Людмила Чёрная
Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Моя благодарность всем тем друзьям и знакомым, которые помогли мне написать эту последнюю книгу. Отдельная благодарность Оле Шмид. Особая благодарность моему замечательному сыну Алексу Меламиду. В трудную минуту он всегда был со мной. Бросал все свои дела и мчался ко мне по старому московскому адресу. Сорок лет это было не так-то просто, волею судеб мы оказались на разных континентах. Без забот сына я, его сварливая мамаша, не смогла бы ни жить, ни тем паче писать. От всего сердца благодарю Петра Авена. Без его великодушной помощи ни одна из моих трех последних книг: мемуары «Косой дождь»; «Записки обыкновенной говорящей лошади»; «Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки века минувшего» никогда не увидели бы света.

Часть I

Клара Цеткин в сыромятниках
(Вместо предисловия)

Эту историю поведала мне замечательная женщина и прекрасная актриса Лена К. Понятно, что в моем пересказе история очень многое теряет. Теряет уже потому, что я начисто лишена артистического дарования: не могу воспроизвести ни интонаций, ни мимики, ни жестов, которые были в рассказе моей дорогой подруги. Все равно. Попробую донести хотя бы фабулу рассказа.

1975 год. Москва. Советская власть уже в смягченном, брежневском, варианте. Но многое все еще неизменно, в частности – праздники.

Заметим, у советских людей их было до обидного мало – как мы говорили тогда, кот наплакал. Больших праздников два – ну, скажем, два с половиной. Один большой – 7 ноября, День Великой Октябрьской революции. Второй, 1 мая – кажется, День солидарности трудящихся всего мира или что-то вроде того. И еще половина большого праздника – 8 марта, Женский день. И, хотя в этот день все работали, праздник справлялся очень торжественно – а по-моему, был особенно суматошный и дурацкий. В тот праздник мужчинам следовало дарить подарки всем знакомым женщинам. В условиях постоянного дефицита это было необычайно трудно, особенно холостякам. Женатым помогали, естественно, жены. Сослуживицам дарили шоколадки или несчастные мимозы, ибо других цветов в марте не бывало. А вот с начальницами приходилось поломать голову.

Однако тут я отклонилась от основной темы. Итак, праздников было мало – то есть я имею в виду больших всенародных государственных праздников. И вот, в канун одного из них, а именно – Первого мая, Лена и еще несколько актеров театра «Современник» репетировали «Двенадцатую ночь» Шекспира. Репетиции вел английский режиссер Питер Джеймс, который и у себя на родине, в Англии, ставил Шекспира. Ставил без всяких завиральных идей и вывертов. Но все равно, уже самый факт привлечения английского режиссера для постановки на русской сцене был для СССР чем-то небывало прогрессивным, почти потрясением основ. Но это a prоpos…

Итак, молодые актеры репетируют Шекспира. А время идет и идет. Уже очень поздно, почти ночь. А назавтра им опять собираться в театре для новой репетиции.

И тут Лена предлагает актерам не разъезжаться по домам, в разные концы Москвы, а отправиться к ней, переночевать в ее маленькой квартирке, которая находится недалеко от театра. И режиссеру тоже советует не ехать в гостиницу, а вместе со всеми отправиться к ней. Так и поступили. И Лена всех уложила спать хотя бы на несколько часиков. Актерам расстелила огромный ковер прямо в холле, набросала подушек, и они улеглись не раздеваясь. Режиссера положила в маленькой комнатке-кабинете. А сама сразу заснула у себя в спальне.

Но прошло всего несколько часов, как вдруг в дверь к ней постучал напуганный режиссер-англичанин.

– Лена, вставай скорее. На улице что-то происходит… Там кричат… Кого-то зовут…. Шум страшный. Что-то случилось. Пожар! Война! Землетрясение!

Надо сказать, что квартира Лены была в доме на шумной Садовой, недалеко от метро, но все окна выходили во двор, кроме одного в кабинетике, который находился в торце здания. А главное, напомним, что дело происходило в канун большого советского праздника 1 мая…

Войдя в кабинетик и приоткрыв окно, хозяйка квартиры сразу все поняла: трудящиеся собирались на демонстрацию.

И тут я попытаюсь воспроизвести ее диалог с ничего не понимавшим Питером Джеймсом.

– Они все время кричат «Клара Цеткин». Кто этот Клара Цеткин?

– Это женщина, немка, друг Ленина.

– Немка? Друг Ленина? Друг Ленина – немец? Немка? И она еще жива? Сколько же ей лет?

– Давно умерла, по-моему.

– Давно умерла? Они вызывают дух Цеткин? Ночью? Но почему так громко, ведь все спят? И почему целой толпой? И на середине улицы?

– Да нет же, они вызывают не дух. Это фабрика Клары Цеткин. Тут за домом такой район, фабричный, называется Сыромятники.

– У Цеткин фабрика? Она друг Ленина – капиталистка из Сыромятники? Не понимаю, совсем не понимаю…

– Я же говорю, тут фабричный район и фабрика имени Клары Цеткин. Коммунистки, друга Ленина.

– Совсем не понимаю. Она, Цеткин, имеет фабрику в фабричном районе? Но почему ее поднимают среди ночи с постели? Ах, да! Она давно умерла. И они вызывают ее, как дух отца Гамлета… Короля?

– При чем здесь Гамлет? Гамлет здесь совершенно ни при чем и король, отец Гамлета, тоже. Ради бога! Я говорю о живых людях. Я говорю, что на улице собирают фабричных. Слышите? Сейчас созывают рабочих с завода «Серп и молот».

– Молотов? Ваш министр? Разве он не в отставке? Немец Клара Цеткин и министр Молотов! Опять война? А где Риббентроп? Но ведь его в Нюрнберге повесили! Клянусь, я у вас в Москве сойду с ума. Клара Цеткин. Молотов. Ленин… Крики на улице в пять часов ночи…

– И ничего это не пять часов ночи. Это уже шесть часов, почти полседьмого утра. И людей с фабрик и заводов собирают, чтобы идти на Красную площадь. Приветствовать…

– Зачем идти на Красную площадь? В шесть часов утра? И с Молотовым, и с Цеткин?..

* * *

Прослушав этот рассказ о «глупом» англичанине, который, видимо, так и не понял, что советские люди в два самых главных праздника собирались еще в полной темноте у своих фабрик, заводов и учреждений, чтобы вместе с родным коллективом дойти до Красной площади – а главное, чтобы пройти по ней перед мавзолеем, где недвижно стояли вожди.

Что? «Пройти по ней», то есть по Красной площади, «перед мавзолеем»? На самом деле, много раз проделав сей путь, я ни разу не проходила перед мавзолеем – я всегда перед ним пробегала. Так уж было задумано.

Сперва мы шли, шли и шли. Стояли, стояли и стояли. Потом опять шли и шли. А как только оказывались рядом с мавзолеем, начинали бежать, слыша крики: «Скорей! Скорей!» Не дай бог остановиться – на тебя набегут очередные шеренги. А при выходе с Красной площади, возможно, выдернут из толпы и затолкают в воронок. Только тебя и видели…

Однако это последнее, насчет воронка, – домысел. А все остальное – чистая правда.

К сожалению, если Питер Джеймс оказался таким «непонятливым» потому, что он был англичанин, то есть из другого, капиталистического, мира, то сейчас многие люди не хотят понимать прошлого, потому что они родом совсем из другой эпохи, можно сказать, с другой планеты.

Чудеса

Когда я всерьез решила взяться за свои мемуары, мне было лет 95. Больше всего меня пугало то, что уже нет старых пишущих машинок, на которых я отстукивала черновики своих переводов и статей. Как же писать? Осваивать интернет – поздно. Оставалось одно – писать от руки и искать переписчицу с компьютером и принтером. Но у девяностопятилетней старухи, как правило, дрожат руки. Я не была исключением из этого правила. Расписываясь в Сбербанке за пенсию, чувствовала, что пальцы меня не слушаются.

Теперь мне 103. Вышли в свет две мои толстые книги. Пишу третью, хотя не уверена, допишу ли. Когда работаю, рука не дрожит. А когда раз в три месяца помощница Лена привозит меня в Сбербанк и надо расписаться за пенсию, руки начинают дрожать…

Чудеса…

Поезда дальнего следования

Мне очень жаль моих очаровательных правнуков – им не придется часто путешествовать в поездах дальнего следования на сравнительно короткие расстояния. А как это было прекрасно: два – два с половиной дня быть в пути. Никуда не спешить, не нервничать.

Приезжаешь с чемоданом на вокзал. Садишься в свой вагон. Прощаешься с провожающими. Но знаешь, что они не уйдут, пока поезд не тронется, – таков ритуал. Надо еще помахать рукой на прощанье уходящему составу. И ты уже мысленно одна. А вот и впрямь одна. Засыпаешь под перестук колес на влажных простынях – в поездах постельное белье всегда было влажным, – но это тебе почему-то не мешает. Просыпаешься утром. Стоишь в проходе, ждешь своей очереди к умывальнику. Чистишь зубы, быстро ополаскиваешь руки, лицо…

На завтрак у тебя взятые из дома крутые яйца и белый хлеб, но ты еще тянешься за жареной курицей, предназначенной на обед. Ни этой курицы, ни огромных кусков белого хлеба ты не стала бы есть дома – ни за что! И не вкусно, и губительно для талии… В вагоне все это поглощаешь с волчьим аппетитом. А потом еще запиваешь темно-коричневым, непонятного вкуса чаем – его заваривают прямо в металлическом чайнике. А потом проводник разливает чай по стаканам в подстаканниках и разносит их по вагону…

Наконец, выходишь из купе и долго-долго стоишь в коридоре у окна. Видишь, что твой поезд оставляет позади все новые и новые перелески. Слышишь, как паровоз время от времени начинает протяжно гудеть… Почему? Зачем?

А если едешь на юг, тебя еще ждет особый праздник. На небольших станциях (они называются не узловыми) к твоему вагону выходят бабы со всякой снедью – с только что сваренными початками кукурузы, с малосольными огурчиками, с жареной рыбешкой… Словом, свободная торговля, давным-давно запрещенная в Советском Союзе…

Увы, все это минует моих драгоценных правнуков – восьмилетнюю Люси и шестилетнего Лэна. Впрочем, как знать?.. Может быть, им предстоит ездить в командировки на Луну – а значит, быть долго в пути. Тут, видимо, без скафандра не обойтись. Но скафандры – это тебе не уютно-пыльный вагон в поезде дальнего следования.

Нет, ничего не сравнится с неспешными поездками в старых, добрых поездах!

Говоря о приятном времяпрепровождении, которое ожидало человека в дороге, я еще не помянула о самом замечательном: о разговоре с нежданным попутчиком, который вдруг оказался твоим близким соседом на целых двое суток.

Об одном таком человеке я и веду рассказ.

В тот раз мы с мужем ехали отдыхать почему-то в Батуми. Было это, наверное, лет через десять после конца войны.

Прокручивая в голове события давнего и недавнего прошлого, я всегда сопоставляю их с историческими катаклизмами, иначе ничего не поймешь.

Итак, мы ехали отдыхать в Батуми, который был тогда, естественно, как и вся Грузия, одной страной с Россией. Ехали в «мягком» вагоне, который, впрочем, мало чем отличался от «жесткого».

Поезд уже шел, как вдруг к нам в купе заглянул военный в защитного цвета форме и в фуражке с голубым околышем. А за его спиной маячил проводник. Увидев женщину, то есть меня, военный повернул было назад. Но проводник взмолился: «Товарищ полковник, пустых купе нет… Всюду пассажиры…»

Так товарищ полковник стал нашим попутчиком. Был он еще не старый, в меру располневший, в меру плешивый, но отнюдь не лысый, отменно вежливый. Предложил мужу поменяться местами: спать на нижней полке. Муж отказался. Однако полковник все равно ночью спал наверху – наверное, чтобы не мешать мне.

Первые сутки мы с полковником разговаривали только по делу. А на вторые военного словно прорвало. Муж спал на верхней полке, а я слушала, затаив дыхание.

Полковник рассказал, что какое-то время в годы войны его летная часть и летная часть женщин-пилотов располагались недалеко друг от друга – и притом довольно долго. И вот одна из летчиц отчаянно влюбилась в него. И он в эту девушку влюбился тоже. И все это знали, но никто не осуждал, хотя он был командиром своей части. Но кто осудит, если смерть ходила совсем рядом? Рядом с ними со всеми?

Особенно подробно наш случайный попутчик рассказывал, как он тревожился, когда любимая летала бомбить немцев… Ее самолетик был такой небольшой, такой уязвимый, такой хрупкий по сравнению с его тяжелым бомбардировщиком. Одно слово – «кукурузник». И вот короткой летней ночью девушки летят в сторону фрицев. Проходит время, и они уже порознь возвращаются на свой аэродром. А он не сводит глаз с неба. Самолетика любимой все нет и нет – и вдруг он все же появляется. И наш полковник, тогда еще вовсе не полковник, хватает машину и мчится на аэродром встречать свою девушку…

Более искреннего рассказа и более прекрасной повести о двух любящих сердцах я никогда не слышала. Видно, что эта история была всегда с ним.

Прошло время, и летные части передислоцировали. Наш попутчик и его девушка расстались, но писали друг другу, она ему – чуть ли не каждый день. Потом пришла Победа… Но и в дни Победы они оказались далеко друг от друга. Так и не встретились.

А потом… Ну а потом он вернулся домой – к жене. И запретил девушке писать ему. Она ужасно переживала, но не посмела перечить.

На сем исповедь случайного попутчика закончилась. Он замолчал. Я тоже молчала, хотя внутри у меня все кипело. Почему он так жестоко обошелся с любимой женщиной? Не могла я понять этой жестокости, но возразить боялась. Видела, что попутчик не ждал моих советов – просто излил душу незнакомому человеку. Через какое-то время я не выдержала и спросила летчика, почему он так решил – решил порвать с той девушкой?

Попутчик посмотрел на меня с недоумением, пожалуй, даже неприязненно, и сказал:

– Мы с женой с детства жили рядом. Калитки наши были почти впритык. Ходили в одну школу. Я носил ее портфельчик. Она ждала, пока я учился в летном училище в Ейске. Потом сыграли свадьбу. Она провожала меня на войну. Опять ждала. Мыкалась с нашими двумя детьми… Как я мог не вернуться к ней, уйти к другой?

Он встал и покинул купе. Больше никаких долгих разговоров у меня с полковником не было. Муж проснулся. А не доезжая до Батуми, летчик надел форменный мундир с длинной орденской ленточкой. Попрощался с мужем и со мной и сошел с поезда. А я, как могла, пересказала мужу историю любви, которую попутчик мне поведал.

Прошло много-много лет. И я вспомнила рассказ, который услышала от совершенно незнакомого человека, – вспомнила и подумала, что этот человек, наш с мужем случайный попутчик, был прав.

Верность, чувство долга выше самой красивой любви. Наверное?

Мой муж Даниил Ефимович Меламид

Самая длинная глава – такая же длинная, как моя пятидесятилетняя совместная жизнь с Д. Е.

Предваряя рассказ о Д. Е. в молодости, скажу, что и тогда, и до самой смерти все друзья и знакомые, а также все товарищи по работе звали мужа Тэк – видимо, еще его гимназической кличкой в Германии в самом начале 1930-х.

Познакомилась я с Д. Е. в далеком военном 1942 году, в тассовской редакции контрпропаганды и дезинформации, куда он взял меня на работу. Редакция эта, состоявшая из хороших и опытных журналистов разного возраста, держалась исключительно на нем – молодом человеке, только несколько лет назад закончившем исторический факультет МГУ.

Тогда Д. Е., мой начальник, ежедневно придумывал десятки тем для «дезов» (дезинформационных сообщений) и раздавал их своим сотрудникам, сочинявшим эти дезинформационные сообщения для «войны в эфире».

На всякий случай растолкую, что такое «дезы»: «дезы» – это дезинформационные сообщения, попросту фейки, заведомая ложь, которая передавалась по радио противнику. К примеру, мы, в данном случае ТАСС, передавали немцам, что генерал Икс впал в немилость у Гитлера и что этот, один из самых успешных и знаменитых генералов может быть «задвинут» или даже разжалован. Через несколько дней вслед этой «дезе» про генерала Икс шла новая «деза», где уже давались подробности первой «дезы». Мол, у генерала Икс опять был неприятный разговор с фюрером. Далее шла целая цепочка таких «дез», каждую из которых нужно было оформить как можно правдоподобнее. Сотрудники Д. Е. были чрезвычайно квалифицированные люди, а самого Д. Е. в шутку называли «лорд Ванситтарт» – видимо, потому что этот неизвестный нам лорд исполнял в Англии похожую роль.

Но, кроме «дезов» для «войны в эфире», требовались и контрпропагандистские статьи. Их писали три журналиста, в том числе и я – самая молодая в редакции.

Кроме того, Д. Е. командовал довольно большим числом референтов и другим вспомогательным персоналом. Наконец, он же «не замечал», что два весьма уважаемых партийных товарища, его замы, сидя в отдельном кабинете, занимаются своими делами… и палец о палец не ударяют ради редакции.

Работали на редакцию и многие молодые, и не очень молодые начальники и сотрудники из других отделов. А Яков Семенович Хавинсон – руководитель ТАССа в ранге наркома (министра) – в Д. Е. души не чаял.

Как я поняла потом, вся эта редакция дезинформации и контрпропаганды была детищем Д. Е. – и не в переносном смысле слова, а в самом что ни на есть прямом… Как же это произошло?

Д. Е. закончил университет в 1938 году, и его оставили в аспирантуре. Но семья Д. Е. нуждалась в заработке, и молодому человеку пришлось распроститься с кафедрой истории Средних веков. Он перешел в заочную аспирантуру и начал работать.

Выпускника МГУ, всего лишь кандидата в члены ВКП(б), распределили в ТАСС на очень скромную должность референта по Германии в справочной. Благо Д. Е. – особенно по тем временам – обладал неоспоримым достоинством: для него немецкий язык был не иностранным, а вторым родным. Он почти закончил немецкую гимназию – и при том его отец Ефим Александрович не занимал поста ни посла, ни полпреда, ни советника посла в советском посольстве или советника полпреда в советском полпредстве – alias советском торговом представительстве. Отец Д. Е. был всего лишь евреем, бежавшим в Германию от Гражданской войны и поступившим в советское торговое представительство на более чем скромную должность бухгалтера… Естественно, в начале 1930-х, когда Гитлер набирал все бóльшую силу, семья вернулась в Советский Союз. Но отца, в отличие от других загранработников более высокого ранга, в годы Большого террора не казнили и даже не посадили. И, когда я познакомилась с Ефимом Александровичем уже в конце войны, он трудился бухгалтером в булочной и, увы, только изредка «отоваривал» мои хлебные карточки: давал вместо черного, плохо пропеченного хлеба, белый, тоже весьма плохого качества.

При всем при том Ефим Александрович, как я выяснила много позже, был в ту пору одним из очень немногих людей, изучавших арамейский и другие древние языки, послужившие основой для создания иврита. Немного больше честолюбия и энергии – и отец Д. Е. мог бы стать… профессором, известным человеком[1]…

Но вернемся к Д. Е.

Даже в Германии до прихода к власти Гитлера Д. Е. оказался везунчиком: его дядя в годы Веймарской республики был богатейшим человеком и, естественно, помогал родственникам – в частности, оплатил привилегированную гимназию, в которую поступил племянник. В этом учебном заведении до уроков ученики посещали бассейн, а потом не то массажист делал им массаж, не то они массировали друг друга.

Д. Е. и в этой гимназии, хотя и мальчика из незнатной семьи, да еще и еврея, очень выделяли за его способности и ум. Поистине, везунчик.

И снова перенесемся в Москву.

Итак, Д. Е., то есть Тэк, работает в справочной в должности референта по Германии. Его задача читать текущую немецкую прессу и выписывать из нее на карточки особенно важные сообщения, переводя их на русский язык. Ну, а после раскладывать эти карточки по соответствующим ящикам.

Все сие происходит как раз в период нашей отчаянной дружбы с нацистской Германией.

Но вот 10 мая 1941 года в рейхе Гитлера случилось нечто небывалое. Второй человек в стране, заместитель фюрера Рудольф Гесс, угнал самолет и… улетел в Англию, несмотря на строгий запрет браться за штурвал. Гесс летел к врагу – ведь Англия была в разгаре войны с Германией.

Официальное объяснение с немецкой стороны состояло в том, что партайгеноссе Гесс внезапно… сошел с ума.

Естественно, информационные службы всех стран мира были полны сообщений об этом непонятном полете – никто не поверил, что Гесс внезапно спятил. Возникло множество толкований и много вопросов. Знал ли Гитлер о планах Гесса или не знал? И кто за этим стоит? Была ли какая-то договоренность у Гесса с англичанами или ее не было? И с кем именно, если была? И как этот поступок второго лица в нацистской Германии повлияет на ход войны?

На второй день после загадочного происшествия САМ СТАЛИН позвонил в ТАСС по вертушке – специальному кремлевскому телефону. И Хавинсон, ответственный руководитель ТАСС, взяв трубку и услышав голос вождя – может, в первый и последний раз в жизни, – узнал, что Сталин требует от него прочесть все официальные сообщения о полете Гесса в Англию и комментарии к ним. Тут Хавинсон, не читавший ни на одном иностранном языке, не растерялся и позвал на подмогу Д. Е.

И тот настолько толково изложил все Сталину, отделив информацию от дезинформации, что Вождь осведомился, как фамилия референта. И тогда, назвав свою фамилию, Д. Е. сказал ему, что в Москве надо бы создать службу дезинформации, поскольку во всех остальных крупных державах таковые уже существуют.

И, о чудо! Сталин так и сделал! По решению ЦК ВКП(б) от 1941 года в ТАСС появилась редакция контрпропаганды и дезинформации, а ее руководителем был назначен Меламид Даниил Ефимович.

Вы спросите, почему я не написала раньше о сей поразительной истории, только вскользь отразив ее в своих мемуарах – книге «Косой дождь»?

Не написала потому, что в редких рассказах Д. Е. история эта все время видоизменялась в зависимости от слушателей и настроения рассказчика. Я ее помню и в таком варианте:

Муж: «Я сидел в кабинете Сталина. И, покуда он говорил, его голова все ниже и ниже склонялась, а потом и вовсе упала на грудь».

Как литератор, всю жизнь проживший в России, я тупо доверяю только одному методу рассказа – реализму. А всякие фантазии в стиле барона Мюнхгаузена меня бесят. Хотя я уже давно поняла, что выдумки мужа объяснялись его неистребимым ребячеством.

Недаром соученики мужа по университету, сколько я их помню, рассказывали, что Д. Е. гордился отнюдь не своими успехами в науках, а только тем, что на сборах будущих призывников лучше всех разбирался в пулемете, а также был членом вузовской команды легкоатлетов и выступал на московских студенческих соревнованиях.

Рассказ Д. Е. о его карьерном взлете документально подтвержден. Бывший сослуживец мужа по ИМЭМО Петр Черкасов, роясь в архивах, обнаружил решение ЦК КПСС о назначении еще совсем молодого Д. Е. Меламида заведующим редакцией контрпропаганды в ТАСС.

Заметим, в высочайшем рескрипте слово «дезинформация» вообще отсутствует, хотя именно таким было официальное название редакции, – его нет по причине «секретности». Какая дезинформация в насквозь правдивом советском государстве?! Этого не может быть потому, что не может быть никогда!

Но пойдем дальше. Для мужа тогдашнее решение ЦК было судьбоносным. Оно стало для него своего рода оберегом, талисманом или, скорее, охранной грамотой на долгие годы, до самой смерти Сталина.

Несмотря на дикий послевоенный сталинский антисемитизм, и уже после того, как редакцию контрпропаганды и дезинформации в ТАСС ликвидировали, Д. Е. все равно никогда не увольняли и, стало быть, не объявляли тунеядцем.

Уверена, что причина была в одном: начальство не хотело брать на себя ответственность: мол, кто знает, почему этого «еврейца» ЦК ВКП(б) назначило на такой высокий пост? Лучше с ним не связываться. И главное, не переспрашивать: переспросишь – и тебя сразу на Колыму.

Все восемь лет от конца Отечественной войны до смерти Сталина Д. Е. проработал в Совинформбюро – весьма невыразительном в условиях мира учреждении, в столь же невыразительной должности обозревателя. Теперь я поняла, что там пристраивали всякого рода отставников – к примеру, бывших коминтерновцев.

Бок о бок с Д.Е., в той же должности, был и некий Миров из Коминтерна – папаша двух дочек, одна из которых стала женой Шинделя, в будущем Лазарева, фактического хозяина влиятельного в 1960–1970-е журнала «Вопросы литературы» (или, как острили, журнала «Вопли»).

И эта, как казалось бы, пустая деталь сыграла двадцать лет спустя свою роль в судьбе Д. Е. и в моей тоже.

После смерти Сталина

В послесталинскую эпоху Д. Е. сразу пошел в гору: стал сотрудником и очень скоро членом редколлегии нового журнала «Международная жизнь», который, в отличие от «Нового времени», был чисто мидовским изданием, то есть официозом. Соответственно, его главным редактором назначили…. Громыко – не самого блистательного русского дипломата из тех, кого знала история[2].

Уже из «Международной жизни» Д. Е. попал в Нагорное, где бригада умников пыталась как-то сформулировать иностранную (международную) политику советского государства после смерти Сталина и, кажется, написать соответствующий учебник.

При Сталине Нагорное было, вероятно, каким-то «закрытым» для простых смертных, номенклатурным санаторием… Посреди леса стоял глухой забор с пропускной будкой, а за забором – с десяток домиков, где на всем готовом жили такие же, как Д. Е., специалисты. Кроме того, в Нагорном был главный корпус, и там помещались столовая, библиотека, очевидно, бильярдная, кинозал и т. д. А также здание для прислуги – ее в таких заведениях называли обслугой.

В кинозале раз в неделю крутили иностранные фильмы, которые в СССР дозволялось смотреть только номенклатуре. Благодаря кинозалу я и побывала несколько раз в Нагорном: ведь к номенклатуре принадлежала и моя любимая Наталья Сергеевна Сергеева – главный редактор «Нового времени». Сообщив ей, что вечером можно посмотреть хороший фильм, я вместе с Н. С. приезжала к Д. Е. Машину Сергеевой впускали за забор, на «сакральную» территорию…

И тут я вынуждена сделать небольшое отступление.

В Нагорном Д. Е. провел всего три-четыре месяца от силы. Никакого особого влияния на его дальнейшую карьеру это обстоятельство не имело. Учебника, который в Нагорном писался, я в руках не держала – не знаю даже, вышел ли он в свет.

Тем не менее, о чем бы я ни рассказывала в своих мемуарах и заметках, я обязательно вспоминаю Нагорное. И не только потому, что в конце застоя идея коллективного творчества переросла, очевидно, в коллективные бдения на Рублевке под руководством Андропова – тогда еще не генсека, а главного гэбэшника. Отнюдь не только.

Меня потрясала сама идея: посадить, образно говоря, за один письменный стол совершенно разных людей и заставить их сотворить, опять же образно говоря, истину в последней инстанции, или, скорее, выработать какую-то новую концепцию и облечь ее в какие-то новые слова…

Конечно, в мире существовало немало примеров того, как люди творили-писали, ну, скажем, вдвоем, или, как мы острили в молодости, «оба-два»… Братья Гонкуры, Эдмон и Жюль, вместе сочиняли романы. Братья Гримм, Якоб и Вильгельм, вместе собирали немецкий фольклор, а потом издали толстый том «Детских и семейных сказок». И много еще известно совместных работ. Под именем Козьмы Пруткова сочиняла острые сатирические заметки целая группа русских писателей: Алексей Константинович Толстой – автор известных исторических романов, к примеру, «Князя Серебряного» – и братья Александр, Алексей и Владимир Жемчужниковы.

Наконец, я еще застала наших несравненных сатириков Ильфа и Петрова – авторов бессмертных «12 стульев», «Золотого теленка» и «Одноэтажной Америки». После смерти Ильфа даже ходила к Петрову, показывала наш студенческий – мой, Лени Шершера и Раи Либерзон – недописанный сатирический роман.

Перед экзаменами по зарубежной литературе ифлийцы-западники отправлялись в Ленинскую библиотеку и читали там учебник Корша и Кирпичникова – но, кажется, Корш и Кирпичников были просто авторами разных глав… Однако не буду мелочиться – что там какие-то неизвестные Корш и Кирпичников! Ведь вместе творили даже Маркс и Энгельс… «Призрак коммунизма бродит по Европе» – это их общая фраза-лозунг. А ведь основоположники марксизма жили в разных странах.

Однако в каждом случае содружество (сотворчество) авторов было не случайным – отнюдь нет. Писали, творили вместе люди, связанные друг с другом иногда родством (братья Гонкуры, братья Гримм) и – обязательно – общими взглядами-оценками окружающего, склонностями, симпатиями и антипатиями, общим восприятием окружающего мира. Иногда – общей способностью видеть смешное, как в случае с Ильфом («загадочной еврейской душой») и Петровым («загадочной русской душой»)…

В Нагорном же собирали совершенно разных людей, в лучшем случае знакомых только шапочно – к тому же, полагаю, опасавшихся друг друга. Ведь в те годы считалось, что каждый человек в СССР, особенно партиец, просто обязан сигнализировать (стучать), если считает, что его знакомые не вполне лояльны ко властям предержащим и, упаси бог, критикуют их…

И именно эти разные люди должны были создавать новые учебники, формулировать новые основополагающие мысли о новой политике СССР!

(В Нагорном работала не только группа Арбатова, но и группа академика Минца, занимавшаяся компартиями в капстранах.)

Странная, диковинная выдумка советской власти, продержавшаяся до самой Революции 1991-го! Хотя ясно, чем она была вызвана, что ее породило. Этой причиной был страх личной ответственности. Даже сам Сталин требовал, чтобы расстрельные списки, где фигурировали крупные политики-ленинцы, подписывали все члены политбюро.

Но при таком подходе не могла возникнуть ни одна действительно новая мысль, вообще было невозможно любое творчество-сотворчество.

Давно пора заканчивать размышления о Нагорном. Хочу лишь добавить напоследок, что в данном случае скаредная советская власть проявляла небывалую щедрость. За те месяцы, которые «насельники» пребывали в Нагорном – на свежем воздухе и при усиленном (кремлевском) питании, – им полностью выдавали зарплату по месту работы: ни сам «творец» новых идей, ни его семья не должны были ни в чем нуждаться…

Уже в Нагорном Д. Е., видимо, оказался не ко двору. Он рассчитывал на коренные изменения в нашей внешней (международной) политике, однако ни в Нагорном, ни в журнале «Международная жизнь» ничего такого не предполагалось.

Не знаю, как в высших сферах, но на уровне журнала и Нагорного все сразу стало забалтываться. В ход пошла старая бодяга о приоритетах и о несокрушимости марксизма-ленинизма. В сталинском дворце на Смоленской, в МИДе, надолго воцарился Громыко плюс в ООН – Вышинский, прокурор-палач на так называемых показательных процессах.

И тут Д. Е., при всей своей кажущейся непрактичности – он был все-таки человеком практичным, или скорее здравомыслящим, – вспомнил о прерванной научной карьере. Он, впрочем, никогда не рвал ни с кем и ни с чем окончательно, а уж с наукой тем паче. В частности, Д. Е. возобновил старые связи с воссозданным институтом венгерского коммуниста, академика Варги – институтом, ставшим в будущем ИМЭМО[3].

За спиной Д. Е. была кандидатская диссертация. Защитил он ее в 1947 году, так сказать, в самый последний момент, когда при Сталине евреям еще можно было это делать.

И при выборе темы Д. Е. снова проявил свой недюжинный ум. Он написал работу о так называемом «Генеральском заговоре» 20 июля 1944 года против Гитлера. Тема по тогдашним временам странная… Нацистская Германия повержена в прах окончательно и бесповоротно. Уже существуют две Германии – социалистическая ГДР и капиталистическая ФРГ. Нюрнбергский процесс прошел. Зачем же ворошить прошлое, вспоминать заговор аристократов-военных?

Даже Эренбург, с его поразительной проницательностью и талантом, откликнулся на взрыв в гитлеровском бомбоубежище «Вольфсшанце» («Волчье логово») дурацкой, чисто советской пропагандистской статьей, из которой следовало, что этот заговор по чистой случайности не покончил с Гитлером. В частности, Эренбург писал вослед этому покушению, осуществленному графом Штауффенбергом, что генералы («генеральский заговор»), мол, в последний момент решили избавиться от Гитлера, дабы заключить сепаратный мир с союзниками и спасти свою шкуру.

Однако умный Эренбург должен был бы понимать, что ни о каком сепаратном мире с Германией в ту пору не могло быть и речи. Без СССР, с его гигантской армией, никто не сел бы за стол переговоров с немцами.

А сколько сотен тысяч солдатских жизней можно было бы спасти! И не солдат союзников – их, как могли, берегли Черчилль, Рузвельт, да и собственные генералы, – а жизни наших воинов! Конечно, руководители заговора об этом не думали – они хотели всего лишь избежать бессмысленных разрушений последних военных месяцев…

Итак, Д. Е. написал о нескольких десятках смельчаков, которым не удался заговор. В СССР, естественно, его диссертация не имела никакого резонанса. Даже слово «покушение» давно исчезло из нашего лексикона – сами понимаете почему… Но зато диссертация Д. Е. сделала его любимцем обеих Германий – ГДР и ФРГ.

Опираясь на эту работу, режиссер-документалист из ГДР Карл Гасс снял фильм о заговоре. Кажется, он назвал свою ленту «Революция по телефону». И этот фильм с одинаковой гордостью смотрели немцы как в ГДР, так и в ФРГ.

В годы перестройки, то есть спустя десятилетия, когда я с больным мужем приезжала уже в объединенную Германию на разные коллоквиумы, чтения, собрания и даже митинги, меня знакомили в бывшем ФРГ с уже состарившимися участниками или вдовами участников заговора 20 июля 1944 года. Эти старички и старушки, обладавшие громкими титулами, – представители лучших родов Германии – поражали и своим демократизмом, и желанием делать добро… А также, увы, наивностью!

Однако вернусь к моему мужу Д. Е.

Имея за спиной диссертацию и звание кандидата наук, в 1958 году он перешел из журнала «Международная жизнь» в бывший институт Варги, который после войны постепенно превратился в огромное влиятельное заведение и получил название ИМЭМО – Институт мировой экономики и международных отношений. А после смерти Е. Примакова, который был короткое время одним из директоров института, стал носить его имя.

Но прежде, чем писать о деятельности Д. Е. в ИМЭМО, все же хочу объяснить, что же представлял собой этот институт, в котором так долго трудился муж…

И тут, и далее мне не обойтись без доктора наук и членкора Академии наук П. Черкасова, который совсем юным саратовским пареньком начал свою работу у Д. Е., а впоследствии стал другом всей нашей семьи. В 2016 году он, с присущими ему добросовестностью, талантом и умной доброжелательностью, написал гигантский том (872 с.) «ИМЭМО. Очерк истории». Без этой книги я очень многого так и не узнала бы о работе Д. Е.

Итак, пересказываю Черкасова:

«ИМЭМО – Институт мировой экономики и международных отношений Академии наук, был создан в 1956 году по решению ХХ съезда ЦК КПСС и призван информировать и консультировать высшее советское руководство по вопросам современного мирового развития».

Очень похвально! Институт, его ученые будут информировать «высшее советское руководство», сиречь власть, о «мировом развитии…».

Но прежде, чем дальше пересказывать П. Черкасова, скажу, что основные годы работы Д. Е. в ИМЭМО совпали с временами застоя, что, естественно, самым непосредственным образом отразилось и на международной политике советского государства, и на ИМЭМО.

Робкие попытки Хрущева сблизить СССР и США – кукурузная эпопея и выступление в ООН, где наш генсек, сняв башмак, стучал по деревянной обшивке своего сиденья, сделали Никиту посмешищем и в Советском Союзе, и в Америке, по-моему, он этого не заслужил…

Брежнев в международные дела особенно не лез, предпочитал следовать старым сталинским курсом, только более мягким. До поры до времени следил, чтобы так называемые страны народной демократии не сильно бунтовали… А в друзьях держал маоистский Китай, Кубу плюс самые отсталые страны Южной Америки и Африки… Их СССР изо всех сил подкармливал, кое-кого даже содержал.

Министра иностранных дел Андрея Громыко, как и Молотова, на Западе прозвали «господин НЕТ» – оба они на всякий случай отвечали отказом на любые конструктивные предложения, по принципу «как бы чего не вышло».

А как иначе? Все ведомства Громыко и все вообще дипломатические учреждения за границей были буквально прошиты гэбэшниками. При Сталине гэбэшники знали, что их время от времени сменяют, то есть что старым кадрам позорной смерти не избежать… Новые, послесталинские, их коллеги ничего такого не боялись – они были всемогущи.

При Брежневе даже послы ссорились с собственными женами только на улице, а не в стенах посольства. Но и на улице разговаривали, отвернувшись друг от друга: боялись, что слова прочитают по шевелению губ… Это не я выдумала, это рассказал мне сын видного загранработника…

Словом, политика советского государства при Брежневе никак не соотносилась с «современным мировым развитием», о котором власть должны были будто бы информировать ученые из ИМЭМО – как раз наоборот… И с этим volens nolens надо было считаться руководству института.

Поэтому так важно, по-моему, отметить, что все академики – и в первую очередь академик Иноземцев, который долгие годы возглавлял ИМЭМО, – безусловно, были порядочными людьми.

Д. Е. явно повезло. Хотя даже везение в то время было относительным.

1960-е воспринимаются сейчас как более-менее свободные, даже прогрессивные. Однако интеллигенции в СССР, за исключением небольшой кучки столичных гуманитариев, никакой прогресс не коснулся, она продолжала жить, «под собою не чуя страны».

«Мальчики в коротких штанишках» – так в будущем назвали «команду» Егора Гайдара, нашего великого реформатора, – по-прежнему работали в своих закрытых институтах, лабораториях и конструкторских бюро, по большей части засекреченных. А некоторые и жили в закрытых, засекреченных городах. Я не говорю уж об академике Сахарове – создателе водородной бомбы.

Застой, конечно, был не так опасен, как сталинизм, но тоже отвратителен: люди по-прежнему врали, фальшивили, старались обмануть и других, и себя. Двуличие, трусость, отсутствие всякой инициативы изъязвляли все общество.

В ИМЭМО бóльшая часть сотрудников была занята экономикой зарубежных стран, немного меньшая – политикой.

Сектор, который много лет возглавлял Д. Е., занимался политикой.

Естественно, ИМЭМО, как и всякое государственное образование, подчинялось неумолимым бюрократическим законам и, стало быть, все расширялось и расширялось. И до того расширилось, что построило себе на Юго-Западе Москвы, на Профсоюзной улице, небоскреб – высотное здание в 21 этаж, – где с трудом уместились 1200 институтских сотрудников[4].

Разумеется, дом на Профсоюзной был оснащен и современной, по тогдашним представлениям, техникой. На первом этаже размещался огромный ксерокс, доступ к которому незасекреченным сотрудниками был запрещен.

Имелся в небоскребе ИМЭМО и актовый зал (конференц-зал), на сцену которого иногда выходил молодой Жванецкий со своим потрепанным портфельчиком и читал вынутые оттуда миниатюры. Ничего подобного от Жванецкого мы больше не слышали, ведь каждая из миниатюр была ударом под дых тогдашним властям… А кто же согласится бить власть под дых, если ты уже состарился[5]?..

Выступал на сцене института и молодой Андрей Тарковский, демонстрировал свой фильм «Солярис». Показался мне озлобленным и неприятным, особенно по контрасту с его отцом – поэтом Арсением Тарковским, которого я очень любила.

Молодой, веселый Михалков показывал ленту «Родня», отвечал на вопросы, хвалил Тарковского, вообще был очень мил и никакой «державностью» от него и не пахло…

К сожалению, не всегда я присутствовала в том актовом зале – может, многое интересное пропустила.

Согласно всесильным законам бюрократии, ИМЭМО не только беспрерывно расширялся, но и одновременно «делился», как амеба, – вернее, от него отпочковывались все новые и новые институты. Первым отпочковался Институт рабочего движения, вторым – Институт США и Канады, третьим, новым, стал Институт Европы, четвертым – Институт соцсистемы.

О секторе мужа и я могу сказать несколько слов. В нем, по-моему, с начала и до самой смерти работал Дональд Маклейн – английский лорд, ставший нашим разведчиком. Он перешел в ИМЭМО вслед за моим мужем из «Международной жизни». В Англии Маклейн делал прекрасную карьеру в их МИДе – и, соответственно, передавал Сталину военные секреты союзников.

Дональд Маклейн был в институте лучшим другом Д. Е. Для меня это фигура во многом непонятная, но, безусловно, трагическая. Рассказывать о нем больше не стану, так как сейчас история группы Филби, в которую входил Маклейн, очень подробно объяснена и рассказана в нашей печати.

Естественно, в секторе Д. Е. Дональд занимался Англией. Францией занимался Юрий Рубинский – тоже мощная личность, блестящий специалист и умнейший человек. В 1970-е Рубинского забрали в МИД, и он долгое время работал в советском посольстве во Франции.

Из других ведущих специалистов сектора Д. Е. Черкасов вспоминает еще Дашичева – друга моего мужа. Тот тоже был видный германист, знаток фашизма. К сожалению, его труды недооценены. В 1980-е он, по-моему, работал на ГРУ. Карьере Дашичева мешало то, что он был сыном начальника штаба, одного из наших первых маршалов, казненных в 1937 году Сталиным.

Еще Черкасов вспомнил из сотрудников мужа Инессу Михайловну Иванову – дочь крупного партийного вождя Родионова, расстрелянного по «Ленинградскому делу». Но Иванова не то в 1960-е, не то в 1970-е из института ушла.

И наконец, Германией – а точнее, ФРГ – занимался сам Д. Е.

Теперь начну цитировать П. Черкасова…

«До самой смерти – пишет П. Черкасов – он (Д. Е.) остается работником этого института. Из них 21 год возглавляет сектор международных политических проблем Европы, входит в ученый совет института, воспитывает множество учеников. ‹…› Трудно даже перечислить все, сделанное им в современной германистике и в европейских исследованиях за сорок лет неустанной работы. Два десятка книг и брошюр, многие десятки глав и статей, общий объем которых превышает 300 печатных листов».

Все это звучит для меня невразумительно. Особенно, когда Черкасов пишет о трехстах печатных листах книг, брошюр и многих десятках «глав и статей».

Львиную долю в этих трехстах листах занимали обязательные (плановые) разделы в плановых сборниках, которые Институт регулярно издавал. Муж писал их по принуждению, и они, в большинстве своем, представляли пустышки, переливание из пустого в порожнее. То были оснащенные цитатами из классиков марксизма-ленинизма и снабженные более-менее современными цифрами нудные рассуждения о «загнивании» капитализма-империализма в современной Западной Европе.

Конечно, я понимала, что Д. Е. вынужден был писать эти плановые работы, но не могла взять в толк, почему он не пишет, как многие тогда, в стол…

Только теперь, спустя много лет после смерти мужа, я осознала, как мучительно трудно было Д. Е. отстаивать свои взгляды в Институте и пытаться хоть как-то повлиять на внешнюю политику Советского Союза.

Цитирую снова П.Черкасова: «Первым из советских политологов-международников он начал изучать Федеративную Республику Германии с момента ее создания…» И далее: «В течение сорока лет, он (Д. Е.) отстаивал идею “единой германской нации”, отвергая сомнительную теорию “социалистической нации”, выдвинутую идеологами СЕПГ и подхваченную пропагандой КПСС. А для этого в те годы требовалось немалое мужество.

Он всегда был убежден в исторической неизбежности воссоединения двух германских государств, созданных в обстановке “холодной войны”».

Правда, на мои вопросы уже в конце 1970-х, возможно ли объединение двух Германий, муж отвечал: возможно только в случае третьей мировой войны, то есть в случае каких-то глобальных катаклизмов. Естественно, международник Д. Е. не мог представить себе, что «глобальные катаклизмы» произойдут как раз в нашей стране…

Тот же Черкасов рассказывает, с каким трудом и Д. Е., и институт отбивались от бессмысленных нападок реакционных сил в самом СССР – условно говоря, от «сусловцев» во внешней политике.

Особенно поразил меня рассказ П. Черкасова о скандале Д. Е. с советским послом в ГДР Абросимовым, дошедшем аж до Политбюро ЦК КПСС. Привожу описание этого скандала в работе Черкасова.

21 января 1970 года Абросимов в телеграмме главе германского отдела МИДа Фалину и министру Громыко высказал возмущение интервью журналу «Шпигель» проф. Мельникова[6], который «не только не отклонил утверждения корреспондента “Шпигеля” о якобы особом характере отношений ГДР и ФРГ, но и по существу подхватил их. Так, на вопрос, может ли существовать между ФРГ и ГДР более тесное сотрудничество, чем между государствами различных наций, т. Мельников ответил утвердительно и сказал, что такие отношения могут существовать между двумя государствами в области науки, культуры, а также экономики»…

Громыко ответил на донос «соломоновым решением» – так пишет Черкасов, – разослал (донос) членам Политбюро КПСС… В результате, как я понимаю, Фалину удалось замять все это дело. Тому самому Фалину, который, по моим представлениям, был ультрареакционным политиком, долгие годы утверждая, что к договору Молотова – Риббентропа никаких секретных протоколов не прилагалось. Однако в случае с Абросимовым и Фалин не мог поддержать этого тупого чинушу.

Но вернусь к Д. Е.

Со «Шпигелем» связан и другой инцидент. Помню, что этот влиятельнейший и известнейший во всем мире журнал предложил Д. Е. стать у него колумнистом… Но Д. Е. по решению инстанций должен был от этого лестного и выгодного Советскому Союзу предложения отказаться…

Насколько я понимаю, официальная наша пропаганда по вопросу о Германии, а вернее, о ФРГ, заключалась в беспрерывном повторении одной-единственной темы: ФРГ – оплот реваншизма и неонацизма. Правители ФРГ спят и видят, как бы продолжить дело Гитлера – подготовить новую войну против Советского Союза… А между тем это было не так, тем паче, что в 1960-е в ФРГ к власти пришли новые политики – социал-демократы… Да и денацификация проходила там всерьез. Общество осознало чудовищные преступления нацистов, люди поняли, какой ущерб нанес Гитлер не только чужим народам, но и своему…

И в отношении Западной Европы Д.Е высказывал зачастую глубокие, почти провидческие мысли. Так он утверждал, что Европа будет вынуждена объединяться – это неизбежно. На моего мужа ополчились не только официальные инстанции, но и все друзья и знакомые – и, по-моему, институтские коллеги тоже… Мол, капстраны не могут объединяться, противоречия между ними все время углубляются, еще Маркс писал… Еще Владимир Ильич сказал… И т. д. и т. п.

(Мне очень жаль, что Тэк не дожил до ЕС, до единой общеевропейской валюты евро и до брекзита тоже – чтобы осуществить его, энергичная Мэй потратила весь свой срок у власти, но так и не смогла этого сделать, а сверхэнергичный Борис Джонсон бился над ним несколько лет…)

Время шло – но, увы, работало отнюдь не на пользу талантливых и непохожих.

В 1976 году мужу стукнуло 60 лет. Решено было устроить банкет и для домашних друзей, и для сотрудников ИМЭМО.

Все, казалось бы, прошло замечательно. Тамадой был Зиновий Паперный – знаменитый остряк и литератор, знаковая тогда фигура. Он договорился с Домом актера – самым модным заведением в ту пору, – написал конферанс. Впоследствии на банкет пришла и другая знаменитость того времени – Юрий Мирский, талантливый международник-плейбой. В банкетном зале всем распоряжались наши молодые – сын Алик и его жена Катя.

На самом деле юбилей Д. Е. прошел незаслуженно тускло. Никто из начальства института в Дом актера на Тверскую не пришел. Д. Е. не получил ни официальных поздравлений, ни адресов, я уж не говорю об орденах и медалях – даже похвальных грамот я не видела. По-моему, кроме наших друзей и сотрудников сектора, никто Д. Е. даже не поздравил.

Однако это далеко не все. Кроме, так сказать, повседневных, текущих замалчиваний, нападок и обвинений, Д. Е. порой оказывался в тяжелейших ситуациях, несколько раз у него грозили отобрать партбилет, что означало гражданскую смерть.

Первый раз это было связано с «делом Некрича». Второй – с предполагаемой публикацией нашей общей книги о Гитлере в «Новом мире», третий – с отъездом нашего сына Алика на ПМЖ, то есть с его эмиграцией.

О своих переживаниях и огорчениях в институте Д. Е. мне никогда не рассказывал. Не только потому, что наши отношения время от времени разлаживались, но еще и потому, что не хотел выглядеть ни в ничьих глазах обиженным и слабым. Только после смерти мужа я, не найдя никаких его дневников, писем и личных записей, обнаружила многочисленные, напечатанные на машинке записки с его объяснениями, покаяниями, извинениями за какие-то статьи, выступления или просто высказывания по германскому вопросу. Нашла и подумала: «Боже мой, и почему он всегда должен был в чем-то каяться, признавать свои ошибки, свою вину и т. д.? Как это ужасно, как унизительно!»

И все это происходило в 1960-е, которые из сегодняшнего дня кажутся многим людям такими лучезарными!

Первая более-менее публичная протестная история, в которой был замешан Д. Е., именуется «делом Некрича», о котором я подробно написала в своих мемуарах «Косой дождь». Однако вкратце придется напомнить суть этого «дела».

Александр Некрич – для нас с Д. Е. просто Саша, поскольку он жил с нами в одном доме, – написал небольшую книгу по заказу издательства «Наука», под названием «1941. 22 июня». Книга эта прошла шесть цензур: обычную главлитовскую, военную, Комитета госбезопасности, мидовскую, и, наконец, часть книги была согласована с отделом науки ЦК КПСС.

В книге Некрича были приведены интервью автора с некоторыми нашими военачальниками, в которых отмечались (очень осторожно!) ошибки военного командования в самом начале войны.

Книга вышла, и скоро в официозе – в газете «Правде» – появилась зубодробительная статья о ней. Расчет был на то, что автор признает свои грехи, покается.

Самое удивительное, что, хотя Некрич из всех наших с Д. Е. знакомых был самым ортодоксальным коммунистом, однако каяться он не захотел. Как раз наоборот – проявил немыслимую активность, организовав в Доме ученых обсуждение своего труда. Среди присутствующих – пришли человек 150 – были и военные (генералы), и историки, в том числе Д. Е.

Обсуждение закончилось неожиданным вердиктом: мол, книга в основном правильная, никакой лжи в ней нет. Попутно выступавшие, а среди них был и диссидент Е. Гнедин – бывший крупный работник МИДа, а потом сталинский зэк, – высказывали свое отношение к сталинскому командованию гораздо более радикально, нежели автор книги. Поговорив и поспорив, историки пришли к мнению, что книга «1941. 22 июня» полезная. В общем, некричевский труд одобрили. Это бы еще полбеды – но кто-то из присутствующих в Доме ученых происходящее записал и передал на Запад. Запись подхватили «вражеские голоса»…

В итоге Некрича вызвали в комиссию партийного контроля, во главе с членом Политбюро Пельше… и исключили из КПСС[7].

А через некоторое время решили обсудить и всех выступавших в дискуссии о книге Некрича, в том числе и Д. Е.

Тогда-то Д. Е. и решил, что произнесет речь, в которой выскажет все, что думает и о Пельше, и о его комиссии, и вообще обо всей партийной системе Советского Союза. Однако, хотя Д. Е. и вызвали «на ковер», отпустили его всего лишь с выговором, даже не со «строгачом». И речь оказалась непроизнесенной.

В бумагах мужа я нашла резолюцию парткома о снятии с Д. Е. выговора, наложенного на него Комиссией партийного контроля при ЦК КПСС, – вот только не обнаружила там справки о том, сколько сосудов в его мозгу пострадало от этой гадкой истории.

В это же примерно время мы с Д. Е. задумали и начали писать книгу «Преступник номер 1» о Гитлере… – вернее, о тоталитарном строе в Германии, похожем на любой другой тоталитарный строй. И это опять же грозило Д. Е. потерей партбилета.

Однако все же следует объяснить, что потеря партбилета означала для Д. Е. отнюдь не только утрату престижной и хлебной работы – Д. Е. был коммунистом идейным. Сейчас это звучит, может быть, смешно, но в ту пору таковыми были миллионы и советских людей, и европейцев, считавших, что капитализм себя изжил.

Из всех наших многочисленных общих друзей понимали Д. Е. только Борис Слуцкий и, возможно, англичанин Дональд Маклейн.

Но что было, то было.

Глядя назад, с высоты своих ста лет, считаю, что Д. Е. был по своей природе политиком – может быть, очень крупным политиком.

Однако политиков в СССР не могло быть по определению – советская держава изначально была задумана и устроена на другой лад. Ей требовались не политики, а вожди и послушные исполнители их воли. Даже никаких особых мнений людям иметь не надлежало.

* * *

Ну а теперь пора все же сказать, что, кроме огромных достоинств – ума и таланта, – Д. Е. обладал многими недостатками, может быть, и относительно мелкими, но весьма чувствительными, а подчас и непростительными.

Еще во времена нашего тассовского романа я была свидетелем, как из-за эгоизма моего будущего мужа и его семьи тяжело страдала мать Д. Е.

В начале войны маму Д. Е., Клару (отчества не знаю), вместе с сестрой их мужья – Ефим Меламид и Моисей Гольдфарб – отправили в эвакуацию. Года два-три сестры там мучились, голодали. Но потом Гольдфарбу все же удалось получить пропуск и привезти свою жену в Москву. Клара осталась одна, больная: у нее был туберкулез, как говорили тогда, чахотка, и в самой тяжелой форме. Разумеется, Д. Е. достал пропуск в Москву для своей матери. Дело было за малым: вызволить Клару и привезти домой, что должен был сделать Ефим Александрович. И тут начался «отлов» этого, хотя и чрезвычайно способного, но совершенно безответственного человека. Иначе, чем «отловом», сию процедуру не назовешь. Ефим Александрович скрывался то у одной дамы сердца, то у другой. Был неуловим.

Клару, уже умирающую, привезли сразу в больницу. Там она и скончалась.

Помню, что, наблюдая со стороны эту трагедию, я возмущалась будущим мужем. Неужели он не мог бросить на несколько дней все свои дела, чтобы забрать мать в Москву? Однако сам Д. Е. и тогда, и многие годы спустя винил в смерти матери семейство Гольдфарбов: мол, как родная сестра осмелилась уехать и оставить Клару одну!

И здесь я позволю себе сделать небольшое отступление.

Как это ни смешно звучит, но наш с Д. Е. талантливый сын Алик по-своему интерпретировал историю бабушки по отцовской линии. По его мнению, бабушка была пламенной советской патриоткой и даже чуть ли не… агентом НКВД. Об этом будто бы свидетельствует ее стремление поскорее вернуться на родину, в Советский Союз, после того как к власти в Германии пришли гитлеровцы.

Почему бы этой больной туберкулезом женщине вместе с тремя детьми и мужем Ефимом не двинуться прямым ходом (видимо, пешком!) в Палестину? Это в Палестину-то – тогда еще пустыню, жаркую и безводную? (Ведь жара, как известно, очень «полезна» чахоточным…) Почему бы ей и ее мужу не сражаться в этой пустыне с арабами, верховный муфтий которых не расставался с портретом Гитлера? Почему бы больной Кларе не участвовать также в перестрелках с англичанами? Палестина была в ту пору, как известно, подмандатной территорией Британии. И до Второй мировой войны, и до Холокоста англичане и не помышляли о том, чтобы отдавать сию территорию каким-то евреям.

Добавлю к этому только, что большая группа еврейских писателей из Берлина (в их кругу тогда вращался Ефим Александрович) тоже срочно отбыла в Советский Союз, а вовсе не в Палестину.

Ну а теперь продолжу рассказ об эгоизме и легкомыслии Д. Е. – о том, что эти качества мужа приводили порой к смешным эпизодам.

Однажды, когда муж довел меня до того, что разводиться решила я (до того подавал на развод Д. Е.), выяснилось, что уходить от меня к отцу ни Алик, ни Ася[8] не желают. Эту сценку не могу не воспроизвести.

Итак, я сообщила домашним, что намерена развестись с Д. Е., и сказала далее, что Алик остается со мной, Ася уходит вместе с отцом. «А вас, Шура (наша домработница, почти член семьи, неграмотная, но умная женщина, афоризмы которой повторяли все наши многочисленные друзья), мне придется уволить».

Все трое в гробовом молчании выслушали мои слова, после чего Алик ушел к себе в комнату, нарочито громко хлопнув дверью, – очевидно, в знак недовольства мною. Ася также молча похромала к себе. Не в меру словоохотливая Шура на сей раз, не сказав ни слова, отправилась на кухню. Но не прошло и получаса, как Ася появилась в комнате, где я печатала на машинке очередную статью или перевод, и сердито заявила: «Я с отцом жить не буду. Останусь с вами и с Аликом. Не выгоните же вы на улицу больного человека». Не успела уйти Ася, как появилась Шура, обожавшая Д. Е. (она даже называла себя не своей настоящей фамилией Панина, а Меламидовой и вечно собачилась со мной), и на сей раз просительным тоном сообщила, что остается со мной и с детьми. Готова обойтись без зарплаты: будет работать приходящей работницей у посторонних, а все деньги приносить мне.

Весьма занимательно прокомментировала сию сценку моя подруга Муха-Мухочка:

– А ты как думала? Кто из них от тебя, дура, уйдет? Д. Е. они любят, а ты им надоела хуже горькой редьки. Но только не думай менять квартиру, ведь и Тэк тоже никуда не денется, ты же и его не выгонишь…

Однако эпизоды с грозным названием «развод» случались не так уж часто. Обычно, когда дети подросли, мы с мужем просто разъезжались и жили врозь. Я – по нескольку месяцев в Подмосковье, в Доме творчества Переделкино.

Правда, когда муж находился в особенно трудном положении, например, когда шло «дело Некрича», мы заново съезжались. Иногда это происходило и в относительно спокойные времена. Просто Д. Е. тогда переставал позиционировать себя «мальчиком резвым, кудрявым», или, скорее, плейбоем-иностранцем.

И вот вся семья что называется в полном сборе.

Тут мне вспоминается такая картина. В столовой или в кабинете у нас, на ул. Дм. Ульянова, долгие часы сидит-мается какой-нибудь незнакомый субъект. Ждет Д. Е., который назначил ему прийти, скажем, ровно в шесть пополудни, а сам опаздывает на два-три часа и является аж поздно вечером.

Как-то раз субъекта звали Веня (фамилию не помню). Он приехал с Украины и был, по его словам, мужем покойной двоюродной сестры Д. Е. Этот Веня приезжал даже в Переделкино, где Д. Е. ему назначал свидание, а сам не являлся. Продолжалась погоня Вени за Д. Е. довольно долго. Как я поняла, скромный украинский учитель Веня осел в Подмосковье у какой-то любвеобильной тетушки, а набеги к Д. Е. воспринимал как светскую жизнь. В Переделкине, у меня в номере, он не раз встречал даже поэта Андрея Вознесенского – на самом деле жену поэта Зою Богуславскую, но в Вениной интерпретации Зоя превратилась в Андрея. За что я его нещадно отругала.

И таких Вень у нас было несколько.

Помню также, что в нашем доме много месяцев подряд в шесть часов пополудни раздавался телефонный звонок. Это звонил сын покойного Комарденкова – прекрасного театрального художника, учителя Алика перед поступлением в Строгановку.

Сыну покойного Комарденкова[9] Д. Е. обещал оказать протекцию для поступления в МГИМО, но звонил тот, видимо, совершенно напрасно – думаю, Д. Е. уже забыл и о нем, и о своем обещании оказать протекцию.

Для Д. Е. обещать и нарушить слово вообще ничего не значило.

Особенно возмущало меня отношение мужа к… машинисткам. В 1920-е русских машинисток называли «пишь-барышнями». В мое время это были не барышни, а солидные матроны. И вот Д. Е. предлагал такой матроне явиться к нему домой вместе с машинкой – отнюдь не портативной – допустим, во вторник, в два часа дня. Та являлась ровно в два и, расчехлив машинку, начинала ждать Д. Е. Ждала час-два. Иногда потом работала с Д. Е. Иногда, не дождавшись его, уходила домой.

Машинистки играли большую роль в жизни Д. Е. Он не любил писать от руки своих статей и даже диссертаций, что кандидатской, что докторской, – предпочитал диктовать их, имея перед глазами бумажку с краткими тезисами.

Первую приходящую машинистку звали Регина Исааковна. Малыш Алик переименовал ее в Регину Писаковну.

С годами такие качества Д. Е., как необязательность, забывчивость, неуважение к чужому труду, усугублялись. Особенно это стало заметно по его диссертациям. Первая, кандидатская, еще была, как я уже писала, отличной работой. Вторая, докторская, перепевала первую, но с куда большим количеством страниц и даже состояла из двух томов в твердом переплете. Страницы в ней матроны-машинистки специально «разгоняли», увеличивая поля и расстояния между строками.

Недостатки Д. Е. задевали меня особенно сильно потому, что я была воспитана мамой совершенно в другом духе. Мама была поистине безупречным работником. Подозреваю, что за сорок лет работы в ТАСС она ни разу не прогуляла, ни разу не опоздала, ни разу не ушла раньше положенного, ни разу не схалтурила, ни разу не пропустила трудного слова в своих переводах, ни разу не бросила начатого, не доделав. При этом мама была, безусловно, талантливым человеком и, кроме всего прочего, отличной матерью мне и такой же отличной бабушкой крохе Алику.

Когда Алику было четыре годика, у него обнаружили гнойный аппендицит и его срочно оперировали. И вот моя мама уже в шесть часов утра, перед работой, мчалась в больницу, где лежал внук, а потом полчаса-час простаивала перед мутным больничным окошком, чтобы увидеть малыша. Внутрь больницы родственников не пускали якобы из-за боязни инфекции – в действительности, по-моему, из-за садизма бюрократов, управлявших в СССР всем на свете, в том числе и больницами. Пусть малые дети страдают без близких, без их ласки, без их добрых слов…

Но речь о Д. Е., а не о моей маме.

Продолжу эту тему.

Д. Е. – отец художника-нонконформиста

Безусловно, самый тяжелый удар Д. Е. нанесла эмиграция сына.

Не знаю, обладал ли он особым отцовским чувством. Мой добрый непрактичный папа без памяти обожал меня, а потом перенес свою любовь и на Алика. Но я была единственной папиной дочкой, а Алик – единственным внуком.

У мужа было несколько детей, рожденных в браках, а после его смерти объявилась и внебрачная дочь.

Но фактически воспитывал он только Алика.

Дочь Д. Е. от первого брака Ася четырнадцать лет, почти с рождения, пролежала в различных костно-туберкулезных санаториях на особых кроватях. Потом, поскольку мать от девочки отказалась, Ася жила с нами. После, уже взрослая, получила от нас однокомнатную кооперативную квартирку и поселилась одна. Она оказалась умной, порядочной и чрезвычайно общительной женщиной, у нее появилось множество друзей – в основном девушек, страдавших в прошлом тем же недугом. Умерла Ася от рака уже после смерти отца. Ее подруги и я похоронили Асю по христианскому обряду: незадолго до смерти она уверовала в бога и приняла христианство.

Надо сказать, что главным опекуном Аси и заступником» за нее в нашей семье был благородный Алик. Со стыдом признаюсь, что я стеснялась выходить с Асей на улицу, так она ужасно выглядела, а подросток Алик охотно прогуливался с ней по бульвару рядом с тогдашним нашим домом. И в дальнейшем всячески защищал ее – спасал от моего гнева за то, что она у себя в комнате разводила несусветную грязь. Спасал и от ворчания нашей домработницы Шуры. В особо бурные моменты даже мыл в комнате у Аси пол…

Но вернемся опять к Д. Е.

Думаю, что он был очень привязан к Алику. Более того, понимая, что сам не сумел реализовать своих способностей, надеялся, что сын будет удачливее. Д. Е. безоговорочно верил в Алика, в его таланты и ум и, мало что понимая в закидонах сына, готов был их всегда поддерживать – никогда не задумывался о том, что сыновьи выходки могут погубить отцовскую карьеру. Все детство сына Д. Е. поощрял его увлечение искусством, привозил ему из командировок дорогие альбомы работ современных художников.

Помню, что Д. Е. и Алик обожали мужские беседы на зеленом диване в кабинете. Д. Е. долго-долго развивал перед сыном свои оригинальные концепции, Алик, как мне казалось, внимательно его слушал. А потом говорил одну и ту же фразу: «Папон, ты ничего не понимаешь…» – и начинал излагать свои размышления.

Именно Д. Е. реально помог Алику поступить в Строгановский институт, что было не так-то легко: антисемитская кампания отнюдь не прекратилась со смертью Сталина. К тому же у Алика было чудовищное отторжение от всего советского, в том числе и от школы, которая, как могла, портила ему жизнь – в частности, характеристиками, предназначенными для поступления в институт. За год до экзаменов Д. Е. уговорил своего сослуживца Германа Михайловича Свердлова (родного брата Якова Свердлова – сподвижника Ленина, умершего в 1919-м и потому неразоблаченного в годы сталинского террора) бесплатно читать в Строгановке лекции по международному положению. Надо добавить, что Герман Михайлович считался в те годы лучшим в СССР лектором-международником.

Однако жизнь Алика складывалась нелегко. В начале 1960-х (по-моему, в 1962-м) он закончил институт и остался без работы. Кажется, год прожил в Архангельске, где трудился в местном театре как художник. Об этом театре и о патриотических пьесах, которые Москва сбывала в провинцию, мы узнавали из остроумных, отчаянно смешных писем Алика.

Вернувшись в Москву, сын устроился учителем рисования в художественную школу на Пречистенке, которую закончил когда-то сам и где по-прежнему директором была Нина Николаевна Кофман – в пору Аликиного отрочества жена художника Глускина, учителя сына… Получал Алик, разумеется, гроши.

Но уже началась работа сына с Комаром. Возник соц-арт… А потом – Бульдозерная выставка.

Жил Алик до поры до времени дома – но «отдельной» жизнью. Появилась и Катя Арнольд…

Теперь понимаю, что в нашей семье мой муж и я по отношению к Алику исполняли разные функции: я – жена – должна была отвечать за материальное благополучие сына; отец – помогать Алику в его духовных запросах, в творчестве. Для меня это творчество (со-царт) было делом опасным для жизни, для Д. Е. – чем-то священным, и притом главным, хотя всю опасность политических задумок K&M[10] он понимал лучше меня. Но, видимо, не хотел об этом думать.

Я часто возмущалась тем, что муж совершенно не интересуется материальными делами сына: есть ли у него деньги на жизнь. Особенно меня это сердило, когда у Алика появилась собственная семья и маленький ребенок. Теперь думаю, что Д. Е. настолько надеялся на меня, доверял мне, что вообще не хотел размышлять на эту тему.

Итак, я отвечала за материальное положение сына, а Д. Е. – за его творчество.

В жизни каждого советского человека главным был «квартирный вопрос», особенно это касалось художников – им нужно было помещение для работы. И МОСХ, аналог нашего московского отделения Союза писателей, давал московским художникам мастерскую для работы. Но кто же станет принимать опального художника Алика в МОСХ? То же самое относилось и к соавтору сына Виталию Комару. Правда, до поры до времени ему предоставлял свою мастерскую отец его жены Иры Дегтяревой, тоже художник. И в этой мастерской Комар с Меламидом устроили перформанс «Рай». «Рай» посещали молодые ребята со всей Москвы. Естественно, этот «Рай» стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Дегтярева. Ирочка развелась с Комаром, и помещения для работы не стало.

Таким образом, мне предстояло не только предоставить семье Алика сносную квартиру, но и предусмотреть в ней отдельную комнату для Алика – Виталика. Отец Алика, разумеется, палец о палец не ударил, чтобы помочь в квартирных делах. Однако уже после того, как два с половиной года спустя Алик с семьей эмигрировал, а его квартиру, где и была эта самая большая комната-мастерская, государство отобрало, Д. Е. ни разу не упрекнул меня в том, что я пожертвовала для обмена нашей, казавшейся тогда роскошной, стометровой квартирой, ни разу не посетовал, что я, в сущности, совершенно напрасно потратила уйму сил и денег.

Пока я занималась обменом, он занимался более важными делами – творчеством К&М. Думаю, что отцовская вера в искусство сына очень помогала Алику и Комару. Конечно, среди участников Бульдозерной выставки были и вполне взрослые люди, например, художник Рабин, но вряд ли тот обладал таким интеллектуальным кругозором, как Д. Е.

Впрочем, и чисто животный отцовский страх за любимого детеныша иногда просыпался в Д. Е. Однажды сын пропал: ушел от своего приятеля часов в одиннадцать вечера, а вернулся домой только на следующее утро – загулял с будущей женой Катей, которая под каким-то предлогом приехала в Москву из Эстонии, где отдыхала с семьей. Д. Е. тогда первый забил тревогу и поднял на ноги всю московскую милицию.

Некоторые мудрые родители, когда я вспоминаю эту историю, уверяют, что наши волнения были смешны: мол, взрослые парни, могут, не докладывая родителям, не ночевать дома, и упрекают меня в том, что я уже тогда перестала жить в современном мире. Мол, на Западе уже давно отпускают своих отпрысков в возрасте восемнадцати лет на все четыре стороны.

Возможно, это так. Но и на Западе, как у нас, люди не знают, каким образом надо воспитывать детей, и там свои, зачастую общие с нашими, проблемы: страх перед неизлечимыми болезнями, наркотиками… Большие города, как у нас, так и на Западе, никогда не станут в этом смысле безопасными – поэтому бояться надо!

Уже после отъезда Алика в эмиграциюя я выяснила, что Д. Е. бывал на всех серьезных акциях сына. Он привез картины К&М на нашей машине к пустырю в Беляеве, где проходила так называемая Бульдозерная выставка, и стоял там среди иностранных журналистов – давал им свои пояснения. А ведь встречи с иностранцами без специального разрешения гэбухи грозили пребыванию Д. Е. в КПСС и, соответственно, его работе в институте.

Присутствовал Д.Е. и на перформансе в Аликиной однокомнатной квартирке, возникшей в процессе обмена. Алик использовал ее как мастерскую и устроил там перформанс. И вот целая армада милиционеров захватила мастерскую. К счастью, к происходящему сразу подключился Некрич (он жил в том же подъезде, где была мастерская K&M), а потом и Д. Е. Когда я там появилась, вопрос был улажен. Я, правда, подняла крик, сказала, что не пущу Алика (хозяина квартиры) в милицейский участок. В то время, в 1970-е, ходил слух, будто в милиции диссидентам одним ударом в спину отбивают почки.

На так называемые квартирные выставки Д. Е., по-моему, и не звали – впрочем, точно не знаю.

Не помню, когда Меламид-младший сообщил нам с Д. Е., что намерен подать документы на эмиграцию – без нашего согласия это невозможно было сделать. Разрешение на отъезд должны были дать я, мать Алика, отец Алика, а Комару – его мать Софья Владимировна. А со стороны Кати – ее мама Нина Александровна, которая вообще не работала в штате, то есть ей отъезд дочери ничем не грозил.

Я была членом Союза писателей – сугубо идеологической организации, но у которой и без меня рот был полон хлопот: писатели в ту пору сильно диссидентствовали.

Мать Комара тоже могла избежать больших неприятностей. Эта энергичная дама, пламенная партийка, работала юристом в сфере торговли, где на вес золота ценились особые качества: знание тонкостей, хитростей торговли при социалистической системе, а также личная честность. Все тонкости-хитрости Софья Владимировна, видимо, знала и при этом была безусловно честным человеком.

Единственным, кому отъезд сына грозил опасными последствиями, был Д. Е.: его могли запросто и рассекретить, и исключить из партии, и уволить с работы, да и лишить права на профессию историка-международника.

В своей мемуарной книге «Косой дождь» я написала: мол, тот факт, что Д. Е. не подвергся особым репрессиям, можно сказать, легко отделался, надо приписать исключительно порядочности директора его института Н. Н. Иноземцева. Не умаляя заслуг Иноземцева, уверена, что он согласовал свою позицию с другими академиками-международниками, а также кое с кем из отдела науки ЦК. Видимо, синклитом партийных мудрецов-ученых было принято мудрое решение: трактовать отъезд Меламида-младшего как дурацкую эскападу плохо воспитанного недоросля, который сдуру захотел променять «социалистический рай» на «капиталистический ад».

К счастью, после подачи документов Алик и Комар довольно быстро получили разрешение на отъезд. А ведь нередко гэбэшники, следуя своим инстинктам садистов, годами мариновали бедолаг, подавших документы на выезд, не говорили им ни да ни нет. Людей увольняли с работы, они мыкались без дела, без денег, гибли их судьбы, их браки. И таких несчастных насчитывалось немало.

Не помню, были ли у меня на эту тему разговоры с мужем. Но зато помню, что мы оба в предотъездные дни, позабыв свои дела, былые распри и обиды, неотлучно были с Аликом и его женой. С утра заезжали за ними на нашем «Москвиче» и целый день мотались по их эмигрантским делам. Кормили ребят иногда в центре, в кафетериях, иногда недалеко от дома в ресторане «Черемушки» – был тогда такой у метро «Академическая».

Дети – Андрюша и Даня – все это время находились у матери невестки. Иногда, впрочем, Даня ночевал у нас – детская кроватка всегда стояла в спальне на ул. Дм. Ульянова.

Последнюю ночь в Москве трехлетний красавец и умница Даня провел с нами. Помню от слова до слова его детский лепет перед сном, но не стану воспроизводить его на бумаге – щажу свое больное сердце.

Навсегда запомнила я и день отъезда сына в эмиграцию. Поразила меня в тот день грубость работников Шереметьево-2 – видимо, тех, кого мы теперь именуем силовиками, а тогда называли из органов. Поразило особенно, потому что, когда я в 1960-е встречала в том же Шереметьево-2 немецких писателей из капстран, те же «силовики» были идеально вежливы.

И еще одно было странно и непривычно: Алика провожала толпа незнакомых мне и Д. Е. молодых людей. То и дело полумрак зала освещали вспышки фотоаппаратов (через несколько дней нам домой принесли целую кипу снимков: но в толпе лишь изредка мелькали знакомые лица – ученики Алика, ученики Кати).

Мы, маленькая кучка ближайших родственников, были как бы сбоку припека. Никто из нашей родни и друзей, конечно, не пришел, не явились и родные невестки – только ее мама Нина Александровна, да еще брат Дима Арнольд, гениальный математик. Помню, он спрашивал меня: «Они и правда занимаются чем-то новым? Может, я должен был Кате больше помогать?» (Замечу в скобках: несмотря на то что я была тогда как бы в ступоре, слова Арнольда меня поразили. Впервые я поняла, что вся семья Арнольдов фактически на иждивении Димы.)

Но самое главное, что я только много лет спустя осознала: толпа провожающих прощалась не с Аликом, а с художником-нонконформистом Меламидом. Для них Алик был не просто бунтарь, а выразитель дум и помыслов части советской молодежи.

Но вот все кончилось. Правда, и Комар – он уехал позже, – и ученики Алика приходили к нам каждый раз, когда Алик звонил еще с дороги.

Первым, кто из нас двоих что называется опомнился, был Д. Е. Он теперь выходил из дома только в свой институт и, как ни странно, занялся домашними делами. Начал активно обустраивать нашу неуютную, неотремонтированную, полученную в результате обмена для семьи Алика квартиру. Причем действовал Д. Е. куда более умно, нежели действовала бы я. Сразу отправился вместе со мной к районному начальнику по ремонтам и молча положил ему на стол какую-то купюру (какую именно, я, конечно, не помню). После чего начальник дал нам лучшего мастера, чтобы тот привел в порядок «места общего пользования» – так назывались в ту пору сортир и ванная комната.

Лучший мастер, молоденький паренек (кажется, ему минуло всего 22 года и за свою отличную работу он получил отдельную квартиру) был трудоспособен только с восьми утра до часа дня. После 13:00 он уходил на обеденный перерыв и возвращался в дымину пьяный. Никакие мои уговоры, никакие обещания накормить паренька хорошим обедом и даже поставить на стол поллитра не помогали. Парень – золотые руки уходил и приходил совершенно нетрудоспособным – можно представить себе, что ждало через несколько лет его жену и двоих детишек!

Однако прежде, чем вернуться к моей теме, рассказу о жизни Д. Е. после отъезда сына. Должна признать: двадцать лет капитализма, пусть «российского капитализма», не прошли даром. Люди научились работать. Когда изредка моя помощница, а теперь и сиделка Лена вызывает мастера, к нам приходит молодой человек новой формации и, ни слова не говоря, делает свое дело. И тут я понимаю, что двадцать путинских лет дали свои плоды – таких молодых мастеров прежде я видела только в Германии.

Однако вернусь к тем далеким 1980-м, трудным и печальным годам нашей жизни с Д.Е. без Алика. К сожалению, я никак не могу вспомнить, в какой именно роковой год Д. Е. сразила неизлечимая болезнь – инсульт, а вслед за ним серия точечных инсультов. Тем самым не знаю точно, сколько лет он проболел.

Зато помню отчетливо все, что случилось в первый день его хвори. Я тогда собиралась ехать в литфонд за путевками для нас в Дом творчества в Дубултах, а Д. Е. с утра ушел в институт. Как вдруг раздался звонок в дверь, и я увидела на пороге одного из сотрудников ИМЭМО, а за его спиной самого Д. Е., который почему-то норовил уйти от нашей входной двери на противоположный конец длинной лестничной площадки. Помню, что после того, как я уложила Д. Е. на зеленый диван в кабинете, он, путая слова, пытался понять, что с ним случилось: почему он дома, а не на работе, что вообще с ним происходит.

Помню, что и я в то утро старалась собраться с мыслями и решить, как мне себя вести: по возможности остаться в стороне от болезни мужа, предоставив его судьбу медикам, а вернее, советской медицине, а самой жить дальше, как жила прежде? Или же приковать себя, здоровую, к Д. Е., больному, – и, соответственно, считать свою жизнь неотделимой от его жизни.

Разумеется, я формулировала все это как-то иначе, но помню, что понимала тогда: выбор у меня есть, я могу устроить свое будущее по двум разным сценариям.

Да, выбор у меня был – и я его сделала. Когда приехала скорая из больницы Академии наук, сказала, что поеду вместе с больным. А в больнице выпросила для Д. Е. отдельную палату, пусть хотя бы на одну ночь. Рано утром я уже была в больнице, успела как раз к тому часу, когда Д. Е. пытались переложить в общую палату. Что это значило для нас? Это значило, что в общей мужской палате я не смогу долго оставаться, а я решила быть с больным мужем неотлучно и нахально заявила, что раз Д. Е. не положено отдельной палаты, то я забираю его домой – мол, у нас в стране нет принудительного лечения. И врачи растерялись: выписать больного они не имели права, а отдельная палата-комнатушка, где он ночевал, была уже обещана умирающей женщине, за которой брались ухаживать родные.

Да, врачи не знали, как им поступить, не знали, и какие у меня права, – и при том никому не хотелось обращаться за помощью и разъяснениями ни к академическому начальству, ни в городские лечебные структуры. Черт его знает, как это обернется и что из этого получится! Все боялись публичных разбирательств, шума, громких заявлений, упаси бог, скандала.

Словом, мне уступили – Д. Е. дали отдельную палату-комнатушку, и я могла сидеть с мужем с раннего утра до позднего вечера. Так и сидела. Когда все уходили, брала из раздевалки пальто или шубу, а поздно вечером, уже через черный ход, брела домой по огромному пустырю – академическую больницу построили в овраге. Шла мимо морга, по лестницам поднималась на людную улицу – и так изо дня в день… Но не жаловалась – ведь это был мой сознательный выбор.

Только когда Д. Е. клали в реанимацию, меня к нему не пускали, и тогда он не мог уснуть, кричал: «Люся, Люся!» – звал меня.

Надо все же заметить, что в первый раз, когда Д.Е. ужасно долго лежал с инсультом, врачи со мной скоро примирились и даже подружились. Говорили, что я поступила мудро и что своим присутствием помогаю Д. Е. справиться с болезнью.

Но такая идиллия – согласие между мной и врачами – существовала отнюдь не всегда. Д. Е. клали в эту академическую больницу в особое отделение очень часто. За инсультом следовали несколько инфарктов. Потом подозрение на запущенный рак. Потом опять послеинсультное обострение. И каждый раз все повторялось заново: я требовала отдельную палату, мне отказывали. Нормальные отдельные палаты полагались только академикам или членкорам, но и членкорам не всегда. Даже на то, чтобы лечиться в этом особом отделении, Д. Е. имел право только потому, что был доктором наук в привилегированном институте.

Сложная бюрократическая система действовала бесперебойно все семьдесят четыре года советской власти. Та ужасная больничка, в которой лежал Д. Е., была все же намного лучше, чем районные больницы: в ней и лекарства, и аппаратура были посовременней, а что касается врачей, то тут, как повезет. Например, главный хирург в больнице АН был хороший специалист.

Но тут я отвлеклась от темы «жизнь Д. Е. после отъезда сына».

В годы перестройки пал железный занавес и появилась возможность ездить на Запад – для Д. Е. побывать в Германии, где он прожил детство и отрочество. И мы с ним проводили в этой стране много времени. Уже при Горбачеве поездки на Запад были разрешены, если за это платили немцы.

А те помнили Д. Е. еще по послевоенным временам, ведь он написал тогда, первый и единственный, о Генеральском заговоре 1944 года, цель которого была убрать Гитлера.

Во «вздыбленной» Германии 1980-х Д. Е. буквально оживал: мог участвовать во всякого рода дебатах, коллоквиумах, собраниях, обсуждениях и даже прочесть лекцию в университете.

Лектор он был прекрасный – для любой аудитории. Как-то Д. Е. от общества «Знание» решился сопровождать немецких туристов в путешествии по Волге – проводить с ними нечто вроде политзанятий. Туристы из ФРГ прилетали либо в Казань, либо в Астрахань. Если в Казань, то плыли оттуда на пароходе в Астрахань, а если в Астрахань, то плыли в Казань. И потом улетали к себе в ФРГ. Естественно, я поехала с мужем.

Итак, лето, Волга, туристический пароход, сравнительно недорогая экскурсия для граждан ФРГ. Но кто из нормальных людей захочет пойти в душный салон, слушать беседу на политическую тему? А Д. Е. слушали, не хотели расходиться. Стульев не хватало, тащили их отовсюду. Слушали стоя. После окончания лекции записывали номер нашего московского телефона. Двое немолодых немцев приходили потом к нам домой, а после того, как мы сами приехали в Кассель, где год назад К&M участвовали в выставке Dokumenta, сняли нам комнату и даже оплатили все расходы по нашему пребыванию в этом городе.

Для меня все поездки в Германию были мукой мученической, ведь и мне приходилось произносить речи, выступать на чужом для меня языке. А я уже была в ту пору не таким молодым человеком, да еще предпочитающим выражать свои мысли на бумаге.

Но главное, поездки происходили в те годы, когда люди могли свободно разговаривать и на моей родине.

И тут, в обстановке свободы, возникла еще одна проблема: подчинив свои интересы интересам мужа, я в одном была непреклонна – не желала эмигрировать, а он, больной, мечтал покинуть Россию во что бы то ни стало. Согласен был уехать, куда только можно: в Германию, страну своего детства; в США, где жил Алик; в Израиль – как еврей и куда уехал его любимый младший брат Азар с женой Марой, близкие нам люди. Но тут я встала насмерть. Понимала, что стоит нам осесть, например, в Германии, как мы окажемся на положении всех «понаехавших» – эмигрантов. То же произойдет и в Израиле, где погиб и Абрам Биргер – наш друг, один из известнейших у нас инженеров-новаторов. В Израиле он нанялся к местному арабу, который заставил его целыми днями ходить по жаре и строить черт знает что. Через несколько лет такой жизни Биргер умер. Умер еще совсем молодым. Что касается США, то и там нас ожидала окаянная эмигрантская жизнь, да еще, вероятно, ужасная обида на собственного сына, который не согласился бы бросить свои дела и сидеть с несчастными родителями.

И все же Германия дала мне много. Именно там я поняла, как люди боятся перемен и в глубине души жаждут стабильности, даже если им эта стабильность кажется плохой, несправедливой, просто-таки невыносимой. Часто бывая в Восточном Берлине, я видела, как наши немецкие друзья, все без исключения, завидовали немцам с Запада.

Каждый вечер немцы из Восточного Берлина садились перед телевизорами и смотрели на роскошный, бурлящий, весь в огненных рекламах и полный праздничной толпы Западный Берлин.

Но вот стена пала, и Берлин воссоединился. И что же? Восточные немцы, и старики, и молодые, молча вздыхали. Ненавистная стабильность была разрушена – а они втихомолку сокрушались. «Чем вы недовольны? – спрашивала я у молоденькой студентки из бывшей ГДР. – Вы же учитесь в Западной Германии, получите диплом в западногерманском университете. А раньше только мечтали о том, чтобы хоть разок съездить на Запад, хоть немного там поработать». Девушка долго молчала, потом сказала: «Все равно страшно. Мы ведь чувствуем себя людьми второго сорта. Пусть уж лучше будет по-старому».

Повторяю, волею судеб мы с Д. Е. оказались в ГДР в те дни, когда само это название «Германская Демократическая Республика» навсегда исчезло с географических карт мира.

Помню, мы сидели в Потсдаме, в кафе, когда нам сказали, что рядом здание немецкой Штази – Комитета государственной безопасности – и что оно с боем захвачено народом, можно на все это взглянуть своими глазами. Муж никуда идти не захотел, а я захотела.

Прошла от кафе совсем недалеко, асфальтовая мостовая кончилась. Передо мной был какой-то несолидный металлический заборчик с открытой дверцей. Я прошла через эту калитку и оказалась как бы в сельской местности, в которой возвышалось четырехэтажное, кажется, здание. Это и было Штази, то есть их КГБ. Конечно, роль этого Штази нельзя сравнивать с ролью нашего КГБ: ведь в Германии стояли и советские войска, и наша гэбуха, плюс дипломатический аппарат, прошитый гэбэшной агентурой. Во главе Штази был, по-моему, молодой немец из коминтерновской семьи, который учился в Москве в немецкой школе.

Но все же…

Двери Штази были в тот день распахнуты настежь, и на петлях висел огромный, как мне показалось, амбарный замок. На этот замок Штази запирали. Рядом стояло одноэтажное здание, туда будто бы въезжали машины с арестованными. А потом их из этого здания вводили по внутренним коридорам в основное здание с амбарным замком.

Я в это здание Штази вошла и увидела его неказистость, так сказать, изнутри. Поднялась по лестнице, на широких подоконниках сидели стайки молодых девушек и парней. Они мне все объяснили: здание Штази взяли накануне – впрочем, его сотрудники уже успели разбежаться, остались только груды документов и бумаг, их сегодня (то есть на следующий день) увезли куда-то на грузовиках.

Я прошла по всем четырем этажам, увидела распахнутые двери, какие-то бумажки на полу. Видимо, весь этот демонтаж немецкого гэбэ происходил на редкость неряшливо, без какой-либо грюндлихкайт – основательности, – так свойственной немцам.

Потом, когда начали рушиться правительства стран народной демократии Болгарии, Чехословакии, Польши, там, видимо, происходило что-то схожее.

И все же, несмотря на какую-то опереточность всего этого исторического действа, сокрушение социализма в ГДР так или иначе затронуло громадные массы людей – причем многие из них никаких преступлений не совершали. Упомяну только двух таких персонажей. В своей мемуарной книге я уже писала о гамбургском пролетарии-немце Курте Бартеле – человеке-легенде, герое. В годы нацизма этот маленький, улыбчивый немец возглавил сопротивление в концлагере Дахау, поднял восстание. Я писала, что этого человека в ГДР фактически отстранили от активной деятельности и он с женой Гелой жил на покое в Восточном Берлине – правда, в центре города, в роскошном доме, чем-то похожем на здания на нашем старом Арбате. Старички вздыхали о том, что в ГДР строят социализм не так, как они когда-то себе представляли. Но вот ГДР рухнула, и я иду прощаться с ними, оставив Д. Е. в гостинице, – тот плохо себя чувствует. И что же я от них узнаю? Их великолепную квартиру, с высокими потолками, с огромными комнатами, отбирают, а их селят в специальный дом для престарелых коммунистов-героев. Очень грустная картина, особенно на фоне того, что в те дни Берлин буквально кипел: старые деньги меняли на новые, и обычно пустые в Восточном Берлине магазины были буквально забиты товарами. Так вот, представьте себе, старички просто умоляли меня взять у них ненужные деньги – ведь у них самих пропадает масса красивых вещей, которых нельзя будет взять в новые комнатушки. Вот они и решили отдать мне все свои накопленные капиталы, чтобы я, поменяв их по курсу в банке, запаслась самым дефицитным товаром. Но, как ни умоляли меня старички взять их денежки, я от этого наотрез отказалась. Сама не понимаю почему, ведь мы как раз в это время обустраивали нашу дачу в Красновидове, а в Москве в ту пору было хоть шаром покати.

Видимо, все же сыграла свою роль привитая родителями буржуазная щепетильность…

Вспоминаю также, что мы с Д. Е. знали человека, который в одночасье вообще потерял все. Его звали Йоб Вицлебен. Он был полковник нацистского вермахта, прожил в плену в России несколько лет, научился говорить немного по-русски. Очевидно, никаких злодеяний за ним не числилось, и Вицлебена впустили в ГДР. Как мы понимаем, серьезных восточногерманских военных формирований в Восточной Германии не было – тем не менее Вицлебен получил какой-то официальный армейский пост и пользовался некоторым влиянием. Человек он был чрезвычайно отзывчивый, милый и с удовольствием помогал своим знакомым, в том числе мужу и мне. И России тоже пригодился. В частности, он консультировал знаменитый пятисерийный фильм Озерова «Освобождение», где в очень пышных декорациях была нагло переврана вся история создания так называемых народных демократий после того, как наши героические войска освободили страны Восточной Европы от нацистских оккупантов. Делала этот фильм целая группа беспринципных советских киношников. Не знаю, как Вицлебена, а Озерова и других создателей этой ленты она кормила долгие годы, дала ордена…

К нам в Москве Вицлебен не приходил – не до нас было. Однако когда мы приезжали в ГДР, то первым делом звонили ему. То же самое делала и я, если, хотя и изредка, приезжала одна. И добряк Вицлебен приглашал меня или нас с Д. Е. в кафе, а еще чаще – в Потсдам, посидеть у него в живописном садике. Его домик принадлежал ансамблю парка Сан-Суси, где находится королевский дворец Фридриха Великого – так называемый прусский Версаль. Помню, что, когда я входила в этот домик к Вицлебену, у меня дух захватывало от красоты его убранства. На стенах висели старинные гравюры, а на каминной полке стояли средневековые оловянные тарелки. Однажды Вицлебен пригласил нас не то на второй этаж, не то в мезонин своего жилища и познакомил с женой – венгерской графиней. Супруги рассказали нам с мужем, что они боятся и каминов, и печек – словом, открытого огня, а центральное отопление нарушит ауру этого дома – произведения искусства. В результате они обогревали все помещение с помощью электричества. Не помню, чем они нас угощали, но помню, что Д. Е. потребовал, чтобы жена Вицлебена предоставила ему электроприбор, на котором он вскипятил бы чай по способу Похлебкина[11].

Естественно, большой белый чайник, который графиня Вицлебен дала моему мужу, Д. Е. тут же расколотил. Хорошо, что она успокоила меня, сказав, что чайник был самым обычным, купленным в магазине, в отличие от всей остальной старинной посуды, на которой нас угощали Вицлебены.

Как только ГДР, где был Потсдам, воссоединили с Западной Германией, Вицлебенов тут же выселили из Потсдама, по слухам, обвинив чуть ли не в том, что они варварски использовали маленький домик-шедевр, принадлежавший ансамблю дворца Фридриха Великого. Для нас с Д. Е. Вицлебен был навеки потерян, и никаких возможностей узнать о его дальнейшей судьбе у нас не было. Очень грустно.

В ФРГ, куда начали пускать советских граждан только при Горбачеве, у нас было еще больше знакомых, чем в ГДР. Там нас привечали старушки с графскими титулами – вдовы участников заговора против Гитлера, о которых Д. Е. написал свою кандидатскую диссертацию в далекие послевоенные времена.

Главным нашим другом там стала Евангелическая академия – довольно непонятное для нас, совков, заведение. Члены этой академии – протестанты – не признавали обрядность. Проповеди произносились зимой с кафедр, вокруг которых бегали малые дети, а летом – просто на свежем воздухе, где прихожане то приходили, то уходили и где также резвились ребятишки. На этих молитвенных собраниях присутствовал самый разный люд – от молодых поэтов, мелких служащих и студентов с крашенными во все цвета радуги шевелюрами до коммивояжеров в солидных костюмах. Часто свои коллоквиумы Академия собирала в деревнях и приглашала нас с Д. Е. В деревнях жили и ее пастыри. С одной такой пасторской семьей я подружилась. Название деревни, где они обитали в скромном коттедже, не помню. Помню только, что этот коттедж находился рядом с бывшим помещичьим домом с мраморной лестницей. В том доме жили… старушки, по-нашему, престарелые. Старушки порхали по всей лужайке перед роскошным своим домом, но на моления не ходили. Зато устроили рядом буфет, где продавали пирожные. Туда не ходили мы с Д. Е., ибо немецкие пирожные предельно невкусные – они из сладкого творога, которого я терпеть не могу (творожники умеет делать только моя помощница Лена).

Как сказано, благодаря коллоквиумам, в деревнях мы познакомились с уймой народа – и с очень симпатичными людьми, и с довольно глупыми любителями всяких сборищ. Один из постоянных посетителей этих собраний прожил две недели у нас в России, а мы у него – тоже две недели в Майнце. Он был коммивояжер.

Был у нас и знакомый парень из ФРГ, которого бросила… русская жена. Видимо, эта дамочка считала, что все иностранцы – люди богатые. А этот бедолага был скорее бедняк… Жил на 4-м этаже без лифта.

Появился у меня в ФРГ и поклонник-инженер. К сожалению, он был «зеленый» и потому не мог приехать в Россию. Ведь пешком или на велосипеде до Москвы из ФРГ не доберешься, а лететь на самолете или ехать в поезде означало для него «губить природу»…

Больше всего поражало меня в ФРГ огромное количество людей, которые занимались благотворительностью: в частности, женщины из знатных семей, которые сами жили чрезвычайно скромно. На целые месяцы, бросив своих мужей, они уезжали в неблагополучные страны Африки.

В общем, бывая в Западной Германии, я с трудом могла уразуметь, как это те же немцы с огнем и мечом прошли по всей Европе, жгли и насиловали, разоряли и калечили несчастных европейцев и погубили бы мою родину, если бы не наша доблестная армия и весь наш народ…

Кроме поездок в Германию, мы посетили и Англию, где Д. Е. прочитал лекцию в Оксфорде, а я провела семинар, и, увы, только однажды съездили к сыну по его приглашению. Правда, Алик приезжал к нам в Москву и в конце 1980-х, и в начале 1990-х довольно часто. Он не очень-то верил в то, что жизнь у нас сильно преобразуется. Его пугало и явное обнищание людей, и количество грабежей и убийств на улицах Москвы. И он со вздохом вспоминал, что Москва когда-то была довольно спокойным городом: люди не боялись жуликов, страх был только перед КГБ.

Жизнь Алика постепенно налаживалась. Он был весьма знаменит в Европе (судя по печати, работы К&М пользовались успехом во всех европейских странах). Выставки следовали одна за другой.

Семья Алика совсем недавно переехала из Израиля в Америку, а до того Алик и Комар жили в США, как плейбои-холостяки.

Однако поездка в США оказалась чрезвычайно кратковременной. В отличие от других пап и мам, которые жили у своих детей месяцами, мы пробыли там совсем недолго.

Я вообще была бы всем довольна, если бы не болезнь Д. Е.

Бытовых трудностей в Москве мы не испытывали. Больной Д. Е. жил гораздо обеспеченней, чем здоровый профессор престижного института. Его прикрепили к столовой АН, которая обслуживала видных советских академиков. Находилась столовая недалеко от нас, на Ленинском проспекте, обеды можно было брать домой, и они были, по-моему, не намного хуже кремлевских. Д. Е. был идеальным больным – не ныл, не жаловался, не капризничал. Когда я пять недель лежала в клинике им. Склифосовского, приходил ко мне, бедняжка, каждый день – и, несмотря на то что самостоятельно получал эти самые обеды в академической столовой, был вечно голоден: не умел их разогреть. С наслаждением съедал лежавший у меня на больничной тумбочке черный хлеб, посыпанный сахарным песком, и страшно умилялся этой трапезе. У Склифосовского кормили отвратительно, но принести мне хотя бы ломтик белого хлеба не догадался не только Д. Е., но и все мои тогдашние друзья, исправно меня посещавшие.

* * *

… Д. Е. умер у меня на руках в Красновидове 1 января 1993 года. Сказал мне тихо: «Я умираю», – и закрыл глаза. Пробыв с ним неотлучно до этого долгие годы, заботясь о нем по мере сил и возможностей, я считала, что делаю ему добро, продлевая его жизнь. Так ли это было на самом деле, теперь не знаю. В первый год после его смерти я считала, что поступала безупречно правильно. На самом деле он действительно не мог оставаться без меня ни часа, но так ли уж это было хорошо для него, не знаю. Ведь и я отнюдь не ангел – и ворчала, и рычала, как было положено по моему характеру, вела себя далеко не безукоризненно. Тем не менее в первые дни после его смерти написала:

Нас разлучила смерть

Кто и когда выдумал эту дурацкую формулу насчет того, что история, жизнь движутся по спирали? По спирали куда-то вверх? Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин? Или Гегель? Мы во всяком случае зубрили это всю сознательную жизнь. Какая такая спираль? Может, история и вовсе падает вниз – и не спиралью, а стрелой? Вниз, к земле, в преисподнюю!

Жизнь мужа и моя жизнь, как и каждая человеческая жизнь, двигалась по кругу. И притом не по кругу, проведенному циркулем, а по кругу, нарисованному чей-то пьяной, дрожащей рукой… Но вот круг завершился у мужа. Завершается и у меня.

В конце то же, что и в начале: беспомощность, желание опереться на чье-то плечо. И все большее одиночество: одиночество в чужой жизни, среди взрослых дядей и тетей других поколений.

Старые и немощные, мы вернулись на круги своя, к той огромной любви, которая озарила нашу юность! Было такое время в начале нашей совместной жизни, когда муж каждый божий день приходил за мной на работу и ждал меня, чтобы вместе идти домой. А я как безумная отбивалась от словоохотливых начальников, от вопросов сослуживцев и сбегала вниз. И мы, держась за руки, шли по улицам. И говорили, говорили, словно век не виделись. И целовались в самых неположенных местах: на лестницах в Радиокомитете, где я работала; на бульварных скамейках, что тогда считалось верхом неприличия.

Жизнь с Д. Е. мы прожили разную, а иногда и порознь. У мужа было много увлечений, романов. И горечь от этого у меня осталась почти до конца. Да, он мог быть поумнее, а я – потерпимее.

Но под конец эта неразрывная связанность, нераздельность, что ли, наших судеб вернулась. И масса мелочей тоже – я вдруг стала для него самая красивая, самая талантливая. И он начал ревновать меня, но уже не к мужчинам, а к каждому часу, который я проводила без него. Уходя на работу (чисто символическую), он уже через час звонил и говорил: «Я соскучился по тебе». Ну а для меня он опять стал самым интересным человеком на земле. Со всеми остальными мне было скучно, не о чем говорить. И я хотела, чтобы он прочел все те книги, которые прочла я (хотя знала, как ему мучительно трудно читать), и не спал – смотрел бы телевизор. А он злился, что я не слушаю иностранное радио – «голоса».

И опять Алик, ненаглядный Алик – девять-десять часов лету, редкие звонки – стал центром нашей жизни… И опять мы принялись украшать наш дом, наше последнее прибежище, наше гнездо. И обживать две тесные комнатушки в Красновидове – на даче. Да, так было. И я могу с полным правом применить к себе фразу: «Только смерть смогла нас разлучить!»

Главная книга

Мы с Д. Е. начали писать нашу Главную книгу тогда, когда уже казалось, можно не думать о простом выживании; настала пора думать о том, чтобы сделать что-то стоящее, интересное для себя и для других. «Стоящее» – это было словечко тех лет.

Д. Е., мой муж, к тому времени уже написал и защитил кандидатскую диссертацию на тему «Заговор 20 июля 1944 г.», где речь шла о заговоре немецкой генеральской верхушки против Гитлера за девять месяцев до капитуляции Германии.

Кучка героев, пытавшихся спасти свою страну от национал-социализма и закончить проигранную войну, была повсюду предана анафеме – в Германии понятно за что: в национал-социалистической тоталитарной стране покушение на вождя могло восприниматься народом только как удар в спину ножом, как величайшее предательство.

В Советском Союзе устами умнейшего Эренбурга героев тоже заклеймили: они, видите ли, хотели спасти страну, вступив в преступный сговор с Западом, и вырвать у нас, у СССР, тотальную победу.

Однако это было далеко не так. Никто, в том числе и пресловутый Запад, не смог бы сесть за стол переговоров с Гитлером в 1944 году без победоносного Советского Союза, без Сталина. Но штампы, возникшие еще до войны, мешали и в 1944 году.

Только муж смог преодолеть их – вступился за честь смельчаков, погибших ужасной смертью. И вступился не где-нибудь в демократической стране, а в сталинской России! Сколько умных ходов надо было изобрести в трактовке Заговора, чтобы работа стала «проходной».

Д. Е. эти ходы придумал. Книга вышла в свет, и ее перевели на немецкий, и издали в обеих Германиях. В ГДР сделали на ее основе кинофильм. Муж завоевал сердца многих замечательных немцев. Десятилетия спустя и я сблизилась с друзьями друзей заговорщиков, с их вдовами и почитателями.

Естественно, что в годы оттепели мужу тем более хотелось сделать что-нибудь, дабы заявить о себе, и он повторял в разговорах с сослуживцами, с друзьями, с русскими и немцами: «Я напишу…» – или, намного чаще: «Я пишу историю немецкого фашизма», – не ударяя при этом палец о палец.

Желание писать о германском фашизме было и у меня. Эдакая чисто маниловская идея: как хорошо было бы…

Но вот судьба подкинула нам замечательный подарок, не столько судьба, сколько западногерманский писатель Генрих Бёлль, очень полюбившийся у нас в CCCP. Бёлль еще не приезжал в Советский Союз, но уже знал, что Д. Мельников из Москвы хочет написать историю фашизма, а его жена Люся Мельникова – вернее, Lusja Melnikow (для немцев в обеих Германиях я всегда была фрау Люся Мельникова, такого баловства, как две фамилии в одной семье, они не признавали!) – переводит его повести и романы.

И вот однажды я получила почтовое извещение на это странное имя. Официально я именовалась Людмила Борисовна Черная – такого персонажа, как Люся Мельникова, у нас в стране не существовало. Почему я, а не Д. Е.? Видимо, в целях конспирации. Ведь Д. Е. работал в престижном журнале, представлял, как казалось на Западе, «влиятельные круги советского общества».

В сталинские времена даже одна перевранная буква в имени, отчестве или фамилии привела бы к непредсказуемым последствиям вплоть до ареста: «Почему вы дали неверные сведения о себе? Хотите обмануть, скрыть свои темные (шпионские) дела?»

Итак, пришло извещение…

Но прежде я должна описать антураж, декорацию, интерьер, в котором все это разыгрывалось, – без декорации не будет понятно, что жизнь наша была полна контрастов. С одной стороны, Генрих Бёлль, немецкий писатель, в будущем лауреат Нобелевской премии, с другой, наша коммуналка – обиталище мое, мужа и детей, Алика и Аси.

Находилась она в не очень престижном районе, хотя в центре. Окраины Москвы еще не были застроены. Называлось это место Цветной бульвар. Чахлый бульвар и впрямь разделял довольно широкую улицу. Перед ним впритык шли две рельсовые колеи – трамвай ездил в обе стороны. Налево – к Трубной, направо – к Самотеке. Трамвай звонил, машины гудели. Напротив нашего дома, через бульвар, был цирк, столь любимый москвичами, и Центральный рынок. Рядом с цирком и рынком дома выглядели и поновее, и покрасивей. А на нашей стороне бульвара стоял ряд одноэтажных и двухэтажных похилившихся лачуг. Дом наш уже тогда выглядел отвратительно: обшарпанный, с рядами маленьких окошек, часть которых выходила в переулок (названия не помню), а часть – во двор, где не росло ни травинки, ни деревца. В переулке находилась… лесопилка, и сельский визг пил вливался в городскую какофонию.

Но внешний вид дома был куда прекраснее, нежели его внутренность – огромная квартира, где мы обитали. Позвонив со двора, вы поднимались по довольно широкой, но месяцами немытой лестнице на площадку, по обе стороны которой тянулась наша коммуналка. Налево был большой холл, а может, зал или просто передняя с паркетным полом, от которой отходили пять дверей – за четырьмя из них жило по семье. Одна семья имела две двери, как ни странно, не рядом, а через переднюю-холл. По другую сторону лестничной площадки было огромное, полукруглое, как мне сейчас кажется, помещение: очень высокий зал, грязный, с закопченным потолком. Зал служил кухней, в нем стояли восемь или девять столиков-тумбочек и несколько газовых плит. В конце этой кухни была маленькая раковина с медным краном – там умывались все жители квартиры. Налево в стене была еще одна дверь. За ней тоже жила семья – муж с женой. А рядом находилась небольшая выгородка, нечто вроде объемного шкафа – в ХХ веке такие шкафы именовались «шкафами-купе» – в этом шкафу-купе помещалась уборная. И сосед, проживавший вплотную к выгородке, писал в заявлениях, что их «заливает фекальная жидкость», и просил дать им с женой более приспособленные для жилья «квадратные метры».

На лестничной площадке была еще одна комната, где обитали согбенная старуха-мать и дочь, здоровенная бабища. Всего в коммуналке на Цветном бульваре проживали, видимо, шесть семей. Нас, к примеру, было пятеро: Д. Е., я, Алик, Ася и домработница Шура. Но, даже если считать, что в среднем семья на Цветном не превышала троих человек, получается, что одной раковиной и крохотной уборной пользовались 18 персон.

Телефон был один на всех, назывался «общий». Висел он в холле сразу за нашей дверью.

Мы перегородили на три части большую комнату, предварительно сбив с потолка лепнину, – перегородили, благо окон было навалом. Сперва шла у нас столовая, из которой одна дверь выходила в Аликину комнату, в которой спала еще домработница Шура и висел дачный рукомойник со шкафчиком под ним, где стояло ведро. Посылать Алика умываться на кухню мы не рисковали. Вторая комната, выходившая из столовой, предназначалась для нас. Там помещались две кровати – железные каркасы, сделанные, видимо, на военном заводе. На каркасах лежали матрасы, а на матрасах – красивое покрывало, присланное моей сослуживице из США. Кроме кроватей, в комнате еще был массивный письменный стол. Но через год нашего проживания на Цветном из костно-туберкулезного санатория выписали тринадцатилетнюю Асю, и мы отдали ей свою спальню-кабинет, а сами стали спать в проходной столовой на раскладывающемся диване.

Напротив перегороженного зала – в своих «апартаментах», как сказано выше, – жила супружеская пара с девочкой лет двенадцати-тринадцати. И вот муж, средних лет господин, перед сном любил попарить ноги – именно попарить, а не помыть. Парка ног была долгой. И эту ежедневную оздоровительно-лечебную процедуру отец семейства желал проводить не у себя в комнате, а в холле напротив нашей двери. Супруг выходил на люди с большим тазом и табуреткой. Мадам водружала на полу рядом с табуреткой кипящий чайник и кувшин с холодной водой. Супруг засучивал брюки и опускал ноги в таз, предварительно закурив папиросу «Беломор» для полного кайфа!

В довершение всего скажу, что наша тогдашняя коммуналка в прошлом была, по слухам, публичным домом, принадлежащим некоему греку. А сама улица, где этот дом находился, – улицей красных фонарей.

После революции 1917 года дома терпимости уничтожили, и этот злачный район стал обычным районом в центре города.

Таков был быт коммунальной квартиры на Цветном бульваре… Утром – очередь в шаткий сортирчик, вечером – чужие ноги в тазу напротив двери.

Зачем я так подробно описываю все это, прервав рассказ о нашей Главной книге? Я ведь уже сказала: хочу оттенить необычность подарка судьбы.

Итак, в один воистину прекрасный день на мое имя (Люся Мельникова) и на адрес коммуналки пришло извещение о почтовой посылке из капстраны. Прошу прощения, но в ту далекую пору все страны делились на «кап» и на «соц», то есть на капиталистические и социалистические.

Ошеломленная, я сперва начала обдумывать варианты отказа: все-таки опасно получать посылки из капстраны. Конечно, Сталин уже умер, а Берию казнили. Извещение пришло не с Лубянки, а из нашего почтового отделения. Все же лучше отказаться. Но как отказаться? Под каким предлогом? Я не Люся Мельникова… Но начнется дознание – и т. д. и т. п.

В общем, проклиная все на свете, мы с мужем пошли в соответствующее почтовое отделение. К нашему изумлению, нас встретили очень радостно, не потребовали ни паспорта, ни другого документа. Попросили только поскорее забрать посылку. А посылка оказалась двумя тяжеленными ящиками, набитыми немецкими книгами, – по-видимому, почта не чаяла, как от них избавиться.

Всего значения бесценного Дара мы тогда не поняли. А ведь писатель прислал нам все, или почти все, труды по немецкому фашизму, изданные в Западной Европе и в США. И все на немецком, то есть американские, английские и французские исследования были в переводах на немецкий. Эта библиотека стала на долгие десятилетия нашей гордостью. Лишь в 1990-е наиболее серьезные книги вышли в России на русском языке. Но мы-то получили и смогли прочесть эти труды уже в конце 1950-х!

Боже мой! Каких историков там только не было: Буллак, Ширер, Фест, Хойне, Каллов… Словом, целая библиотека по национал-социализму.

Тогда меня особенно потрясли два обстоятельства: во-первых, элегантность, нарядность присланных книг. Белые суперобложки, красивые переплеты, отличная бумага, отличный шрифт. Даже на ощупь они отличались от наших тогдашних, напечатанных обычно на газетной бумаге, плохо сброшюрованных книжиц со слепыми фотографиями и с мутными или выцветшими рисунками на обложках. Во-вторых – и это поразило больше всего, – мы с мужем не могли понять, как книги дошли до нас, до почтового отделения на Цветном бульваре. Ведь вся без исключения печатная продукция, посланная в СССР из зарубежья, подвергалась жесточайшей цензуре. Разумеется, книги о фашизме, то есть политическая литература, считались особо крамольными – на них неминуемо поставили бы «шестигранник», своего рода каинову печать, даже если адресатами были бы издательство, журнал или газета, не имевшие своего спецхрана. Кроме того, на тему фашизма в 1950-х было наложено табу – не существовало такой темы в советском государстве.

Что же случилось тогда, то есть в хрущевскую эру, в нашей дорогой державе, с нашим дорогим тоталитарным строем, с нашей тотальной цензурой?

Причина в том, что после смерти вождя-людоеда произошел серьезный сбой в системе.

В марте «людоед» отдал концы, а уже в начале апреля освободили «врачей-убийц» – евреев и примкнувших к ним академика Виноградова, личного врача Сталина, и Егорова с Василенко. Дальше – больше. Убрали Лаврентия Берия. Втихую. Немного позже задвинули в небытие самых-пресамых верных соратников вождя: Молотова, Маленкова, Кагановича плюс Шепилов. А потом ХХ съезд – это и впрямь потрясение основ. Главное же – Архипелаг ГУЛАГ, еще не названный так Солженицыным, уже предстал во всей красе. Правда, Сталин еще лежал в мавзолее. Но, во-первых, быть там ему оставалось недолго – всего до ХХII съезда, то есть до 1961 года. А во-вторых, все же большая разница между тем, стоит вождь на мавзолее или в виде трупа лежит внутри мавзолея…

Словом, сплошная фантасмагория. Вроде бы после ХХ съезда пошли на попятную. Стопроцентные сталинисты подняли голову, но все-таки кое-кого сомнения одолели, и закачало страну туда-сюда, вправо-влево, вперед-назад. В нашем случае два ящика прекрасных книг из ФРГ дошли целехонькие до коммуналки на Цветном бульваре. И самое интересное, что уже через два месяца или через год их могли бы завернуть и отправить в спецхран, куда мне доступа не было. Тоталитарный строй, по-моему, не знает ни непрерывно-поступательного, ни явно-попятного движения. Он передвигается, наподобие кенгуру, скачками. Недаром целый период в жизни коммунистического Китая вошел в историю под названием «большой скачок»!

Итак, Д. Е. и я получили бесценный дар, библиотеку по фашизму, и тем самым основу для Главной книги. Подаренная Бёллем, она стала в нашей жизни чеховским ружьем: до поры до времени «висела на стене», просто лежала, готовясь «выстрелить» в последнем акте.

И все же, кроме библиотеки, была еще одна предпосылка, без которой мы не смогли бы написать своей Главной книги. Назову эту предпосылку «верностью профессии». Термин придумала не я, а поэт Межиров. Как-то в столовой Дома творчества в Переделкине я вслух удивилась, до чего хорошо стала писать одна молодая в ту пору поэтесса. А Межиров сказал: «Удивляться нечего. Она пишет все время. Сохраняет верность профессии».

Вот и мы с мужем при любых обстоятельствах сохраняли верность профессии – писали, писали, писали.

Попробую рассказать, как это было. Придется дать задний ход, вернуться назад из второй половины 1950-х, уже после смерти Сталина, в первые послевоенные сталинские годы. Из какой-никакой оттепели в жуткие морозы.

Война – как ни дико это прозвучит для нынешних пацифистов – дала нам, молодым, очень много. Муж сумел проявить свои недюжинные способности, делал нужное, ответственное дело. В двадцать четыре года стал начальником ведущей редакции – мозговым центром огромного коллектива ТАСС. Да и я несколько лет после войны работала плодотворно как журналистка-международница. Печаталась в «Известиях» – авторитетнейшей тогда газете.

Кроме того, наше поколение многое поняло – мы мечтали не только о мире, об освещенных городах, мы еще мечтали о новой жизни.

А нас отбросили назад в тоталитарную тьму. И как больно отбросили…

Но об этих восьми годах разочарований отдельно. Почему о восьми? Да потому, что в мае 1945-го кончилась война, а Сталин умер только в марте 1953-го. Стало быть, целых восемь лет он возвращал нас в исходную позицию, в рабство, в недомыслие.

Каждый выживал как мог в эти роковые восемь лет!

Мы, как сказано выше, писали… Муж – книги, я – статьи, очерки. Иногда под чужими именами. И вместе издали две книги под своими именами.

Так мы заключили договор с «Воениздатом». Договор, конечно, заключал муж. Я, в ту пору уже безработная, панически боялась всяких официальных инстанций.

Кто пережил это время в Москве, помнит, в какой истерической обстановке мы существовали. Каждый день приносил что-то новое. Дело врачей. Безудержная антисемитская кампания сверху. Да и низы подтягивались.

Перепуганы насмерть были все – не только евреи, но и русские… Участковых врачей-евреек, которых знали лет по двадцать, не пускали в дом.

Мне кажется, в Москве в 1951–1952 годах могло произойти нечто вроде «хрустальной ночи». Непонятно было только, как организовать погром – еврейских магазинов не было, еврейских банков тоже. Какие витрины разбивать? Какие ценности грабить?

Во всяком случае товарищ Сталин, который был и Великим Вождем, и Великим Политиком, и Великим Архитектором, и Великим Историком-Лингвистом, стал еще и Великим Антисемитом-Ксенофобом.

И вот в этой обстановке мы задумали писать книгу «Гитлеровские генералы готовятся к реваншу». Речь в ней шла о попытках «вечно вчерашних» (так звали неонацистов в Германии) пересмотреть итоги Второй мировой войны, повернуть страну вспять и возродить кое-какие идеологические бредни гитлеровцев.

«Вечно вчерашние» и впрямь водились в Западной Германии (ГДР, естественно, трогать нельзя было). И в немалом количестве. Правда, их действия на фоне экономического и морального подъема в стране не стоило рассматривать всерьез как угрозу миру. Но ни муж, ни тем более я не думали об этом.

Я не верила даже в то, что «вечно вчерашние» и впрямь готовятся к реваншу, то есть к новой мировой (атомной) войне. Но писала об этом с превеликим удовольствием! Вообще, будучи беспартийной гражданкой, я больше думала о себе и о своей семье, нежели об идеалах социализма и о великой державе СССР. Каюсь!

Итак, в самые космополитические времена я каждый божий день радостно ходила в «Воениздат» и доводила наших «Генералов» до кондиции.

Редакция, которую я регулярно посещала, была небольшая и, по-моему, состояла сплошь из симпатичных людей. Я сравнивала этих воениздатовцев с моими начальниками в газете Южно-Уральского военного округа в Чкалове (Оренбурге), где работала в годы войны, и удивлялась их добродушию и терпимости. Ко мне эти политработники в погонах относились просто хорошо, даже с сочувствием. Что в полной мере я сумела оценить чуть позже…

Наш редактор – его фамилию не помню – был, кажется, в чине капитана. Работали мы дружно. Единственное, что меня в нем удивляло, – это его странное восприятие вполне очевидных фактов.

Вот он молча читает рукопись, вдруг поднимает голову, смотрит на меня и изрекает:

– Рейнланд-Пфальц? Не может быть.

Или:

– Северное море? Не может быть.

И мы долго взираем друг на друга.

– Почему не может быть? – спрашиваю я.

– Не может быть, – повторяет редактор. – Не может быть.

В Пфальце его, видимо, поразило само сочетание букв «Пф», непривычное для русского языка и распространенное в немецком. А Северное море было, по его мнению, не характерно для Германии… Север – это мы, Советский Союз, Северный Ледовитый океан. Ледовое побоище. Северный полюс.

Так и вспоминаю себя – тощую, плохо одетую молодую женщину, – сидящую напротив толстенького, добродушного человечка, вспоминаю, как отчаянно пытаюсь внушить своему визави, что Рейнланд-Пфальц и Северное море – немецкая реальность, а не морок, не обман, не призрак…

Книга уже ушла в типографию, была набрана, как вдруг меня вызвали снова на Кировскую (Мясницкую) в дом Ле Корбюзье, где помещался «Воениздат», и сообщили, что набор рассыпан. Книга запрещена… И никто не сказал: «Не может быть…» Все понимали, что это «может быть». Может быть. При этом ни один человек из издательства не злорадствовал… Все казались огорченными.

Но история с «Генералами» имела хеппи-энд. Сталин скоро умер. И муж обратился уж не знаю куда… Книгу опять набрали, и она вышла в свет.

Теперь, задним числом, вижу, что у нас с Д. Е. существовало четкое разделение труда: я работала с редактором, а до этого сводила его и мои писания в один текст, а он общался с внешним миром, вплоть до ЦК. В какой-то степени я всегда была его «негром», а он моим «плантатором». Очень не любил, когда я работала с кем-то другим.

Книги «Гитлеровские генералы готовятся к реваншу» у меня нет, но я отчетливо помню, как она выглядела: не очень заметная, в картонном переплете, сером с черным. После выхода в свет я ее не читала, я вообще никогда не читала в напечатанном виде ни своих книг, ни своих переводов – слишком зачитывала их в процессе работы.

Последняя наша с мужем книга перед Главной, в отличие от предыдущих (их у меня нет), стоит на полке у меня в спальне и называется «Двуликий адмирал» с подзаголовком «Глава фашистской разведки Канарис и его хозяева». Она вышла в 1965 году в «Политиздате». Редактор И. Динерштейн (о нем речь еще пойдет). Сдана в набор 19.3.65 года. Подписана в печать 4.5.65 года. А тираж 160 000 экземпляров. Сейчас трудно себе представить такой тираж для ничем не примечательной научно-популярной книги…

Задумана она была мужем. Его привлекала та аура, которая окружала разведчиков и шпионов международного класса. «Бондиада» родилась задолго до того, как на экранах появился супергерой Джеймс Бонд, агент 007.

У меня, наоборот, супершпионы вызывали стойкую неприязнь – не знаю почему. И я яростно спорила с мужем, доказывая, что агентурные сведения не играют особой роли даже во время войны. В пример приводила знойную красотку Мату Хари и начальника немецкой разведки в годы Первой мировой войны Николаи, считавшегося гением шпионажа. Немецкие разведчики всегда были на голову выше разведчиков других воюющих стран, тем не менее Германия проиграла две мировые войны.

Таковы были мои аргументы. Муж помалкивал. И, пока наш спор длился, заключил договор с «Политиздатом»… Что мне оставалось?

Я покорно стала читать книгу Абсхагена «Канарис», которую мне принес Д. Е. В библиотеке, присланной Бёллем, книг об адмирале Канарисе не было.

Биография Канариса – законченный сюжет для авантюрного романа или для телесериала. В ней есть все: и экзотика, и удивительные побеги, и перевоплощения, и морские приключения, и политические интриги. Есть и страшный финал – смерть героя…

…Юный моряк Вильгельм Канарис бороздит океан у берегов Южной Америки. Тысяча приключений. И это при том, что Германия не славилась своим флотом. Но вот началась война. И Канарис плавает на крейсере «Бремен», а потом на крейсере «Дрезден». После проигранного морского сражения «Дрезден» оказался в эскадре адмирала Шпее. Но англичане потопили и эту эскадру, только «Дрездену» удалось ускользнуть – он спрятался у берегов Огненной Земли. Однако и его англичане настигли в чилийских водах, куда он зашел, чтобы пополнить запасы топлива. Команда интернирована на маленьком островке в Тихом океане. Только одному моряку чудом удалось бежать, и, естественно, этот один – Вильгельм Канарис. С чилийским паспортом на имя Реда Розаса он перебрался в Англию (немец в воюющую против Германии страну!), а оттуда на европейский континент. Путь на родину шел через многие страны, и удача не всегда улыбалась Канарису. В Марселе он чуть было не угодил на виселицу. И все же он благополучно прибыл в Германию. Испанский язык Канарис знал, как родной, но каким даром перевоплощения надо было обладать молодому моряку, чтобы проделать подобное путешествие в разгар войны, когда шпиономания доходила повсюду до абсурда.

Недолгий отпуск. И уже в 1916 году Канариса послали в Испанию – так сказать, в международный центр шпионажа. Через год ему пришлось бежать и оттуда. Ну а далее засветившийся резидент становится командиром подводной лодки в Адриатике.

Конец Первой мировой войны и капитуляция Германии – отнюдь не конец карьеры Канариса. Теперь он сражается не на морях и океанах, а на суше! Плетет политические интриги.

Германии грозит революция, а будущий адмирал – воин контрреволюции. Он со всеми, кто борется против левых. От генерала Эрхарда, одного из организаторов «фрейкоров» – контрреволюционных отрядов, душителя демократии, до Носке, правого социал-демократа, военного министра в социал-демократическом правительстве Шейдемана.

Подозревают Канариса и в причастности к убийству Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Heт, он не киллер. Он действует за кулисами, и у него всегда хорошее алиби. Более или менее реальное обвинение – организация побега из тюрьмы наемного убийцы.

Но разве контрреволюционная деятельность в наши дни считается столь уж предосудительной? И разве почитаемые ныне белые генералы, воевавшие за «Русь святую», предстали миру в белых одеждах?

Все было бы хорошо, если бы в возрасте сорока восьми лет Канарис не продал душу дьяволу – не стал бы начальником абвера у Гитлера. И переломилась судьба не только Канариса, но и всей Германии.

Абвер – военная разведка. По-нашему – ГРУ. Но Канарис не был бы Канарисом, если бы не превратил свою контору на Тирпицштрассе в Берлине (именовавшуюся коллегами «лисьей норой») в мощную шпионскую и карательную организацию.

Под началом абвера была создана боевая дивизия «Бранденбург» и печально известные батальоны «Нахтигаль». И «Нахтигаль», и «Бергман» бесчинствовали на временно захваченных нацистами территориях.

Канарис – автор провокации на германо-польской границе, формально послужившей поводом для начала Второй мировой войны. Он же изобрел так называемую акцию «Ночь и туман»: в оккупированных странах люди бесследно исчезали, и никто не знал ни об их местонахождении, ни о времени и месте их гибели… Наконец, под началом Канариса фактически действовали «пятые колонны» в Западной Европе… И много чего еще на совести «маленького адмирала».

Однако в заглавие нашей книги недаром попало слово «двуликий»… В годы гитлеризма, особенно в последние, Канарис, безусловно, вел двойную игру. Он один из тех, кто и впрямь годился для переговоров с Западом в случае устранения Гитлера. И здесь у «хитроумного Одиссея» было алиби – непосредственно в заговоре участвовал не он, а его сотрудники. Но разве в нацистской Германии нужны были прямые улики, юридические обоснования?

К чему я все это рассказываю, то и дело заглядывая в старую, изрядно потрепанную книгу «Двуликий адмирал»?

Да к тому, что тогда, много десятилетий назад, все сие мне было нисколечко не интересно. Хотя, казалось бы, трудно представить себе более колоритную фигуру, чем Канарис: маленький, совершенно седой, хрупкий на вид человек со светлыми глазами степенно прогуливается перед своим особняком в сопровождении верного друга – любимой таксы.

Только конец Канариса вызывал у меня какие-то эмоции. Уж слишком жестоко расправились с ним коллеги по совместной шпионско-диверсионно-карательной работе. Начальник концлагеря Флосенбюрг Хуппенкоттен пытал его, а всего за месяц до капитуляции Германии повесил на крюке, вбитом в глухую каменную стену лагерного двора, предварительно раздев догола и прогнав по длинному коридору вдоль камер других узников…

Мораль напрашивается сама: не заводи шашней с Дьяволом…

Теперь понимаю, написать о Канарисе можно было интересно. Но нам не удалось. Мы его все время упорно – я бы сказала, тупо – разоблачали. Доказывали, что он не авантюрист, не смельчак, не умница, а всего лишь фашист. Обыкновенный фашист при обыкновенном фашизме. Конечно, таков был стиль политических памфлетов в 1960-е годы. Надо было разоблачать и клеймить. Клеймить, клеймить, клеймить… Не проявлять ни сочувствия, ни сожаления, ни даже иронии… Клеймить… А это всегда скучно.

Но главное, мне неудержимо хотелось рассказать о людях и событиях вокруг меня, а Канарис казался пришельцем с другой планеты и даже из другого века – из ХIХ…

А сейчас вернусь к Главной книге.

Мотором, стратегом, как сейчас сказали бы менеджером, в нашей семье был муж, но с Главной книгой все обстояло сложнее.

Собственно говоря, идея книги, ее основной замысел принадлежал мне. Просто я по своему косноязычию не могла четко сформулировать даже идею, а уж тем более обозначить тему, нечто конкретное.

Сейчас даже немного стыдно говорить о той идее схожести разных тоталитарных систем, настолько она тривиальна. За прошедшие годы мы успели забыть, что жили за железным занавесом. Железный занавес не был выдумкой Черчилля, он прошел почти через всю мою жизнь и был воистину непроницаем. То, что уже давно было осознано, известно, стало аксиомой во всем мире, для меня оказалось… открытием, чуть ли не озарением.

Переводя хорошие послевоенные западногерманские романы и заглядывая иногда в библиотеку, присланную Бёллем, я постепенно осознавала, что между немецким национал-социализмом и другими тоталитарными системами существует корневое сходство. Для совка начала 1960-х мысль эта была и крамольна, и нетипична. Ведь шестидесятники, что греха таить, считали возможным реформировать социализм, вернуть его к Ленину («ленинские нормы»), построить социализм с «человеческим лицом», то есть социализм, заявленный в СССР, был якобы хорош по замыслу, плох – по исполнению.

А я как зачарованная твердила, что разные народы, с разной историей, в разных странах, с разным менталитетом могут создать похожий тоталитарный строй. Ну, пусть не один, а два, но похожих… Почти одинаковых…

В разговорах с мужем я повторяла с одержимостью маньяка:

– Понимаешь, похоже, похоже! Все похоже: театр и кино, песни, выставки… Похоже, похоже, похоже! – твердила, бормотала я, говорила громко и шепотом.

– Понимаю. Знаю. Но что ты хочешь написать? – раздраженно вопрошал муж. – Объясни, назови…

Так продолжалось довольно долго. Месяцы, может быть, год или два.

Я заболела своим «похоже», желанием выразить это на бумаге. Но ничего путного придумать не могла. Правда, написала многостраничную статью о похожести наших сталинских писак-бездарей типа Кочетова-Софронова с гитлеровскими писателями-бездарями, которые и после разгрома нацизма восхваляли уцелевших гитлеровских вояк. Мол, они похожи во всем… Но кто прочел в то время эту мою длинную статью, хоть она и была напечатана в «Новом мире» Твардовского?

И вдруг однажды муж сказал:

– Давай, бери бумагу и ручку. Записывай! Значит, так: книга будет называться «Гитлер». А теперь пиши план: «Первые годы», «Приход к власти…»

Я негодовала, кричала:

– Какой, к черту, Гитлер? Кто тебе разрешит печатать книгу о Гитлере? Ты сошел с ума.

Идея и впрямь в 1960-е казалась неосуществимой, немыслимой, бредовой. Ведь любая биография-монография ведет к «очеловечиванию» объекта этой монографии. А для советского читателя нацистские фюреры существовали лишь как карикатура. Впрочем, и карикатура не годилась. Фильм Чаплина «Диктатор» был запрещен. Имя Гитлера вымарывалось из наших книг так же, как и имя Троцкого.

Думаю, здесь немалую роль сыграл менталитет Сталина.

Уже по одному этому книга о Гитлере могла не пойти. Кроме того, написав книгу о Канарисе, мы с мужем поняли, что беспрерывное поношение героя ни к чему хорошему не приводит. А Гитлер не Канарис – какая-то харизма у него существовала. Так мне, по крайней мере, казалось тогда. В процессе работы над «Гитлером» я поняла: харизма тирана – это харизма Власти.

Не буду перечислять всех моих доводов против. Их была уйма. «Книгу о Гитлерe не выпустят» – таков был вывод.

Нo, сколько бы я ни уговаривала и мужа, и себя, что его замысел невозможно осуществить, мне самой становилось все яснее, что только в книге «Гитлер» мы сможем показать сходство тоталитарных систем.

В голове все время вертелись строки Маяковского: «Мы говорим Ленин, подразумеваем – партия, мы говорим партия, подразумеваем – Ленин». И еще навязчивый лозунг: «Народ и партия едины». Словом, Гитлер – это была и партия нацистов, и одураченный народ Германии…

Правда, уже тогда в мозгу копошилась мысль о том, что аналог Гитлеру не Сталин, а Ленин. Ленин создал партию большевиков, Ленин призывал к переустройству мира и брал власть, Ленин сконструировал машину внесудебной расправы – Чрезвычайку. Но Ленин все еще был табу в 1960-е. Да и лет через пятнадцать-двадцать, уже после выхода книги в свет, известный американский историк-советолог Такер, когда я сказала насчет Ленина-Гитлера, прямо-таки зашелся от негодования. Кстати, это было у нас дома – и он вел себя невежливо.

Для левой интеллигенции Запада Ленин был Революционер с большой буквы.

С самого начала мы разделили будущую работу на две части: начало, становление партии НСДАП, становление самого фюрера, подготовка к захвату власти, захват власти – все это должна была писать я. А политику и идеологию третьего рейха, а также войну – все ее фазы – писал муж. Я написала финал – самоубийство Гитлера в бункере… И я должна была свести воедино обе части, мою и мужа, и по возможности подогнать под один стиль. А также работать с редактором.

Конечно, оба мы портили книгу, замусоривая ее цитатами из классиков марксизма. Писать без этого не позволял и внутренний цензор, то есть уже загнанный в подкорку страх перед правдой, и горячее желание увидеть книгу напечатанной!

Кстати, во время работы над «Гитлером» судьба преподнесла нам еще один подарок (первым подарком стали книги, присланные Бёллем). Знаменитый кинорежиссер Михаил Ромм стал снимать фильм под названием «Обыкновенный фашизм». Одним из консультантов фильма был старый коминтерновец Генри (Ростовский), приятель мужа. Он привлек Д. Е. к консультированию группы Ромма. С мужем отправилась на «Мосфильм» и я. Да так там и застряла, каждый день бродила по мосфильмовским лабиринтам. Группа Ромма проделала титаническую работу – просмотрела километры нацистской хроники. В то время, как я там появилась, они уже монтировали фильм. Отличный фильм.

Так что к моим книжным знаниям прибавились два ряда – зрительный и звуковой. Фюрер, наш герой, во всех ракурсах и немецкое население, запакованное во всякого рода мундиры и марширующее в безупречных колоннах. Колонны маршировали утром, днем и ночью (с горящими факелами). И еще я увидела концлагеря, когда в них входили мы и наши союзники, и людей-скелетов, чудом выживших узников.

Звуковой ряд тоже оказался неплох: вся хроника шла под нацистские марши и песни, бодрые, зажигательные, мелодичные, никаких тебе синкоп, никаких негритянских джазов (в нацистской Германии эпитет «негритянский» обязательно прилагался к слову «джаз»).

На «Мосфильме» звукооператоры переписали эти замечательные марши и песни на магнитофонную пленку, и они зазвучали по всей Москве… Все восхищались, но говорили: «Наши не хуже».

Уже тот факт, что нам с мужем и Ромму одновременно захотелось вопреки всем явным препятствиям и неизбежным неприятностям рассказать о немецком фашизме – и тем самым мысленно сопоставить две системы, – достаточно показателен. Тема «Гитлер» или тема «похоже» тогда витала в воздухе.

Очень помогло нам и то, что мы не собирались конкурировать с немногими книгами наших историков о немецком фашизме (например, с публикациями А. Галкина, Гинцберга, Проэктора и др.). Это были научные труды (вернее, наукообразные), ибо анализ фактов должен был быть марксистским и подчиняться формуле «германский фашизм есть господство самых реакционных сил германского империализма».

Да, мы с самого начала хотели написать не научный труд, но популярную, общедоступную книгу, не заумную, а занимательную.

Не конкурировали мы и с западными историками, у которых, в отличие от нас, был доступ к архивам. Но мне кажется, что архивы были не обязательны в данном случае. Дело в том, что безоговорочная капитуляция нацистской Германии, ее тотальный разгром сделали возможным то, что всегда считалось невозможным: в руки стран-победительниц попало самое тайное тайных. И все сразу стало публиковаться. Вышли десятки сборников документов, приказов, распоряжений, донесений, а также личные дневники нацистских бонз (к примеру, Геббельса) и личная переписка (к примеру, Бормана с женой). Были напечатаны стенограммы застольных ночных монологов Гитлера, протоколы заседаний в нацистской ставке и ежедневные докладные соратника Гиммлера Олендорфа о «настроениях в рейхе» – проще говоря, ежедневные донесения нацистских стукачей.

Огромное количество документов было оглашено на Нюрнбергском процессе…

Тем не менее до сих пор мы многого не знаем.

Кто поджег Рейхстаг? Считается, что Геринг. Но где документальные доказательства, что именно Геринг осуществил эту акцию 27 февраля 1933 года?

Где приказ Гитлера об уничтожении верхушки штурмовых отрядов 30 июля 1934 года? Приказ о казни Рема? Об убийстве четырехсот высокопоставленных штурмовиков? Заодно и об убийстве бывшего рейхсканцлера Германии Курта Шлейхера и его жены и Грегора Штрассера – второго человека в НСДАП? Где этот самый план «ночи длинных ножей»?

А где приказ Гитлера об «окончательном решении еврейского вопроса», принятый в 1942 году на конференции в Ванзее? Неужели Гейдрих в этом случае действовал без прямых указаний фюрера?

И куда затерялся «Генеральный план Ост» – план истребления славянских народов до Уральских гор, превращения славян в рабов, заселения европейской части России немецкими колонистами?

По моему глубокому убеждению, специфика тоталитарных государств в том и состоит, что многое в них делается не по писаным законам и распоряжениям, а по тайному сговору и решения скрепляются не подписью Первого Лица, а кивком головы или какой-либо специальной гримасой-ужимкой.

Где-то лет двадцать пять назад нам официально сообщили, что были секретные протоколы к советско-германскому Договору о дружбе. Но кто этого не знал? Протоколы на Западе давно напечатали. Да и все поведение наших военных (ввод войск в Польшу), внезапная остановка наступления ясно свидетельствовали о том, что мы действуем по договоренности с Германией…

Ну, и что мы еще узнали?

Узнали, что Брежнев злоупотреблял под конец жизни транквилизаторами. Неужели это так важно? Увидели по ТВ Светлану Аллилуеву, которая ничего, в сущности, не прояснила…

А вот про открытые процессы 1930-х так ничего толком и не узнали. Не узнали, почему все подсудимые себя оговаривали – одни версии. Версия Сланского. Версия Солженицына. Версия известного юриста В. Самсонова – нашего с мужем приятеля…

Множество слухов ходило в Советском Союзе и лично о Сталине. Ясно, что ни один из них никогда не будет подтвержден документально.

Сталин убил Ленина. Сталин убил Кирова. Сталин убил Горького. Сталин убил Димитрова.

Берия убил Сталина.

Ну, допустим, Сталин убил Горького (о последних днях Горького существуют две превосходные книги: Дм. Быкова и П. Басинского). Но значит ли это, что существовал приказ Сталина, к примеру, такой:

«Тов. Ягоде.

Приказываю ликвидировать Горького А. М. с помощью соответствующей пищевой добавки. Об исполнении доложить.

Подпись».

«Товарищу Сталину.

Рапорт

Согласно Вашему приказу, Горькому А. М. был прислан шоколадный торт весом в 1 кг. В один, специально помеченный, кусок торта наш сотрудник имярек заложил белый порошок (хим. формула). Далее другой наш сотрудник имярек положил означенный кусок торта с белым порошком (хим. формула) на тарелку Горькому А. М. И тот съел его в присутствии 6 свидетелей (фамилии перечислены). Съев торт, но не весь кусок, Горький А. М. запил его стаканом чая и пошел спать. Летальный исход наступил на следующий день, в 10 часов 13 минут утра.

Оставшийся недоеденным кусок торта наш сотрудник имярек уничтожил путем спуска в унитаз.

Ягода».

Смешно?

В обстановке неправового государства слепая вера в архивы кажется мне по меньшей мере наивной.

Кстати, какие архивы были у А. Авторханова, написавшего несколько отличных книг, в том числе «Технологию власти»?

«Архипелаг ГУЛАГ» – очевидно, самая гениальная книга nоn fiction – носит подзаголовок «опыт художественного исследования», а в посвящении говорится:

«Посвящаю

всем, кому не хватило жизни

об этом рассказать. И да простят они мне,

что я не все увидел, не все вспомнил, если

не п р е д у г а д а л все» (Разрядка моя. – Л. Ч.).

«Не предугадал все»… Конечно, что позволено Юпитеру, не позволено быку… Но мне кажется, что и простым смертным удается иногда кое о чем догадываться. В данном случае мы старались предугадать то, чего не могли знать западные ученые, не пережившие на своей шкуре всех ужасов тоталитаризма. Предугадывали, опираясь на собственный жизненный опыт, совсем в другой стране, в стране победившего социализма.

Какие-то, пусть не столь уж важные, открытия-догадки в «Преступнике номер 1» были.

Западные историки считали, что Гитлер очень мешал немецким генералам вести войну. Однако муж доказал, что в большинстве случаев фюрер в споре с ними оказывался прав. Профессиональные военные не понимали сущность пресловутого блицкрига. Гитлер, не имевший никакого военного образования и не получивший в Первой мировой войне офицерских нашивок, лучше разбирался в той войне, которую он вел…

По-моему, и я кое-что поняла, чего не понимали на Западе: в частности, значение так называемой партийной дисциплины – и еще финальные сцены в бункере под «Имперской канцелярией». И связано это было с фигурой Геббельса. Геббельс – единственный из ближнего круга Гитлера не пытался бежать на Запад. Хотя, казалось бы, у него были наибольшие шансы выжить, ведь он числился всего-навсего министром пропаганды и просвещения. В годы войны в ТАСС я прочла книгу американца Курта Риса, известного разведчика, который, размышляя о послевоенной судьбе Третьего рейха, написал, что уж Геббельс-то наверняка поселится в Штатах и будет издавать там свои мемуары. Но Геббельс надеялся не на милость Запада, а на милость Сталина. Он был самый левый штрассеровец, без пяти минут коммунист. И он желал связаться лично со Сталиным и выдать ему труп Гитлера. Естественно, Сталин на это не пошел. Геббельс перехитрил самого себя – но именно он срежиссировал нелепый спектакль в бункере.

Многое мы осознали и в структуре гитлеровского государства – вернее, догадались… по аналогии.

По достоинству оценили аппаратчика Бормана, которого западные исследователи считали и считают второстепенным персонажем. Мы же в Бормане видели гитлеровского преемника, стопроцентного чинушу.

«Преступник номер 1» был нашим любимым детищем. Но жизнь этой книги сложилась убийственно трудно.

Впрочем, биография любимого детища начиналась точно так же, как биография всех книг в послесталинском Советском Союзе, исключая, быть может, книги политических или литературных сановников, то есть номенклатуры.

Перепечатанная на машинке в трех экземплярах и тщательно вычитанная рукопись была уложена в три весьма непрезентабельные канцелярские папки и завязана тесемками, дабы драгоценные листы не рассыпались еще до того, как их оприходуют в соответствующем издательстве, с коим был заключен договор.

Мы с мужем подписали договор с «Политиздатом», уже выпустившим «Двуликого адмирала» (Канариса), – заметим, с «Политиздатом» при ЦК КПСС. Вот кому мы собирались всучить свое крамольное дитя…

Издательство это помещалось в центре Москвы, на Миусской площади – тихой, солидной и относительно безлюдной, в середине которой радовали глаз милый скверик и довольно уродливый памятник Фадееву. В скверике гуляли молодые мамы с колясками.

Относительное безлюдье этого уголка Москвы объяснялось тем, что там разместились только серьезные, духоподъемные учреждения: ничего пошлого вроде магазинов, палаток или, упаси бог, кафе, забегаловок и увеселительных заведений там не было. Следственно, простой народ не шастал туда-сюда. Правда, там находилось и огромное, оставшееся еще с дореволюционных времен, здание Химического института им. Менделеева, но веселых стаек студентов я почему-то не помню.

Мне Миусская площадь представлялась сугубо партийной. Кроме «Политиздата» там был еще комплекс зданий, принадлежавших вначале ВПШ (Высшей партийной школе), а потом, после ее закрытия в 1978 году, Академии общественных наук при ЦК КПСС – так сказать, цитадели советской партийной науки. История ее прямо для романа. Дело в том, что одно или два шикарных здания воздвиг в начале ХХ века Шанявский, генерал царской армии, и разместил там свой частный университет. В нем работала либеральная русская профессура. «Вольный университет» был единственным частным заведением такого типа в России, остальные все числились «императорскими». Естественно, при советской власти университет закрыли, здания присвоили, достроили – и создали храм партийной науки. Однако в разгар нашей шелково-бархатно-либеральной революции, а именно в августе 1991 года, в храм вселился один из ее Робеспьеров – Юрий Афанасьев и основал там Российский государственный гуманитарный университет (РГГУ). Шестидесятники ХХ века сменили шестидесятников ХIХ века.

Еще на Миусской располагалось Министерство среднего машиностроения – то есть при развитом социализме «наше все», как Пушкин, поскольку оно ведало атомными делами. Не считая разве только самого загадочного – среднего машиностроения.

И наконец, на Миуссах, ближе к улице Горького, ныне опять Тверской, в переулочке, рядом с недовзорванными остатками недоразобранного собора Александра Невского, был возведен чудо-дом, где, как мне сказали, среди другой партийной элиты проживали и Борис Ельцин, и Геннадий Зюганов… Небось, и собачек вместе выводили гулять в Миусский сквер, к памятнику Фадеева.

«Политиздат» 1960-х я помню плохо. Но в 1980-е я там опять часто бывала (вышли две книги). И тогда четырехэтажное здание издательства имело вид перманентной стройплощадки. Внутри шел нескончаемый ремонт. Сотрудники переезжали из комнаты в комнату, ибо то и дело в помещениях перекладывался паркет – дом «Политиздата» был старинный, в нем прежде помещался не то кадетский корпус, не то еще что-то царское и военное.

В остальном все выглядело, как и должно было выглядеть при советской власти, то есть достаточно казенно и уныло. Жемчужиной издательства был буфет в подвале. В годы обострения дефицита там можно было недорого и прилично поесть.

Рукопись «Преступника» приняли и зарегистрировали. Началось ее «прохождение».

«Прохождение» было у всех трудов одинаковое, опять же не считая трудов VIP-персон, то есть номенклатурщиков. Читал и проверял редактор, потом согласовывал свою правку с автором, далее перечитывал и отсылал в Главную редакцию, там труд снова читали. Постепенно рукопись обрастала подписями – старшего редактора, начальника отдела, главного редактора. Продолжалось это очень долго – иногда много месяцев. Никто не торопился…

Нашим старшим редактором был Исаак Соломонович Динерштейн – фигура вполне типичная для тех лет. Он был однокашник мужа по историческому факультету МГУ, заведению почитаемому. В отличие от мужа, в котором всегда чувствовалась какая-то некондиционность, как у «Теркина на том свете», Динерштейн был кондиционный, образцовый член КПСС. Я же и вовсе была беспартийная дама-литератор. Меня Динерштейн всерьез не воспринимал. Ежели возникали какие-то принципиальные вопросы, в спор со мной не вступал, говорил: «Ладно. Я позвоню Меламиду. С ним и будем решать…»

Конечно, Динерштейн прекрасно понимал, о чем книга, и избрал единственно правильную тактику. Читая книгу взахлеб, чуть ли не вслух в мое отсутствие (это я потом узнала), при мне делал вид, будто это самая обычная и привычная работа, бичующая германский фашизм и его фюрера Адольфа Гитлера.

В эту игру мы с ним играли очень увлеченно. Но и он, и я понимали, что «Преступник» таит угрозу не только для авторов, но и для издательства, и даже лично для редактора. И Динерштейн всячески пытался эту угрозу отвести. Не вдаваясь в принципиальные положения, хотел спасти книгу цитатами из классиков марксизма, сакральными словами: империализм, монополистический капитал, милитаризм, агрессия, а также ругательствами. Словом, делал то же, что и мы сами.

Помню только одну деталь! К имени «Гитлер» и к слову «фюрер», которые, естественно, в монографии о Гитлере встречались на каждом шагу, прибавлял эпитет «бесноватый». И так каждый раз.

– Исаак Соломонович, – жалобно говорила я, – он уже был «бесноватый» двумя строками выше…

– Не спорьте. Пишите «бесноватый».

– В этой главе он сорок раз «бесноватый».

– Хоть сто сорок раз. Вы, видимо, не понимаете всей важности темы. Хотите угробить книгу? Пожалуйста. Но я, редактор, не желаю терпеть вашей политической слепоты.

И так продолжалось, наверное, месяц. Сидя в довольно большой комнате, где стояли штук пять письменных столов, мы с Динерштейном добродушно препирались, не держа друг на друга зла. Я до сих пор не поминаю лихом этого нашего, ныне давно покойного, редактора. Оба мы в силу своего разумения хотели как лучше. Я думала: «Черт с ним, пусть будет “бесноватый” на каждой строчки, лишь бы не забодали книгу». Он думал: «Может, с “бесноватым” книга как-нибудь проскочит…»

Интересно, что никто в редакции, как я сейчас понимаю, не верил, что «Гитлер» «проскочит». И все смотрели на меня сочувственно-жалостливо, почти как в «Воениздате», когда набор «Генералов» рассыпали.

Особенно трогательным показался мне один из заключительных эпизодов политиздатовской эпопеи.

Работа с Динерштейном закончилась. Прошло какое-то время, все было тихо. Конечно, каждая книга, даже самая невинная, «проходила» для авторов в обстановке секретности: написавшие ее не должны были знать, где она (в какой инстанции), что с ней, каковы перспективы… Поэтому так неожиданно прозвучал звонок из издательства.

– Приезжайте скорее. Книгу подписали в набор, и вы можете получить гонорар… Сегодня день выплаты. Приезжайте. Будем ждать.

К тому времени я уже перевела много книг и считала, что хорошо разбираюсь в издательской кухне. Поскольку на дворе стояли не 1937–1938 и не 1949–1953 годы, иными словами, не годы Больших московских «посадок», когда за авторами могли прийти каждую ночь, то я несколько удивилась настоятельному совету незамедлительно ехать за гонораром.

По натуре я из числа «куч»: расшевелить меня трудно – сперва я долго раскачиваюсь и только потом совершаю какие-то, даже самые тривиальные, поступки.

И я начала торговаться, но потом все же поехала – получила деньги и за себя, и за мужа. Кроме материальной выгоды, было и моральное удовлетворение: секретарша, младшие редакторы и девочки из бухгалтерии встретили меня как триумфатора. И рассказали, что один экземпляр рукописи (без правки Динерштейна) они дают читать сотрудникам на дом, чтобы их родные и близкие тоже просветились. Продемонстрировали даже длинный список очередников на прочтение «Преступника». Против многих фамилий стояли крестики – стало быть, уже прочли и получили удовольствие. Никогда не забуду, с каким удовольствием эти политиздатовцы вручали мне деньги и желали, чтобы книга вышла.

С того дня я запомнила: простые люди, не изображающие из себя «пламенных революционеров-демократов», бывают куда доброжелательней, нежели эти самые рев. демократы.

Помню, с каким чувством превосходства разговаривали с нами, требуя рукопись для прочтения, тот же Рой Медведев или бывший сокурсник-историк Д. Е., М. Гефтер (он, кстати, исключал мужа из ВЛКСМ, будучи ортодоксальным комсомольским вожаком).

Но пойду дальше.

Начался новый этап под названием: «Главная книга запрещена на 14 лет»…

Собственно, если быть честной, непосредственными виновниками запрета стали мы сами. Бес гордыни нас обуял. Кое-кто из наших друзей прочел «Преступника…», и нас хвалили. Среди таковых был Борис Слуцкий, мнением которого мы очень дорожили и который сказал мужу примерно следующее: «Если книга выйдет, вы окажетесь на переднем крае… Вас накроет огонь из всех орудий…»

А кому не хотелось тогда оказаться на переднем крае? «Орудий» не так уж и страшились, застой всем осточертел.

И муж повторял на все лады:

– Я с радостью брошу им на стол свой партбилет.

Итак, мы с мужем возгордились. И результатом этого стал мой звонок Владимиру Яковлевичу Лакшину в «Новый мир». Критик Лакшин считался в ту пору любимцем Твардовского. Среди интеллигенции он приобрел неслыханную популярность. Его статей ждали, их читали взахлеб.

Естественно, метод Лакшина не сильно отличался от нашего, и он, анализируя литературные произведения XX века, играл на аллюзиях и подтексте… Человек этот для меня до сих пор загадка. Но обращаться в «Новом мире» к кому-то другому было бы, наверное, бесполезно – разве что к самому Твардовскому. Однако Твардовский был для меня (и по сию пору остается) богом – только сопровождая Бёлля, я осмеливалась беспокоить его, да и то очень стеснялась и угрызалась.

К сожалению, о «Новом мире» тех лет, да и о самом Твардовском новые поколения мало что знают. А между тем, если будет когда-нибудь счастливая, богатая, процветающая Россия, то первым надо воздвигнуть в ней памятник предтече этой России – Александру Трифоновичу Твардовскому. И как-нибудь изобразить рядом с ним его детище «Новый мир» в бледно-голубой, прямо-таки голубиной, обложке.

Помню, в западногерманском журнале в 1960-е я как-то увидела портрет Твардовского с подписью: «А. Твардовский, напечатавший А. Солженицына» – и сразу стало тревожно на душе… Как бы западные журналисты-советологи, перепутав по обыкновению все на свете, не внедрили в сознание людей, что Твардовский стал Твардовским, опубликовав «Один день Ивана Денисовича». Твардовский потому и опубликовал Солженицына, что он был Твардовским. Ни один редактор в Советском Союзе не рискнул бы ради – пусть гениального – рассказа бывшего зэка забыть вдолбленный ему с малолетства страх, бросить на кон свою личную славу, судьбу, собственную и близких, наконец, свой журнал для того, чтобы дать людям прочесть жгучую правду о сталинских лагерях.

Впрочем, что там западные советологи!..

Сколько вспоминают сейчас вечера в Политехническом музее, когда задиристые молодые люди – долговязый Евтушенко и хрупкий на вид Вознесенский – декламировали свои стихи, вызывая восторг сотен таких же молодых людей.

А когда Твардовский был в возрасте этих мальчиков, его «Теркина» читали миллионы, целые фронты. Он еще студентом стал классиком: «Страну Муравию» учили в школах…

Часто вспоминают, как в слепых машинописных копиях читали «Раковый корпус» и «В круге первом». А как читали в таких же бледных копиях «Теркина на том свете» – забыли? Представить себе социалистический рай как царство мертвечины – это только Твардовский мог.

И только Твардовский мог из года в год, из месяца в месяц, изо дня в день бороться за каждую повесть, рассказ, статью своих авторов. Ведь «только тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой» – это, если не ошибаюсь, Гете сказал.

Многие люди хвастаются сейчас тем, что не делали подлостей, не подписывали разгромных писем. Но кто им эти письма предлагал подписать? И чего стоила их подпись? А вот подпись Твардовского дорогого стоила – ну и где же она?

И еще хочется сказать славным, милым, способным журналистам: «Ну не рассуждайте вы о том, чего не знаете! Ведь еще живы до недавнего времени старушки и старички, которые эти лихие времена пережили. И вот, если бы почтенный известинец 1990-х с шевелюрой, в которой ни одного седого волоса, обратился бы к кому-нибудь из «предков», он не стал бы утверждать в своей статье к сорокалетию напечатания «Одного дня Ивана Денисовича», что этой публикации могла помочь внутренняя рецензия К. И. Чуковского. Полно вам, г-н Архангельский! Для власть имущих в Советской России Чуковский был автор «Мойдодыра» и «Тараканища» – словом, кем-то вроде «Деда Мороза». Никаким политическим весом он, увы, не обладал. Упаси Бог, бросить тень на одного из персонажей Серебряного века. Счастье, что он мог спокойно гулять по Переделкино, в особо невыносимые времена писать о поэте и издателе «Современника» Николае Некрасове. Чуковский остался глубоко порядочным человеком – какое-то время на его даче отсиживался Солженицын, что уже было поступком. Но напечатать Солженицына было не в его силах, даже помочь напечатать не в его силах…

Итак, я отвезла рукопись Лакшину.

Как он к ней отнесся?

Довольно сдержанно. Не сказал, скоро ли прочтет. Не позвонил, когда прочел. Но таков был фирменный стиль «Нового мира», и Лакшина в частности.

Здесь я прервусь.

Сейчас вижу, не обязательно было рассказывать о местонахождении «Политиздата» – но не описать располоения «Нового мира» было бы непростительным грехом. Хотя бы потому, что в тех новомирских комнатах побывали все истинные и мнимые знаменитости 1960–1970-х – от Солженицына до Чингиза Айтматова, от Домбровского до Давыдова, от К. Федина до И. Грековой, от «деревенщика» Белова до Бека, от Бёлля до Василя Быкова, от Евгении Гинзбург до Роя Медведева…

На моей памяти журнал перевели из старинного особняка на углу Малой Дмитровки и Пушкинской (Страстной) площади в Путинковский переулок – попросту говоря, на задворки кинотеатра «Россия». Сама «Россия» выросла на останках снесенного Страстного монастыря. Но снесли не все. Два монастырских строения вроде бы уцелели – их-то и осваивали разные учреждения культуры. Помню, когда «Новый мир» вселился в дом на Путинках, говорили, что часть окон там заложены кирпичом, ибо упираются в стену кинотеатра. В темных комнатах новомирцы, конечно, не сидели.

Дом был, если не ошибаюсь, четырехэтажный, старый, неказистый. Собственно редакция помещалась на первом и втором этажах.

Клочок земли, где находилось новомирское здание на Путинках, всегда казался мне островом, хотя и обитаемым. Скорее островком. И причины на то были веские. Два дома, оставшиеся от монастыря, со всех сторон омывались мощным потоком городского транспорта (самый центр города). Никаких тротуаров – мостов к домам не было. Чтобы попасть в узкое пространство между зданиями и войти в скромный подъезд журнала, надо было несколько раз перейти через улицу и через площадь… Остров, да и только. А «Новый мир» – кораблик, причаливший к островку…

Сейчас очень модно слово «непростое». Говорят: «непростое время», как будто бывает простое время, «непростая жизнь», и т. д. и т. п. Так вот редакция «Нового мира» была отчаянно «непростая». Там каждый был личностью, опять же «непростой». И размещались эти личности так: на первом этаже экстремалы-демократы, на втором – просто демократы, готовые идти на разумные компромиссы.

Неофициальным центром первого этажа была комната отдела прозы, где сидела Анна Самойловна Берзер, известная всей литературной Москве как Ася Берзер. С ней в паре выступала Инна Борисова. Кpoмe того, на первом этаже находился влиятельный отдел литературной критики – Калерия (Лера) Озерова и Галя Кайранская. Там же помещался и отдел публицистики (Лидия Ивановна Лернер, Брайнин, позже Буртин). Члены редколлегии по прозе – Виноградов, а до него Герасимов – имели кабинеты тоже на первом этаже.

Неофициальный центр и его главу Асю Берзер кое-кто из литературной братии считал мотором, движущей силой всего журнала. Ася Берзер была человеком столь же самоотверженным и безупречным, сколь и трудным, на свою беду она уродилась максималисткой. У нее не было ни мужа, ни детей – вся ее личная жизнь сосредоточилась на работе, ее фанатичная преданность профессии редактора была трогательной. Но, как я понимаю, и редколлегии, и Твардовскому с ней было нелегко. Слово «лояльность» отсутствовало в лексиконе Берзер.

На втором этаже находился отдел поэзии с великим дипломатом Софой Карагановой и отдел зарубежной литературы с квалифицированной и приятной Ириной Архангельской. Но главное, на втором этаже были кабинеты верных паладинов Твардовского, членов редколлегии Кондратовича[12], Хитрова, Лакшина. Там же был и кабинет самого Александра Трифоновича Твардовского и где-то поблизости закуток, где обреталась неизменно преданная помощница Твардовского, его секретарша Софья Ханаановна.

Первый этаж враждовал со вторым. Второй этаж дружил между собой и относился с легким трепетом к первому: все ж таки фундаменталисты, фанатики – неизвестно, что еще выкинут.

Но при всем при том раздираемый противоречиями, а иногда и склоками, атакуемый со всех сторон врагами утлый кораблик под названием «Новый мир» отрывался от островка в Путинках и отважно плыл по свинцовому штормовому морю. Плыл, не меняя курса, хотя команда и знала в глубине души, что корабль обречен…

Теперь меня больше всего поражает, что в годы «Нового мира» Твардовского буквально все сотрудники редакции казались крупными личностями, несгибаемыми, принципиальными борцами. Но, как только Твардовского не стало, не стало и этих крупных личностей…

Пожалуй, только рядовая Ася Берзер осталась Асей Берзер – хотя именно она больше всех враждовала с Александром Трифоновичем.

Но вернемся к «Гитлеру»… Итак, «Гитлер» в «Новом мире».

Довольно долго мы с мужем ждали реакции Лакшина, потом я позвонила ему сама. Первый разговор на тему «Гитлер» запомнился, хотя за дословную точность не ручаюсь.

– Да, я прочел, – сказал Лакшин. – Интересно. И вызывает много мыслей.

Это было сказано в несколько вопросительной форме. Дескать, вы-то сами знаете, что нам подсунули?

Я ответила в том духе, что, дескать, знаю – не такая уж дурочка. На этом разговор закончился.

Далее мучительно долгая пауза. Никакой информации. А если кто-то и заговаривал о «Гитлере», то так уклончиво, что нельзя было понять: кто читал рукопись, собирается ли журнал печатать книгу или не собирается. Впрочем, почему я говорю «книгу»? В наших планах такой дерзости не было – мы мечтали опубликовать фрагменты из книги, всего лишь… отрывки.

И вдруг узнаем вердикт: никаких отрывков! «Новый мир» намерен печатать всю книгу, сокращенный ее вариант, в пятом и шестом номерах журнала за 1968 год. И не мы будем ее сокращать, а заведующий отделом библиографии А. Марьямов.

В первом издании дневника Алексея Кондратовича[13] (заместителя А. Твардовского) о Марьямове упоминаний не так уж много – к ближнему кругу Твардовского он, видимо, не принадлежал, хотя все высоко ценили его профессионализм и вкус. Глядя из сегодняшнего дня на нашего новомирского редактора, могу сказать следующее: Александр Марьямов – или Саша Марьямов, как его все называли, – относился к умеренному крылу сотрудников «Нового мира», не был, тaк сказать, ни фундаменталистом либерального разлива, ни фанатом журнала. Сам он никаких особенно крамольных статей, очерков, книг не писал, да и диссидентских писем не подписывал.

Узнав, что меня к «Гитлеру» больше не подпускают, а сокращения сделает Саша, я cпeрвa даже немного обиделась: почему Марьямов, а не я? Но, увидев конечный продукт марьямовской правки, поразилась и обрадовалась. Марьямов, сократив «Преступника» более, чем вдвое (из двадцати с лишним листов получилось листов восемь), не выбросил ни одного нужного слова. Все осталось как есть. Минус наши прикрытия, «фиговые листочки» от цитат из «классиков марксизма» до бесконечных поношений по адресу империализма вообще и германского империализма в частности.

Да, я поняла тогда, что нам с мужем и не снилась та степень внутренней свободы, которой обладал Марьямов. Не думаю, что эта внутренняя свобода появилась у него как следствие работы в «Новом мире» – скорее, наоборот, «Новый мир» притягивал к себе людей внутренне свободных.

А ведь Саша был лет на десять старше нас с мужем. Стало быть, его и пугали больше, чем нас. В 1937 году он уже занимал какой-то пост, а мы были всего-навсего студенты…

От приятельницы семьи Марьямовых услышала недавно, что разгром «Нового мира» вверг Сашу в отчаяние. Человеком был он суперквалифицированным, и знакомых у него числилось пол-Москвы, мог бы материально продержаться, пописывая в газеты и журналы, занимаясь переводами и т. д. Нет, не мог – или не хотел. Умер очень скоро после разгрома «Нового мира» и кончины Твардовского. Кажется, в шестьдесят три года.

Но вернусь к «Преступнику номер 1»…

Восемь марьямовских печатных листов на разы увеличили убойную силу книги.

Почему тоталитарные властители оказались столь похожими по своему отношению, к примеру, к искусству авангарда начала XX века? К абстрактному искусству? И почему вообще эти всемогущие, но малограмотные властители желали управлять искусством? Да на кой черт Гитлеру было рассуждать о музыке Вагнера?

А ночные бдения? Фюрер спал до обеда (добропорядочные немцы обедают в час дня), а по ночам устраивал застолья. И десятки приближенных из ночи в ночь, борясь с дремотой, выслушивали застольные беседы – на самом деле нескончаемые гитлеровские монологи. В тоталитарные времена по ночам не спало все начальство огромной страны. Десятки тысяч людей сидели у так называемых вертушек (телефонных аппаратов), преодолевая сон. И только при первом крике петуха, часов в 6 утра, люди с портфелями вызывали заспанных шоферов своих персональных машин и со вздохом облегчения ехали домой, а за ними плелась и их обслуга: секретарши, буфетчицы, уборщицы.

А анекдоты? Я так и не знаю, чей это анекдот про человека, который не мог купить своему младенцу коляску и решил унести детали с фабрики, где работал, и дома собрать, а работал он на фабрике детских колясок. Ну и что же? Уносил, собирал – но каждый раз получался пулемет.

Этот анекдот может быть популярен при любых диктатурах…

* * *

Спустя полвека после описываемых событий хочется пофантазировать… Представить себе, что книга «Преступник номер 1» в сокращенном варианте вышла бы в пятом (майском) и шестом (июньском) номерах «Нового мира» за 1968 год.

Вот что тогда прочли бы читатели:

Партия:

Называлась НСДАП – Национал-социалистическая германская рабочая партия. И социалистическая, и рабочая! Была карликовая, никому не известная группка маргиналов. Фюрер изгнал ее основателей и превратил в своего рода Орден, Монолит, где жестоко преследовались любая «ересь», непослушание, свободомыслие. И создал в помощь партии вооруженные формирования, преторианскую гвардию: штурмовые отряды (СА), потом охранные отряды (СС). Но и сама НСДАП походила больше на военизированное соединение, нежели на обычную партию. Для этой партии сочинили и свою историю, и свою символику, и свой гимн, и своих героев-мучеников типа темного субъекта Хорста Весселя. Кульминационным пунктом истории НСДАП стал неудавшийся путч 1923 года («пивной путч»), когда жидкая цепь полицейских обратила в бегство вооруженные колонны нацистов. Бежал и фюрер, оставив на поле боя раненых товарищей. Но главное – не как было на самом деле, а какой грандиозный миф сумели сочинить: «пивной путч» – героическая генеральная репетиция Великой национальной революции 1933 года. Из никому неизвестного главы мелкой партии фюрер превратился в политика общенационального масштаба, заговорил, заорал, завизжал на всю Германию. Сел в тюрьму никем, вышел из нее (досрочно) победителем… Партия фюрера после воцарения нацистов в Германии стала главным его орудием и в годы мира, и в годы войны.

Идеология-теория:

Нацистская Германия вошла в историю как идеологическое государство, а фюрер – как главный теоретик-идеолог. И что же это была за теория-идеология? Стояла она, как водится, на трех китах: расовой теории, идее мирового господства и на социалистической идее. Для вида в предшественниках нацистской идеологии числились и Ницше, и Шпенглер, и Шопенгауэр, и даже Гегель с Дарвином. Сюда же надо приплюсовать еще дюжину менее звучных имен от Гобино (расовая теория) до Бернгарди (оголтелый милитаризм), от Гаусгофера (геополитическая теория) до Трейчке (культ силы и войны). Но и эти господа имели только косвенное отношение к политике фюрера. На самом деле никакой осмысленной и тем паче научной философии-идеологии у нацистов не было, а был набор лозунгов-заклинаний: «Народ без пространства» (нужны чужие территории), «Тысячелетний рейх», «Фюрер приказал, мы исполняем», «Один народ, один фюрер, один рейх», «Домой в рейх» (после оккупации Австрии), «Жид, сдохни», «Кровь и почва», «Натиск на Восток» (прямой призыв к войне против Советского Союза), «Сила через радость». Издевательские надписи на воротах концлагерей: «Каждому свое» и «Через труд к свободе». Библией в Германии стала книга фюрера «Майн кампф» – набор дилетантских суждений о расах, евреях, французах и немцах, об искусстве и церкви, о театре, кино и литературе, о сифилисе и воспитании детей. Такой вот кладезь науки всех наук, цель которой – внушить, что даже немец-люмпен уже по составу крови выше любого не-немца, будь тот хоть Эйнштейном, хоть Достоевским.

Тоталитарное государство:

Презрев все революционные каноны, фюрер сперва пришел к власти (был назначен канцлером) и только потом совершил переворот-провокацию: поджог Рейхстага 27 февраля 1933 года. И тут пошло-поехало.

Фактически двенадцать с половиной лет нацистского господства в Германии действовало чрезвычайное положение. Меньше, чем за год, нацисты демонтировали все демократические институты. Были запрещены все партии, кроме НСДАП, все профсоюзы, кроме гитлеровского «Трудового фронта». Закрыты все газеты, кроме нацистских. Запрещены митинги, собрания, стачки. Иначе говоря, у немцев отняты все свободы – свобода слова, печати, совести, а вскоре и свобода передвижения. За границу обычных граждан пускали только на пароходах «Сила через радость» под надзором гидов-стукачей. Лишены были всех прав и земли (губернии). Все было унифицировано и идеологизировано: школы, профучилища, университеты – где уже в мае 1933 года запылали костры из книг. Отныне жизнь гражданина Германии была расписана от пеленок до гробовой доски: «Пимф» (детсадовец), член гитлерюгенда или БДМ (Союза немецких девушек); солдат, штурмовик или эсэсовец, по меньшей мере член НСДАП – вот удел среднего немца. Всю сознательную жизнь он должен был ходить в строю, воевать и учить, как «Отче наш», нацистские присяги, правила, клятвы. А чтобы все это функционировало, фюрер создал невиданный по мощи карательный аппарат – не правоохранительный, а правоотбирательный. Создал. Империю Гиммлера с судебными и внесудебными органами. Дополняла эту систему сеть «кацет» в самой Германии и на захваченных территориях – аналог архипелага ГУЛАГа. Самым крупным достижением фюрера стал Холокост – уничтожение 6 миллионов евреев.

6 миллионов замученных, по нашим масштабам, немного. Но немцев было не 200 миллионов, а всего 70.

Эту вставную новеллу можно продолжать до бесконечности. Повторяю: сходства в тоталитарных режимах всегда выше крыши.

Но следить за перипетиями «прохождения» рукописи, мне кажется, тоже не безынтересно.

Ведь тут как раз против «Нового мира» и против нас, авторов, действовала партийно-бюрократическая система, созданная после революции 1917 года. В нее были встроены тысячи и тысячи людей – кто подобрее, кто позлее, кто догматик, а кто уже давно все понял… Но система на то и система, что она работает как единый механизм («…нас тьмы и тьмы, попробуйте, сразитесь с нами»)…

Итак, Марьямов сократил рукопись, и этот вариант послали в набор. Набрали. Мы прочли корректуру. И параллельно ее отправили цензорам, то есть в Главлит.

Все это мы скорее предполагали, нежели знали, хотя теребили всех знакомых новомирцев. Основания для волнений у нас, безусловно, были.

Ради публикации в «Новом мире» мы придерживали уже давно набранную рукопись в «Политиздате»… А вдруг «Новый мир» не захочет рисковать? Что лучше: журавль в небе (журнал) или синица в руке («Политиздат»)? Помню, что однажды на мой вопрос: «Что нового с “Гитлером”?» – Лакшин по телефону меня здорово отчитал. Я страшно обиделась: со мной так никогда не разговаривали.

Но вот однажды нам позвонили и сказали, что «Гитлер» набран и послан в Главлит. Скоро пришла еще более ошеломляющая новость: «Преступник номер 1» прошел цензуру, залитован.

Виза Главлита! Широкий прямоугольник и, кажется, внутри подпись цензора – предел мечтаний и желаний каждого автора «Нового мира».

Радость наша не была омрачена даже тем, что мужу, видимо, предстояло распроститься с партийным билетом. По опыту Некрича мы знали, что и после выхода крамольной книги в свет ее можно запретить, разгромить, а автора преследовать.

По-моему, не только мы, но и «Политиздат» закусил удила. Они там явно возликовали. Теперь наша задача была торопить издательство, дабы между выходом в свет журнала и книги был как можно меньший временной зазор, промежуток. И мы торопили… Как вдруг…

Да, чудес на свете не бывает! Не помню, каким образом, но мы узнали, что уже завизированную цензурой (залитованную) книгу запретили. Запретил зам. зав. отделом культуры ЦК Альберт Беляев.

В старых справочниках Союза писателей за 1970 и 1986 годы нашла этого Альберта. Там написано: «Беляев Альберт Андреевич, прозаик, литературовед». Стало быть, старый член Союза писателей. «Прекрасен наш союз, он, как душа, неразделим и вечен»…

Помню, у нас в доме, да и повсюду в Москве, какие-то дурацкие разговоры о разных отделах ЦК. Скорее, о разных подъездах… Агитпроп – отдел пропаганды помещался, очевидно, в четвертом подъезде гигантского здания ЦК на Старой площади, а международный отдел – в шестом подъезде. Может, и наоборот. Считалось, что «шестой» подъезд более прогрессивный, нежели «четвертый».

Мысль о том, чтобы попытаться апеллировать к международному отделу, бродила и у нас, и у наших друзей. Но, как выяснилось потом, с «Новым миром» Твардовского и с нами лично дружно боролись два цэковских отдела: отдел культуры и отдел пропаганды. Отдел культуры представляли и зам. зав. отдела Беляев, и сам зав. Шауро – главный цэковский культуртрегер. От агитпропа действовали некий Кириченко и его начальник Степаков. Над ними был сам Демичев, секретарь ЦК, а за спиной Демичева маячила зловещая тень первого идеолога партии Суслова, пережившего и Сталина, и Хрущева. Засуетился и Союз писателей во главе с Марковым и Воронковым. Эти, видимо, боялись, что с них взыщут за непокорного Твардовского…

Но все это я, конечно, узнала позже из «Новомирского дневника» Алексея Кондратовича… Мы же тогда просто поняли, что книге каюк… Запретили в журнале, а стало быть, и «Политиздат» рассыплет набор.

Из дневника Кондратовича видна наша история, так сказать, изнутри, как один из эпизодов изнурительной, мучительной, отчаянной борьбы «Нового мира» Твардовского и его верных союзников – членов редколлегии – с гигантским партийным и государственным аппаратом.

Мне кажется, Кондратовича можно пересказывать и цитировать без всяких комментариев. Цитирую запись от 14 июня 1968 года. Обратим внимание: речь идет о майском номере, а на дворе уже июнь.

Кондратович рассказывает приехавшему из Италии Александру Трифоновичу (он участвовал в заседании КОМЕС – международной культурной организации) о том, что пятый номер журнала застрял в ЦК.

Сперва запретили статью о Лаврове. Якобы противник Маркса Вырубов высказывается бледнее, нежели сторонник Маркса – Лавров. А в статье о Великой французской революции показана эта революция не так, как хочется цэковским работникам.

«Дальше – больше. Мельников и Черная. Работа о Гитлере, – пишет Кондратович. – Беляев: “Написано так, что возникает много аналогий с нашей партией”. Я хотел сказать, но сдержался, и, наверное, зря, надо было сказать: в каком мозгу возникают такие аналогии (хотя, конечно, аналогии есть, и сколько угодно). Но демагогам полезно высказывать такие прямые и пугающие мысли: так что же, вы видите сравнение и аналогию между фашистской и нашей партией?

Но я не сказал, а он начал показывать, какие это места. Уйма. Всюду аналогии. И он, видимо, сам не понимает, что все это значит».

Дальше запись от того же числа:

«В кабинете А. Т. (Твардовского. – Л. Ч.) собрались все. Зашла речь об аналогиях. “Ах, они аналогий испугались. – Усмехнулся: – Еще бы, эти аналогии, конечно, есть”. После ухода А. Т. (Твардовского. – Л. Ч.) мы долго еще размышляли. Момент острейшего кризиса – это ясно всем. Но Володя (Лакшин. – Л. Ч.) точно заметил, что перемену направления они выбрали все же неумно: снимают работу… против Гитлера, антифашистскую по своей сущности. Это плацдарм, на котором можно воевать…»

И далее у Кондратовича уже другим шрифтом позднейшие размышления: «Это начало истории уникального номера журнала, который вышел с гигантским опозданием – в три с лишним месяца – и имел, вместо 18, 13 печатных листов. На пять листов меньше. Не знаю, был ли второй такой случай в истории советской печати».

17 июня 1968 года. Доведенная до отчаяния редакция составляет письма Брежневу, в ЦК, в секретариат Союза писателей.

«Где-то между перепечатками (писем. – Л. Ч.), – я в них уже запутался, – было решено позвонить Беляеву и сообщить о нашем решении. Это был любопытный разговор. А. Т. спросил его: “Не переменили ли вы решение относительно снятых материалов?” Тот ответил “нет”. Тогда А. Т. начал ему говорить в соответствии с уже написанным письмом и развивая его, что он не понимает, как может возникнуть сравнение между фашистской историей и нашей действительностью. Он этого просто не понимает, это никак не укладывается в его сознании.

Беляев начал что-то говорить о том, что книга о Гитлере редактируется в “Политиздате”, а у нас другой вариант и что Кондратович, видимо, его не понял… “Кондратович сидит здесь, и он может корректировать наш разговор, – сказал А. Т. – Я не могу понять причин снятия материалов и сегодня же вынужден буду обратиться в ЦК”. – “Это ваше право”».

25 июня 1968 года.: «Ничего. Молчание. Верстаем шестой номер с работой о Гитлере (продолжением. – Л. Ч.). Кстати, в пятницу в "Книжном обозрении" появилась статья о том, что “Госполитиздат” выпускает исследование Мельникова и Черной о Гитлере. Исследование называется марксистским. Муж Эмилии (цензора «Нового мира». – Л. Ч.) – зам. главного редактора этого издания – не мог не знать о том, что у нас эта работа идет под нож…»

Если память мне не изменяет, мой муж и соавтор очень старался организовать эту рецензию. Наверное, ее писал «хороший» цэковец из «хорошего» подъезда.

И вот «красный день календаря…». Брежнев позвонил Твардовскому.

3 июля 1968 года. «…И тотчас же я услышал. А. Т.: “Леонид Ильич? Здравствуйте!” Говорил Брежнев. Вначале ясно было, что он ссылался на занятость. ‹…› Брежнев говорил, почти жалуясь или кокетничая: “Судьба наградила меня должностью генерального, знаете, сколько забот”. А. Т. на это сказал: “Я понимаю вас, но, может быть, найдется все-таки щелочка, речь идет и о моей литературной судьбе, и о гораздо большем”. Тот что-то говорил. А. Т.: “Я понимаю, хорошо, хорошо…” И несколько неожиданно и едва ли уместно, о чем я ему потом сказал: “Но, может быть, вы разрешите вопрос с пятым номером, в котором против ума и логики снимают ряд материалов”. Тот ответил правильно: “Я об этом ничего не знаю, ничего не могу сказать”. А. Т., несколько преувеличивая, когда тот сказал, что обязательно примет, обязательно хочет поговорить и т. п., начал: “Я очень признателен вам, вот Демичев меня обещал две недели принять, а потом уехал и не принял”. Тот ответил: “Ну, всякое же бывает”. А. Т. тотчас же поправился. “Да, конечно, мало ли что заволочет жизнь”. Но и о Демичеве не стоило говорить.

Однако это мелочи. Главное – беседа была» (курсив мой. – Л. Ч.).

Как ужасно грустно читать запись этой беседы много десятилетий спустя. Большой поэт, крупный общественный деятель, редактор самого известного в СССР журнала от смущения не знает, что сказать жалкому человечишке, который. непонятно за какие заслуги, оказался повелителем великой несчастной страны.

Но тогда сам факт звонка Брежнева в редакцию воспринимался как огромная победа. «Главное – беседа была», – написал Кондратович…

Кто-то из сотрудников «Нового мира» сообщил мне и мужу о звонке генерального, сказал, что теперь все в порядке, «Гитлер» пойдет…

Как бы не так. Напрасно Твардовский все снова и снова звонил Брежневу. Помощники каждый раз сообщали, что Леонид Ильич отсутствует. Испарился.

А в это время на Кондратовича, а через него на Твардовского с удвоенной силой жали цэковские деятели – требовали снять «Гитлера». «И тогда начался спор о снятых вещах (о рукописи Мельникова и Черной и прочем). Они мне то, что и раньше, говорили… я им свое».

Насколько наивными были и Твардовский, и вся редакция, видно из записи Кондратовича от 22 июля. На минуту они поверили, что Д. Мельников, мой дорогой супруг, может победить всю чиновничью рать. Боюсь, что Д. Е. слегка блефовал или скорее выдавал желаемое за действительное. Вот что он передал через Лакшина Кондратовичу, который уже хотел переверстывать пятый номер. Он, Мельников, дескать, «активно действует и надо подождать с переменами хотя бы день-два». И далее. «Оказывается, Мельников, – пишет Кондратович, – после нашего разговора в четверг связался с Беляковым (это первый заместитель Пономарева) и Загладиным (тоже заместитель-международник. – Л. Ч.). Те прочитали “Гитлера” и ахнули. Это как раз то, что нужно. Западные историки сейчас пытаются доказать, что нацистская партия действительно была партией, в то время как мы хотим сказать, что это была не партия, а банда без каких-либо партийно-конституционных установлений. И это запрещают! Кто-то из них позвонил Беляеву, и тот (во втором разговоре) стал уже сдавать… Мельников обещал сегодня с кем-то еще поговорить – и доложить нам.

Решили пока ничего не менять.

Часа в два пришел А. Т.

А. Т.: – Ничего не будем менять. Поверьте мне, на Гитлере они погорят. Запрещать Гитлера и видеть какие-то соответствия – пусть это они где-нибудь скажут.

Потом он еще это повторил. Сказал также: “Мы не можем ничего уступить. Ни строчки…”»

Но что бы ни говорил Д. Е., что бы ни говорили новомирцы, было ясно: нашу личную, «антигитлеровскую», войну мы проиграли!

Книжка ушла в самиздат. Первыми ее прочли те же партийные чиновники – в ту пору они обожали политическую крамолу. И в «Дневнике» Кондратовича есть тому подтверждение…

Параллельно с историей пятого номера «Нового мира» шла история «Собрания сочинений» самого Твардовского в издательстве «Гослит». И это тоже было хождение по мукам. Однажды Твардовского вызвал Михайлов – председатель Комитета по делам печати при Совете министров, – долго мурыжил, а «потом попросил меня (Твардовского. – Л. Ч.) прислать ему верстки снятых статей…»

Но тут надо хоть несколько слов сказать о времени, когда это все происходило…

Время было трагическое. Безнадежное.

От наших волнений из-за рукописи «Гитлера» до ввода войск в Чехословакию оставалось всего полгода.

И всего два года оставалось до окончательного разгрома «Нового мира» Твардовского.

И два года и десять месяцев – до смерти главного редактора старого «Нового мира» А. Т. Твардовского.

А до того, как в конце туннеля забрезжил свет, – еще долгих семнадцать лет!

И все же опять приведу две цитаты из Кондратовича.

Нашу книгу в «Новом мире» запретили, но она осталась в памяти новомирцев.

Вот один пример: хорошего писателя Балтера ни за что ни про что исключили из партии, а он не захотел писать апелляцию. Чудеса. Неслыханная дерзость в понимании людей того времени.

«А. Т.: – И вы знаете, это может пойти, может распространиться.

Я (Кондратович. – Л. Ч.) заметил, что люди могут и подавать заявления о выходе из партии.

А. Т.: – И это может быть. Хотя, как сказано в “Гитлере”: “Выход из партии был невозможен”. В этом все дело! Выйти нельзя….

И второй, еще более выразительный пример.

30 августа 1968 г. «А. Т.: – Алексей Иванович, сейчас я вам скажу такое, от чего вы или сразу протрезвеете, или, наоборот, опьянеете. Я понял, почему они не давали нам напечатать работу о Гитлере. И не дадут теперь-то уж ни в коем случае.

– Из-за того, что там написано, как был подготовлен и осуществлен захват Чехословакии?..

– Да. И вы думали тоже об этом? А мне это вчера в голову пришло. Как осенило».

Далее Кондратович, комментируя этот разговор (другим шрифтом, стало быть, спустя долгое время), опровергает догадку Твардовского и свою собственную. Видимо, он прав. «Думаю, что относительно связи работы о Гитлере с Чехословакией мы ошибались. Скорее всего работа о Гитлере все-таки не пошла дальше отделов, а в отделах вряд ли знали о планах вторжения, тем более что и планы вторжения, лелеемые, конечно, в определенных, в особенности военных, кругах до августа наверняка не были планами того же Брежнева…»

Прав Кондратович! Не могли чиновники из ЦК знать за несколько месяцев о вводе войск в Чехословакию. Но и авторы монографии о Гитлере тем паче не знали о замыслах советских властей за год до чехословацких событий, когда писали свою книгу. И все же сумели так достоверно описать вторжение гитлеровцев в Чехословакию, что мысль о сходстве двух позорных вторжений пришла одновременно в голову и Кондратовичу, и Твардовскому…

Молодец Д. Е.! Это он автор главы о Чехословакии! И как жаль, что он не знал об этом разговоре. А ведь мог знать: «Дневник» Алексея Ивановича вышел уже в 1991 году. Воображаю, как бы мой дорогой тщеславный муж гордился тем, что написал Кондратович. Но мы разобщены… Ничего не знали о публикации дневников Кондратовича.

Прощальных сцен в «Политиздате» не помню. Мы им сообщили, что книга запрещена, – да они и сами все знали. Их курировали те же цэковские отделы, да и Главлит был на всех один (един во многих лицах). Набор рассыпали…

Нет, все-таки припоминаю. Забирая рукопись, я не отказала себе в удовольствии, поймав нескольких политиздатовских начальников, рассказать им анекдот на тему аллюзий… Анекдот звучал примерно так:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Теперь понимаю, что, если бы Ефим Александрович добился известности как знаток древних языков – основ иврита, он бы, несомненно, вошел в Антифашистский комитет и его постигла бы участь всех членов этой организации, то есть гибель в сталинских застенках.

Вернуться

2

Насчет Громыко я сильно заблуждалась, написав эти строки, – как известно, все познается в сравнении. Так вот, на фоне теперешнего министра РФ Лаврова Громыко был, безусловно, замечательным дипломатом, радеющим о благе родины. И не забудем, что он один из тех, кто сделал возможным переход из эпохи Брежнева – Черненко в эпоху Горбачева.

Вернуться

3

Институт мировой экономики и международных отношений, создан в 1956 году.

Вернуться

4

Для сравнения: в институте Варги было, наверное, не больше двух дюжин ученых.

Вернуться

5

В день смерти М. М. Жванецкого президент Путин произнес слова скорби и признания заслуг усопшего.

Вернуться

6

Псевдоним Д. Е. Меламида, который он вынужден был взять после войны, во время борьбы с космополитизмом в СССР, и под которым печатался всю жизнь.

Вернуться

7

С работы Сашу не уволили, но все же «выдавили» из страны. Он надеялся, что в эмиграции получит кафедру либо в Англии, либо в США. Поселился в Бостоне, рассчитывая, видимо, на работу в Гарвардском университете. Ничего не вышло. И только в годы перестройки Некричу разрешили приезжать на родину.

Вернуться

8

Дочь Д. Е. Меламида от первого брака.

Вернуться

9

Комарденков Василий Петрович (1897–1973) – живописец, сценограф, график, преподавал в Строгановском институте.

Вернуться

10

Виталий Комар и Александр Меламид.

Вернуться

11

Похлебкин В. В. – междунвродник-скандинавист, один из милых московских чудаков 1960–1970-х, который прославился своей кулинарной книгой.

Вернуться

12

Кондратович Алексей Иванович (1920–1984) – советский писатель, литературный критик; заместитель главного редактора в журнале «Новый мир» с 1958 по 1970 год.

Вернуться

13

Я говорю о первом издании дневников Кондратовича. В последующих их публикациях, уже после смерти автора, были изъяты все упоминания о наших разговорах о «Преступнике» в редакции, да и вообще обо всех перипетиях с публикацией нашей книги.

Вернуться