же, как я люблю свою работу – особенно когда студенты проникаются классикой и спорят об Остин или Дефо. Ной не устает об этом напоминать.

Поэтому я стараюсь говорить спокойным тоном, пока мы вместе возвращаемся в дом. Но затягивать тоже нельзя – иначе в итоге это выльется в многочасовой скандал с битьем посуды. Я должна выяснить, откуда взялась эта проклятая футболка.

Вещи Ной оставляет в прихожей. Я окликаю его в тот момент, когда он потягивается, разминая спину.

– У меня вопрос.

– Конечно, милая.

Я натягиваю на лицо фальшивую улыбку и сажусь на диван – прямо посередине. В то место, знаете, где подушки немного проваливаются, и которого большинство людей избегает. А мне нравится.

– Лорен случайно не заходила?

Обычно загорелая кожа Ноя приобретает красный оттенок.

– Шарлотта.

– Я вот что нашла, – сообщаю я и вручаю ему скомканную футболку. Он медленно разворачивает ее и внимательно осматривает.

– Это… футболка с логотипом «Джонас Бразерс».

Я внимательно изучаю его лицо, но не вижу ни намека на усмешку.

– «Джонас Бразерс», Чарли. Ты вообще знаешь, кто это?

– Без понятия, – жму я плечами. Он начинает хихикать, затем, не в силах сдержаться, разражается хохотом и обессиленно опускается на стул.

– Да ты меня разыграть пытаешься.

– Я не понимаю, что здесь смешногою – Теперь краснеть начинаю уже я.

– Чарли, «Джонас Бразерс» – это бой-бенд. По ним подростки фанатеют. Ну то есть, конечно, теперь они постарше, но Лорен бы такую футболку точно не купила.

Веселое выражение на лице Ноя сменяется на серьезное – даже, наверное, какое-то предупреждающее.

– Может, хватит уже постоянно ее вспоминать? Вести себя так, будто я притащил ее в наш дом? Ты же знаешь, у нас все кончено. Я сказал тебе это кучу раз. Все кончено. Навсегда. Совсем.

Я киваю. Это вообще все, что я сейчас могу делать – кивать. Ведь только что завелась из-за ерунды и начала обвинять Ноя, не основываясь вообще ни на чем.

– Может, ты звала кого-нибудь помочь прибраться? Или к нам кто-то заходил?

Ной знает, что я не люблю, когда в дом приходят чужие люди, но… Девочка под дождем. Элли. Видимо, у меня старческий маразм начинается, а мне всего тридцать пять.

– Я постараюсь побыстрее закрыть эту сделку, – обещает Ной и аккуратно убирает прядь волос с моего лица. – А потом мы поедем в отпуск. Куда-нибудь в тропики, где белый песок…

– И много-много пины колада, – заканчиваю я.

– Ты в порядке? – спрашивает он уже мягким голосом. – Я слышал, что вчера было торнадо. Попытался тебе позвонить, но, видимо, связь вырубило.

– У меня был гость.

– Таинственный владелец футболки? – сразу предполагает он и в шутку пихает меня кулаком в плечо.

– Я требую адвоката, – хихикаю я в ответ.

– Так кто это был?

– О, это был незнакомец, постучавшийся в дверь вместе с раскатами грома…

– Что, прямо посреди бури?

– Страшно, да?

– А то.

– Я открыла дверь – а там девочка-подросток. Вся вымокла насквозь. Ей нужно было где-то пересидеть грозу. Вообще она довольно милая. Я ее потом до дома подвезла.

– Чарли, это не очень-то безопасно.

– Да она безобидная. Просто ученица старших классов. Ты же знаешь, какие у нас бывают проблемы во время штормового предупреждения.

– Ну еще бы, – согласно начинает он, но вдруг его голос слегка сбивается. – Но я не могу защитить тебя, когда я далеко отсюда.

Я решаю не обращать на это внимания – смысла в этом нет. Ной редко бывает дома, и мне не хочется снова начинать ссору по этому поводу. Просто иногда мне кажется, что я страдаю из-за его отсутствия рядом со мной больше, чем радуюсь его возвращению.

– Она такая молодая невинная девушка… Я даже старой себя почувствовала. Сразу вспомнила, как мы с тобой впервые встретились.

– На первом году учебы в колледже. Ты еще спорила о стирке с моим соседом по комнате.

– Он вообще-то считал, что можно просто занять стиральную машинку и уйти по своим делам, даже не удосужившись кинуть вещи в сушилку! А мы почему-то должны его ждать.

– Я был на твоей стороне! Ну, пока ты не ввалилась в нашу комнату и не бросила на мою кровать кучу мокрого белья, потому что думала, что это его кровать.

Ной зарывается рукой в мои волосы.

– Я хотела преподать ему урок.

– У тебя получилось, – заверяет он и касается моих губ. – У тебя всегда хорошо получалось учить других людей… Правильному и неправильному.

Я и это его заявление решаю оставить без внимания. Глаза Ноя орехового цвета, с коричневыми крапинками – по моему мнению, это одна из его лучших черт. Я пристально всматриваюсь в эти глаза некоторое время, прежде чем задаю мучавший меня вопрос.

– Мне интересно… – начинаю я и осекаюсь, затем сжимаю кулаки и заставляю себя продолжить. – Ты жалеешь о том, что у нас случилось?

– Ты о чем?

– Что мы были недостаточно осторожны…

– Это был один раз. Больше месяца назад, – замечает Ной и как-то странно на меня смотрит. – Почему я вообще должен жалеть о том, что мы занимались любовью?

– Потому что мы не… Потому что мы не предохранялись.

– Я об этом не беспокоюсь, и ты не должна. Что будет, то будет. – В его кармане начинает жужжать телефон, и Ной бросает взгляд на наручные часы. – К сожалению, мне нужно быстро в душ и выезжать в аэропорт. Хочешь присоединяться?

– Конечно, – улыбаюсь я. Ной галантно подает мне руку, и мы отправляемся в душ.

Когда Ной уезжает, я принимаюсь за стирку. Не трогаю только простыни – они все еще пахнут Ноем, его уникальным запахом дорогого одеколона и пота. Футболку Элли я тоже кидаю в машинку, внутренне посмеиваясь над своими утренними переживаниями. Закончив с делами, поднимаюсь наверх.

На втором этаже у нас гостевая спальня, кабинет, ну и еще одна спальня. И последняя дверь слева, которая всегда закрыта, как и положено. Но я не уверена, заперта ли она.

Дверная ручка словно обжигает мне руку. Я проверяю, прочно ли закрыт замок, – да, прочно, как и замок на двери в подвал – и возвращаюсь в прачечную, чтобы сложить вещи в сушилку. Свежепостиранная футболка Элли пахнет весенней свежестью – так написано на бутылке ополаскивателя для ткани. Что ж, запах приятнее, чем застарелый аромат табачного дыма, которым футболка пахла до этого. Интересно, это Элли курит?

Потом я складываю одежду, все еще теплую после сушилки, и в мою голову закрадывается мысль. Может, грызть ногти – это далеко не худшая привычка Элли?

Пожалуй, мне стоило взять ее номер телефона. Это, конечно, было бы очень странно, но теперь у меня есть чужая футболка, которую я не могу вернуть. А я чувствую, что должна отдать ее назад: я помню, как в колледже у меня была футболка, купленная после концерта, которую я всегда надевала на экзамены. Моя счастливая футболка. То есть, на самом деле это была футболка Ноя, на ней еще был логотип Нирваны, но я бы весь кампус перевернула, если бы футболка пропала, когда на носу важный тест. Некоторое время я прикидываю, смогла бы я сейчас найти дорогу к дому Элли, и в конце концов решаю, что попытаться стоит. Но сначала нужно съездить за покупками.

– Ларчвуд-авеню, кажется, – бормочу я себе под нос, пока сворачиваю на дорогу. Тихо говорит радио.

Сейчас, при свете дня, я понимаю, что на этой улице далеко не один дом в стиле кейп-код, и все они выглядят абсолютно одинаково. Все, что я успела разглядеть под вчерашним дождем – это то, что у нужного мне дома были ярко-красные ставни и такая же красная дверь.

Чувство дежавю приходит, когда я уже съезжаю на подъездную дорожку. Вместе с этим возникает ощущение неловкости от моего внезапного вторжения. Но я все равно паркую джип и выключаю двигатель, а потом ступаю на вымощенную камнями тропинку. Двор выглядит симпатично: все очень ухоженное, газон тщательно подстрижен, а над всем этим великолепием нависает огромный вяз. Чуть вдали виднеется линия аккуратно высаженных кустов. Я, конечно, никакой не ботаник, но сама занимаюсь садом и знаю – это бересклет. Осенью его листья становятся кроваво-красными. Отлично оттеняет цвет дома. Правда, к лету бересклет снова станет зеленым.

У входа меня встречает коврик с приветственной надписью, на двери висит симпатичный венок, а прямо в его середине – дверной молоток. Я касаюсь его бронзовой поверхности, делаю последний глубокий вздох – и дыхание застревает в горле. Я действительно нервничаю. Плохо у меня выходит общаться с людьми.

Но я строго напоминаю себе, что сама решила прийти сюда. Сделать доброе дело, вернуть футболку Элли. Я должна чувствовать, что все делаю правильно.

Дверной молоток с громким стуком ударяется о дверь, и я машинально притопываю ногой. В доме кто-то немедленно начинает плакать, и это выбивает меня из колеи. Элли, конечно, говорила о младших братьях, но я не думала, что они настолько маленькие.

Дверь распахивается, из дома на меня смотрит изможденная женщина с ребенком на руках. Внешность у нее совсем не европейская, но Элли и сама говорила, что это приемная мать, а не родная.

На меня мрачно взирает маленькая пухленькая азиатка и ее крошечный ребенок. Точнее, два ребенка – еще один, постарше, выглядывает из-за ноги.

– Я же только что уложила его спать.

Ее веки устало подрагивают. Кажется, что с младенцем ей приходится нелегко.

– Простите за беспокойство, я…

– Что вы продаете? – прерывает меня женщина. Она раздраженно сдувает с лица прядку, выбившуюся из неряшливого хвоста. Выглядит она лет на тридцать пять, одета просто – джинсы, рубашка, босые ноги. Как две капли воды похожий на нее ребенок повис на ней, ухватившись за ногу.

– Нет, нет, я ничего не продаю. – Я вдруг начинаю чувствовать себя ужасно глупо, потому что держу в руках футболку, которую протягиваю ей, словно волхв, принесший дары. – Я просто хотела отдать футболку Элли.

– Элли?

– Ну да, Элли.

Я уже успела посмотреть на номер дома – 1812 – и внимательно изучила гараж. Это был точно тот дом, в который вчера вошла Элли.

– Простите, но кто такая Элли?

Я чувствую, что ничего не понимаю.

– Я вчера привозила сюда девочку… – объясняю я и потерянно смотрю через плечо на улицу. – Это же Ларчвуд, да?

– Да, это Ларчвуд-авеню.

– Девочка-подросток… Блондинка, зовут Элли. Она тут не живет?

– Я совершенно точно называла своих детей сама, и Элли среди них нет, – вздыхает женщина. – А можем мы решить, что Элли – это имя моей свекрови, и вы ее отсюда увезете?

Я даже не знаю, что мне на это сказать. Поэтому решаю переключить свое внимание на детей.

– У вас такие чудесные дети.

Я вообще очень люблю детей, особенно маленьких. У них такие крошечные ручки и ножки, маленькие пухленькие личики – просто воплощение невинности.

Женщина передо мной постепенно начинает терять терпение и, кажется, подумывает о том, чтобы просто захлопнуть дверь прямо перед моим носом. Она смотрит назад, в дом, всем своим видом показывая – она очень занята. А тут еще и старший ребенок начинает щипать ее за ногу.

– Ладно, ясно – Элли тут нет. Может быть, вы знаете какую-нибудь Элли на этой улице? Я могла ошибиться с адресом.

– Нет, – сразу отвечает женщина и морщится. – По крайней мере, я такого не помню. Мы тут уже семь лет живем, и я никогда не слышала ни о какой Элли.

– Но я видела, как она заходила внутрь… – начинаю возражать я и замолкаю под ее убийственным взглядом.

– Во время вчерашнего шторма? Мы все были дома, даже мой муж.

– Черт. Наверное, я вчера неправильно разобрала адрес…

– Ничего. Вчера была тяжелая ночь, еще и это торнадо. Я думала, нам вообще подвал затопит.

– Было так темно, – бормочу я, – наверное, я просто запуталась. И дом был очень похож.

– Попробуйте на соседней улице. Там есть парочка похожих. Может, на самом деле это был Ларчмонт, а не Ларчвуд.

Я благодарю ее за уделенное мне время, даже не пытаясь спорить, что улица совершенно точно была именно эта, да и дом тоже. Я видела, как Элли входила в эту самую дверь. Но в чем смысл спорить с вымотавшейся матерью о чужом подростке, которого тут даже нет? Элли здесь не живет, вот что важно.

Но почему она мне соврала? И если настоящие хозяева дома о ней не знают, то куда она вообще пошла?

Я забираюсь обратно в машину и снова аккуратно складываю футболку, прежде чем положить ее на заднее сиденье.

Может быть, Элли испугалась, что чужая женщина узнает, где она живет.

Да, конечно, так и было. Чувствую себя идиоткой. Пусть я и предложила ее подвезти, она вряд ли хотела, чтобы я заявилась к ней домой. Но если тут она не живет, то где ее искать?

В конечном итоге выходит, я застряла с чужой футболкой – футболкой с логотипом группы, о которой я даже никогда и не слышала.

Глава 7

Элли

Будильник разражается веселой музыкой в стиле кантри. Я кантри ненавижу, а потому это идеальный выбор мелодии: хочешь не хочешь, а встать придется – хотя бы чтобы вырубить будильник.

Сегодня это, правда, не срабатывает. Мои глаза закрываются сами собой, и я ожесточенно их тру. Потом потягиваюсь и скатываюсь на пол с комковатого матраса. Его мне приходится засовывать в шкаф, когда я ухожу в школу.

Это просто ужас, а не место. Впрочем, даже тут лучше, чем жить на улице, а я не дочь олигархов, так что выбирать не приходится.

Внимательно смотрю на часы и понимаю, что снова опаздываю. Видимо, я несколько раз подряд нажала на кнопку «поспать еще десять минут» – и в конце концов проспала. Что ж, еще одно замечание в мое личное дело. У меня выпускной год, и в школе почему-то совсем не рады, что я пропускаю первое занятие минимум раз в неделю. Особенно, когда появиться нужно всего на четырех, три из которых – полнейшая ерунда. Физкультура. Изобразительное искусство. Самоподготовка.

Я вздыхаю, представляя, как директор Митчум набросится на меня, стоит мне только появиться. Он и эта его склочная секретарша.

К счастью, Дианы уже нет дома, так что отчитывать она меня не будет. Обычно она проверяет мою успеваемость, но мне откровенно плевать. Скоро служба опеки не сможет больше за мной следить, а у нее кроме меня и так уже двое подопечных. Они мои младшие братья – одному десять, другому одиннадцать, и мне пришлось отдать им свою двухъярусную кровать, потому что Диане вдруг стукнуло в голову получать соцвыплаты за трех сирот сразу, а не за одну меня. Так что месяца два назад они объявились, и я переехала на диван, а скоро и вообще не смогу тут остаться. Я просто устала просыпаться от боли в спине, так что поспрашивала в округе, нет ли у кого ненужного матраса. Оказалось, о чудо, наш сосед как раз собирался вывозить свой на мусорку. Так у меня появилось хоть немного нормальное спальное место.

Главное – плотно застилать его простынями. Я вообще стараюсь не думать, чем на нем занимались прежние владельцы. Есть вещи, которым следует оставаться тайной.

У нас же у всех есть тайны, верно?

Диана самозабвенно предается трем порокам – пьянству, курению и азартным играм. В принципе, ей весьма успешно удается заниматься всем этим одновременно – и только в перерывах она иногда работает в магазине на кассе.

Вся квартира давно пропахла сигаретами и кошачьим лотком – при этом кошки давно не видно, а когда она еще была с нами, я понятия не имела, как ее звали. Скорее всего, никак.

Словом, из Дианы никудышная домохозяйка и еще более никудышный повар. Как мать, она тоже не выдерживает никакой критики. Но зато она хорошо притворяется, когда надо изобразить, что ты все это отлично умеешь.

Еды у нас никогда не бывает, так что я даже не пытаюсь ее искать. На прошлой неделе решила все же испытать судьбу, но после тщательных поисков на кухне обнаружились только упаковки из-под лапши, пара банок консервированного супа и дохлая крыса. Мальчикам я тогда разогрела суп, и на этом вся еда кончилась, а тем, чтобы прикупить новой, так никто и не озаботился.

Сейчас они в школе – уезжают каждое утро на автобусе. Диана-то в это время обычно на работе или в казино.

Я проверяю, не звонил ли мне кто-нибудь, пока я спала. Телефон у меня вообще появился только потому, что Диане так удобнее. Когда в казино начинается самая жара и она не хочет уходить, она звонит мне, чтобы я забрала детей из школы. Ну и еще, конечно, я забираю ее, когда она напивается и не может вести машину сама.

В общем, выгодно это в первую очередь ей, да и телефон у меня старый, но все же лучше, чем совсем ничего.

К счастью, Шарлотта дала мне в дорогу печенья и эти свои мятные корочки, так что я накидываю на плечи спасительный желтый плащ (тоже доставшийся мне от Шарлотты) и принимаюсь за завтрак, пока жду следующего автобуса. Она ведь сама мне отдала плащ, так? Так что я буду им пользоваться. В конце концов, он ведь действительно очень теплый и удобный. Сейчас мне это нужно. Да и вообще, учитывая, сколько проблем она нам доставила, плащ – это меньшее, что она может для меня сделать.

Наконец-то я все-таки добираюсь до школы. Теперь надо незаметно проскользнуть мимо кабинета директора. Школьный секретарь, миссис Марш, с успехом могла бы сделать карьеру тюремного надзирателя. Она пристально следит за тем, как я пробираюсь вперед по коридору – точь-в-точь ястреб, выслеживающий мышь. В какой-то момент тишину коридора разрывает гнусавый голос:

– Элизабет?

Вот же блин! Я порываюсь сбежать, но поздно – она меня заметила. Мне ничего не остается, кроме как развернуться и потащиться назад, к ней.

– Элизабет? – повторяет она и упирает руки в бока, прямо поверх своих огромных бедер. Диана бы назвала их «детородными».

– Да? – откликаюсь я, пытаясь прикинуться, что только-только вышла из класса и уже возвращаюсь назад.

– Ты опоздала, – оповещает Марш и стучит пальцем по наручным часам. – Второй урок начался полчаса назад!

– Я в туалет вышла. Вы же понимаете, – я поднимаю брови. – Проблемы по женской части.

– Мистер Робертс про тебя уже сообщил. Ты не пришла на первый урок. Это еще одно замечание в твое личное дело.

Я только глаза закатываю.

– Спасибо, что держите в курсе.

– Вечно ты свой норов показываешь.

– Миссис Марш, Диана постоянно встает слишком поздно, так что мне приходится ехать на автобусе. Что вы от меня-то хотите? Она у нас взрослая.

– В таком случае мне придется снова вызвать ее в школу.

– Ну и отлично.

– Иди со мной, – приказывает она тоном, с которым просто невозможно спорить. Так что я с неохотой отправляюсь за ней – совать голову в пасть льву. Она снимает трубку телефона и заносит палец над клавишами набора.

– Ее номер телефона?

– Вы что, ей сейчас звонить собрались?

– Естественно, – она бросает на меня мрачный взгляд поверх очков в крупной оправе. – Или она слишком занята, чтобы следить за тем, чтобы ты не прогуливала занятия в выпускном классе?

– Она на работе, – вздыхаю я. – Странно, что у вас ее номер телефона на быстром наборе не записан.

– Может быть, если ее разок оторвать от работы, она наконец-то найдет время решить вопросы с твоими прогулами, – говорит Марш, понижая голос, и я даже слышу в нем некий намек на человечность. – Элизабет, ты же такая умная. У тебя столько возможностей. Я хочу, чтобы ты чего-то добилась. В колледж поступила. Директор Митчум говорит, что ты даже не подала заявление на обучение.

– У меня нет денег.

– Ты можешь получить стипендию, – предлагает Марш, – взять образовательный кредит.

– Да кто мне даст стипендию? Я еле-еле на двойки не скатываюсь. А влезать в долги – нет, спасибо.

– Я же знаю, что ты можешь постараться все исправить.

– Ничего я уже не могу исправить. Я безнадежна.

– Тебе семнадцать, Элизабет. У тебя вся жизнь впереди.

Я слишком устала с ней спорить, а к горлу подкатывает тошнота. Меньше всего мне хочется, чтобы меня стошнило прямо перед кабинетом директора. Вся эта ситуация нервирует меня все сильнее и сильнее. У меня даже возникает странное, ирреальное ощущение, что на самом деле я стою где-то в стороне и наблюдаю за разворачивающимся разговором издали.

– А чем Джастин планирует заниматься после окончания школы?

Джастин Пенс – это мой парень. Насколько мне известно, у него, как и у меня, вообще нет никаких вменяемых планов. Если точнее, то я надеюсь найти работу и как-нибудь себе жить потихоньку, ничего необычного. А у него в голове грандиозные идеи – в частности, уехать на другой конец Америки и стать новым Тони Хоуком.

– Все еще размышляет, – говорю я и с трудом сглатываю тошноту.

– По крайней мере, он такой красавчик, что точно нигде не пропадет.

Марш пытается улыбнуться, но в итоге лицо у нее выходит такое, будто она страдает от запора.

Джастин действительно невероятно красивый парень. Такой, образно говоря, типичный серфер с берегов Калифорнии. Длинные светлые волосы, зеленые глаза и дьявольски привлекательные черты лица. Как будто с рекламы белья от Кельвина Кляйна сошел. Добавьте к этому еще рост за сто восемьдесят сантиметров и телосложение человека, который привык работать на свалке металлолома.

Больно даже думать о том, что он собирается бросить меня и уехать жить своей прекрасной жизнью. Он – та скала, за которую я отчаянно цепляюсь, пытаясь пережить кораблекрушение под названием «жизнь». Без него я бы давно пошла ко дну.

Я выпрямляюсь на стуле и подношу руку ко рту, пытаясь сдержать тошноту. Марш начинает смотреть на меня с беспокойством.

– С тобой все хорошо? – осведомляется она и подталкивает ко мне мусорную корзину. – Тебя тошнит?

Уголком глаза я вижу замершую в дверном проеме женщину. Я могу разглядеть ее одежду, богато выглядящую даже на беглый взгляд, и отлично уложенную прическу. Наверное, какая-нибудь председательница родительского комитета. Мне откровенно плевать, так что я даже не оборачиваюсь.

И хорошо, потому что в этот самый момент я вываливаю весь свой завтрак на всеобщее обозрение. Ну, по крайней мере, печенье было вкусным. Пока оно не пошло не в ту сторону.

– Я могу вам чем-то помочь? – строго спрашивает Марш у посетительницы.

– Нет, я уже нашла то, что искала.

Голос. Это ее голос.

Теперь я уже просто боюсь оглядываться назад и закрываю глаза, молясь, чтобы она исчезла. Я не хочу видеть ни содержимое мусорной корзины, ни эту женщину.

Какого черта Шарлотта вообще делает в этой школе? И как она меня нашла? Я же сказала ей, что хожу в совершенно другую школу! Я вообще не сказала ей ни слова правды о своей жизни!

– Ты в порядке?

Кто-то сует мне в руки платок. Я вытираю лицо, киваю и наконец рискую открыть слезящиеся глаза, смело встречая ошеломленный взгляд Шарлотты. Та вертит головой, словно сова, и никак не может решить, на кого ей смотреть – на меня или на миссис Марш.

– Элли, – шепчет Шарлотта.

Не на шутку встревоженная, я покрепче вцепляюсь в свой потрепанный рюкзак.

– Вы что, знакомы? – спрашивает миссис Марш, которая выглядит совершенно сбитой с толку. Я даже рада слышать удивление в ее обычно сухом тоне голоса. Марш вообще довольно любопытная дама. По крайней мере, пока мы будем разбираться, все забудут, что меня только что стошнило прямо у них на глазах.

Шарлотта улыбается, и выражение ее лица сменяется на облегчение. Я нечасто такое наблюдаю – Диана всегда демонстрирует мне только свое презрение.

– Это моя тетушка, – мрачно бурчу я Марш.

– И с каких это пор у тебя есть тетя?

– Это сестра Дианы. Тетя Шарлотта.

– Да ну? – удивляется она и вздергивает подбородок. – Они же не похожи.

– Наполовину сестра, – быстро поясняю я, чтобы сгладить ситуацию. И с ухмылкой добавляю: – По-моему, очевидно, кому из них достались хорошие гены.

– Выглядит она довольно молодо, – подмечает Марш, постукивая пальцем по своему бугристому подбородку.

– Э-э, – пытается что-то сказать Шарлотта, но тут же замолкает, будучи не в силах закончить фразу. Актриса из нее не очень. Я думала, она неплохо врет – учитывая, как она смогла извратить правду, будучи свидетелем.

– Наполовину сестра, – повторяю я. – Диана на работе, так что она решила занести мне обед.

Я опускаю тот факт, что ни разу не видела, чтобы Диана приносила хоть какие-то деньги с работы, а у Шарлотты, судя по тому, что я о ней нарыла, есть и работа, и деньги.

– Я забыла деньги на обед, – продолжаю я и поворачиваюсь к Шарлотте. – Ты же мне обед принесла?

Все, что она может сделать под пристальным взглядом Марш, – это кивнуть.

– Надеюсь, ты принесла имбирный эль и крекеры.

Шарлотта делает неуверенный шаг навстречу мне.

– Ты в порядке?

– Нет. По-моему, я заболела.

– Иди-ка ты лучше домой, – неожиданно предлагает Марш. Она, конечно, регулярно видит учеников, которые пытаются придумать какую угодно историю, лишь бы слинять с уроков, но даже она не может считать, что я притворяюсь, после того как меня вывернуло прямо у нее на глазах. – Если хочешь, то можешь идти, а я пока обсужу твою посещаемость.

Я начинаю активно мотать головой, выражая свое несогласие.

– Ну уж нет.

– Тогда я скажу то же самое, что уже говорила тебе. – Марш поправляет очки, и ее глаза за их линзами кажутся просто огромными. – Пожалуйста, передайте Диане, что если Элизабет продолжит опаздывать, то школу она не закончит. И передайте Диане письмо. Она должна его прочитать и подписать.

Шарлотта молча смотрит на нас, не в силах что-либо сказать.

– Так продолжаться не может, – не успокаивается Марш. – Очень важно, чтобы она приходила на занятия вовремя, это…

– Это напрямую отражается на ее успехах, – заканчивает Шарлотта. – Разумеется.

Она неловко хлопает меня по плечу. Ну уж нет, дамочка. Я абсолютно инстинктивно вырываюсь из ее хватки.

– Еще одно опоздание или прогул – и ты будешь отстранена от занятий на неделю, – заявляет Марш и печально демонстрирует нам пестрящие отметками записи о моей посещаемости. – Это последнее предупреждение, юная леди.

Марш отдает мне конверт с письмом для Дианы – к счастью, он запечатан, так что Шарлотта никак не сможет в него подглядеть. Я встаю на шаткие ноги и запихиваю конверт в рюкзак.

– А что насчет болезни? – интересуется Шарлотта и с беспокойством разглядывает мою больную физиономию.

– Я вижу, что ей нехорошо. Если завтра не станет лучше, надо будет позвонить в школу и предупредить до начала первого урока.

После этих слов Марш поворачивается ко мне и голос ее смягчается.

– Поправляйтесь, юная леди.

Затем она снова переводит взгляд на Шарлотту и открывает рот, чтобы что-то сказать, но, к счастью, быстро его закрывает. Прежде чем Шарлотта начнет снова мямлить, я вылетаю из кабинета и слышу за спиной ее торопливые шаги.

– И что это было? – шепчет она мне, пока мы идем по коридору.

– Ничего, – угрюмо отвечаю я. – Обычный школьный день.

– Мне жаль, что тебе стало плохо, – отмечает Шарлотта и снова касается моего плеча, а я морщусь от ее прикосновения. – Мы можем поговорить?

Я продолжаю идти, не обращая на нее внимания, и останавливаюсь только возле нашего с Джастином школьного шкафчика.

– Что вы здесь делаете? – шиплю я, резко разворачиваясь и глядя ей в лицо.

– Ты не хочешь объяснить, что происходит?

– Вы про школьного секретаря? – уточняю я и жму плечами. – Я опоздала в школу. Мне тяжело вставать в последнее время, а сегодня я вообще отвратно себя чувствую.

– Нет, я не про это. Я пыталась тебя найти, и…

– Найти меня? – в крайнем удивлении спрашиваю я, просто отказываясь в это верить. – Где?

– В доме…

– В каком еще доме?

– На Ларчвуд-авеню.

Я начинаю говорить тише.

– А, ну да. Это мой дом. Вы бы сначала позвонили, – говорю я, прекрасно зная, что у нее нет никаких способов со мной связаться.

– Да, конечно, – не возражает она, но на ее лице написано непоколебимое упорство. – Но я поговорила с женщиной, которая там живет, и она тебя не знает.

– И что?

– То, что я высадила тебя у порога и видела, как ты входишь в заднюю дверь.

– И?

– Ты заставила меня привезти тебя к дому, в котором ты не живешь.

– Это дом друзей.

– У них нет детей твоего возраста. Только младенец и ребенок совсем чуть-чуть постарше.

– Я у них няней работаю.

Шарлотта окидывает меня взглядом.

– Хорошо. Как их зовут?

Я лишь молча смотрю на нее.

– Это была третья по счету школа, которую я посетила за сегодня. Если бы ты совершенно случайно не стояла в том кабинете, я бы тебя вообще не нашла.

– Вы что, серьезно? – опять крайне удивляюсь я, чувствуя, как меня заливает краской. – Да это просто нелепо! Я вас даже не знаю!

– Ты сама объявилась на пороге моего дома!

– Да. Потому что мне нужна была помощь. Если бы я знала, что вы меня выслеживать начнете… – Я в отчаянии запускаю руку в собственные спутанные волосы. – Я не хочу, чтобы меня преследовала сумасшедшая!

Лицо Шарлотты меняется, когда я называю ее сумасшедшей. Наверное, задето ее больное место. Она осторожно протягивает мне полиэтиленовый пакет.

– Я ее постирала.

– Да о чем…

– Твою футболку. Подумала, что ты будешь рада получить ее назад.

– Вы могли бы ее себе оставить, но спасибо, – упрямо говорю я.

– Почему у тебя в шкафчике нет плакатов «Джонас Бразерс»? – выдает она и не обращает никакого внимания на мой удивленный взгляд.

– Потому что это шкафчик моего парня. Мы им вместе пользуемся.

– Ты всегда называешь свою приемную мать по имени?

– Знаете, это вообще не ваше дело, – возмущаюсь я и прикусываю губу. – Но спасибо, что вернули футболку.

– Я беспокоилась, что с тобой что-то случилось, – громко говорит Шарлотта. – Я видела, как ты вошла в этот гараж! А потом ты словно в воздухе испарилась…

Учитель высовывает из кабинета лысую голову и мрачно на нас смотрит.

– Говорите потише.

– Я испугалась, – переходит на шепот Шарлотта. – Просто ты такая юная и хорошенькая, и я… Мне не следовало сюда приходить, это было неправильно, – вздыхает она. – Ты права, это совсем не мое дело.

Она похожа на воздушный шарик, который только что лопнул, и теперь она мягко обмякает, теряя всякую форму.

– Шарлотта…

Она впихивает пакет мне в руки, разворачивается на каблуках и идет в сторону выхода, а я просто стою и смотрю, как ее фигура медленно удаляется, растворяясь в ярком солнечном свете.

Глава 8

Шарлотта

Я вылетаю на улицу и спешу к своему джипу, на ходу утирая злые слезы. Устроившись на водительском сиденье, еще некоторое время не двигаюсь с места, только расстроенно смотрю на парковочную площадку, все еще мокрую от луж после вчерашнего дождя.

Будучи женщиной, я, конечно же, понимаю, почему Элли хочет скрыть свою жизнь от незнакомого человека. Да я лучше всех могу это понять. Но чувство обиды никуда не уходит – я предоставила ей убежище, помогла ей, а в ответ она весь вечер вешала мне на уши лапшу.

Чего вообще может так бояться семнадцатилетняя девушка, что ей приходится врать в ответ на самые банальные вопросы? Многие подростки делятся в интернете каждой подробностью своей жизни – как будто им интересен сам процесс, привлекает само занятие. Чуть ли не каждый час их жизни задокументирован и выставлен на публику. И даже самые обыденные моменты их существования обязательно должны быть прокомментированы, будь это фотография тыквенного латте, который он взяли в Старбаксе, или селфи в каком-нибудь необычном месте.

Может, у Элли проблемы дома? Она упомянула, что ее отец женился на медсестре, с которой вместе работал. Может, дело было в плохо закончившейся интрижке, которая в итоге разлучила ее с родной матерью?

Ну да, я понимаю, для нее я совершенно чужой человек. Но я чувствую к ней что-то вроде материнского инстинкта – ощущение, которое сложно правильно описать. Я вижу боль в ее голубых глазах. Что-то в ней кажется мне очень знакомым, но я не могу точно сказать, что именно.

Конечно, странно так говорить, но может быть, на самом деле мы похожи больше, чем кажется, и дело в этом?

Звонит телефон, и я беру его в руки, чтобы ответить.

– Шарлотта, это доктор Эверетт. Хочу узнать, скоро ли вы приедете.

Черт. Совсем забыла, мне же сегодня на прием. Бросаю быстрый взгляд на часы.

– Пожалуйста, можете подождать двадцать минут?

– Конечно. Камилла ушла по делам, так что заходите сразу в кабинет.

– Спасибо.

Я бросаю телефон и спешно завожу машину. Разворачиваясь и выезжая на улицу, понимаю, что мои движения слишком уж суетливые и отрывистые.

Ну же, Шарлотта, соберись!

Вскоре я подъезжаю к невзрачному зданию медицинского центра, небольшому домику, которые активно строили по всему городу в середине прошлого столетия, и торопливо иду к кабинету доктора Мередит Эверетт. Камиллы действительно нет на посту, так что я прохожу мимо и рывком распахиваю приоткрытую дверь.

– Заходите.

– Здравствуйте, доктор Эверетт.

– Добрый день, Шарлотта. У вас все в порядке? – спрашивает она, а ее бледно-голубые глаза смотрят на меня с явным беспокойством. – Кажется, вы очень спешили.

Волосы у доктора Эверетт уже поседели, что явно контрастирует с ее смуглой кожей, но не делает ее старой, – скорее, придает ей исполненный достоинства вид.

Я падаю на кожаный диван и киваю.

– Непредвиденные обстоятельства.

– Сейчас я к вам вернусь, – обещает доктор Эверетт, закрывает ноутбук и отходит к окну, чтобы опустить жалюзи. – Вы не против?

– Нет, – отвечаю я, опускаю голову на спинку кресла и закрываю глаза.

– Я знаю, что вам не очень нравится темнота, – с этими словами она щелкает выключателем, и рядом со мной загорается лампа.

– Все в порядке. У меня все равно голова побаливает.

– Как вы себя чувствуете на лекарствах?

– День на день не приходится. Но учитывая, сколько у меня фобий, то, что я хоть что-то могу делать, уже здорово.

Я все еще держу глаза закрытыми и могу только слышать, как доктор Эверетт пробирается к своему креслу и начинает шелестеть страницами блокнота.

– Как вы считаете, лекарства помогают вам снизить тревожность?

– Мне кажется, что да.

– Я знаю, что в вашей жизни было много потрясений, – говорит она. – Но вы продолжаете терапию и посещаете все сеансы. Я очень горжусь вами и очень вам признательна.

– Это мне следует вас благодарить, – отвечаю я. – И думаю, у нас с Ноем все налаживается… Ну, то есть, все было хорошо до сегодняшнего дня.

Ручка Эверетт зависает над бумагой.

– Вы хотите рассказать подробнее?

– Мне кажется, я беременна.

– Это же чудесная новость! – Ее голос становится выше на октаву, хотя она пытается скрыть радостное возбуждение. Доктор Эверетт вообще не позволяет эмоциям брать верх над рассудком, и за это я ее очень уважаю. Она сдержана, но очень приветлива. – Мы начали заниматься месяца два назад, так? И вы уже успели упомянуть, что хотели бы завести ребенка.

– Это еще не точно. – Я боюсь, что звучу слишком легкомысленно, и я точно чувствую себя именно такой. – Но все признаки налицо.

– Вы уже рассказали Ною?

– Он сказал, что будет, то будет.

– И что вы сейчас чувствуете? – спрашивает она. – Воодушевление? Уязвимость? Надежду?

Я неожиданно смущаюсь и прячу лицо за руками.

– Наверное, все это вместе. Ной часто в разъездах, но я надеюсь, что он сможет чаще бывать дома, если у нас появится малыш. Поэтому я не так сильно эмоционально отстранена, как в прошлый раз.

– В прошлый раз в вашей истории были ведь еще и другие отношения, верно? – осторожно спрашивает она, сверяясь с записями.

Согласно киваю, но развивать тему не хочу. Я рассказала хорошие новости и не хочу портить их, вороша воспоминания, которые выворачивают душу. Пусть хотя бы раз хорошие и плохие эмоции не осаждают меня одновременно.

– В конце сессии мы обсудим, что делать с вашими препаратами: как они могут повлиять на вашу беременность и что вам вообще следует принимать. И очень важно, чтобы вы продолжили посещать наши сессии, – у вас будут скакать гормоны и крайне вероятно, что ваши фобии и страхи из прошлого могут усилиться.

– Да, конечно.

– Пока что давайте вернемся к тому, почему вы опоздали.

– Я… Оказалась в затруднительном положении.

– То есть?

– Я поняла, как сильно не доверяю людям. И они мне тоже, – сообщаю я, затем некоторое время молчу, собираясь с мыслями. – Я совершенно необоснованно обвинила Ноя в измене… По крайней мере, в этот раз.

– Так? – поощряет меня доктор Эверетт.

– Эта женщина… выкинуть ее из головы не могу.

– Вы сейчас, – начинает доктор Эверетт и еще раз сверяется с записями, – про Лорен говорите?

– Да, – вздыхаю я.

– И почему вы вспомнили ее сегодня, и как это связано с потерей доверия к вашему мужу?

– Я думала, она была в нашем доме.

– Внутри вашего дома?

– Да.

Я вдруг представляю, как она роется в моих шкафчиках, как прикасается к нашим с Ноем личным вещам, и во мне просыпается гнев. Я неловко ерзаю на месте.

– Меня посетило такое угнетающее чувство… Как будто мы вернулись к тому, с чего начали, и неясно, смогу ли я вообще снова пройти через все это, – делюсь я и пожимаю плечами. – Я ощущала себя беспомощной.

Она указывает на мое обручальное кольцо.

– Он ваш муж.

Я тоже перевожу взгляд на кольцо и некоторое время рассматриваю, как свет от лампы искрит в его бриллиантовых гранях.

– Но…

– Почему все время какое-то «но»? – мягко прерывает меня доктор Эверетт.

– Она отобрала у меня Ноя, когда я отчаянно нуждалась в нем.

– Вы это так видите?

– Нет, не я это так вижу. Это так и есть, и это основано на фактах, а не на моем личном мнении.

Я смотрю, как она перелистывает записи.

– Вы вините Лорен больше, чем Ноя?

– Да, – я смахиваю с рукава несуществующую пылинку. – Это она тут агрессор.

– Давайте обсудим это событие. Почему Лорен единственная, кто в нем виноват? – Доктор Эверетт пристально смотрит на меня своими бездонно-голубыми глазами. – Почему Ной не ответственен? Я не хочу быть грубой, он все-таки ваш супруг. Просто пытаюсь понять.

– Это нормальный вопрос, – слабо улыбаюсь я. – Мы были пьяны, и Ной, и я. Мы тогда праздновали, и Лорен должна была остаться у нас. Так что я думала, что все будет нормально, и просто сказала им идти домой, а я проверю, чтобы наш друг благополучно уехал. Я их обоих знаю еще с колледжа и доверяла им – пока не вошла в спальню и не увидела их в постели.

После этих слов я понимаю, что плачу – это все еще слишком тяжело для меня. Тот момент быстро воссоздается в моей памяти: я вхожу в темную спальню, на моем лице написан ужас, потому что я слышу, как стонет Ной, и еще слышу этот странный гортанный звук. И понимаю, что этого не должно быть, этого не должно происходить в моей кровати. Ошеломленная, я говорю себе, что ошибаюсь, что Лорен, наверное, привела кого-то с собой, – я просто отказываюсь это принимать. Потому что это в итоге подрывает мое доверие, мою собственную преданность и верность. Это не говоря об эмоциональном ущербе, который мне тогда нанесли.

Доктор Эверетт наклоняется, чтобы передать мне салфетку. И снова дежавю – я вспоминаю, как давала салфетку Элли.

– Вы чувствуете, что Лорен сделала это вам назло?

– Да, – соглашаюсь я, утираю мокрые щеки и нервно тру нос. Затем продолжаю: – Еще тогда она пыталась приударить за Ноем, а я просто игнорировала все признаки. Друзья мне сказали, что он ей нравится, что я должна за ними приглядывать, но мне казалось, она никогда так со мной не поступит. Даже если это правда. Господи, да мы же в одной комнате жили. Мы были подругами.

– И сейчас вы боитесь, что история повторится, что она каким-то образом снова окажется у вас дома, в вашей кровати, претендуя на вашего мужа?

– Честно? Да. Я не хочу, чтобы она вообще больше появлялась в моей жизни. В наших с ним жизнях.

– Но почему вы вспомнили об этом сегодня, Шарлотта? – спрашивает Эверетт. – Вам показалось, что возможная беременность как-то вернет ее в вашу жизнь?

– Я знаю, как много для нее значат дети.

– И у нее их нет?

– Насколько мне известно, у нее не может быть детей. Что-то с яичниками.

– Хорошо, вернемся к моему вопросу, – настаивает она и кликает ручкой. – Как это все связано с вами?

– Я боюсь, что у нее все еще есть чувства к Ною.

– Или, может быть, у Ноя все еще есть чувства к ней? – мягко спрашивает доктор. Я пытаюсь разобраться в своих ощущениях и понимаю, что ее слова отзываются во мне болью правды.

– Что вам нужно, чтобы вы снова начали доверять своему мужу? – задает доктор следующий вопрос и наклоняется ко мне. – Я хочу, чтобы вы сказали это вслух. Подведите для себя черту, Шарлотта.

– Мне нужно знать, что они не общаются.

– А еще?

– Чтобы он чаще был рядом со мной, – отвечаю я, осознаю, что это довольно расплывчато, и уточняю: – и физически, и эмоционально.

– И учитывая беременность, вы нуждаетесь в том, чтобы чувствовать себя уверенно. Так?

– Да, конечно, – соглашаюсь я и расстроенно зарываюсь руками в волосы. Голова теперь болит так, словно кто-то расколол мне череп и стучит прямо по полушариям мозга. – Я должна знать, что моя семья в порядке. Что не произойдет ничего, что может ее снова разрушить. И я понимаю, что ничего вечного нет, но уже слишком устала чувствовать себя одинокой.

– Да, но у вас кое-что есть, Шарлотта. Свои собственные способы справляться с трудностями, копинговые стратегии. Мне уже явно видно, что за время нашего общения вы стали сильнее, что вы успешно прикладываете усилия, чтобы пройти через эту ситуацию и оставить ее позади, а это далеко не легко. Я восхищаюсь вашей способностью прощать.

Я киваю и так сильно сжимаю салфетку в своей руке, что она рвется.

– Лорен больше не стоит на пути вашего счастья. Только вы сами, Шарлотта.

Нас прерывает настойчивый писк таймера, в очередной раз сигнализирующего о том, что сессия уже закончена. Я даже с некоторым трудом встаю с дивана.

– Мы продолжим на следующей неделе. Пожалуйста, подумайте о том, как Лорен повлияла на вашу способность быть счастливой.

Я нахожу кошелек и выуживаю из него купюры – всегда плачу наличными – и передаю триста долларов за сессию. Неудивительно, что доктор Эверетт так радуется, что я продолжаю ходить на терапию.

– Да, конечно. Спасибо, доктор Эверетт.

– Давайте обсудим прием препаратов, хорошо?

И она объясняет, что можно принимать во время беременности, а что имеет побочные эффекты, и напоследок легонько пожимает мне руку.

– И если вам понадобится помощь – обязательно позвоните.

Глава 9

Элли

Шарлотта стремительно покидает сцену, а я с размаху прикладываюсь головой о холодную металлическую дверцу шкафчика.

Какая же я тупая идиотка! Какого черта я вообще делаю? Мне нужна Шарлотта. Она – мой единственный выход. Как я собираюсь подружиться с ней, если сама же ее и оттолкнула?

Я снова вышла из себя – как всегда, в своей излюбленной манере. Как моя мама любит говорить – словно слон в посудной лавке. Уничтожила все, чего добивалась. Полностью испоганила свой план меньше, чем за сутки.

Мне нужно как-то все исправить, притом срочно.

Я выбегаю на парковку, но не могу найти черный джип Шарлотты. Проверяю, не припарковалась ли она на учительском месте, или не остановилась ли случайно у ворот, где родители обычно по-быстрому высаживают детей. Не-а. Судя по всему, она сорвалась с места и уехала, как только села в машину. Вот черт. Я сжимаю кулаки. Облажалась я просто грандиозно.

Поскольку задерживаться в школе мне больше не надо, я оставляю Джастину записку в шкафчике, чтобы он зашел ко мне после занятий, и ухожу. Добравшись домой, сворачиваюсь калачиком и отключаюсь, и меня не тревожит даже надсадный лай соседского ротвейлера.

Потом меня все-таки будит грохот входной двери. Я бросаю взгляд на старые уродливые часы, донельзя глупо смотрящиеся в нашей гостиной, и понимаю, что проспала весь день. Наверное, это пришли мелкие. Сейчас ворвутся в комнату – лучащиеся энтузиазмом и энергией, как и всегда. Я натягиваю на лицо улыбку.

И у нас, конечно же, нет ничего, чем я могла бы их покормить. Как же меня все это достало! Ожесточенно грохаю кулаком по шкафчику рядом, вымещая свою злость. Старый, неказистый, со сломанными ручками – он буквально физическое воплощение моей плачевной жизни.

Как оказалось, на самом деле пришел Джастин. Все как всегда – рваные джинсы, черные кеды и кривая ухмылка. И, конечно же, под мышкой у него скейтборд, который он держит бережно, словно младенца. Джастин входит в комнату и аккуратно прислоняет его к стене у двери.

– Где же ты была, женщина? – театрально произносит он и наклоняется ко мне для поцелуя. Обычно я этому только рада, но сегодня мне становится тошно только от запаха его сигарет, смешанного с одеколоном. Я уворачиваюсь, и он целует мою щеку.

– Мне нехорошо.

– Вот блин, хреново. Грипп или просто простыла?

Я вяло улыбаюсь.

– Ну, меня стошнило сегодня прямо у Марш.

– М-да, жесть. А ты довольно горячая… – отмечает он и кладет руку мне на лоб, – Ах да, и температура еще.

Я хихикаю. Джастин всегда найдет способ повысить мне настроение, хотя и говорит какую-то тупую хрень.

– Мне что-нибудь сделать?

– А ты можешь сделать так, чтобы еда каким-нибудь образом появилась сама собой? У нас ведь хоть шаром покати.

– У тебя телефон работает?

– Нет, – закатываю я глаза. – Сегодня деньги на счету кончились. А ты не сможешь мне достать еще одну карточку для оплаты?

– Хорошо, что он работал хотя бы во время вчерашнего шторма.

– Это да.

– Диана – просто гадина, – бормочет Джастин. – Ладно, посмотрим, что тут можно сделать, – заверяет он и нежно проводит рукой по моим волосам. – Почему бы тебе не остаться у меня?

– У твоего брата? – вздыхаю я. – И где мы будем спать?

– Там же, где сплю я, – говорит он и пожимает плечами. – Возьмем надувной матрас, будем лежать и обниматься. И всегда будем вместе.

Он притягивает меня в объятия – такой уверенный в своих словах. Но дела Джастина идут не лучше, чем мои. Пару месяцев назад его выставили из дома – он вступился за мать, которую постоянно избивает его отец, и тот как с цепи сорвался. Теперь он зависает со своим братом, Брэдом, который снимает вместе с тремя друзьями дом, полный марихуаны, грязных носков и просроченной китайской еды. «Спальня» Джастина – это дряхлый диван, оставленный прошлыми жильцами, который он перетащил с веранды в дом. На нем больше пятен, чем на моей абстракции для школьного проекта по росписи ткани. Некоторые из них – пролитое пиво, это можно понять по запаху, но все остальные более чем подозрительны. Каждый мой визит в это место за последние месяцы оборачивался сущим кошмаром. Там всегда холодно – обогреватель просто не способен прогреть такой большой дом целиком. Дом полон щелей, из которых тянет холодным воздухом. Мы пытались заткнуть их одеялами, но щелей слишком много, а одеял слишком мало, так что из этой затеи ничего не вышло. И это еще не все – все те несколько раз, что я останавливалась у Джастина, в доме каждую ночь гремела тяжелая музыка, оглушительно пахло травкой, а под утро у меня нещадно драло горло, потому что даже под одеялом было ужасно холодно. Наверное, потому я и заболела. Словом, даже несмотря на то, что холодная зима уже позади, меня всю передергивает от мысли еще хоть раз остаться у Джастина.

– Я подумаю, – отвечаю я, не желая слишком сильно ранить его чувства.

Мы смотрим какое-то ток-шоу – в доме нет кабельного телевидения, поэтому выбор у нас небольшой, но я могу думать только о том, как загладить вину перед Шарлоттой. В какой-то момент меня, видимо, все же сморил сон, потому что когда я открываю глаза, то понимаю, что сижу одна, с одеялом, наброшенным на плечи, а на пыльном столике рядом со мной стоит миска куриного супа. Джастин принес несколько пачек лапши и для мальчишек, и я улыбаюсь. Приятно, что он об этом подумал.

На следующий день я чувствую себя вроде бы в порядке, но потом вдруг ощущаю подступившую к горлу тошноту. В итоге я провожу день, курсируя между туалетом и кроватью, где периодически забываюсь сном. И даже чувствуя себя донельзя уставшей и больной, я отчаянно пытаюсь придумать план, как помириться с Шарлоттой. Это вопрос жизненной необходимости. Я должна найти способ извиниться за свою грубость и поблагодарить ее за помощь. Поскольку деньги на моем телефоне кончились, позвонить я ей не могу, да и номер, который я нашла в сети, больше не обслуживается – наверное, это ее старый мобильник.

И я чертовски не хочу писать ей письмо на рабочий е-мейл. Это уже будет наглым вторжением в ее частную жизнь – она же не сказала мне, где именно она работает. Я не хочу напугать ее еще сильнее – она и так очень осторожничает.

Так что я возвращаюсь на место преступления – то есть, к месту нашей первой встречи, и нажимаю кнопку дверного звонка, надеясь, что она откроет, и я смогу перед ней извиниться. Но дверь мне никто не открывает. Я всматриваюсь в окна, но и там ничего не происходит – словно она даже не попыталась выглянуть из-за шторы, чтобы посмотреть, кто звонит в ее дверь.

В итоге я пишу полное благодарностей письмо и оставляю его в почтовом ящике-павлине. Разглядывая это цветастое птичье безумие, мысленно умоляю его доставить Шарлотте письмо в целости-сохранности и как можно скорее.

Потом я совсем отчаиваюсь и решаю найти расписание Шарлотты и заявиться прямо к ней на занятие. Впрочем, тут же напоминаю себе, что это невозможно. Так делают только психи, и Шарлотта этого не оценит. Она точно задастся вопросом – а почему это тебе так важно ее найти?

В одну из следующих ночей я лежу без сна на своем матрасе, свернувшись под старым одеялом с нарисованным на нем Человеком-Пауком, которое я одолжила у мальчишек. Я лежу и пялюсь на свежепостиранную кучу одежды, сложенную на диване, – Диана принесла домой немного четвертаков из казино, и я смогла сходить в прачечную. Не знаю, выиграла ли она их или это просто сдача с того, что она уже промотала. Я не спрашивала, потому что даже не хочу знать.

В самом низу кучи проглядывает ярко-желтая ткань.

Я победно щелкаю пальцами. Вот он, мой шанс – плащ Шарлотты. Да, она сказала мне его оставить, но теперь я просто обязана вернуть его.

Но вот как это сделать, у меня нет ни малейшей идеи. Шарлотта неуловима, словно призрак. Пока сходила с ума от нетерпения, я обошла всю округу около озера, несколько раз прошлась мимо ее дома – и ни разу не видела, чтобы кто-то заезжал или выезжал из ее двора. Думаю, ее соседи уже начали волноваться, что какая-то девица постоянно приходит к Шарлотте и впустую стучит в ее входную дверь. Я, конечно, стараюсь смешиваться с толпой, но ничего не могу поделать с тем, что резко выделяюсь среди этих людей. Однажды, в очередной раз бесцельно шатаясь около озера, я услышала оживленную дискуссию двух женщин – они обсуждали предстоящую поездку на Багамские острова. Когда они подошли поближе, я пристроилась позади, чтобы подслушать.

– А что с Домино? – спросила та, что была ниже ростом и в плотно обтягивающих спортивных брюках. – После того, как ты в прошлый раз везла его на самолете туда и обратно, он сбросил пять килограммов и жутко кашлял.

– Картерсы рассказали, что есть такое приложение, которое показывает тебе сиделок для собак в твоем районе, – отвечает вторая, и я вся обращаюсь в слух, – Так что можно найти кого-то, кто сможет приходить в твой дом приглядеть за собакой и все такое. Мы собираемся попробовать. Может, что-то выгорит.

Женщины сменяют тему и принимаются обсуждать, как муж какой-то их подруги переспал с новой тренершей по пилатесу и прочую бессмысленную хренотень, но меня это уже мало волнует. Меня переполняет восторг, и я перехожу на бег, не в силах сдержать ликования. Вскоре я оставляю этих двоих у себя за спиной.

Работа, за которую мне не только заплатят, но которая еще и даст мне полное основание спокойно разгуливать по району Шарлотты? Да это же просто отлично!

Единственная проблема в этом случае – телефон, на котором нет ни гроша. Но у меня появляется одна идея – если сказать Диане, что у меня есть работа, с которой я смогу оплачивать наши счета, возможно, она согласится помощь. Я твердо решаю настроиться и спокойно поговорить с ней тем же вечером.

Сначала она воспринимает мое предложение со скепсисом.

– Людям что, действительно нужно, чтобы кто-то сидел с их домашними животными? – Ее очки съезжают с переносицы, когда она недоверчиво морщит нос.

– Да, – говорю я. – Давай я тебе приложение покажу.

Диана позволяет мне скачать приложение на ее телефон, чтобы она могла просмотреть список сиделок для питомцев и убедиться сама.

– Да чтоб меня, – начинает она и улыбается своей типичной улыбкой, которая больше смахивает на насмешку. – Ладно, я заплачу за твой телефон.

Еще Диана предлагает мне вполне замечательную идею: написать в профиле о том, как я успешно управлялась с соседской дворнягой и непородистой домашней кошкой. Написать просто для того, чтобы казаться опытнее. Я решаю воспользоваться советом, даже немного преувеличиваю свои достоинства, а также вписываю откровенную ложь о том, что раньше работала в зоомагазине, но теперь он закрылся. Заодно указываю, что долгое время работала нянькой для детей. Может, мне это зачтется?

Потом обновляю настройки и задерживаю дыхание. Вместо почтового индекса своего района, вписываю индекс района Шарлотты и получаю длинный список своих потенциальных клиентов. Появляется еще идея, отражаю ее – поскольку графика у меня нет и я легко могу оставаться у них дома, чтобы следить за животными, я еще могла бы и за домом присматривать или там цветы поливать. Двойная выгода.

Мне приходится отказаться от нескольких предложений, которые слишком далеко от нужного мне места, еще приходится выдумать несколько отмазок для тех, кто хотел бы оставить своего питомца в моей квартире.

Подходящие для себя варианты принимаю и стараюсь относиться к заданиям со всей ответственностью. В течение следующих двух недель я время от времени останавливаюсь у дома Шарлотты и звоню в дверь. Каждый раз мне никто не отвечает – честно говоря, думаю, что они с Ноем уехали в отпуск. Дом тих и пуст, свет не горит, а ящик-павлин доверху набит письмами.

Один из моих клиентов поручает мне присматривать за терьером по кличке Бенджи. Дом находится всего в паре улиц от дома Шарлотты. Выгуливая Бенджи, я каждый день прохожу мимо ее дома – иногда и несколько раз. Пес только рад – ему нравится тщательно обнюхивать ее безупречный газон. Я всегда тщательно за ним убираю – не хочу потом получить негативный отзыв или жалобы от соседей.

Следить за Бенджи мне предстоит долго – больше двух недель. В один из таких дней я, как всегда, выгуливаю Бенджи, пока он деловито обнюхивает заборы. Когда он останавливается и задирает ногу, чтобы пометить куст, мое внимание привлекает грохот и следующий за ним скрип гаражной двери.

Это медленно открывается гараж Шарлотты. Она дает задний ход, чтобы развернуться, и мои ноги начинают трястись. Сейчас или никогда. Мне надоело вечно носить с собой ее чертов плащ, надеясь, что сегодня я наконец-то ее встречу. Я вытаскиваю его из рюкзака и бросаюсь к дому Шарлотты, Бенджи прыжками несется за мной следом, считая, что я решила поиграть с ним в догонялки.

Я выхожу на подъездную дорожку и останавливаюсь, но Шарлотта не замечает меня, пока я не встаю прямо перед ее джипом, размахивая желтым плащом, словно флагом. Набрав в грудь воздуха, я кричу:

– Подождите!

После непродолжительных терзаний стекло автомобильного окна наконец-то опускается. Хоть медленно, но все равно здорово.

– Что, во имя всего святого…

– Подождите! Пожалуйста, подождите, – с этими словами я кидаюсь к водительскому сиденью. – У меня ваш плащ.

Я боюсь, что Шарлотта поднимет стекло до того, как мне удастся его отдать, так что замираю на месте с плащом в вытянутых руках – самое что ни на есть выразительное предложение о перемирии.

Шарлотта некоторое время озадачено на меня смотрит.

– Все в порядке, оставь себе. Тебе не нужно было сюда ехать только для того, чтобы отдать эту штуку.

– Но он же не мой. Это ваш плащ.

Повисает напряженное молчание. Мы таращимся друг на друга, пока Шарлотта не замечает десятикилограммовую собаку, лающую из-за моей спины, и не переводит взгляд на нее.

– Оставь себе.

– Мне очень жаль, – говорю я. Бенджи еще раз гавкает.

– Он твой?

– Нет, – отвечаю я и чувствую, что краснею. – Я собачья сиделка.

– В моем районе?

– Ну да. Я много с кем из ваших соседей познакомилась, пока гуляла у озера. Потом кое-кому понадобилось срочно посидеть с собакой, и я согласилась, – рассказываю я и усмехаюсь, – Неплохой способ подзаработать.

Она кивает, переводит взгляд на боковое зеркало и снимает ладонь с рычага коробки передач.

– Постойте, – быстро начинаю говорить я, – мне очень жаль, что я так себя повела. Вы были ко мне очень добры, а я поступила как последняя гадина.

Ее лицо напрягается.

– Все хорошо, Элли. Ты права: я тебе совсем чужой человек.

– Нет, совсем нет, – возражаю я и пожимаю плечами. – Вы мне очень помогли, сделали для меня столько хорошего, и я этого совсем не заслужила.

– Что было, то прошло, – машет рукой Шарлотта.

– Я очень переживаю, что вы на меня злитесь.

Она резко выруливает на улицу.

– Не стоит. Я не так важна, чтобы из-за этого переживать. – Она смотрит на электронные часы на приборной панели. – Мне пора, я опаздываю на встречу.

– Мы можем поговорить потом?

– О чем?

– Я хочу задать вам несколько вопросов.

Костяшки ее пальцев белеют, а во взгляде проскакивает тревога.

– Зачем?

– Это для моей школы… Домоводство.

– Они что, все еще его преподают?

– Ну, теперь это называется более политически корректно, – хмыкаю я, – жизненные навыки.

– И для чего я тебе понадобилась?

– Ваше печенье, – объясняю я, похлопывая себя по животу. – Буквально лучшее, которое я пробовала. Да, я набрала пару килограммов, когда съела его в один присест. Я должна выбрать семейный рецепт, знаете, с какой-то историей, приготовить его и принести в класс на пробу. И напечатать интервью о том, кому он принадлежит и почему это важно.

– Попроси кого-нибудь из твоей семьи.

– Никто не умеет готовить. Я же не могу принести макароны с сыром и распинаться о том, как они много для меня значат.

– Не думаю, что я могу помочь, – Шарлотта прикусывает губу. – Мне до сих пор больно говорить о маме.

Бенджи вдруг громко тявкает, а потом и вовсе начинает рычать – мимо пробежал кролик. Он так сильно тянет поводок, что мне приходится идти за ним. Иначе он попросту уронит меня и потащит за собой.

– Хорошего дня, – желает мне Шарлотта. Затем, выезжая на улицу, добавляет: – И удачи с собакой.

Я бегу за Бенджи, а джип Шарлотты тем временем набирает скорость и исчезает за поворотом – а вместе с ним и все мои шансы на успех.

Я же пинаю землю и яростно комкаю желтый плащ.

Глава 10

Шарлотта

Я ставлю на плиту чайник и принимаюсь нетерпеливо барабанить пальцами по кухонному столу. Сейчас вечер пятницы – самое время пойти поужинать или сходить в кино. Ну или просто провести эти несколько часов в кругу семьи.

Но Ной застрял в аэропорту из-за отмененного рейса, а я, как всегда, практически безнадежно сижу дома одна. К тому же еще и весь день чувствую себя прямо скажем неважно – наверное, из-за токсикоза.

Я с такой силой опускаю чашку на стол, что ее керамическая ручка трескается. Настроение у меня хуже некуда.

Я просто хочу иметь хоть какой-то повод выйти из дома – чтобы можно было вылезти из своих пижамных штанов, уже чем-то заляпанных, и надеть что-нибудь красивое. Хочу, чтобы мы с Ноем поехали в город где-нибудь посидеть.

От студенческих эссе, которые мне нужно проверить, уже болят глаза. Я отправляю исправленные работы назад и возвращаюсь на диван. На душе неспокойно. Мои пальцы словно сами собой начинают стучать по клавишам ноутбука, и я с удивлением смотрю на то, что сейчас напечатала в строке поиска. Лорен Уайлдер.

Выскакивает ее фотография – темно-каштановые волосы, модная стрижка в стиле боб. У нее все еще спортивная подтянутая фигура и прежняя слегка кривоватая улыбка. В графе «профессия» значится «акушерка». Кроющаяся в этом ирония чуть не заставляет меня рассмеяться. Ну да, если своих детей у тебя никогда не будет, почему бы тебе не помогать другим их рожать.

Старая привычка берет свое, прежде чем я успеваю остановиться, и я нервно вбиваю в поле ввода еще одно имя из прошлого. И тут же рефлекторно осматриваюсь – словно он может появиться прямо из воздуха посреди моей гостиной. Мой взгляд падает на дверную задвижку – надежно ли она заперта?

Щеки краснеют, когда я представляю, что сказала бы доктор Эверетт, будь она сейчас в комнате. Особенно хорошо представляется разочарованный взгляд, выражающий все, что она думает о моих способах убить время.

Джонатан Рэндалл. На экране всплывает статья за статьей.

«В Канзасе осужден мужчина с долгой историей безрассудного поведения»

«Мужчина, недавно обвиненный в ДТП со смертельным исходом, теперь обвиняется в покушении на убийство»

«Семейное насилие, закончившееся убийством»

Кровь стремительно приливает к голове, меня мгновенно охватывает чувство отчаяния. Я подтягиваю ноги к груди и прячу лицо в ладонях, частит пульс: я чувствую, как начинается паническая атака.

Звонит телефон, и я срываюсь с места. Слава богу, можно на что-то отвлечься. Раньше, пока еще не накрутила себя, я оставила Ною сообщение на голосовую почту. Так что, будучи уверенной, что он мне перезвонил, я даже не смотрю на экран телефона. Он сам сказал, что наберет меня перед тем, как сесть на самолет.

Но до того, как я успеваю сказать хоть слово, из трубки звучит гортанный, мурлыкающий голос – совсем не голос Ноя.

– Наконец-то мы можем поговорить, дорогуша.

Мой желудок падает куда-то вниз, как будто я только что заложила мертвую петлю на американских горках. Притом несколько раз подряд.

– Нэнси, – удивляюсь я и сжимаю пальцы. – Как ты нашла мой номер в этот раз? Я только что его сменила. Снова.

– Я надеюсь, скоро ты поумнеешь и перестанешь пытаться сменить номер, раз уж мне каждый раз удается найти новый, – тут же выдает она, затем раздраженно вздыхает. – И вообще, разве можно так разговаривать с собственной матерью?

– Моя мать мертва, – холодно отвечаю я.

– Ты всегда была немного мелодраматична.

– Что ты хочешь, Нэнси?

– Чтобы ты перестала меня игнорировать, – хмуро говорит она. – Как долго ты собираешься меня винить?

– Ты написала ему письмо.

– Он в тюрьме уже десять лет, Шарлотта.

– Этого слишком мало.

– Ребенку нужен ее отец.

– У нас был ребенок, которому нужен был отец, – я говорю все громче. – А ему почти что сошло все с рук из-за тебя.

– Я сказала правду, – твердит она, а затем указывает: – он провел там достаточно времени.

– Это только ты так думаешь.

– А на психотерапии тебе ничего не говорят о необходимости прощать?

Я ничего не отвечаю, и между нами повисает напряженное молчание.

– Не надо больше обо мне беспокоиться, Нэнси. У меня все нормально. Но когда мы разговариваем, то каждый раз начинаем ворошить прошлое, а я не могу больше на него оглядываться. Уверена, ты можешь меня понять. Так что я пойду, ладно?

И не дожидаясь ответа, я вешаю трубку. Потом отключаю телефон и запихиваю его под диванную подушку. Скорчившись на диване, я волей-неволей представляю себе то утро одиннадцать лет назад. Тогда мы с мамой все еще были родными людьми.

На дворе стоит середина января. Проснувшись, я понимаю, что электричество во всем доме накрылось. Сначала я звоню электрику, а потом, сразу же после этого, своему парню – Джонатану. Меня переадресовывают на автоответчик, как будто телефон отключен. Я звоню снова. Ночью Джонатан всегда ставит телефон на зарядку, но, может быть, электричество вырубилось еще ночью?

Мне нужно согреться и выпить чашку кофе, так что я быстро чищу зубы, шнурую ботинки и выдвигаюсь на машине к дому своей матери – благо до него всего несколько километров. Снегоуборщики еще не успели добраться до нашей улицы, заканчивающейся тупиком, так что дорога скользкая ото льда. Обычно путь занимает минут пять, но мне приходится сильно сбросить скорость, так что я добираюсь все двадцать пять минут.

Весь мир выцвел – остался только белый лабиринт, составленный из долгих километров блеклого пейзажа. Я включаю обогрев на полную мощность и растираю одетые в перчатки ладони, не забывая выискивать взглядом блестящие участки льда на дороге. В некоторых местах лед почернел от грязи, его можно просто не разглядеть, и тогда автомобиль пойдет юзом.

Я думаю, именно это и случилось с моей жизнью в тот день. Все полностью пошло юзом.

Когда я наконец добираюсь до матери, дверь ее уютного домика тут же распахивается. На ее лице беспокойство сменяется жалостью.

– О господи! Слава богу, ты в порядке! – ее ладонь покоится на груди, у сердца, и я вижу золотой крестик, выбившийся из-под свитера с высоким горлом.

– Да, – говорю я, стряхивая снег с ботинок, – электричество отключили и у нас жутко холодно, но все в порядке.

– Я как услышала новости, сразу же попыталась тебе позвонить. Весь час пыталась.

Мне вручают чашку горячего кофе, и я с благодарностью подношу ее к своим потрескавшимся губам.

– У меня было желание поехать к тебе, но ты же знаешь, в такую погоду я становлюсь развалиной.

Я сажусь на диван и тут же утопаю в его мягких подушках. Уютная маленькая гостиная наполнена приятным теплом, в камине романтично трещат поленья, в воздухе витает аромат корицы. Убаюканная всем этим, я старательно игнорирую беспокойство в ее голосе.

– Надеюсь, скоро починят электричество. Я не могу дозвониться до Джонатана. Странно, что он вообще так рано уехал.

Лицо мамы становится озадаченным.

– Боже, дорогуша. Я думала, ты поэтому и пришла.

– Да нет, у нас просто отопление выключилось, – повторяю я и крепче сжимаю чашку. – Так здорово погреться у камина.

– Он тебе вот-вот позвонит.

– Ты о чем?

– Его по новостям показывали.

Я окончательно перестаю понимать, что происходит.

– Мама, ты вообще о чем?

– Произошел несчастный случай.

Я парализована ужасом. В голову лезут мысли о том, что мой парень сейчас может быть смертельно ранен, и меня начинает трясти.

– О чем ты? Какой еще несчастный случай? Да говори же ты! – кричу я. – Что случилось?

– Он жив, но он кого-то ранил… Довольно сильно ранил, кажется. Так сказали в новостях.

– Как?

– Он был пьян, Шарлотта.

– Мам, ты всегда так говоришь.

– Шарлотта Роуз, это не мое мнение, это факт. Он вел машину пьяным и сбил женщину.

– Когда? – Мне кажется, что пол подо мной качается. Может, вообще в Канзасе землетрясение? К тому же, посередине зимы? – Он ранен?

– Этим утром.

– Была же буря, просто ужасная, кто угодно мог бы…

– Шарлотта, он в тюрьме. У него сломана рука, но эта девушка… Врачи не уверены, что смогут ей помочь, – мама берет меня за руку и крепко сжимает ее. – И еще, Шарлотта. Женщина, которую он сбил – она была беременна. Уже на девятом месяце. Скорее всего, ни она, ни ее ребенок не выживут.

Вся дрожа, я силой стряхиваю с себя это тяжелое воспоминание. Почти машинально поглаживаю рукой свой собственный живот, и осознание того, что я собираюсь подарить кому-то жизнь в этом жестоком и неумолимом мире, заставляет меня задуматься. Такие мысли поглощают, и я говорю сама себе – не надо прыгать в эту кроличью нору, Шарлотта, это твоя старая жизнь.

Потом я сажусь и беру в руки ноутбук. Экран мигает, загораясь, и глаза тут же натыкаются на заголовок ужасающей статьи.

«Мужчина обвиняется в непредумышленном убийстве и смерти еще нерожденного ребенка»

Нетвердо встаю на ноги. Пол подо мной как будто дрожит. Плохо понимая, что происходит, я медленно бреду на кухню и нашариваю на полке стакан, чтобы запить таблетку – голова просто раскалывается.

По моему телу проходит странная, дрожащая пульсация – будто невидимый Джонатан где-то рядом трясет меня, словно тряпичную куклу. Вдруг я понимаю, что слышу протестующий стон, который доносится откуда-то из-под пола, и наваливаюсь на раковину всем весом. Этот звук доносится из подвала.

Я прикрываю дверь на кухню и нащупываю замок на двери подвала, ключ от которого висит на моей цепочке с крестиком. Мне удается справиться с дверью, и я застываю на пороге, уставившись вниз на лестницу. Сейчас она вселяет в меня ужас.

Остальной дом обжит, аккуратно и со вкусом обставлен. Но вот подвал… Подвал незакончен, пуст, нетронут. Я не знаю, что мне делать.

Не выдержав, захлопываю дверь и с бешеной скоростью принимаюсь закрывать замок трясущимися руками. Понимаю, что должна спуститься, но эти воспоминания…

Отступаю от двери, словно боюсь, что она поглотит меня целиком, и зажмуриваюсь, силясь не упасть в обморок.

– Я могу это сделать, могу это сделать, могу это сделать, – усердно повторяю я.

Но всем нутром ощущаю, что не готова.

И, сползая по стене, твержу, сбиваясь от тяжелого дыхания:

– Я не могу. Я не могу. Я не могу.

Глава 11

Элли

Сегодня мой последний день с Бенджи, а завтра из отпуска вернутся его хозяева. Кажется, они говорили, что улетают на Карибы, но я плохо запомнила. С точки зрения жительницы Среднего Запада любой остров – просто точка на карте. Точка на карте, куда я никогда не смогу попасть.

Напоследок треплю Бенджи по животу и угощаю его собачьим печеньем, потом запираю дверь и прячу ключ в маленький ящичек на улице. Он закрыт на замок, так что все будет в порядке.

Провожу ладонью по лицу, отслеживая свежие царапины, которые я умудрилась получить вчера, когда мы с мальчишками устроили гонки монстр-каров. Один из гонщиков не справился с управлением, и машинка влетела мне прямо в лицо… А потом по мне еще и проехались грязными ногтями.

Ну, мне казалось, что смысл был в том, чтобы придерживаться гоночной трассы, которую я соорудила из картона и раскрасила так, чтобы она выглядела совсем как настоящая. Пацан оправдывался тем, что просто немножко съехал с дороги. Думаю, тут еще был виноват и Джастин, который всю дорогу предлагал им прийти к финишной черте какими-нибудь замысловатыми способами, а поскольку с мальчишками ему всегда удавалось отлично находить общий язык, они с радостью последовали его советам.

Потом мы еще долго обсуждали, как важно с уважением относиться к другим людям. Еще мне к лицу насильно приложили пакет с мороженым горошком, чтобы не осталось синяка.

Я прохожу мимо автобусной остановки, хотя прекрасно знаю, что в этом районе остался только последний вечерний рейс. Почему-то в этой части города автобусы перестают ходить раньше всего. Может, чтобы держать подальше сброд типа меня?

Я сую руки в карманы, сжимая пальцы вокруг металлической пряжки.

Сейчас или никогда. Мне нельзя отступать. Я трусцой бегу по улице, чувствуя, как колотится сердце. Прежде чем добраться до дома Шарлотты, я наматываю парочку лишних кругов. А затем истерически начинаю барабанить в дверь и орать – до тех пор, пока я не слышу ее робкие, испуганные шаги.

– Помогите мне! Шарлотта, пожалуйста, помогите… – внутри дома мелькает свет, и я сгибаюсь, упираясь ладонями в колени, чтобы отдышаться. – Это я, Элли! Пожалуйста, помогите… – рыдаю я, остервенело стуча в ее тяжелую дверь. Болят сбитые костяшки. Свет на крыльце начинает мигать.

Шарлотта приоткрывает дверь.

– Что происходит? – натянутым голосом спрашивает она. В принципе, я ее понимаю – сейчас пятница, половина одиннадцатого ночи, и это снова я.

– Элли, – продолжает она, потирая глаза. – Что такое?

Шарлотта смотрит мне за спину, словно ждет, что я привела на ее порог банду головорезов – или, по крайней мере, очередную бурю.

Я выпрямляюсь и вытаскиваю красный поводок из кармана.

– Бенджи… Он сбежал… О боже, он сбежал! – причитаю я и хватаюсь за перила, как будто без них мне никак не устоять.

– Кто? Кто сбежал?

– Собака, – выдавливаю я, – собака, за которой я присматривала. Его хозяева вернутся уже завтра, а он сбежал! – продолжаю лепетать я и сую поводок прямо ей под нос. – Он побежал к озеру, – всхлипываю я, – на нас бросилась другая собака, помесь овчарки, и я выпустила бедняжку Бенджи… Его же ранят.

Шарлотта обеспокоено просит описать эту подлую собаку.

– Может, это собака О’Конноров? Они живут чуть ниже по улице, в белом доме. У них немецкая овчарка, – она открывает дверь и переступает через порог, а потом замирает на своем дверном коврике.

– Нет, эту я раньше видела.

– Она тебя укусила?

– Вы про это? – безразлично спрашиваю я и вяло тру щеку. – Поцарапала. Какая разница, мне нужно найти Бенджи! Дети его так любят!

– Эта собака за ним погналась?

– Сначала да, но потом его позвал хозяин, и он побежал к нему. Я не смогла поймать Бенджи! Он куда-то убежал. – Вся дрожа, я шмыгаю носом. – Его хозяева меня убьют… А если с ним что-нибудь случится? Ему же всего год…

– Погоди-ка, – пытается успокоить меня она и поднимает руку. – Успокойся и сделай глубокий вдох.

– Простите, что я вас беспокою. Я знаю, уже поздно, просто… Я не знаю, кто еще мог бы мне помочь, и вы живете так близко.

– В какую сторону он убежал? – Шарлотта машет рукой, чтобы я шла за ней, и идет на кухню. – К деревьям, где лес, или к домам?

– К деревьям.

– У тебя есть какие-нибудь собачьи лакомства?

– Немного его любимого собачьего печенья.

– Хорошо, давай разделимся. – Шарлотта достает пару ботинок, чтобы обуться.

– Вы правда мне поможете? О господи! Спасибо вам, Шарлотта! – вздыхаю я. – Вы просто моя спасительница.

– Не радуйся раньше времени, – осаждает меня она. – Сначала найдем твоего Бенджи.

– Как думаете, с ним что-нибудь случилось? – старательно прикидываюсь я и прижимаю ладонь к глазам. – Это просто какой-то кошмар. Нельзя было мне брать на себя такую ответственность. Я же вечно все порчу.

– Элли, все будет хорошо. Труднее всего будет уговорить его пойти домой, но раз у тебя есть собачье печенье, то и тут больших проблем быть не должно.

– Вы правы, – бормочу я. – Просто нужно его найти.

– Я пойду осмотрю лес, хорошо? Не хочу, чтобы ты там бродила, там легко потеряться в темноте. А ты иди осмотри другую часть района, – говорит она и принимается копаться в аварийном наборе. – На, возьми фонарик, а я буду себе светить телефоном. Дай мне пару собачьих печенек, и мы быстро справимся.

– А что делать, когда мы его найдем? Как мы свяжемся?

– Позвони или напиши мне. У тебя же телефон с собой?

– Да.

Трясущимися руками я вытаскиваю телефон. Шарлотта начинает диктовать мне номер, но замолкает, когда ее взгляд останавливается на моих дрожащих пальцах. Кажется, ей становится меня жалко, и она вынимает телефон из моих рук.

– Давай, лучше я сама пошлю на свой номер сообщение. Так ты точно не наберешь случайно кого-то еще.

И вот она уже бежит к лесу. Фонарик-вспышка на телефоне, которым она подсвечивает себе дорогу, еле виден в темноте.

Так что я разворачиваюсь и тоже бегу в противоположную сторону, во все горло зову «пропавшую» собаку и лучом фонаря шарю по траве в ее поисках. Так я обхожу весь район, уже без особого энтузиазма выкрикивая его кличку. К дому его владельцев я на всякий случай не приближаюсь – не хочу, чтобы соседи потом наябедничали, что я потеряла их собаку. Это точно обвалит мой рейтинг в пять звезд, и не видать мне работы.

В конце концов я возвращаюсь к Бенджи, защелкиваю на его ошейнике карабин поводка и напоследок пробегаюсь с ним вокруг домов еще раз.

Потом выжидаю минут двадцать, прежде чем решаю, что настала пора заснять его и послать фото Шарлотте. Она отвечает мне улыбающимся смайликом. Я говорю ей, что отведу Бенджи домой, а потом зайду к ней.

Шарлотта открывает дверь раньше, чем я успеваю постучать.

– Рада, что ты его нашла. Я уже думала, у нас ничего не выйдет.

– Я тоже рада, – соглашаюсь я и пожимаю плечами. – У собак удивительный инстинкт находить свой дом. Представляете, он ждал меня там, как будто ничего не случилось.

– Можешь забрать назад, – она передает мне собачьи лакомства. – Ты сегодня остаешься с ним дома?

– Да, в последний раз.

Больше Шарлотта ничего больше не спрашивает и вообще неловко молчит – наверное, из-за того, как все вышло в прошлый раз.

– Может, я угощу вас завтраком? Чтобы отблагодарить вас за все.

– Мне очень приятно, но нет, спасибо. Завтра приезжает Ной, – отказывается Шарлота, должно быть заметив мой удрученный вид. – Ты, наверное, проголодалась после всех этих поисковых операций? Я умираю с голоду.

Я не обращала на это внимания, но теперь, когда Шарлотта спросила, мой желудок издал громкое урчание.

– Больше, чем я думала.

– Тогда пойдем в мое любимое кафе. Открыто круглые сутки, а в меню полным-полно вкусной вредной еды, – приглашает Шарлотта и хватает сумочку. – Мне надо прогуляться, я в этом доме уже с ума схожу.

Мы забираемся в ее джип. Машина набирает скорость, и тут звонит телефон. На умном экране джипа появляется имя – Ной.

– Не возражаешь, если я отвечу?

– Конечно, нет, – говорю я, пялясь в окно и изо всех сил притворяясь, что я не подслушиваю их разговор. Шарлотта нажимает кнопку на руле.

– Привет, Ной.

– Чарли, все хорошо? Я получил твое сообщение.

– Да, просто отопительный котел странно себя ведет. Издает какое-то дребезжание.

– Скорее всего, это воздуховод. Я вызову кого-нибудь посмотреть на выходных.

– А ты не посмотришь?

– Нет, – громко вздыхает он. – Прости, Чарли. Самолет наконец-то сел – после очередной задержки, но мне срочно надо возвращаться и утрясти кое-какие дела.

Я вижу, как ее лицо сникает.

– Какие еще дела?

– Мне нужно, чтобы подписали кучу бумаг. Встретиться с юристами – должно все пройти гладко. Я забронирую себе билет, надеюсь, что вернусь к тебе к вечеру воскресенья. Я же тебя не разбудил?

Шарлотта криво ухмыляется – так она выглядит чуть менее грустной.

– Нет, нет. Я сейчас еду в «Закусочную на Тридцать шестой». Жажду воссоединиться с их знаменитым жареным сыром.

Она даже говорит сейчас по-другому, как-то моложе, что ли. Это делает ее не такой серьезной, как обычно.

Ной присвистывает.

– Да, черт возьми, в этом они хороши. – Тут откуда-то с заднего плана доносится резкий голос женщины, говорящей через усилитель. – Объявили посадку. Скоро увидимся.

– Хорошего полета.

– Ага. Не забудь поспать. Люблю тебя.

На этом приятный баритон Ноя пропадает, и его заменяет «Любовь нельзя купить» от Битлз, которую крутят по радио.

Даже я знаю эту песню.

Глава 12

Шарлотта

В «Закусочной» мы с Элли выбираем столик подальше. Сегодня тут удивительно много народу. Какие-то подростки швыряются друг в друга бумажными обертками от трубочек, и те медленно летают в воздухе. Рядом сидит группка практикующих «послеразвлекательный отдых». Я так зову людей, которые вернулись из кино или театра и решили завершить вечер хорошим ужином. А еще тут есть несколько пенсионеров из дома престарелых через дорогу – видимо, устали вечно жевать только рисовый пудинг и жидкий творог.

Элли радостно ныряет за столик винно-красного цвета. Его поверхность украшена серебряными блестками и в свете ламп смотрится очень эффектно.

– Тут такое классное ретро! – восхищается она. Затем Элли сосредоточено просматривает меню – я замечаю, что особое внимание она уделяет впечатляющему выбору мороженого.

– Мне лично нравится банановый коктейль на солодовом молоке, – широко улыбаюсь я. – И тут делают лучшую картошку фри в городе. У них она получается хрустящей, а не размякает, как у других.

Поскольку наш прошлый разговор с Элли закончился скандалом, я не знаю, как теперь начать беседу, и о чем вообще можно говорить, а о чем нет. Так что молча пристально вглядываюсь в меню, хотя точно знаю, что в итоге закажу жареный сыр.

Элли решает последовать моему совету и заказывает солодовый коктейль. Ее глаза прикованы к древнему музыкальному автомату, который под завязку нагружен старыми песнями – Бадди Холли, Ритчи Валенс и все такое. Эта закусочная вообще известна за свой ретро-стиль: молочные коктейли на солоде, черно-белая плитка пола и зеркальные потолки.

– Шарлотта? – отвлекает меня Элли. – А чем занимается Ной?

– Работает в инвестиционной компании, в сфере недвижимости. Она управляет недвижимостью по всей территории США. Иногда даже и за границей.

– Ого. Звучит солидно, – комментирует она и складывает руки на коленях. – В общем, он занимается бумажной работой. И, наверное, много ездит в командировки.

– Судебными процессами, – поясняю я. – Он часто занят. И сама понимаешь, это не работа по обычному графику, так что его часто выдергивают в последнюю минуту и отправляют в командировку.

– Вам грустно, наверное, когда он уезжает?

– Немного, но я знаю, что он старается для нашей семьи, и…

Тут я останавливаюсь, понимая, что сейчас скажу лишнего. Так что вместо этого заканчиваю нейтрально: «И нашего будущего». Затем возвращаюсь к изучению меню, но Элли окликает меня снова.

– М-м? – отвечаю я, не переводя на нее взгляд. Официантка приносит нам воду и молочные коктейли – банановый мне и клубничный Элли. Мы обе решили взять по тарелке жареного сыра и томатного супа, а картошку разделить напополам.

– Шарлотта?

– Да? – откликаюсь я, все-таки смотрю на Элли и вижу, что ее глаза переполнены слезами.

– Простите меня, – произносит она и нервно теребит браслет на тонком запястье. – Я несправедливо вызверилась на вас, когда вы пришли ко мне в школу. Спасибо, что вернули мне футболку. И спасибо, что разрешили мне переждать у вас бурю. Это действительно было очень здорово.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я, не зная, что теперь делать. Я могу спросить у нее что-то личное, что-то из ее жизни, или это снова приведет к ссоре? В конце концов я решаю, что пусть лучше Элли сама выбирает линию разговора, и берусь за ложку. Мне больше нравится есть молочный коктейль так, а не пить его через трубочку.

Какое-то время мы молчим, расправляясь с нашими молочными коктейлями.

– Я просто… – начинает потом Элли и густо краснеет. – Мне не нравится, где я живу.

– Почему?

– Я бы хотела жить в этом домике в стиле кейп-код. Или в вашем районе. Но мой дом очень далек от этого.

– Так тебе просто нравятся дома, которые лучше твоего?

– Не совсем, – говорит Элли и опускает взгляд. – Я живу в квартире. В Элморе.

– Ладно. – Я не знаю, что это за место, но голос, которым говорит Элли, подсказывает, что ничего хорошего там ждать не приходится. – Там настолько плохо?

– Это опасное место. Жестокое.

– А тебе всего семнадцать, верно?

– Ну да. Правда, иногда я себя на все сорок семь чувствую, – сообщает она и начинает барабанить пальцами по сияющей столешнице. – А сколько лет вам?

– Неприлично спрашивать женщину о ее возрасте.

– Но вы же меня спросили.

– Ты подросток, – объясняю я и тыкаю пальцем в свой лоб. – Вот когда у тебя появятся морщины, уже можно будет начинать скрывать свой возраст.

Элли морщит нос.

– Что-то я у вас морщин не вижу.

– Приму это за комплимент, – смеюсь я. – Мне за тридцать.

– А мне про себя рассказывать вообще не нравится, – пытается оправдаться Элли и пожимает плечами. – Каждый раз чувствую, что ничего стоящего упоминания-то и нет.

Беседу прерывает официантка с подносом еды наперевес, и наш стол заполняется тарелками и суповыми мисками. Рот наполняется слюной, стоит мне откусить лишь маленький кусочек их фирменного жареного сыра.

– Как же вкусно, – бормочу я. Элли определенно разделяет мои чувства – она поглощает суп так быстро, что я еще даже не успеваю взять ложку, как ее миска пустеет.

Я решаюсь продолжить разговор, хотя ощущение у меня такое, будто я хожу по минному полю.

– Ты живешь с обоими родителями? – задаю я вопрос, а затем понижаю голос, чтобы продолжить: – Или это слишком личное?

– Нет, все в порядке, – качает головой Элли. – Папа умер своей смертью, а мама погибла в автокатастрофе, когда я была совсем маленькая.

Не отрывая взгляда от картошки фри, она мрачно поясняет, что раньше люди не очень заботились о том, чтобы пристегнуть ремень безопасности.

– Какой кошмар, – ужасаюсь я и даже неосознанно сжимаю в руке салфетку. – Такая молодая и уже потеряла родителей…

Откровение Элли тронуло меня буквально до глубины души. Я с трудом сдерживаю слезы, и мир становится чуточку размытым.

– Я хорошо понимаю тебя, – шепчу я. – Я скучаю по своей маме каждый день. Тяжело, когда родных нет рядом.

– Ваши родители умерли? – спрашивает Элли, пережевывая картошку.

– Да, и поверь, с возрастом это не легче, – заверяю ее я, поливая свою картошку кетчупом. Хорошо, что мои руки сейчас чем-то заняты – так она не увидит, как они дрожат. – Родители всегда нужны. Это словно твоя гавань в вечном хаосе.

– А Ной?

– Ну, он для меня тоже как гавань, но в другом смысле.

– Нет, я хотела сказать… – смущенно перебивает меня Элли. – А вы не хотите стать родителями? Завести детей?

– Хотим. Но пока не сложилось, – вздыхаю я. – Случится, когда случится.

Элли делает глоток воды, и когда она снова заговаривает, то тщательно избегает моего взгляда.

– Вы хороший человек, Шарлотта.

– Почему ты вдруг это говоришь?

– Просто знаю. Вы столько раз мне помогли, а вы ведь даже меня не знаете. И я вела себя как последняя гадина, но вы все равно от меня не отвернулись. – Она слабо улыбается и наконец-то рискует посмотреть мне в глаза. – Надеюсь, я смогу отплатить вам тем же.

– Ну конечно, – заверяю я и похлопываю ее по руке. – И меня это в любом случае совсем не волнует.

– Начну с того, что заплачу за наш поздний ужин, – заявляет Элли и выхватывает у официантки счет еще до того, как я успеваю на него взглянуть. – По-моему, отличный старт.

Глава 13

Элли

Мы встаем, и Шарлотта подхватывает свою кожаную сумочку. На ней написано имя дизайнера, которое я и вовек не смогу произнести. Готова поклясться, всем людям со сложными именами на роду написано сделать карьеру в мире моды. Чем сложнее произнести, тем дороже. Девчонки из школы от таких штук тащатся.

– Лафлин.

Это моя фамилия. Вот черт. Я делаю вид, что ничего не слышу.

– Лафлин! – еще громче. Прямо с чувством. Шарлотта поворачивает голову, заинтересованная криками этой девицы. Моего настоящего имени она не знает – или, по крайней мере, никогда об этом не говорила, так что, думаю, эти вопли ее просто раздражают.

Я не могу ни скрыть румянец, волной затапливающий шею, ни убежать, ведь мы сидим далеко от входа, поэтому я делаю то, что сделал бы на моем месте любой ни в чем не повинный человек. Ныряю под стол, притворяясь, будто что-то обронила.

– Ты что-то потеряла? – недоуменно спрашивает Шарлотта. – Тебе помочь?

– Уронила счет. Я сама справлюсь.

– Не говори ерунды.

Пока я, скорчившись, прячусь под столом – количество упавшей на пол еды тут просто немереное! – я слышу, как приближаются шаги. Снова разносится женский голос, теперь уже совсем рядом.

Твою-то мать! В общем, я сижу на полу, извернувшись под странным углом, и только кеды торчат из-под стола.

– Элизабет Лафлин, какого черта ты делаешь под столом? Еду ищешь? Я знаю, тебе приходится нелегко, но имей немного самоуважения!

Этот визгливый голос я узнаю всегда и везде. В конце концов, его обладательница – мой заклятый враг.

Вести беседу в такой позе не очень удобно, и я прерывисто отвечаю:

– Искала объедки, чтобы собрать тебе ланч. А то слышала, от тебя сбежала очередная горничная.

– Вы что, знакомы? – раздается голос Шарлотты. Если ненавидеть кого-то считается за знакомство – то мы просто лучшие друзья.

Я выбираюсь из-под стола, чтобы нос к носу встретиться с самым эгоистичным человеком на планете Земля, Кортни Керр. Сегодня она щеголяет в шелковом топе, юбке-карандаше и замшевых туфлях на шпильке. Она складывает выкрашенные помадой красного цвета губы в лукавую улыбку.

– Привет, я Кортни Керр, – объявляет она и протягивает загорелую руку Шарлотте для рукопожатия. Затем бросает взгляд на отвратительные ярко-золотые часы Шарлотты и воркующим голосом продолжает: – Кстати, я просто в восторге от ваших часов Тиффани. Все, что они выпускают, – просто на века в моде. Папочка недавно подарил мне браслет от Тиффани, и он теперь мой любимый… Пока что.

– Благодарю, – произносит Шарлотта и с нежностью во взгляде касается черного ремешка своих часов. – У меня хороший муж, – добавляет она и, поворачиваясь ко мне, спрашивает: – Вы в одном классе?

– Ага. Большую часть жизни ходим в одну школу, – отвечает Кортни и пихает меня локтем. – Правда, Элизабет?

– К моему великому сожалению.

– Это твоя новая мама? – язвит Кортни и принимается вертеть браслет от Фенди на своем костлявом запястье. – Что, приемная семья снова от тебя отказалась? Кажется, в твоем случае прослеживается определенная закономерность.

– Тебя сюда Брендон привел на свидание? – парирую я. – Я понимаю, он не хочет, чтобы тебя увидели его друзья, да и место дешевое, идеально для…

Тут Кортни явно теряет весь свой задор и скучнеет лицом. А я ойкаю и зажимаю себе рукой рот.

– Точно. Он же бросил тебя на прошлой неделе. Прости, пожалуйста.

– Хорошо, что мы заговорили о друзьях. Ты же вместе с ними пришла? – снова вступает в разговор Кортни, откидывая за плечи свои длинные светлые волосы. – Ой, точно, откуда у тебя вообще друзья?

Вопрос меня уязвляет, потому что это правда – друзей у меня нет. Я никогда бы не смогла пригласить кого-то в свою нищую квартиру, и все свободное время я провожу с Джастином или же вообще в полном одиночестве. Ну или нянчу других детей, которых забирает себе Диана.

Шарлотта, кажется, зачарована нашей беседой. Ее глаза так и бегают туда-сюда, словно она смотрит теннисный матч. Кто же в этом гейме будет подавать мяч, а кто ловко отобьет его? Только вместо мяча дымящаяся куча дерьма.

Я решаю игнорировать Кортни, поэтому, разворачиваясь, отхожу от нее и Шарлотты. Дойдя до барной стойки, плачу по счету, все больше раздражаясь и от того, что Шарлотта все еще о чем-то болтает с этой идиоткой, и от того, что Кортни может ей рассказать.

Никто из них не собирается уходить, так что мне приходится вернуться к столику. Я как будто и не отходила – они беседуют, как давно потерявшие друг друга и только что вновь повстречавшиеся друзья.

Пока я неловко топчусь с ноги на ногу на черно-белом плиточном полу, Шарлотта успевает пообещать Кортни, что подбросит ее до дома. Я сразу сую руки в карманы, потому что больше всего мне хочется ткнуть Шарлотту локтем в ребра.

– Ты скажешь маме, что я тебя привезу? – осведомляется Шарлотта и улыбается сначала мне, а затем и Кортни.

– Конечно, – пожимает плечами она. – Думаю, проще будет сначала подвезти Э-ли-за-бет, – она мерзко тянет мое имя, – поскольку она живет по пути в мою часть города.

Кажется, Шарлотта не уловила этот снобистский выпад – о том, что Кортни-то живет в богатой, благополучной части города.

– Если у тебя такие богатые родители, что же тебе машину не купят? – высказываюсь я и тут же поворачиваюсь к Шарлотте. – Нет, давайте не будем подвозить меня первой, Шарлотта. Я хочу убедиться, что Кортни вам ничего не сделает. Она у нас немножко психопатка, – поясняю я и кидаю на нее злобный взгляд. – И что я успела пропустить? Когда это мы решили подвезти Кортни?

– Не мы решили, а я решила, – отвечает Шарлотта и успокаивающе хлопает меня по плечу. – И раз уж ты сегодня присматриваешь за собакой в моем районе, мы и правда сначала подбросим Кортни.

Мы направляемся в сторону выхода – уже все вместе.

– Какого хрена ты творишь, Кортни? – шиплю я.

– Всего лишь постигаю новые стороны твоей жизни, – ухмыляется Кортни. – И радуйся, что не Джастина.

Когда она произносит это, мне приходится бросить все силы на то, чтобы сдержаться и не зарядить ей по морде. Больше всего на свете я хочу стереть эту самодовольную усмешку с ее лица.

– Я на переднем, – объявляет Кортни, как только мы подходим к машине, и спешит к двери. Я забираюсь на заднее сиденье и яростно застегиваю ремень безопасности.

– Спасибо за ужин, Элизабет, – надменно улыбается Шарлотта. Я только хмурю брови.

Кортни никак не затыкается, и я перестаю обращать на нее внимание, вслушиваясь в дорожный шум. За окном медленно проплывает темный город.

Вдруг позади нас вспыхивает яркий свет фар, и разносится пронзительный вой полицейских сирен. Я инстинктивно хочу сжаться, спрятаться от этого звука – как раньше, когда я еще была ребенком.

Вместо этого я ощупываю свое запястье и нахожу шрам от ножа. Помогает вспомнить, что сейчас эти сирены пришли совсем не по мою душу.

Забавно. Когда-то я думала, что слово «полиция» крепко связано с такими понятиями, как «безопасность» и «надежность». Что они ловят плохих парней и мошенников, что они с гордостью носят знак Почета. Да, а потом моего отца загребли, и с тех пор я уже не так уверена в том, что они оказывают общественности услугу.

Я закрываю глаза, и меня затягивают мысли – мысли о том ужасном дне, худшем, наверное, в моей жизни. Дне, который кончился воем сирен, отрядом полиции и наручниками.

– Я что, превысила скорость? – спрашивает Шарлотта, ни к кому конкретно не обращаясь. В зеркале заднего вида отражается ее полное ужаса лицо. Полицейская машина наседает на нас, ожидая, когда мы наконец остановимся. – Что я сделала? – недоумевает Шарлотта и с силой растирает лицо ладонью. – Что я вообще могла сделать не так?

Мне бы хотелось сказать, что я точно знаю, что именно она сделала, но Кортни здесь – и все еще болтает без умолку. Я прикусываю губу. Во рту появляется металлический привкус крови – все лучше, чем если я сейчас сорвусь и наору на Шарлотту, выложив ей все свои карты.

Потому что я знаю все.

А Шарлотта, кажется, забыла, что правду похоронить нельзя. Любая ложь рано или поздно выйдет на поверхность.

От стыда она вся покраснела.

– Я что, не заметила какой-то дорожный знак?

Кортни молчит, лишь жмет плечами, больше занятая тем, чтобы справиться с пачкой жвачки.

– Сейчас уже так поздно… Может, я слишком мало постояла у знака «Стоп»? – бормочет Шарлотта, сбрасывая скорость и сворачивая на обочину. Под шинами шуршит гравий. Машина останавливается, и Шарлотта включает аварийные фары.

– Возможно, – начинаю я, – это потому что Кортни, как всегда, невозможно заткнуть, если не запихать ей что-нибудь в глотку.

Кортни оглядывается на меня через плечо и начинает открывать коробочку со жвачкой.

– Жвачки хочешь?

– Допустим.

Она трясет упаковку рядом с ухом и жмет плечами.

– Ой, извини. Кажется, я успела все съесть. Очень грубо с моей стороны, особенно учитывая, что тебе реально нужно освежить дыхание. Надеюсь, ты таким ртом Джастина не целуешь.

– Девочки, – строго говорит Шарлотта, – вы можете вести себя потише?

Стараясь откровенно не ухмыляться над трясущимися руками Шарлотты, я опускаю ресницы, пытаясь уберечь глаза от оскорбительно-яркого света фар полицейской машины.

Они ее что, запугать пытаются?

Она явно не привыкла к такому. Забавно, но нас бы вообще здесь не было, если бы Шарлотта не была в таком восторге от властей и запретительных ордеров.

Она опускает стекло, пригнув голову. Слышится громкий шорох шагов по гравию, машину освещает луч фонаря, зажатого в руке у полицейского. Шарлотта здоровается.

У него черные с проседью волосы и стрижка коротким ежиком. К лацкану приколот бронзовый значок, но света слишком мало, и я не могу разобрать имени. Особенно когда он начинает светить фонариком прямо мне в глаза.

Времени на формальную вежливость этот парень не тратит.

– Куда вы направляетесь?

– Везу этих девочек домой.

– А едете вы откуда?

– Мы ходили поужинать.

– В бар? – с намеком спрашивает полицейский.

– Нет, в «Закусочную на Тридцать шестой», – отвечает Шарлотта, и ее рука взмывает с колен в воздух. – Они только в старшей школе учатся, сэр.

– Но вы-то нет.

– Да. Но я не пила.

Полицейский кажется довольным ее ответами и переходит к следующему пункту.

– Номер лицензии, страховки и регистрации, мэм.

– У меня что, габаритные фонари не работают?

– Нет, – произносит он и указывает в сторону багажника. – Давайте я вам кое-что покажу.

– Хорошо, я расстегну ремень безопасности?

– Ага. Давайте за мной, посмотрим на машину.

– Вы в порядке? – шепчет нам Шарлотта. Мы киваем, и она уходит. Я тут же опускаю автомобильное стекло, чтобы лучше слышать, что происходит.

Луч фонаря выхватывает номерной знак машины, и полицейский указывает на маленькую наклейку в углу.

– Регистрация вашего джипа истекла в январе.

Я слышу, как Шарлотта возражает:

– Я думала, регистрация действует два года. Мы всегда выбирали продление на такой срок.

– Нет. Здесь четко указаны месяц и год, – парирует он и снисходительно хмыкает, как бы говоря «Ох уж эти женщины». Дальше полицейский просит документы на машину, так что я пихаю Кортни, очень занятую своим мобильным телефоном.

– Открой бардачок и дай ей документы.

– Чего? Какие документы?

– Серьезно? – жутко удивляюсь я. – Ты что, не знаешь, какие документы нужно возить с собой в машине?

– Прости, Элизабет, но у тебя опыта с общения с копами куда как больше. Но ты не беспокойся – когда папочка купит мне на день рождения машину, я обязательно попрошу тебя все мне объяснить, – выдает она, закатывая глаза. А после небольшой паузы продолжает: – Ты знаешь, я даже на ней прямо к твоему трейлеру приеду.

Прежде чем я успеваю заехать ей по плечу, она наклоняется вперед и принимается копаться в ворохе бумаг. Я в это время подглядываю за копом и Шарлоттой в зеркало заднего вида, но меня отвлекает изумленный вздох Кортни. Она резко захлопывает дверцу бардачка.

– Что? – спрашиваю я. – Что там?

– Там что-то твердое… Похоже на пистолет.

– Пистолет? – крайне удивляюсь я и неожиданно даже для самой себя пинаю спинку ее сиденья. – И ты что, его там оставила?

– А что я, по-твоему, должна сделать?

Я собираюсь велеть ей снова открыть бардачок, но тут до меня доносится шорох гравия и звук приближающихся голосов. Затем Шарлотта забирается обратно в машину, пока полицейский придерживает дверь. Она бросает нервный взгляд на дверцу бардачка.

– Все хорошо? – ровным голосом спрашиваю я.

– Просроченные номерные знаки.

Полицейский кладет руку на кобуру пистолета.

– Могу я увидеть документы на машину?

– Конечно, сейчас, – отвечает Шарлотта. Я с невинным видом перегибаюсь через Кортни, которая раздражающе громко чавкает жвачкой.

– Вам помочь бардачок открыть?

Но прежде чем я успеваю повернуть защелку, Шарлотта хватает меня за запястье и раздраженно шипит, что она сама.

– Хорошо, ладно! – отвечаю я и выдергиваю руку. – Как скажете.

Бардачок Шарлотта не трогает – она достает документы из центральной консоли и с натянутой улыбкой протягивает их полиции. Она изо всех сил пытается сделать вид, что ничего особенного не происходит.

– Держите.

Шарлотта вручает ему лицензию на машину и регистрацию, потом принимается копаться в кошельке в поисках канзасского удостоверения личности. Полицейский быстро пролистывает ее документы и возвращает назад.

– Не буду выписывать вам штраф. Времени это займет слишком много, и вам все равно придется заплатить пенни, когда вы будете обновлять номерные знаки. Так что езжайте домой и не забудьте этим заняться.

– Конечно, офицер Армстронг, – соглашается Шарлотта и дарит ему свою лучшую улыбку. – Мой муж бы ужасно разозлился, если бы я за это получила штраф.

Я вижу, что она сцепляет руки, чтобы мы не заметили, как сильно они трясутся.

– И сделайте это завтра! – напоследок рявкает он. Шарлотта кивает, стараясь удержать улыбку.

– Еще раз спасибо, офицер Армстронг, – говорит она ему в спину. Впрочем, он уже развернулся и направился к патрульной машине.

Шарлотта запихивает документы обратно в центральную консоль, прячет в кошелек удостоверение личности и переключает внимание на нас.

– Фух. Чуть не попалась, – бормочет она и выключает аварийные огни. – Простите, что сорвалась, девочки.

Шарлотта через зеркало заднего вида следит за тем, как полицейская машина выезжает обратно на шоссе.

– Делов-то, – жмет плечами Кортни.

– Я знаю, что обычно люди держат документы в бардачке, но я их там никогда не храню.

– Почему нет? – спрашиваю я.

– Просто привычка.

– Вы себя так вели, словно из бардачка на нас что-то ужасное выскочит, – возражаю я, приподнимая брови. – Вы там наркотики прячете, что ли?

– Конечно же нет.

Кортни тянется к бардачку, и я спешу ее отвлечь. А лучший способ привлечь внимание Кортни – это оказать внимание ей.

– Эй, Кортни. Где ты купила свои туфли?

И она немедленно начинает болтать про туфли и про то, какие магазины ей больше всего нравятся. Я немедленно перестаю ее слушать и просто рассматриваю раскинувшееся перед нами шоссе. Обычно здесь очень оживленно, но сейчас дорога полупустая, поскольку поздно. Так мы едем, и я сколупываю лак с ногтей – старая и скверная привычка, от которой я не могу избавиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.