Артур Рив
Немая пуля

Теории Крейга Кеннеди

– Мне всегда казалось странным, что профессора криминологии нет ни в одном из наших крупных университетов.

Крейг Кеннеди отложил вечернюю газету и набил трубку моим табаком. В колледже мы жили в одной комнате, делили все, даже бедность, и теперь, когда Крейг был профессором химии, а я работал в штате газеты "Стар", мы продолжили эту договоренность. Процветание застало нас в довольно опрятной холостяцкой квартире на Хейтс, недалеко от университета.

– Почему должна быть кафедра криминологии? – с сомнением заметил я, откидываясь на спинку стула. – Я делал свой репортаж в полицейском управлении, и я могу сказать тебе, Крейг, что это не место для профессора колледжа. Преступление – это просто преступление. А что касается борьбы с преступностью, то хороший детектив рожден и воспитан для этого. Для обнаружения преступления дайте мне Бирнса.

– Напротив, – ответил Кеннеди, его четкие черты лица выдавали серьезность, которая, как я знал, указывала на то, что он ведет к чему-то важному, – в раскрытии преступлений есть особое место для науки. На Континенте они намного опережают нас в этом отношении. Мы просто дети по сравнению с дюжиной парижских криминалистов, которых я мог бы назвать.

– Да, но при чем тут профессор колледжа? – спросил я с некоторым сомнением.

– Ты должен помнить, Уолтер, – продолжал он, переходя к своей теме, – что только в течение последних десяти лет или около того у нас был действительно практичный профессор колледжа, который мог это сделать. Разновидность шелковых чулок сейчас устарела. Сегодня именно профессор колледжа является третьим арбитром в трудовых спорах, который реформирует нашу валюту, возглавляет наши тарифные комиссии и сохраняет наши фермы и леса. У нас есть профессора всего – почему бы не быть профессорам преступности?

Тем не менее, когда я с сомнением покачал головой, он поспешил закрепить свою точку зрения.

– Колледжи прошли долгий путь от старого идеала чистой культуры. Они приступили к разгадке трудных жизненных фактов – почти всех, кроме одного. Они все еще относятся к преступности по-старому, изучают ее статистику и размышляют над ее причинами и теориями о том, как ее можно предотвратить. Но что касается преследования самого преступника, научного, безжалостного – ба! Мы не продвинулись ни на дюйм со времен метода молотка и щипцов твоего Бирнса.

– Несомненно, ты напишешь диссертацию на эту интереснейшую тему, – предположил я, – и на этом закончишь.

– Нет, я серьезно, – ответил он, решив по той или иной причине обратить меня в свою веру. – Я имею в виду именно то, что говорю. Я собираюсь применить науку к раскрытию преступлений, те же методы, с помощью которых ты отслеживаешь присутствие химического вещества или запускаешь неизвестный микроб на землю. И прежде чем я уйду далеко, я собираюсь нанять Уолтера Джеймсона в качестве помощника. Я думаю, ты мне понадобишься в моем деле.

– Что я получу?

– Ну, во-первых, ты получишь сенсацию, удар, – как бы ты это называл на своем газетном жаргоне.

Я скептически улыбнулся, как газетчики обычно относятся к чему-то, пока это не будет сделано.

В течение нескольких дней между нами больше не было никаких разговоров на эту тему.

Немая пуля

– Детективы в художественной литературе почти всегда совершают большую ошибку, – сказал Кеннеди однажды вечером после нашего первого разговора о преступности и науке. – Они почти всегда противостоят обычным детективным силам. Теперь в реальной жизни это невозможно – это смертельно.

– Да, – согласился я, отрываясь от чтения отчета о крахе крупного брокерского дома на Уолл-стрит, Kerr Parker & Co., и странном самоубийстве Керра Паркера.

– Да, это невозможно, точно так же, как обычным детективам невозможно противостоять газетам. Скотленд-Ярд выяснил это в деле Криппена. Мое представление об этом, Джеймсон, – продолжал Кеннеди, – состоит в том, что профессор криминологии должен работать с обычными детективами, а не против них. С ними все в порядке. Они, конечно, незаменимы. Половина секрета успеха в наши дни – это организация. Профессор криминологии должен быть просто тем, кем часто является профессор в технической школе, – своего рода инженером-консультантом. Например, я считаю, что организация плюс наука далеко продвинулись бы в раскрытии того дела на Уолл-стрит, о котором, как я вижу, ты читаешь.

Я выразил некоторые сомнения относительно того, была ли обычная полиция достаточно просвещена, чтобы так на это смотреть.

– Некоторые из них такие, – ответил он. – Вчера начальник полиции одного западного города послал человека, чтобы поговорить со мной об убийстве Прайса, ты знаешь это дело?

Я действительно знал. Богатый банкир города был убит по дороге в гольф-клуб, никто не знал, почему и кем. Все улики оказались бесплодными, а список подозреваемых сам по себе был таким длинным и таким невозможным, что казался самым обескураживающим.

– Он прислал мне кусок разорванного носового платка с глубоким пятном крови на нем, – продолжал Кеннеди. – Он сказал, что платок явно не принадлежал убитому мужчине, и что это указывает на то, что убийца сам был ранен в драке, но пока платок был совершенно бесполезной уликой в качестве подсказки. Он захотел узнать, что я смогу выяснить? После того, как его человек рассказал мне эту историю, у меня возникло ощущение, что убийство было совершено либо сицилийским рабочим на поле, либо негром-официантом в клубе. Ну, короче говоря, я решил проверить пятно крови. Возможно, ты этого не знал, но Институт Карнеги только что опубликовал подробное, тщательное и сухое исследование крови людей и животных. На самом деле, они смогли переклассифицировать все животное царство на этой основе и внесли некоторые самые удивительные дополнения в наши знания об эволюции. Я не собираюсь утомлять тебя подробностями тестов, но одна из вещей, которую они показали, заключалась в том, что кровь определенной ветви человеческой расы дает реакцию, очень похожую на кровь определенной группы обезьян, шимпанзе, в то время как кровь другой ветви дает реакцию, подобную реакции гориллы. Конечно, это еще не все, но это все, что нас сейчас должно волновать. Я провел тесты. Кровь на носовом платке строго соответствовала последнему тесту. Теперь о горилле, конечно, не могло быть и речи – это было не убийство на улице Морг. Следовательно, это был негр-официант.

– Но, – перебил я, – негр с самого начала предложил идеальное алиби, и…

– Никаких "но", Уолтер. Вот телеграмма, которую я получил за ужином: "Поздравляю. Предъявил Джексону ваши доказательства. Признался".

– Ну, Крейг, я снимаю перед тобой шляпу, – воскликнул я. – В следующий раз ты наверняка раскроешь это дело Керра Паркера.

– Я бы приложил к этому руку, если бы они мне позволили, – просто сказал он.

В тот вечер, ничего не сказав, я неторопливо направился к внушительному новому зданию полиции посреди убожества Сентер-стрит. В штаб-квартиру было довольно трудно попасть, но после того, как я однажды получил задание от “Стар”, у меня не было проблем с проходом. Инспектор Барни О'Коннор из Центрального офиса осторожно перекладывал сигару из одного угла рта в другой, пока я излагал ему свое предложение.

– Ну, Джеймсон, – сказал он, наконец, – как ты думаешь, этот профессор – стоящий?

Я не придавал значения своему мнению о Кеннеди. Я рассказал ему о деле Прайса и показал копию телеграммы. Это все решило.

– Ты можешь привести его сюда сегодня вечером? – быстро спросил он.

Я потянулся к телефону, и, наконец, нашел Крейга в его лаборатории, и менее чем через час он был в офисе.

– Это очень неприятное дело, профессор Кеннеди, это дело Керра Паркера, – сказал инспектор, сразу переходя к своей теме. – Брокер, сильно заинтересованный в мексиканском каучуке. Похоже, это хорошая вещь – плантации прямо на той же территории, что и у Каучукового треста. Теперь в дополнение к этому он расширяется на прибрежные пароходные линии; другой человек, связанный с ним, активно участвует в железнодорожной схеме из Соединенных Штатов в Мексику. В целом пароходы и железные дороги доставляют резину, нефть, медь. Здесь, в Нью-Йорке, они строили пирамиды акций, занимая деньги у двух трастовых компаний, которые они контролируют. Это прекрасная схема – я полагаю, вы читали об этом. Также вы читали, что она вступает в конкуренцию с определенной группой капиталистов, которых мы будем называть "Системой". Ну, вот и наступает эта депрессия на рынке. Сразу же распространяются слухи о слабости трастовых компаний; начинаются облавы на них обоих. Система, вы знаете, отлично демонстрирует поддержку рынка. И все же убытки продолжаются. Бог знает, продолжатся ли они или трастовые компании встанут завтра после того, что произошло сегодня. Хорошо, что рынок был закрыт, когда это случилось. Керр Паркер был окружен группой людей, которые участвовали в его планах вместе с ним. Они проводили совещание в комнате директоров. Внезапно Паркер встал, шатаясь подошел к окну, упал и умер прежде, чем к нему успел подойти врач. Прилагаются все усилия, чтобы сохранить это в тайне. Говорят, что он покончил с собой. Однако газеты, похоже, не принимают теорию самоубийства. И мы тоже. Коронер, который работает с нами, до сих пор держал рот на замке и ничего не скажет до начала расследования. Ибо, профессор Кеннеди, мой человек первым на месте обнаружил, что Керр Паркер был убит. Теперь начинается удивительная часть истории. В то время двери в офисы с обеих сторон были открыты. В каждом офисе было много людей. Слышалось обычное щелканье пишущих машинок, жужжание бегущей строки и гул разговоров. У нас есть множество свидетелей всего этого дела, но, насколько известно любому из них, не было произведено ни одного выстрела, не было видно дыма, не было слышно шума, и не было найдено никакого оружия. И все же здесь, на моем столе, лежит пуля тридцать второго калибра. Врач-коронер сегодня днем извлек ее из шеи Паркера и передал нам.

Кеннеди потянулся за пулей и на мгновение задумчиво повертел ее в пальцах. Одна ее сторона, по-видимому, попала в кость шеи убитого и была расплющена. Другая сторона все еще была идеально гладкой. При помощи своей постоянно присутствующей лупы он тщательно осмотрел пулю со всех сторон. Я с тревогой наблюдал за его лицом и видел, что он был очень сосредоточен и очень взволнован.

– Экстраординарно, совершенно экстраординарно, – говорил он себе, переворачивая пулю снова и снова. – Куда, вы сказали, попала эта пуля?

– В мясистую часть шеи, совсем немного сзади и ниже уха и чуть выше воротника. Кровотечения было немного. Я думаю, что она, должно быть, ударила в основание черепа.

– Она не задела воротник или волосы?

– Нет, – ответил инспектор.

– Инспектор, я думаю, мы сможем найти убийцу, я думаю, что мы сможем добиться приговора, сэр, на основании доказательств, которые я получу от этой пули в своей лаборатории.

– Это очень похоже на сказку, – недоверчиво протянул инспектор, качая головой.

– Возможно, – улыбнулся Кеннеди. – Но у полиции тоже будет еще много работы. У меня есть только ключ к убийце. Для этого потребуется вся организация, поверьте мне. А теперь, инспектор, не могли бы вы уделить время, чтобы спуститься в кабинет Паркера и провести меня по месту преступления? Без сомнения, мы сможем найти там что-то еще.

– Конечно, – ответил О'Коннор, и через пять минут мы уже мчались по городу в одном из автомобилей департамента.

Мы обнаружили офис под охраной одного из сотрудников Центрального управления, в то время как во внешнем офисе доверенный секретарь Паркера и несколько помощников все еще работали в подавленной и благоговейной манере. В ту ночь во время паники люди работали во многих других офисах на Уолл-стрит, но ни в одном из них не было для паники больше причин, чем здесь. Позже я узнал, что именно спокойное упорство этого доверенного клерка спасло даже столько имущества Паркера, сколько было сохранено для его вдовы, – тоже немного. Что он сохранил для клиентов фирмы, никто никогда не узнает. Так или иначе, мне понравился Джон Дауни, клерк, с того момента, как меня с ним познакомили. По крайней мере, мне он показался типичным доверенным клерком, который хранит секрет стоимостью в миллионы долларов.

Дежурный офицер коснулся шляпы в знак приветствия инспектора, и Дауни поспешил предоставить себя в наше распоряжение. Было ясно, что убийство полностью озадачило его, и что он так же, как и мы, стремился докопаться до сути дела.

– Мистер Дауни, – начал Кеннеди, – я понимаю, что вы присутствовали при этом печальном событии.

– Да, сэр, я сижу прямо здесь, за столом директоров, – ответил он, садясь на стул, – вот так.

– Теперь, вы можете вспомнить, как вел себя мистер Паркер, когда в него стреляли? Не могли бы вы… э-э… не могли бы вы занять его место и показать нам, как это произошло?

– Да, сэр, – сказал Дауни. – Он сидел здесь во главе стола. Мистер Брюс, который является "директором" фирмы, сидел здесь справа от него; я был слева. У инспектора есть список всех остальных присутствующих. Та дверь справа была открыта, и миссис Паркер и еще несколько дам были в комнате…

– Миссис Паркер? – вмешался Кеннеди.

– Да. Как и у многих брокерских фирм, у нас есть дамская комната. Среди наших клиентов много дам. Мы делаем все возможное, чтобы угодить им. В то время, я помню, дверь была открыта – все двери были открыты. Это не было тайной встречей. Мистер Брюс только что зашел в женскую комнату. Я думаю, чтобы попросить некоторых из них поддержать фирму – он был мастером по сглаживанию страхов клиентов, особенно женщин. Как раз перед тем, как он вошел, я видел, как дамы группой направились в дальний конец комнаты – посмотреть на очередь вкладчиков на улице, которая, как мне показалось, тянулась за углом от одной из трастовых компаний. Я делал пометку о заказе для отправки во внешний офис вон там, слева, и нажал эту кнопку здесь, под столом, чтобы позвать мальчика, чтобы он забрал бумагу. Мистер Паркер только что получил письмо специальной доставкой и, казалось, был сильно озадачен этим. Нет, я не знаю, о чем оно было. Внезапно я увидел, как он вздрогнул в кресле, неуверенно поднялся, хлопнул себя ладонью по затылку, пошатнулся – вот так – и упал здесь.

– Что случилось потом?

– Потом, я бросился, чтобы помочь ему. Все были в замешательстве. Я помню, как кто-то позади меня сказал: "Вот, мальчик, возьми все эти бумаги со стола и отнеси их в мой кабинет, пока они не потерялись в волнении". Я думаю, что это был голос Брюса. В следующий момент я услышал, как кто-то сказал: "Отойдите, миссис Паркер упала в обморок". Но я не обратил на это особого внимания, потому что звал кого-то не для того, чтобы вызвать врача по телефону, а для того, чтобы спуститься на пятый этаж, где у одного из них есть кабинет. Я устроил мистера Паркера так удобно, как только мог. Я мало что мог сделать. Казалось, он хотел что-то сказать мне, но не мог говорить. Он был парализован, по крайней мере, его горло было парализовано. Но, в конце концов, мне удалось разобрать, что прозвучало для меня так: "Скажи ей, что я не верю в скандал, я не верю в это". Но прежде чем он успел сказать, кому это передать, он снова потерял сознание, и к тому времени, когда прибыл врач, он был мертв. Я думаю, вы знаете все остальное так же хорошо, как и я.

– Вы не слышали выстрела с какого-либо определенного направления? – спросил Кеннеди.

– Нет, сэр.

– Хорошо, как вы думаете, с чем связано сообщение?

– Вот что меня озадачивает, сэр. Единственное, что я могу предположить, это то, что письмо пришло из внешнего офиса – возможно, от какого-то клиента, который потерял деньги и хотел отомстить. Но там тоже никто про это не слышал, как и в директорской или в женском отделе.

– Скажите, – спросил Кеннеди, игнорируя то, что мне казалось самой важной особенностью этого дела, тайну бесшумной пули, – разве вы не заметили ничего после того, как все закончилось?

– Нет, сэр; на самом деле я забыл о сообщении до этого момента, когда вы попросили меня точно восстановить обстоятельства. Нет, сэр, я ничего об этом не знаю. Я так же не могу сказать, что оно в то время произвело на меня впечатление.

– Что делала миссис Паркер, когда пришла в себя?

– О, она плакала так, как я никогда раньше не видел, чтобы женщина плакала. К тому времени он, конечно, был уже мертв. Мы с Брюсом видели, как она спускалась на лифте к своей машине. На самом деле, прибывший врач сказал, что чем скорее ее отвезут домой, тем лучше ей будет. Она была в настоящей истерике.

– Она сказала что-нибудь, что вы помните?

Дауни колебался.

– Выкладывай, Дауни, – сказал инспектор. – Что она сказала, когда спускалась в лифте?

– Ничего.

– Расскажи нам. Я арестую тебя, если ты этого не сделаешь.

– Клянусь честью, ничего об убийстве, – запротестовал Дауни.

Кеннеди внезапно наклонился и бросил ему замечание:

– Тогда речь шла о сообщении.

Дауни был удивлен, но недостаточно быстро. Тем не менее он, казалось, что-то обдумывал, и через мгновение сказал:

– Я не знаю, о чем это было, но я чувствую, что, в конце концов, мой долг рассказать вам. Я слышал, как она сказала: "Интересно, знал ли он".

– Больше ничего?

– Больше ничего.

– Что случилось после того, как вы вернулись?

– Мы вошли в женскую комнату. Там никого не было. Женское автомобильное пальто было брошено на стул, мистер Брюс поднял его. – Это миссис Паркер, – сказал он, поспешно завернул его и позвонил посыльному.

– Куда он его отправил?

– Полагаю, к миссис Паркер. Я не слышал адреса.

Затем мы осмотрели весь набор офисов под руководством мистера Дауни. Я заметил, как внимательно Кеннеди заглядывал в комнату директоров через открытую дверь из женской комнаты. Он стоял под таким углом, что, будь он убийцей, его едва ли могли бы увидеть, кроме тех, кто сидел непосредственно рядом с мистером Паркером за столом директоров. Окна на улицу были прямо перед ним, а позади него стоял стул, на котором было найдено пальто.

В собственном кабинете Паркера мы провели некоторое время, так же как и в кабинете Брюса. Кеннеди поискал записку, но, не найдя ничего ни в одном из кабинетов, вывернул содержимое корзины для мусора Брюса. Однако, казалось, в ней не было ничего, что могло бы его заинтересовать, даже после того, как он с большим трудом собрал несколько разорванных клочков вместе, и он уже собирался вернуть бумаги обратно, когда заметил, что что-то прилипло к краю корзины. Это выглядело как масса мокрой бумаги, и это было именно то, чем оно было.

– Это странно, – сказал Кеннеди, снимая листок. Затем он аккуратно завернул его и положил в карман. – Инспектор, не могли бы вы одолжить мне одного из ваших людей на пару дней? – спросил он, когда мы уже собирались уходить. – Я хочу отправить его из города сегодня вечером, и, вероятно, мне понадобятся его услуги, когда он вернется.

– Очень хорошо. Райли будет как раз тем парнем. Мы вернемся в штаб, и я передам его в ваше распоряжение.

Только поздно вечером следующего дня я снова увидел Кеннеди. Это был напряженный день в "Стар". В то утро мы отправились на работу, ожидая увидеть, как рухнут сами финансовые небеса. Но примерно за пять минут до десяти, до открытия Фондовой биржи, по телеграфу пришла новость от нашего финансового агента с Брод-стрит: “"Система" вынудила Джеймса Брюса, партнера Керра Паркера, мертвого банкира, продать свои железнодорожные, пароходные и каучуковые активы. При этом условии обещана неограниченная поддержка рынку".

– Заставили! – пробормотал главный редактор, ожидая по офисному телефону, чтобы позвонить в редакцию и поторопить несколько строк красными чернилами на первой странице и опередить наших конкурентов на улицах с первыми дополнениями. – Ну, он работал над этим в течение последних двух недель. То, что эта система не контролирует, не стоит того – она редактирует новости до того, как наши люди их получат, а что касается шрота для бракоразводных судов и трагедий, ну… Привет, Дженкинс, да, специальный дополнительный. Измените большие заголовки – копия уже в пути – поторопитесь.

– Так вы думаете, что это дело Паркера – полный бардак? – спросил я.

– Я знаю это. Это довольно шустрая группа женщин, которые спекулировали в "Керр Паркер и Ко". Я так понимаю, что есть одна молодая леди с тициановыми волосами – у которой, кстати, есть муж, который еще не развелся, которая является своего рода заводилой, хотя она редко лично посещает свои брокерские конторы. Она одна из тех плунжеров из верхнего города, и, по слухам, у нее на поясе целая вереница скальпов предполагаемых руководителей воскресной школы. Говорят, она может заставить Брюса сделать почти все, что угодно. Он – последнее завоевание. Я получил эту историю из довольно надежных источников, но пока я не проверю имена, даты и места, конечно, я бы не осмелился напечатать ни строчки из нее. История гласит, что ее муж – прихлебатель Системы, и что она тоже работает в их интересах. Вот почему он был так доволен всем этим делом. Они подговорили ее захватить Брюса, и после того, как она приобрела над ним влияние, они сделали так, что она заставила его влезть в интрижку с миссис Паркер. Это долгая история, но это еще не все. Дело было, видите ли, в том, что этим окольным путем они надеялись выманить у миссис Паркер некоторую внутреннюю информацию о резиновых схемах Паркера, которую он не разглашал даже своим партнерам по бизнесу. Это был продуманный и тщательно спланированный заговор, и я думаю, что некоторые из заговорщиков увязли довольно глубоко в трясине. Жаль, что у меня не было всех фактов о том, кем была эта рыжеволосая женщина Макиавелли – какой бы это был кусок дерьма! О, а вот и остальная часть новостей по проводу. Клянусь Юпитером, из достоверных источников известно, что Брюс будет принят в совет директоров. Что ты об этом думаешь?

Так вот в чем было дело – у Брюса была интрижка с миссис Паркер, а она, по-видимому, выдала секреты своего мужа. Мне показалось, что я все это видел: записка от кого-то, разоблачающего схему, недоверие Паркера, Брюс, сидящий рядом с ним и заметивший записку, его поспешный уход в женскую комнату, а затем выстрел. Но кто стрелял? В конце концов, я всего лишь подобрал еще одну подсказку.

Кеннеди не было в квартире во время ужина, и расследование в лаборатории также оказалось безрезультатным. Поэтому я сел, чтобы немного поерзать. Довольно скоро раздался звонок в дверь, я открыл ее и увидел мальчика-посыльного с большим свертком из коричневой бумаги.

– Мистер Брюс здесь? – спросил он.

– Почему, нет, он не… – Затем я одернул себя и добавил, – он скоро будет здесь. Вы можете оставить сверток.

– Ну, это посылка, за которой он посылал. Его камердинер велел мне передать ему, что им было трудно его найти, но он полагает, что все в порядке. Плата составляет сорок центов. Распишитесь здесь.

Я расписался в книге, чувствуя себя вором, и мальчик ушел. Что все это значило, я не мог догадаться.

В этот момент я услышал, как в замке повернулся ключ, и вошел Кеннеди.

– Тебя зовут Брюс? – спросил я.

– Почему? – нетерпеливо ответил он. – Что-нибудь пришло?

Я указал на пакет. Кеннеди нырнул за ним и развернул. Это было женское автомобильное пальто с понжем. Он поднес его к свету. Карман с правой стороны был обожжен, и в нем была проделана дыра. Я ахнул, когда до меня дошло все значение этого.

– Как ты его достал? – наконец удивленно воскликнул я.

– Вот тут на помощь приходит организация, – сказал Кеннеди. – Полиция по моей просьбе проверила каждый звонок посыльного из офиса Паркера в тот день днем и отследила каждого из них. Наконец они нашли тот след, который вел в квартиру Брюса. Ни один из них не вел к дому миссис Паркер. Все остальные были деловыми звонками и были удовлетворительно учтены. Я рассудил, что это было связано с исчезновением автомобильного пальто. Это был шанс, которым стоило воспользоваться, поэтому я попросил Дауни позвонить камердинеру Брюса. Камердинер, конечно, узнал голос Дауни и ничего не заподозрил. Дауни сказал, что знает все о пальто в посылке, полученной вчера. Он попросил прислать его сюда. Я вижу, что план сработал.

– Но, Кеннеди, ты думаешь, она… – Я замолчал, потеряв дар речи, глядя на обгоревшее пальто.

– Пока нечего сказать, – лаконично ответил он. – Но если бы ты мог рассказать мне что-нибудь о той записке, которую получил Паркер, я бы поблагодарил тебя.

Я пересказал то, что сказал наш главный редактор в то утро. Кеннеди лишь на долю дюйма приподнял брови.

– Я догадывался о чем-то в этом роде, – просто сказал он. – Я рад, что это подтверждается даже свидетельствами с чужих слов. Эта рыжеволосая юная леди меня интересует. Не очень точное описание, но лучше, чем вообще ничего. Интересно, кто она такая? Ах, хорошо, что ты скажешь о прогулке по Уайт стрит, прежде чем я отправлюсь в свою лабораторию? Я бы хотел подышать свежим воздухом, чтобы расслабиться.

Мы не успели пройти дальше первого театра, как Кеннеди хлопнул меня по спине.

– Клянусь Джорджем, Джеймсон, она, конечно, актриса.

– Кто это? Что с тобой, Кеннеди? Ты с ума сошел?

– Рыжеволосая особа – она, должно быть, актриса. Разве ты не помнишь рыжеволосую главную героиню в "Безумствах" – девушку, которая поет ту песню о "Мэри, Мэри, совсем наоборот"? Ее сценическое имя, ты знаешь, Фиби Ла Нейдж. Что ж, если в этом деле замешана она, то я не думаю, что она будет играть сегодня вечером. Давай спросим в кассе.

Она не играла, но какое это имело отношение к чему-то конкретному, я не мог понять, и я так и сказал.

– Ну, Уолтер, ты бы никогда не стал детективом. Тебе не хватает интуиции. Иногда мне кажется, что мне тоже ее недостаточно. Почему я не подумал об этом раньше? Разве ты не знаешь, что она жена Адольфуса Гессе, самого заядлого игрока в акции в Системе? Да ведь мне нужно было только сложить два и два, и все это вспыхнуло передо мной в одно мгновение. Разве это не хорошая гипотеза, что она – рыжеволосая женщина в этом деле, инструмент Системы, в которую так сильно вовлечен ее муж? Мне придется добавить ее в свой список подозреваемых.

– Что, ты же не думаешь, что это она стреляла? – спросил я, наполовину надеясь на его одобрительный кивок.

– Что ж, – сухо ответил он, – нельзя позволять какой-либо предвзятой гипотезе стоять между мной и истиной. Я уже сделал предположение обо всем этом. Это может быть правильно, а может и нет. Во всяком случае, она в него впишется. И если это неправильно, я должен быть готов сделать новое предположение, вот и все.

Когда мы вернулись в лабораторию, там был человек инспектора Райли, нетерпеливо ожидавший Кеннеди.

– Тебе повезло? – спросил Кеннеди.

– У меня есть список покупателей такого револьвера, – сказал он. – Мы побывали в каждом магазине спортивных товаров и оружия в городе, который купил их на фабрике, и я мог бы наложить руки почти на каждое из этих видов оружия за двадцать четыре часа – при условии, конечно, что они не были спрятаны или уничтожены.

– Почти все недостаточно хорошо, – сказал Кеннеди. – Нужно все, если только…

– Это имя есть в списке, – хрипло прошептал Райли.

– О, тогда все в порядке, – ответил Кеннеди, просияв. – Райли, я скажу, что ты просто чудо, как ты умеешь использовать организацию для выяснения таких вещей. Есть еще одна вещь, которую я хочу, чтобы ты сделал. Мне нужен образец почтовой бумаги с личного стола каждого из этих людей.

Он протянул полицейскому список своих 9 “подозреваемых”, как он их назвал. В него вошли почти все, упомянутые в деле.

Райли с сомнением изучил список и задумчиво почесал подбородок.

– Это трудный вопрос, мистер Кеннеди, сэр. Видите ли, это значит попасть в такое множество разных домов и квартир. Вы не хотите делать это с помощью ордера, не так ли, сэр? Конечно, нет. Хорошо, тогда как мы сможем войти?

– Ты и сам довольно симпатичный парень, Райли, – сказал Кеннеди. – Я думаю, что ты мог бы развлечь горничную, если это необходимо. В любом случае, ты можешь попросить этого парня, дежурного, сделать это – если его еще не нашли на кухне. Ну, я вижу дюжину способов заполучить бумагу.

– О, это я – покоритель леди, сэр, – ухмыльнулся Райли. – Я просто Бларни Стоун, когда выхожу на работу такого рода. Конечно, я принесу вам кое-что утром.

– Принеси мне то, что ты получишь, первым делом утром, даже если ты добудешь всего несколько образцов, – сказал Кеннеди, когда Райли ушел, поправляя галстук и вытирая шляпу о рукав.

– А теперь, Уолтер, ты тоже должен извинить меня сегодня вечером, – сказал Крейг. – У меня много дел, и я не поднимусь в нашу квартиру до очень позднего или раннего утра. Но я уверен, что вцепился мертвой хваткой в эту тайну. Если я получу эти бумаги от Райли завтра вовремя, я приглашу тебя и еще нескольких человек на грандиозную демонстрацию здесь завтра вечером. Не забывай. Оставь весь вечер свободным. Это будет грандиозная история.

Лаборатория Кеннеди была ярко освещена, когда я пришел рано вечером на следующий день. Один за другим заходили его “гости”. Было очевидно, что им не очень понравился этот визит, но коронер разослал “приглашения”, и им ничего не оставалось, как принять их. Каждого из них вежливо приветствовал профессор и отвел ему место, как он поступил бы с группой студентов. Инспектор и коронер немного откинулись назад. Миссис Паркер, мистер Дауни, мистер Брюс, я и мисс Ла Нейдж сидели в таком порядке в очень узких и неудобных маленьких креслах, которыми пользовались студенты во время лекций.

Наконец Кеннеди был готов начать. Он занял свое место за длинным столом с плоской столешницей, который он использовал для своих демонстраций перед занятиями.

– Я понимаю, дамы и господа, – официально начал он, – что я собираюсь совершить очень необычную вещь; но, как вы все знаете, полиция и коронер были совершенно сбиты с толку этой ужасной тайной и попросили меня попытаться прояснить хотя бы некоторые моменты в ней. Я начну с того, что должен сказать, отметив, что расследование подобного преступления ничем, кроме предмета, не отличается от поиска научной истины. Принуждение к тайнам человека подобно принуждению к тайнам природы. И то, и другое – часть детективной работы. Методы, используемые при раскрытии преступлений, подобны или, скорее, должны быть подобны методам, используемым в процессе открытия научной истины. В преступлении такого рода необходимо обеспечить два вида доказательств. Сначала должны быть собраны косвенные доказательства, а затем должен быть найден мотив. Я собирал факты. Но опускать мотивы и довольствоваться простыми фактами было бы неубедительно. Это никогда никого не убедит и никого не осудит. Другими словами, косвенные доказательства должны сначала привести к подозреваемому, а затем этот подозреваемый должен доказать, что он соответствует фактам. Я надеюсь, что каждый из вас сможет внести свой вклад в то, что поможет установить истину об этом прискорбном инциденте.

Напряжение не спало даже тогда, когда Кеннеди замолчал и начал суетиться с маленькой вертикальной мишенью, которую он установил на одном конце своего стола. Казалось, мы сидели над пороховым складом, который грозил взорваться в любой момент. Я, по крайней мере, почувствовал напряжение так сильно, что только после того, как он снова заговорил, я заметил, что мишень состояла из толстого слоя какого-то похожего на замазку материала.

Держа в правой руке пистолет тридцать второго калибра и направляя его на цель, Кеннеди взял со стола большой кусок грубой домотканой ткани и свободно держал его над дулом пистолета. Затем он выстрелил. Пуля пробила ткань, пронеслась по воздуху и вонзилась в цель. С помощью ножа он вытащил пулю.

– Я сомневаюсь, что даже сам инспектор мог бы сказать нам, что, когда обычная свинцовая пуля пробивается сквозь тканую ткань, полотно этой ткани в большинстве случаев отпечатывается на пуле, иногда четко, иногда слабо.

Здесь Кеннеди взял кусок тонкого батиста и выпустил в него еще одну пулю.

– Как я уже сказал, каждая свинцовая пуля, попавшая в такую ткань, оставляет отпечаток нитей, который можно распознать даже тогда, когда пуля глубоко вошла в тело. След уничтожается частично или полностью только в том случае, если пуля была сплющена ударом о кость или другой твердый предмет. Даже в этом случае, если только часть пули сплющена, на остальной части все еще могут быть видны следы ткани. Тяжелая основа, скажем, из хлопчатобумажного бархата или, как у меня здесь, домотканой ткани, будет хорошо отпечатана на пуле, но даже от тонкого батиста, содержащего сто нитей на дюйм, будут видны следы. Даже слои товаров, таких как пальто, рубашка и майка, могут оставлять свои следы, но в данном случае это нас не касается. Теперь у меня здесь кусок шелка-понже, вырезанный из женского автомобильного пальто. Я выпускаю пулю сквозь него – вот так. Теперь я сравниваю пулю с другими и с той, что была извлечена из шеи мистера Паркера. Я нахожу, что отметины на этой смертельной пуле точно соответствуют отметинам на пуле, выпущенной через пальто из понжи.

Каким бы поразительным ни было это открытие, Кеннеди сделал паузу всего за мгновение до следующего.

– Теперь у меня есть еще одна демонстрация. В этом случае фигурирует определенная записка. Мистер Паркер читал ее или, возможно, перечитывал в то время, когда в него стреляли. Я не смог получить эту записку – по крайней мере, не в такой форме, которую я мог бы использовать для выяснения ее содержания. Но в одной мусорной корзине я нашел массу влажной и похожей на мякоть бумаги. Бумага была разрезана, размята, возможно, пережевана; возможно, она также была пропитана водой. В этой комнате был умывальник с проточной водой. Чернила потекли и, конечно, были неразборчивы. Вещь была настолько необычной, что я сразу предположил, что это остатки той записки, о которой идет речь. При обычных обстоятельствах было бы совершенно бесполезно использовать это как ключ к чему-либо. Но современная наука не готова допустить, чтобы что-либо считалось бесполезным. При микроскопическом исследовании я обнаружил, что это была необычная льняная бумага, и я сделал большое количество микрофотографий волокон в ней. Они все похожи. У меня здесь также есть около сотни микрофотографий волокон других видов бумаги, многие из которых скреплены. Их я время от времени накапливал в ходе изучения этого предмета. Ни на одном из них, как вы можете видеть, нет волокон, похожих на рассматриваемое, поэтому мы можем сделать вывод, что бумага необычного качества. Через агента полиции я получил образцы почтовой бумаги всех, кто, насколько я мог судить, мог быть связан с этим делом. Вот фотографии волокон этих различных бумаг для заметок, и среди них есть только одна, которая соответствует волокнам во влажной массе бумаги, которую я обнаружил в корзине для мусора. Теперь, чтобы никто не усомнился в точности этого метода, я мог бы привести случай, когда в Германии был арестован человек, обвиненный в краже государственных облигаций. Его обыскали только позже. Не было никаких доказательств, кроме того, что после ареста во дворе под окном его камеры было найдено большое количество плевков. Этот метод сравнения волокон с волокнами обычной правительственной бумаги был использован, и с его помощью мужчина был осужден за кражу облигации. Я думаю, что почти нет необходимости добавлять, что в данном случае мы точно знаем, кто…

В этот момент напряжение было настолько велико, что оно лопнуло. Мисс Ла Нейдж, сидевшая рядом со мной, невольно наклонилась вперед. Как будто слова были вырваны из нее, она хрипло прошептала:

– Они заставили меня сделать это; я не хотела. Но дело зашло слишком далеко. Я не могла видеть, как он теряется у меня на глазах. Я не хотела, чтобы она его поймала. Самым быстрым выходом было рассказать всю историю мистеру Паркеру и прекратить это. Это был единственный способ, который я могла придумать, чтобы остановить эту связь между женой другого мужчины и мужчиной, которого я любила больше, чем собственного мужа. Видит бог, профессор Кеннеди, это было все…

– Успокойтесь, мадам, – успокаивающе перебил ее Кеннеди. – Успокойтесь. Что сделано, то сделано. Правда должна выйти наружу. Будьте спокойны. Теперь, – продолжил он после того, как первая буря раскаяния прошла, и мы все снова внешне успокоились, – мы ничего не сказали о самой загадочной особенности этого дела, о выстреле. Убийца мог засунуть оружие в карман или в складки этого пальто, – здесь он вытащил автомобильное пальто и поднял его, демонстрируя пулевое отверстие, – и он или она (я не буду говорить, кто именно) могли разрядить пистолет незаметно. Убрав и спрятав оружие впоследствии, можно было бы скрыть одну очень важную улику. Этот человек мог бы использовать такой патрон, как у меня здесь, изготовленный из бездымного пороха, и оболочка очень эффективно скрыла бы вспышку выстрела. Не было бы никакого дыма. Но ни это пальто, ни даже тяжелое одеяло не заглушили бы звук выстрела. Что мы должны думать об этом? Только одно. Я часто задавался вопросом, почему это не было сделано раньше. На самом деле я ждал, когда это произойдет. Существует изобретение, которое позволяет почти безнаказанно убить человека средь бела дня в любом месте, где достаточно шума, чтобы заглушить щелчок, легкое "Пуф!" и свист пули в воздухе. Я имею в виду это маленькое устройство изобретателя из Хартфорда. Я прикладываю его к дулу револьвера тридцать второго калибра, которым до сих пор пользовался – вот так. А теперь, мистер Джеймсон, не могли бы вы сесть вон за ту пишущую машинку и написать – что угодно, лишь бы клавиши продолжали щелкать. Инспектор запустит этот имитационный биржевой тикер в углу. Теперь мы готовы. Я прикрываю пистолет тряпкой. Я бросаю вызов любому в этой комнате, кто скажет мне точный момент, когда я разряжу пистолет. Я мог бы застрелить любого из вас, и посторонний, не посвященный в тайну, никогда бы не подумал, что я был виновником. В определенной степени я воспроизвел условия, при которых происходила эта стрельба. Сразу же убедившись в этой особенности дела, я отправил человека в Хартфорд, чтобы встретиться с этим изобретателем. Мужчина получил от него полный список всех дилеров в Нью-Йорке, которым были проданы такие устройства. Этот человек также отслеживал каждую продажу этих дилеров. На самом деле он не получил оружие, но если он работает по списку в соответствии с соглашением, то в данный момент он вооружен ордером на обыск и обыскивает все возможные места, где лицо, подозреваемое в этом преступлении, могло спрятать свое оружие. Ибо один из лиц, тесно связанных с этим делом, не так давно приобрел глушитель для револьвера тридцать второго калибра, и я предполагаю, что этот человек носил пистолет и глушитель во время убийства Керра Паркера.

Кеннеди торжествующе закончил, его голос был высоким, глаза сверкали. И все же, судя по всему, ни одно сердцебиение не ускорилось. У кого-то в этой комнате был удивительный запас самообладания. В моей голове промелькнул страх, что даже в последний момент Кеннеди был сбит с толку.

– Я ожидал какой-то реакции, – продолжил он через мгновение. – Я готов к этому.

Он нажал на звонок, и дверь в соседнюю комнату открылась. Пришел один из аспирантов Кеннеди.

– У тебя есть записи, Уайтинг, – спросил он.

– Да, профессор.

– Я могу сказать, – сказал Кеннеди, – что каждый из ваших стульев подключен под подлокотником таким образом, чтобы выдавать на соответствующем индикаторе в соседней комнате каждую внезапную и неуместную эмоцию. Хотя это может быть скрыто от глаз даже такого человека, как я, который стоит лицом к вам, такие эмоции, тем не менее, выражаются физическим давлением на подлокотники кресла. Это тест, который часто используется со студентами для демонстрации различных аспектов психологии. Вам не нужно поднимать руки со стульев, леди и джентльмены. Теперь все тесты закончены. Что они показали, Уайтинг?

Студент прочитал то, что он записывал в соседней комнате. Когда достали пальто во время демонстрации маркировки пули миссис Паркер проявила большое волнение, мистер Брюс сделал то же самое, а для остальных из нас не было отмечено ничего, кроме обычных эмоций. Автоматическая запись мисс Ла Нейдж во время отслеживания отправки записки Паркеру была особенно неблагоприятной для нее; мистер Брюс проявил почти такое же волнение; миссис Паркер проявила мало эмоций, как и Дауни. Все это было изложено в виде кривых, нарисованных самопишущими ручками на обычной линейчатой бумаге. Студент просто отметил, что то, что происходило в аудитории, соответствовало этим кривым.

– При упоминании о бесшумном пистолете, – сказал Кеннеди, наклоняясь над записью, в то время как студент указал ему на нее, и мы наклонились вперед, чтобы расслышать его слова, – я нахожу, что кривые мисс Ла Нейдж, миссис Паркер и мистера Дауни настолько далеки от нормы, насколько это было бы естественно. Все они впервые наблюдали за происходящим только с любопытством и без страха. Кривая, сделанная мистером Брюсом, показывает сильное волнение и…

Я услышал металлический щелчок сбоку от себя и поспешно обернулся. Это был инспектор Барни О'Коннор, вышедший из тени с парой наручников на руках.

– Джеймс Брюс, вы арестованы, – сказал он.

В моем сознании, и я думаю, в сознании некоторых других, промелькнула картина другого стула с электропроводкой.

Ученый взломщик

– Я готов поспорить с тобой на коробку сигар, что ты не знаешь самой захватывающей истории в твоей собственной газете сегодня вечером, – заметил Кеннеди, когда однажды вечером я пришел с четырьмя или пятью газетами, которые я имел привычку читать, чтобы посмотреть, обогнали ли они “Стар” в получении каких-либо важных новостей.

– Держу пари, что знаю, – сказал я, – я был одним из примерно дюжины тех, кто это придумал. Это процесс по делу об убийстве Шоу. Нет другой такой истории.

– Я боюсь, что сигары за тобой, Уолтер. На второй странице, переполненной множеством несвежих сенсаций, которые все читали пятьдесят раз, теперь ты найдешь то, что обещает стать настоящей сенсацией, любопытный отчет в полстолбца о внезапной смерти Джона Г. Флетчера.

Я рассмеялся.

– Крейг, – сказал я, – когда ты ставишь простую смерть от апоплексического удара против судебного разбирательства по делу об убийстве, и такого судебного разбирательства, что ж, ты разочаровываешь меня – вот и все.

– Это простой случай апоплексического удара? – спросил он, расхаживая взад и вперед по комнате, в то время как я задавался вопросом, почему он должен волноваться из-за того, что, в конце концов, казалось самой обычной новостью. Затем он взял газету и медленно прочитал отчет вслух.

ДЖОН Г. ФЛЕТЧЕР, СТАЛЬНОЙ МАГНАТ, ВНЕЗАПНО УМИРАЕТ.

СЕЙФ ОТКРЫТ, НО БОЛЬШАЯ СУММА НАЛИЧНЫХ НЕТРОНУТА

Джон Грэм Флетчер, пожилой филантроп и сталелитейный мастер, был найден мертвым сегодня утром в своей библиотеке в своем доме на Флетчервуд, Грейт-Нек, Лонг-Айленд. Как ни странно, сейф в библиотеке, в котором он хранил свои бумаги и крупную сумму наличных, был найден открытым, но, насколько удалось выяснить, ничего не пропало.

Мистер Флетчер всегда имел обыкновение вставать в семь часов. Сегодня утром его экономка встревожилась, когда он не появился к девяти часам. Прислушиваясь у двери, она не услышала ни звука. Дверь была не заперта, и, войдя, она обнаружила бывшего сталелитейного магната безжизненно лежащим на полу между его спальней и примыкающей к ней библиотекой. Его личный врач, доктор У. К. Брайант, был немедленно уведомлен.

Тщательный осмотр тела показал, что его лицо было слегка обесцвечено, а причиной смерти врач назвал апоплексический удар. Очевидно, он уже был мертв около восьми или девяти часов, до того, как его обнаружили.

У мистера Флетчера остался племянник Джон Г. Флетчер II, который является профессором бактериологии Блейка в университете, и внучатая племянница мисс Хелен Бонд. Профессору Флетчеру сообщили об этом печальном происшествии вскоре после того, как он покинул занятия сегодня утром, и он поспешил во Флетчервуд. Он не сделал никакого заявления, кроме того, что был невыразимо потрясен. Мисс Бонд, которая в течение нескольких лет жила у родственников, мистера и миссис Фрэнсис Грин из Литтл-Нек, потрясена случившимся.

– Уолтер, – добавил Кеннеди, отложив газету и без дальнейших препирательств перейдя прямо к делу, – в этом сейфе чего-то не хватало.

Мне не нужно было выражать тот интерес, который я теперь действительно испытывал, и Кеннеди поспешил воспользоваться этим.

– Как раз перед тем, как ты вошел, – продолжил он, – Джек Флетчер позвонил мне из Грейт-Нека. Ты, вероятно, этого не знаешь, но в узком кругу университета в частном порядке сообщалось, что старый Флетчер должен был оставить большую часть своего состояния, чтобы основать великую школу профилактической медицины, и что единственным условием было то, что его племянник должен быть деканом школы. Профессор сказал мне по телефону, что завещание пропало из сейфа, и что это была единственная пропавшая вещь. По его волнению я заключаю, что в этой истории есть нечто большее, чем он хотел рассказать по телефону. Он сказал, что его машина по дороге в город, и спросил, не приеду ли я и не помогу ему. Он не сказал, как. Теперь я узнаю все подробно, и я собираюсь попросить тебя поехать со мной, Уолтер, с особой целью, чтобы это не попало в газеты, понимаешь? Пока мы не разберемся в этом.

Через несколько минут зазвонил телефон, и посыльный объявил, что машина ждет. Мы поспешили к ней; шофер небрежно откинулся на сиденье, и мы с поразительной скоростью проехали через город и реку и выехали на дорогу в Грейт-Нек.

Я уже начал чувствовать что-то от энтузиазма Кеннеди к приключениям. Я с полдюжины раз ловил себя на том, что готов рискнуть заподозрить неладное, но только для того, чтобы снова погрузиться в молчание при виде непроницаемого выражения лица Кеннеди. Что за тайна ждала нас в огромном одиноком доме на Лонг-Айленде?

Мы нашли Флетчервуд в великолепном поместье прямо на берегу залива, с длинной подъездной дорожкой, ведущей к двери. Профессор Флетчер встретил нас у входа, и я был рад отметить, что он вовсе не воспринимал меня как незваного гостя, а, казалось, испытывал некоторое облегчение от того, что кто-то, кто разбирается в газетах, может встать между ним и любыми репортерами, которые могли бы заглянуть.

Он провел нас прямо в библиотеку и закрыл дверь. Казалось, ему не терпелось рассказать свою историю.

– Кеннеди, – начал он, почти дрожа от волнения, – посмотри на эту дверь сейфа.

Мы посмотрели. Она была просверлена таким образом, чтобы нарушить комбинацию. Это была тяжелая дверь, плотно прилегающая, и это был лучший вид маленького сейфа, который был создан на современном уровне техники. И все же было ясно, что в него кто-то вмешался, и успешно. Кто был этот ученый-взломщик, который, по-видимому, совершил невозможное? Это была не обычная рука и мозг, которые выполнили эту “работу”.

Флетчер широко распахнул дверь и указал на небольшое помещение внутри, стальная дверь которого была взломана. Затем он осторожно вынул из него стальную коробку и поставил ее на библиотечный стол.

Я полагаю, все смотрели на эту коробку? – быстро спросил Крейг.

На лице Флетчера промелькнула улыбка.

– Я думал об этом, Кеннеди, – сказал он. – Я вспомнил, что ты когда-то говорил мне об отпечатках пальцев. Только я сам прикасался к ней, и я был осторожен, брал только с боков. Завещание было помещено в эту коробку, и ключ от коробки обычно находился в замке. Что ж, завещание исчезло. Вот и все, больше ничего не тронули. Но хоть убей, я не могу найти на коробке ни следа, ни отпечатка пальца. В такую жаркую и влажную летнюю ночь, как вчера, я должен сказать, что вполне вероятно, что любой, кто прикоснется к этой металлической коробке, оставит следы пальцев. Разве ты так не думаешь, Кеннеди?

Кеннеди кивнул и продолжил осматривать место, где был взломан сейф. Нас разбудил тихий свист: подойдя к столу, Крейг оторвал белый лист бумаги от лежащего там блокнота и нанес на него пару мелких частиц.

– Я обнаружил, что они прилипли к зазубренным краям стали там, где ее выдавили, – сказал он. Затем он выхватил карманную лупу. – Не из резиновой перчатки, – прокомментировал он наполовину про себя. – Клянусь Юпитером, на одной стороне их видны линии, которые выглядят так, как будто это линии человеческих пальцев, а другая сторона совершенно гладкая. Нет ни малейшего шанса использовать их в качестве подсказки, за исключением… Ну, я не знал, что преступники в Америке знают этот трюк.

– Какой трюк?

– Ты знаешь, как увлечены новые детективы системой отпечатков пальцев? Ну, первое, что сделали некоторые современные преступники в Европе, – это надели резиновые перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Но ты не можешь очень хорошо работать в резиновых перчатках. Прошлой осенью в Париже я слышал об одном парне, который доставил полиции много хлопот. Он никогда не оставлял следов, или, по крайней мере, в этом не было ничего хорошего, если бы он это сделал. Он слегка покрасил руки жидкой резиной, которую изобрел сам. Эффект был как от резиновых перчаток, но он мог свободно пользоваться пальцами практически с той же остротой прикосновения. Флетчер, что бы ни лежало в основе этого дела, я уверен, что тебе придется иметь дело не с обычным преступником.

– Как ты думаешь, есть ли у него какие-нибудь родственники, кроме тех, о которых мы знаем? – спросил я Кеннеди, когда Флетчер ушел, чтобы позвать слуг.

– Нет, – ответил он, – я думаю, что нет. Флетчер и Хелен Бонд, его троюродная сестра, с которой он помолвлен, – единственные двое.

Кеннеди продолжал изучать библиотеку. Он входил и выходил из дверей, осматривал окна и сейф со всех сторон.

– Спальня старого джентльмена здесь, – сказал он, указывая на дверь. – Любой шум или, возможно, даже свет, проникающий через фрамугу из библиотеки, может разбудить его. Предположим, он внезапно проснулся и вошел в эту дверь. Он видит вора за работой над сейфом. Да, эта часть реконструкции истории проста. Но кто был незваным гостем?

В этот момент вернулся Флетчер со слугами. Допрос был долгим и утомительным, и ни к чему не привел, кроме того, что дворецкий признался, что не уверен, были ли заперты окна в библиотеке. Садовник был очень туп, но, в конце концов, сообщил один, возможно, важный факт. Утром он заметил, что задние ворота, ведущие на заброшенную дорогу ближе к заливу, чем главное шоссе перед домом, были открыты. Ею редко пользовались, и она закрывалась только на обычный крючок. Тот, кто открыл ее, очевидно, забыл повесить крючок. Ему показалось странным, что дверь была открыта, и, закрывая ее, он заметил в грязи на проезжей части следы, которые, казалось, указывали на то, что там стоял автомобиль.

После того как слуги ушли, Флетчер попросил нас извинить его на некоторое время, так как он хотел сбегать к Гринам, которые жили на другой стороне залива. По его словам, мисс Бонд была совершенно подавлена смертью своего дяди и находилась в крайне нервном состоянии. Между тем, если бы нам понадобилась какая-нибудь машина, мы могли бы воспользоваться машиной его дяди или вообще чем-нибудь поблизости.

– Уолтер, – сказал Крейг, когда Флетчер ушел, – я хочу вернуться в город сегодня вечером, и у меня есть кое-что, что я хотел бы, чтобы ты тоже сделал.

Вскоре мы уже мчались обратно по великолепной дороге в Лонг-Айленд-Сити, пока он излагал нашу программу.

– Ты пойдешь в офис “Стар”, – сказал он, – и просмотришь все вырезки обо всей семье Флетчер. Получи также полную историю жизни Хелен Бонд – что она делала в обществе, с кем ее видели в основном, совершала ли она какие-либо поездки за границу и была ли она когда-либо помолвлена – ты знаешь, все, что может быть важным. Я поднимусь в квартиру, чтобы взять свою камеру, а затем в лабораторию, чтобы взять кое-какие довольно громоздкие принадлежности, которые я хочу взять с собой во Флетчервуд. Встретимся на станции Коламбус-Серкл, скажем, в половине одиннадцатого.

Затем мы расстались. Мои поиски выявили тот факт, что мисс Бонд всегда была близка с ультрамодным окружением, провела прошлое лето в Европе, большую часть времени в Швейцарии и Париже с Гринами. Насколько я мог выяснить, о ее помолвке никогда не сообщалось, но множество состояний, а также иностранных титулов мелькали в палате сталелитейного магната.

Мы с Крейгом встретились в назначенное время. У него было с собой много всякой всячины, и это не прибавило нам комфорта, когда мы помчались обратно, но прошло не более получаса, прежде чем мы снова оказались рядом с Грейт-Нек.

Однако вместо того, чтобы сразу вернуться во Флетчервуд, Крейг велел шоферу остановиться на заводе местной компании по производству электроэнергии, где он спросил, может ли он посмотреть запись о количестве тока, использованного прошлой ночью.

Кривая, нанесенная на линейчатую поверхность листа автоматической регистрирующей стрелкой, была нерегулярной, показывая подъемы и спады тока, резко повышаясь с заходом солнца и постепенно снижаясь после девяти часов, когда свет гас. Однако где-то между одиннадцатью и двенадцатью часами нерегулярное падение кривой было прервано довольно заметным поворотом вверх.

Крейг спросил рабочих, обычно ли это происходит. Они были совершенно уверены, что кривая, как правило, постепенно снижалась до двенадцати часов, когда отключалось питание. Но они не увидели в этом ничего примечательного. – О, я полагаю, в некоторых больших домах были гости, – предположил бригадир, – и, возможно, просто для того, чтобы показать место, они включили все огни. Я не знаю, сэр, что это было, но это не мог быть сильный скачек, иначе мы бы заметили это в то время, и свет был бы тусклым.

– Хорошо, – сказал Крейг, – просто понаблюдайте и посмотрите, не повторится ли это сегодня вечером примерно в то же время.

– Хорошо, сэр.

– А когда вы закроете завод на ночь, вы принесете карточку учета во Флетчервуд? – спросил Крейг, засовывая купюру в карман рубашки бригадира.

– Я так и сделаю, и благодарю вас, сэр.

Было почти половина двенадцатого, когда Крейг установил свой аппарат в библиотеке во Флетчервуде. Затем он вывинтил все лампочки из люстры в библиотеке и прикрепил на их места соединения обычным зеленым шелковым гибким тросом. Затем они были соединены с небольшим инструментом, который мне показался похожим на дрель. Он заткнул сверло куском войлока и приложил его к дверце сейфа.

Я слышал глухое "тат-тат" дрели. Войдя в спальню и закрыв дверь, я обнаружил, что он все еще слышен мне, но старик, склонный к глухоте и спящий, вряд ли был бы им разбужен. Примерно через десять минут Крейг показал аккуратную маленькую дырочку в дверце сейфа напротив той, которую взломщик проделал в комбинации.

– Я рад, что ты ни при чем, – сказал я, – иначе мы могли бы бояться тебя, возможно, даже заставили бы предоставить алиби за вчерашний день!

Крейг проигнорировал мое подшучивание и сказал таким тоном, каким он мог бы говорить перед классом студентов, изучающих тонкое искусство научного взлома сейфов:

– Теперь, если кривая энергетической компании сегодня такая же, как и прошлой ночью, это покажет, как это было сделано. Я хотел быть в этом уверен, поэтому решил попробовать этот аппарат, который я контрабандой привез из Парижа в прошлом году. Я полагаю, что старик случайно проснулся и услышал это.

Затем он отодвинул дверь внутреннего отсека, которая была взломана.

– Возможно, мы сможем что-то узнать, посмотрев на эту дверь и изучив следы, оставленные отмычкой, с помощью моего нового инструмента, – сказал он.

На библиотечном столе он закрепил устройство с двумя вертикальными стойками, поддерживающими циферблат, который он назвал “динамометром”. Стойки были закреплены сзади, и все это напомнило мне миниатюрную гильотину.

– Это мой механический детектив, – гордо сказал Крейг. – Он был разработан самим Бертильоном, и он лично дал мне разрешение скопировать его собственную машину. Видишь ли, она предназначена для измерения давления. Теперь давай возьмем обычный лом и посмотрим, какое давление потребуется, чтобы воспроизвести эти метки на этой двери.

Крейг положил кусок стали на динамометр в том положении, которое он занимал в сейфе, и крепко закрепил его. Затем он взял отмычку и надавил на нее изо всех сил. Стальная дверь была соединена с индикатором, и стрелка вращалась до тех пор, пока не показала давление, которое мог оказать только сильный человек. Сравнивая отметки, сделанные на стали в ходе эксперимента и взломщиком сейфов, было очевидно, что в таком давлении не было необходимости. Очевидно, замок на двери был всего лишь пустяковым делом, а сама сталь была не очень прочной. Создатели сейфов полагались на первую линию обороны, чтобы отразить нападение.

Крейг пробовал снова и снова, с каждым разом применяя все меньше силы. Наконец он получил отметину, почти похожую на первоначальные отметины на стали.

– Ну-ну, что ты об этом думаешь? – воскликнул он задумчиво. – Эту часть работы мог бы выполнить и ребенок.

Как раз в этот момент погас свет на ночь. Крейг зажег масляную лампу и сидел в тишине, пока не появился бригадир электроустановки с карточкой, на которой была изображена кривая, практически идентичная той, что была прошлой ночью.

Несколько мгновений спустя машина профессора Флетчера подъехала к дому, и он присоединился к нам с озабоченным и встревоженным выражением лица, которое не мог скрыть.

– Она ужасно расстроена внезапностью всего этого, – пробормотал он, опускаясь в кресло. – Шок был слишком сильным для нее. На самом деле, у меня не хватило духу рассказать ей что-нибудь об ограблении, бедняжка. – Затем через мгновение он спросил, – есть еще какие-нибудь подсказки, Кеннеди?

– Ну, ничего особо важного. Я всего лишь пытался восстановить историю ограбления, чтобы выяснить мотив и несколько деталей; тогда, когда появятся настоящие улики, нам не придется так много рассказывать. Взломщик, безусловно, был умен. Он использовал электрическую дрель, чтобы взломать комбинацию.

– Ух ты! – воскликнул профессор, – неужели это так? Должно быть, он выше среднего. Это интересно.

– Кстати, Флетчер, – сказал Кеннеди, – я бы хотел, чтобы ты представил меня завтра своей невесте. Я хотел бы познакомиться с ней поближе.

– С удовольствием, – ответил Флетчер, – только ты должен быть осторожен в том, о чем говоришь. Помни, смерть дяди была для нее настоящим потрясением, он был ее единственным родственником, кроме меня.

– Так и будет, – пообещал Кеннеди, – и, кстати, ей может показаться странным, что я здесь в такое время. Возможно, тебе будет лучше сказать ей, что я специалист по нервным расстройствам или что-то в этом роде – что-нибудь, что не связывало бы меня с ограблением, о котором, как ты говоришь, ты ей не сказал.

Следующим утром я увидел Кеннеди на рассвете, потому что у него не было очень хорошей возможности что-либо сделать ночью, кроме как восстановить детали. Теперь он стоял у задних ворот со своей камерой, где я обнаружил, что он поворачивает ее концом вниз и фотографирует дорогу. Вместе мы тщательно обыскали лес и дорогу около ворот, но не смогли обнаружить абсолютно ничего.

После завтрака я импровизировал в темной комнате и проявил пленки, в то время как Крейг пошел по проселочной дороге вдоль берега “в поисках улик”, как он кратко сказал. Ближе к полудню он вернулся, и я увидел, что он погружен в мрачные размышления. Поэтому я ничего не сказал, но протянул ему фотографии дороги. Он взял их и выложил в длинную шеренгу на полу библиотеки. Они, казалось, состояли из небольших грядок грязи по обе стороны от ряда правильных круглых пятен, некоторые из которых были очень четкими и отчетливыми по бокам, другие – совершенно неясными в центре. Время от времени там, где вы ожидали бы увидеть одно из пятен, просто для симметрии вещи, его не хватало. Когда я посмотрел на ряд фотографий на полу, я увидел, что это была фотография следа, оставленного автомобильной шиной, и я вдруг вспомнил, что сказал садовник.

Затем Крейг представил результаты своей утренней работы, которая состояла из нескольких десятков листов белой бумаги, аккуратно разделенных на три пачки. Их он также разложил длинными рядами на полу, каждая пачка в отдельной линии. Затем я начал понимать, что он делает, и завороженно наблюдал, как он, стоя на четвереньках, жадно просматривает бумаги и сравнивает их с фотографиями. Наконец он очень решительно собрал два комплекта бумаг и выбросил их. Затем он немного сдвинул третий набор и положил его вплотную параллельно фотографиям.

– Посмотри на это, Уолтер, – сказал он. – Теперь сделай это глубокое и острое углубление. Ну, на фотографии есть соответствующий снимок. Так что ты можешь выбрать их один за другим. Теперь вот один из них вообще отсутствует на бумаге. Так оно и есть на фотографии.

Почти как школьник в своем ликовании, он сравнивал маленькие круглые круги, сделанные металлическими вставками в “противоскользящей” автомобильной шине. Снова и снова я видел подобные отпечатки, оставленные в пыли и грязи асфальтированной улицы или грязи дороги. Мне никогда не приходило в голову, что их можно как-то использовать. И все же Крейг был здесь, спокойно прослеживая сходство у меня на глазах, идентифицируя отметки, сделанные на фотографии, с отпечатками, оставленными на клочках бумаги.

Когда я последовал за ним, у меня возникло очень странное чувство восхищения его гением.

– Крейг, – воскликнул я, – это отпечаток большого пальца автомобиля.

– И это говорит желтый журналист, – весело ответил он. – Система отпечатков большого пальца, применяемая к автомобилям. Я уже вижу воскресный очерк, который у тебя в голове, с этим заголовком. Да, Уолтер, это именно то, что есть. Берлинская полиция использовала его несколько раз с самыми поразительными результатами.

– Но, Крейг, – внезапно воскликнул я, – отпечатки на бумаге, где ты их взял? Что это за машина?

– Это не очень далеко отсюда, – наставительно ответил он, и я увидел, что он больше не скажет ничего, что могло бы навести на кого-либо ложное подозрение. Тем не менее, мое любопытство было так велико, что, если бы была возможность, я, конечно, опробовал бы его план на всех машинах в гараже Флетчера.

Кеннеди больше ничего не сказал, и мы позавтракали в тишине. Флетчер, который решил пообедать с Гринами, позвонил Кеннеди по телефону, чтобы сказать ему, что он может навестить мисс Бонд позже днем.

– И я могу принести аппарат, который я однажды описал тебе, чтобы определить, в каком именно нервном состоянии она находится? – спросил он. Очевидно, ответ был утвердительным, потому что Кеннеди повесил трубку с удовлетворенным “До свидания”.

– Уолтер, я хочу, чтобы ты пошел со мной сегодня днем в качестве моего помощника. Помни, что теперь я доктор Кеннеди, специалист по нервным заболеваниям, а ты доктор Джеймсон, мой коллега, и мы должны проконсультироваться по самому важному делу.

– Ты думаешь, это честно? – горячо спросил я, – застать эту девушку врасплох, втереться к ней в доверие в качестве медицинского консультанта и вытянуть из нее какой-нибудь факт, изобличающий кого-то? Я полагаю, что таков твой план, и мне не нравится этика, или, скорее, отсутствие этики, в этом деле.

– А теперь подумай минутку, Уолтер. Возможно, я ошибаюсь; я не знаю. Конечно, я чувствую, что цель оправдает средства. У меня есть идея, что я могу получить от мисс Бонд единственную нужную мне улику, которая приведет прямо к преступнику. Кто знает? У меня есть подозрение, что то, что я собираюсь сделать, является высшей формой твоей так называемой этики. Если то, что говорит нам Флетчер, правда, то эта девушка сходит с ума из-за этого. Почему она должна быть так потрясена смертью дяди, с которым не жила? Я говорю тебе, что она знает кое-что об этом деле, что нам тоже необходимо знать. Если она никому не расскажет, это съест ее разум. Я добавлю ужин к коробке сигар, мы уже поспорили на это дело, что то, что я собираюсь сделать, будет к лучшему – к лучшему для нее.

Я снова уступил, потому что начинал все больше и больше верить в старого Кеннеди, которого я видел превращенным в первоклассного детектива, и мы вместе отправились к Гринам, Крейг нес что-то в одной из тех длинных черных сумок, которые используют врачи.

Флетчер встретил нас на подъездной дорожке. Казалось, он был очень взволнован, потому что его лицо осунулось, и он нервно переступал с одной ноги на другую, из чего мы сделали вывод, что мисс Бонд чувствует себя хуже. Был поздний вечер, почти на грани сумерек, когда он провел нас через приемную, а оттуда на длинную веранду с видом на залив и благоухающую жимолостью.

Мисс Бонд полулежала в плетеном кресле, когда мы вошли. Она начала подниматься, чтобы поприветствовать нас, но Флетчер мягко удержал ее, сказав, представляя нас, что, по его мнению, врачи простят любую неформальность со стороны инвалида.

Флетчер был довольно славным парнем, и он мне начал нравиться; но вскоре я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, что он такого сделал, чтобы заслужить такую девушку, как Хелен Бонд. Она была тем, что я бы назвал идеальным типом “новой” женщины, – высокой и спортивной, но без какого-либо налета манерности. Самой первой мыслью, которая поразила меня, была неуместность девушки ее типа, страдающей от приступа “нервов”, и я был уверен, что все должно быть так, как сказал Крейг, что она скрывает секрет, который оказывает на нее ужасное воздействие. Случайный взгляд, возможно, и не выдал бы истинного состояния ее чувств, потому что ее темные волосы, большие карие глаза и загар на лице и руках свидетельствовали о чем угодно, только не о неврастении. Инстинктивно чувствовалось, что она, при всей своей атлетической грации, была прежде всего женственной женщиной.

Солнце, опускающееся за холмы по ту сторону залива, смягчало коричневый цвет ее кожи и, как я заметил, внимательно наблюдая за ней, частично скрывал нервозность, которая была совершенно неестественной для девушки с таким самообладанием. Когда она улыбнулась, в ее улыбке была фальшивая нотка; она была натянутой, и мне было достаточно очевидно, что она переживает ментальный ад противоречивых эмоций, которые убили бы женщину с меньшим самообладанием.

Я почувствовал, что хотел бы быть на месте Флетчера – вдвойне, когда по просьбе Кеннеди он удалился, оставив меня свидетелем пыток женщины с такой тонкой чувствительностью, за которой уже безжалостно охотились ее собственные мысли.

Тем не менее, я отдам должное Кеннеди за тактичность, о которой я не знал, что старик обладал. Он очень хорошо справился с предварительными вопросами для псевдодоктора, обращаясь ко мне как к своему помощнику по несущественным вопросам, которые позволили мне “сохранить лицо” идеально. Когда он подошел к критическому моменту открытия черной сумки, он сделал очень уместное и легкое замечание о том, что не взял с собой никаких острых блестящих инструментов или неприятных черных наркотиков.

– Все, что я хочу сделать, мисс Бонд, это сделать несколько простых небольших тестов вашего нервного состояния. Один из них мы, специалисты, называем временем реакции, а другой – тестом сердечной деятельности. Ни то, ни другое не имеет никакой серьезности, поэтому я прошу вас не волноваться, ибо главная ценность состоит в том, чтобы пациент был совершенно спокоен и нормален. После того, как они закончатся, я думаю, что буду знать, прописывать ли мне абсолютный покой или поездку в Ньюпорт.

Она томно улыбнулась, когда он надел длинную, плотно облегающую резиновую перчатку на ее стройное предплечье, а затем заключил ее в более крупное, абсолютно негибкое кожаное покрытие. Между резиновой перчаткой и кожаным покрытием находилась жидкость, сообщающаяся со стеклянной трубкой с чем-то вроде циферблата. Крейг часто объяснял мне, как давление крови наиболее точно регистрируется на циферблате, показывая различные эмоции так остро, как если бы вы заглянули в самый разум субъекта. Я думаю, что психологи-экспериментаторы называли эту штуку “плетизмографом”.

Затем у него был прибор, который измерял время процедуры. Существенной частью этого прибора была работа очень тонкого секундомера, и эта обязанность была возложена на меня. Это было не что иное, как измерение времени, прошедшего между его вопросами к ней и ее ответами, в то время как он записывал фактические вопросы и ответы и отмечал результаты, которые я давал. Никто из нас не был знаком с этим процессом, потому что, когда мы учились в колледже, эти инструменты только начинали использоваться в Америке. Кеннеди никогда не позволял своей конкретной области науки сужать его кругозор, но взял за правило быть в курсе всех важных открытий и методов в других областях. Кроме того, я читал статьи о хроноскопе, плетизмографе, сфигмографе и других новых психологических инструментах. Однако Крейг справился с этим, как будто он занимался подобными вещами каждый день.

– Итак, мисс Бонд, – сказал он, и его голос был таким успокаивающим и убедительным, что я видел, что она ни на йоту не нервничала из-за наших простых приготовлений, – процедура похожа на игру в детской комнате – вот в чем она заключается: я скажу слово, например, "собака". Вы должны немедленно сказать первое слово, которое придет вам в голову, подсказанное им – скажите "кошка". Я скажу "цепь", например, и, вероятно, вы ответите "ошейник" и так далее. Вы понимаете, что я имею в виду? Без сомнения, это может показаться смешным, но прежде чем мы закончим, я уверен, что вы поймете, насколько ценен такой тест, особенно в таком простом случае нервозности, как ваш.

Я не думаю, что она нашла какое-то зловещее толкование в его словах, но я нашел, и если когда-нибудь и хотел возразить, то только тогда, но мой голос, казалось, застрял у меня в горле.

Он только начинал. Было ясно, что от меня зависело сдаться и не вмешиваться. Так внимательно, как только мог, я не сводил глаз с часов и других приборов, в то время как мои уши и сердце со смешанными чувствами следили за низким, музыкальным голосом девушки.

Я не буду приводить весь тест, потому что многое из него, особенно в начале, было на самом деле бесполезным, поскольку оно просто вело к “неожиданным испытаниям”. От бесцветных вопросов Кеннеди внезапно перешел в атаку. Это было сделано в одно мгновение, когда мисс Бонд была полностью обезоружена и потеряла бдительность.

– Спокойной ночи, – сказал Кеннеди.

– День, – последовал ответ от мисс Бонд.

– Автомобиль.

– Лошадь.

– Залив.

– Пляж.

–Дорога.

– Лес.

– Ворота.

– Забор.

– Тропинка.

– Кусты.

– Крыльцо.

– Дом.

Заметил ли я или вообразил слабое колебание?

– Окно.

– Занавес.

Да, в тот раз это было ясно. Но слова быстро следовали одно за другим. Покоя не было. У нее не было возможности собраться с мыслями. Я отметил заметную разницу во времени реакции и, сочувствуя, проклял этот холод; научная третья степень.

– Париж.

– Франция.

– Латинский квартал.

– Студенты.

– Апачи.

Крейг произнес это с искаженным произношением “Апаши”.

– Действительно, доктор Кеннеди, – сказала она, – я ничего не могу связать с этим словом. Ну, да, les vaches, я полагаю.

– Вам лучше не отвечать на этот вопрос. Я потратил впустую много секунд. Очень хорошо, давайте попробуем еще раз, – ответил он с напускной беззаботностью, хотя ответ, казалось, заинтересовал его, потому что “les vaches” означало “коровы”, иначе известные как полиция.

Ни один адвокат не смог бы упиваться возможностью задавать наводящие вопросы более безжалостно, чем Кеннеди. Он произнес свои слова резко и неожиданно.

– Люстра.

– Свет.

– Электрический свет, – подчеркнул он.

– Бродвей, – ответила она, пытаясь заставить новую ассоциацию идей заменить ту, которую она старалась скрыть.

– Сейф.

– Хранилище.

Краем глаза я мог видеть, что индикатор показывал чрезвычайно усиленную сердечную деятельность. Что касается времени реакции, я отметил, что оно становилось все длиннее и значительнее. Он безжалостно настаивал на своих словах. Мысленно я проклял его.

– Резиновый.

– Шина.

– Сталь.

– Питсбург, – крикнула она наугад.

– Сейф, – никакого ответа.

– Замок.

Снова никакого ответа. Он торопил свои слова. Я наклонился вперед, напряженный от волнения и сочувствия.

– Ключ.

Тишина и трепетание индикатора артериального давления.

– Уилл.

Как только было произнесено последнее слово, ее выражение испуганного вызова исчезло. С криком боли она вскочила на ноги.

– Нет, нет, доктор, вы не должны, вы не должны, – воскликнула она, протягивая руки. – Почему вы выбираете эти слова из всех остальных? Может ли это быть…

Если бы я не поймал ее, я думаю, она упала бы в обморок.

Индикатор показывал сердце, попеременно бьющееся от лихорадочного возбуждения и почти замирающее от страха. Что бы Кеннеди сделал дальше, подумал я, решив отключить его как можно скорее. С того момента, как я увидел ее, я был очарован ею. Я знал, что на моем месте должен был быть Флетчер, хотя не могу не сказать, что испытывал определенное мрачное удовольствие, поддерживая даже на мгновение такую женщину в трудную минуту.

– Неужели вы догадались о том, о чем никто в мире, нет, даже милый старина Джек, не знает. О, я сойду с ума, с ума, с ума!

Кеннеди мгновенно вскочил на ноги и направился к ней. Выражение его глаз было для нее достаточным ответом. Она знала, что он знает, и она побледнела и вздрогнула, отпрянув от него.

– Мисс Бонд, – сказал он голосом, который привлекал внимание, он был низким и вибрировал от чувства, – мисс Бонд, вы когда-нибудь лгали, чтобы защитить друга?

– Да, – сказала она, встретившись с ним взглядом.

– Я тоже смогу, – ответил тот же напряженный голос, – когда узнаю правду об этом друге.

Тогда в первый раз слезы хлынули бурей. Ее дыхание было быстрым и лихорадочным.

– Никто никогда не поверит, никто не поймет. Они скажут, что я убила его, что я убила его.

Все это время я стоял почти безмолвный, озадаченный. Что все это значило?

– Нет, – сказал Кеннеди, – нет, потому что они никогда об этом не узнают.

– Никогда не узнают?

– Никогда, если, в конце концов, справедливость восторжествует. Завещание у вас? Или вы его уничтожили?

Это был смелый ход.

– Да. Нет. Вот оно. Как я могу уничтожить его, если оно сжигает саму мою душу?

Она буквально вырвала бумагу из-за пазухи своего платья и в ужасе отбросила ее от себя.

Кеннеди поднял завещание, открыл и торопливо просмотрел.

– Мисс Бонд, – сказал он, – Джек никогда не узнает об этом ни слова. Я скажу ему, что завещание было неожиданно найдено в столе Джона Флетчера среди других бумаг. Уолтер, поклянитесь своей честью джентльмена, что это завещание было найдено в столе старого Флетчера.

– Доктор Кеннеди, как я могу вас отблагодарить? – воскликнула она, устало опускаясь в кресло и прижимая руки к пульсирующему лбу.

– Просто расскажите мне, как вы получили это завещание, чтобы, когда вы с Флетчером поженитесь, я мог быть вам таким же хорошим другом, без всяких подозрений, как и ему. Я думаю, полное признание пошло бы вам на пользу, мисс Бонд. Вы бы предпочли, чтобы доктор Джеймсон этого не слышал?

– Нет, он может остаться.

– Это все, что я знаю, мисс Бонд. Прошлым летом в Париже с Гринами вы, должно быть, случайно слышали о Пилларде, апаче, одном из самых известных взломщиков, которых когда-либо создавал мир. Вы разыскали его. Он научил вас, как красить пальцы резиновой композицией, как пользоваться электродрелью, как пользоваться старомодным ломом. Вы отправились во Флетчервуд по проселочной дороге примерно в четверть двенадцатого в ночь ограбления в маленьком электрическом катере Гринов. Вы вошли в библиотеку через незапертое окно, подключили дрель к электрическим соединениям люстры. Вы должны были работать быстро, потому что электричество отключалось в полночь, но вы не могли выполнить работу позже, когда они спали более крепко, по той же самой причине.

Это было сверхъестественно, когда Кеннеди поспешил с реконструкцией сцены, почти невероятно. Девушка зачарованно наблюдала за ним.

– Джон Флетчер не спал той ночью. Так или иначе, он услышал вас за работой. Он вошел в библиотеку и при свете, льющемся из его спальни, увидел, кто это был. В гневе он, должно быть, обратился к вам, и его страсть взяла верх над возрастом – он внезапно упал на пол с апоплексическим ударом. Когда вы склонились над ним, он умер. Но почему вы вообще решились на такое глупое предприятие? Разве вы не знали, что другие люди знали о завещании и его условиях, что, в конце концов, вас обязательно выследят, если не друзья, то враги? Как, по-вашему, вы могли бы извлечь выгоду, уничтожив завещание, положения которого были известны другим?

Любая другая женщина, кроме Хелен Бонд, впала бы в истерику задолго до того, как Кеннеди закончил безжалостно излагать один факт за другим в своей истории. Но, что касается ее, то облегчение теперь, после напряжения многих часов сокрытия, казалось, заставило ее пойти до конца и сказать правду.

Что это было? Был ли у нее какой-то тайный любовник, ради которого она рискнула всем, чтобы сохранить семейное состояние? Или она защищала кого-то, кто был ей дороже собственной репутации? Почему Кеннеди заставил Флетчера уйти?

Ее глаза опустились, а грудь вздымалась и опускалась от сдерживаемых эмоций. И все же я едва был готов к ее ответу, когда, наконец, она медленно подняла голову и спокойно посмотрела нам в лицо.

– Я сделала это, потому что люблю Джека.

Никто из нас не произнес ни слова. Я, по крайней мере, полностью подпал под чары этой властной женщины. Правильно это или нет, но я не мог сдержать чувства восхищения и изумления.

– Да, – сказала она, и ее голос дрожал от волнения, – как бы странно это ни звучало для вас, но не любовь к себе заставила меня сделать это. Я была, я безумно влюблена в Джека. Ни один другой мужчина никогда не вызывал такого уважения и любви, как он. Над его работой в университете я изрядно позлорадствовала. И все же… и все же, доктор Кеннеди, разве вы не видите, что я отличаюсь от Джека? Что бы я делала с доходом жены даже декана новой школы? Рента, предусмотренная для меня в этом завещании, ничтожна. Мне нужны миллионы. С самого раннего детства меня так воспитывали. Я всегда ожидала такой удачи. Мне дали все, что я хотела. Но когда человек женат, все по-другому – у тебя должны быть свои собственные деньги. Мне нужно состояние, потому что тогда у меня был бы городской дом, загородный дом, яхта, машины, одежда, слуги, которые мне нужны, – они такая же часть моей жизни, как ваша профессия. Они должны быть у меня. И теперь все это должно было выскользнуть из моих рук. Правда, по этой последней воле все должно было пойти так, чтобы Джек был счастлив в своей новой школе. Я могла бы забыть об этом, если бы это было все. Есть и другие состояния, которые были положены к моим ногам. Но я хотела Джека, и я знала, что Джек хочет меня. Дорогой мальчик, он никогда не мог понять, какой совершенно несчастной сделала бы меня интеллектуальная бедность и как мое несчастье, в конце концов, отразилось бы на нем. На самом деле эта великая и благотворительная филантропия, в конце концов, разрушила бы и нашу любовь, и нашу жизнь. Что мне было делать? Стоять в стороне и смотреть, как моя жизнь и моя любовь разрушаются, или отказаться от Джека ради состояния человека, которого я не любила? Хелен Бонд не такая женщина, сказала я себе. Я консультировалась с величайшим адвокатом, которого я знала. Я изложила ему гипотетический случай и спросила его мнение таким образом, чтобы заставить его поверить, что он советует мне, как составить нерушимое завещание. Он рассказал мне о положениях и оговорках, которых следует избегать, особенно при совершении благотворительных действий. Это было то, что я хотела знать. Я бы включила один из этих пунктов в завещание моего дяди. Я практиковалась в дядином письме, пока не смогла так же хорошо подделать этот пункт, как мог бы любой другой. Я выбрала те самые слова, написанные его собственным почерком, чтобы попрактиковаться. Затем я поехала в Париж и, как вы уже догадались, научилась доставать вещи из сейфа, подобного сейфу дяди. Перед Богом клянусь, все, что я планировал сделать, – это получить это завещание, изменить его, заменить и верить, что дядя никогда не заметит изменений. Потом, когда бы он умер, я бы оспорила завещание. Я бы получила свою полную долю либо в судебном порядке, либо путем внесудебного урегулирования. Видите ли, я все это спланировала заранее. Школа была бы основана – я, мы бы ее основали. Какая разница, сказала я, тридцать миллионов или пятьдесят миллионов имеют значение для безличной школы, школы, которой еще даже не существует? Разница в двадцать миллионов долларов или около того, или даже половина ее, означала для меня жизнь и любовь. Я планировала украсть наличные в сейфе, все, что угодно, чтобы отвлечь внимание от завещания и сделать так, чтобы это выглядело как обычное ограбление. Я бы изменила завещание в ту ночь и вернула бы его в сейф до утра. Но этому не суждено было сбыться. Я уже почти открыла сейф, когда в комнату вошел мой дядя. Его гнев полностью вывел меня из себя, и с того момента, как я увидела его на полу, у меня не было ни одной здравой мысли. Я забыла взять наличные, я забыла все, кроме этого завещания. Моей единственной мыслью было, что я должна достать его и уничтожить. Сомневаюсь, что я смогла бы что-то изменить с такими расстроенными нервами. Ну вот, теперь у вас есть вся моя история. Я в вашей власти.

– Нет, – сказал Кеннеди, – поверьте мне, существует ментальный срок давности, который, насколько это касается Джеймсона и меня, уже стер это дело. Уолтер, ты найдешь Флетчера?

Я обнаружил, что профессор нетерпеливо расхаживает взад и вперед по гравийной дорожке.

– Флетчер, – сказал Кеннеди, – ночной отдых – это все, что действительно нужно мисс Бонд. Это просто случай перенапряжения нервов, и это пройдет само собой. Тем не менее, я бы посоветовал сменить обстановку как можно скорее. Хорошего дня, мисс Бонд, и мои наилучшие пожелания вам.

– Хорошего дня, доктор Кеннеди. Хорошего дня, доктор Джеймсон. Я, например, была бы рада сбежать.

Полчаса спустя Кеннеди с хорошо наигранным волнением снова мчал меня в машине к Гринам. Мы буквально ворвались без предупреждения в тет-а-тет на крыльце.

– Флетчер, Флетчер, – воскликнул Кеннеди, – посмотри, что мы с Уолтером только что обнаружили в жестяном сейфе, спрятанном в глубине стола твоего дяди!

Флетчер схватил завещание и при тусклом свете, проникавшем из холла, торопливо прочитал его.

– Слава Богу, – воскликнул он, – школа обеспечена, как я и думал.

– Разве это не великолепно! – пробормотала Хелен.

Верный своему инстинкту, я пробормотал:

– Еще одна хорошая газетная история убита.

Детектив бактериологии

Кеннеди был глубоко погружен в написание лекции о химическом составе различных бактериальных токсинов и антитоксинов, что было мне так же незнакомо, как Камчатка, но так же знакомо Кеннеди, как Бродвей и Сорок вторая улица.

– Действительно, – заметил он, откладывая авторучку и в сотый раз закуривая сигару, – чем больше думаешь о том, как современный преступник упускает свои возможности, тем более удивительным это кажется. Почему они придерживаются пистолетов, хлороформа и синильной кислоты, когда существует такой великолепный ассортимент изысканных методов, которые они могли бы использовать?

– Брось это, старина, – беспомощно ответил я. – Если только это не потому, что у них нет никакого воображения. Я надеюсь, что они им не пользуются. Что стало бы с моим бизнесом, если бы они это сделали? Как бы ты тогда раздобыл какую-нибудь настоящую новость для “Стар”? Пунктирная линия отмечает маршрут, пройденный смертельным микробом; крест указывает место, где антитоксин атаковал его – ха! ха! не так уж много в этом для желтых журналов, Крейг.

– На мой взгляд, Уолтер, это было бы верхом драматизма – гораздо более драматичным, чем послать пулю в человека. Любой дурак может выстрелить из пистолета или перерезать горло, но для того, чтобы быть в курсе событий, нужны мозги.

– Может быть, это и так, – согласился я и продолжил читать, в то время как Кеннеди усердно царапал свою лекцию.

Я упоминаю об этом разговоре как потому, что он имеет отношение к моей истории, по довольно странному совпадению, так и потому, что он показал мне новую сторону удивительных исследований Кеннеди. Он интересовался бактериями не меньше, чем химией, и эта история посвящена бактериям.

Примерно через четверть часа раздался звонок в дверь нашего холла. Представьте себе мое удивление, когда я открыл дверь и увидел хрупкую фигуру, которая казалась самой очаровательной молодой леди, которая была сильно скрыта вуалью. Она была в состоянии, почти граничащем с истерикой, как заметил даже я, несмотря на свою обычную тупость.

– Профессор Кеннеди дома? – с тревогой спросила она.

– Да, мэм, – ответил я, открывая дверь в наш кабинет.

Она приблизилась к нему, повторяя свой вопрос.

– Я профессор Кеннеди. Прошу вас, садитесь, – сказал он.

Присутствие дамы в нашей квартире было такой новинкой, что я действительно забыл исчезнуть, но занялся тем, что поправил мебель и открыл окно, чтобы выветрить запах несвежего табака.

– Меня зовут Эвелин Бисби, – начала она. – Я слышала, профессор Кеннеди, что вы искусны в разгадывании сложных тайн.

– Вы мне льстите, – сказал он в знак признательности. – Кто был настолько глуп, чтобы сказать вам это?

– Друг, который слышал о деле Керра Паркера, – ответила она.

– Прошу прощения, – перебил я, – я не хотел вторгаться. Я, пожалуй, выйду. Я вернусь через час или два.

– Пожалуйста, мистер Джеймсон – это мистер Джеймсон, не так ли?

Я удивленно поклонился.

– Если это возможно, я бы хотела, чтобы вы остались и выслушали мою историю. Мне сказали, что вы и профессор Кеннеди всегда работаете вместе.

Настала моя очередь смутиться от комплимента.

– Миссис Флетчер из Грейт-Нек, – объяснила она, – рассказал мне. Я считаю, что профессор Кеннеди оказал большую услугу Флетчерам, хотя и не знаю, в чем она заключалась. Во всяком случае, я пришла к вам со своим делом, в котором у меня мало надежды получить помощь, если вы не сможете мне помочь. Если профессор Кеннеди не сможет решить эту проблему, что ж, боюсь, никто не сможет. – Она сделала паузу на мгновение, затем добавила, – без сомнения, вы читали о смерти моего опекуна на днях.

Конечно, мы читали. Кто не знал, что Джим Бисби, нефтяной магнат южной Калифорнии, внезапно умер от брюшного тифа в частной больнице доктора Белла, куда его доставили из его великолепной квартиры на Риверсайд-драйв? Кеннеди и я обсуждали это в то время. Мы говорили об искусственности двадцатого века. У людей больше не было домов; у них были квартиры, как я сказал. Они больше не болели старым добрым способом, более того, они даже нанимали специальные комнаты, чтобы умереть в них. Они арендовали залы для проведения ритуальных услуг. Удивительно, что они не наняли Грейвса. Все это было частью нашего разрыва с традициями двадцатого века. Действительно, мы знали о смерти Джима Бисби. Но в этом не было ничего таинственного. Это было просто типично во всем его окружении первого десятилетия двадцатого века в большом искусственном городе – одинокая смерть великого человека, окруженного всем, что можно купить за деньги.

Мы также читали о его подопечной, прекрасной мисс Эвелин Бисби, дальней родственнице. Поскольку от жары в комнате и от волнения, она подняла вуаль, мы очень заинтересовались ею. По крайней мере, я уверен, что даже Кеннеди к этому времени полностью забыл лекцию о токсинах.

– В смерти моего опекуна есть кое-что, – начала она тихим и дрожащим голосом, – что, я уверена, будет расследовано. Возможно, это всего лишь глупые женские страхи, но… До сих пор я не говорила об этом ни одной живой душе, кроме миссис Флетчер. Мой опекун, как вы, возможно, знаете, провел лето в своем загородном доме в Бисби-Холле, штат Нью-Джерси, откуда он довольно неожиданно вернулся около недели назад. Наши друзья думали, что это просто странная прихоть, что он не должен вернуться в город до того, как лето закончится, но это было не так. За день до его возвращения его садовник заболел тифом. Это заставило мистера Бисби вернуться в город на следующий день. Представьте себе его ужас, когда на следующее же утро он обнаружил, что его камердинер болен. Конечно, они немедленно отправились в Нью-Йорк, затем он телеграфировал мне в Ньюпорт, и мы вместе открыли его квартиру в Луи Квинзе.

– Но на этом все не закончилось. Один за другим слуги в Бисби-холле заболевали этой болезнью, пока пятеро из них не умерли. Затем последовал последний удар – мистер Бисби пал жертвой в Нью-Йорке. До сих пор меня щадили. Но кто знает, сколько еще это продлится? Я была так напугана, что с тех пор, как вернулась, ни разу не ела в квартире. Когда я голодна, я просто крадусь в отель – каждый раз в другой. Я никогда не пью никакой воды, кроме той, которую я тайком кипячу в своей комнате на газовой плите. Дезинфицирующие средства и бактерициды используются галлонами, и все же я не чувствую себя в безопасности. Даже органы здравоохранения не избавляют меня от моих страхов. Со смертью моего опекуна я начала чувствовать, что, возможно, все кончено. Но нет. Сегодня утром заболел еще один слуга, который на прошлой неделе приехал из загородного дома, и доктор тоже объявил, что у него брюшной тиф. Буду ли я следующей? Это просто глупый страх? Почему болезнь преследует нас до Нью-Йорка? Почему она не осталась в Бисби-холле?

Я не думаю, что когда-либо видел живое существо, более охваченное ужасом, невидимым, смертельным страхом. Вот почему это было вдвойне ужасно в такой привлекательной девушке, как Эвелин Бисби. Слушая, я чувствовал, как, должно быть, ужасно, когда тебя преследует такой страх. Каково это – быть преследуемой болезнью так же безжалостно, как ее преследовал брюшной тиф? Если бы это была какая-то большая, но видимая, осязаемая опасность, с какой радостью я бы столкнулся с ней просто ради улыбки такой женщины, как эта. Но это была опасность, с которой могли справиться только знания и терпение. Инстинктивно я повернулся к Кеннеди, мой собственный разум был абсолютно пуст.

– Есть ли кто-нибудь, кого вы подозреваете в том, что он является причиной такой эпидемии? – спросил он. – Я могу также сказать вам прямо сейчас, что у меня уже сложились две теории – одна совершенно естественная, другая дьявольская. Расскажите мне все.

– Ну, я ожидала получить состояние в миллион долларов, по его завещанию, и сегодня утром его адвокат Джеймс Денни сообщил мне, что было составлено новое завещание. Это все еще один миллион. Но оставшаяся часть, вместо того чтобы пойти в ряд благотворительных организаций, к которым он, как известно, проявлял интерес, идет на формирование целевого фонда для Школы механических искусств Бисби, единственным попечителем которой является мистер Денни. Конечно, я мало что знаю об интересах моего опекуна, пока он был жив, но мне кажется странным, что он так радикально изменился, и, кроме того, новое завещание так сформулировано, что, если я умру без детей, мой миллион также перейдет в эту школу – место безымянное. Я не могу не задаваться вопросом обо всем этом.

– Почему вы должны удивляться – по крайней мере, какие еще у вас есть причины для удивления?

– О, я не могу их выразить. Может быть, в конце концов, это всего лишь глупая женская интуиция. Но в последние несколько дней я часто думала об этой болезни моего опекуна. Это было так странно. Он всегда был таким осторожным. И вы знаете, что богатые не часто болеют тифом.

– У вас нет оснований предполагать, что он умер не от брюшного тифа?

Она колебалась.

– Нет, – ответила она, – но если бы вы знали мистера Бисби, вам бы это тоже показалось странным. Он испытывал ужас перед инфекционными и заразными болезнями. Его квартира и загородный дом были образцами. Ни один санаторий не мог бы быть более пунктуальным. Он жил тем, что один из его друзей назвал антисептической жизнью. Может быть, я глупа, но сейчас это становится все ближе и ближе ко мне, и… ну, я бы хотела, чтобы вы занялись этим делом. Пожалуйста, успокойте мой разум и убедите меня, что все в порядке, что все это естественно.

– Я помогу вам, мисс Бисби. Завтра вечером я хочу спокойно съездить в Бисби-холл. Вы увидите, что все в порядке. Мне нужны соответствующие распоряжения, чтобы я мог провести тщательное расследование.

Я никогда не забуду безмолвную и красноречивую благодарность, с которой она пожелала мне спокойной ночи после обещания Кеннеди.

Кеннеди сидел, прикрыв глаза рукой, целый час после того, как она ушла. Затем он внезапно вскочил.

– Уолтер, – сказал он, – пойдем к доктору Беллу. Я знаю там старшую медсестру. Возможно, мы что-нибудь узнаем.

Когда мы сидели в зале ожидания с толстыми восточными коврами и красивой мебелью из красного дерева, я поймал себя на том, что возвращаюсь к нашему разговору ранним вечером.

– Ей-богу, Кеннеди, ты был прав, – воскликнул я. – Если в этой ее зародышевой идее и есть что-то, то это действительно вершина драматизма – это дьявольщина. Ни один обычный смертный никогда не был бы способен на это.

Как раз в этот момент вошла старшая медсестра, крупная женщина, дышащая безмятежностью и жизнерадостностью в своей безупречно чистой униформе. Нам была оказана всяческая любезность. На самом деле скрывать было нечего. Этот визит развеял мое последнее подозрение, что, возможно, Джим Бисби был отравлен наркотиком. Графики его температуры и искренность медсестры были абсолютно убедительны. Это действительно был брюшной тиф, и дальнейшее расследование ничего не дало бы.

Вернувшись в квартиру, Крейг начал упаковывать свой чемодан с немногими вещами, которые ему понадобятся для путешествия.

– Завтра я уезжаю в Бисби-Холл на несколько дней, Уолтер, и если тебе будет удобно поехать со мной, я хотел бы получить твою помощь.

– По правде говоря, Крейг, я боюсь ехать, – сказал я.

– Тебе не нужно бояться. Сначала я отправляюсь на армейский пост на Губернаторском острове, чтобы сделать прививку от брюшного тифа. Затем я собираюсь подождать несколько часов, пока она не заработает, прежде чем уехать. Насколько мне известно, это единственное место в городе, где можно сделать прививку от этого заболевания. Хотя три прививки действительно лучше всего, я понимаю, что одной достаточно для обычной защиты, и это все, что нам понадобится, если есть угроза.

– Ты уверен в этом?

– Почти уверен.

– Очень хорошо, Крейг. Я поеду.

На следующее утро на армейском посту нам без труда сделали прививку от этой болезни. В то время шла работа по иммунизации нашей армии, и несколько тысяч солдат в разных частях страны уже были вакцинированы с наилучшими результатами.

– Много ли гражданских лиц приходит на вакцинацию? – спросил Крейг у майора Кэрролла, главного хирурга.

– Не многие, потому что очень немногие слышали об этом, – ответил он.

– Я полагаю, вы ведете их учет.

– Только их имена – мы не можем следить за ними за пределами армии, чтобы посмотреть, как это работает. Тем не менее, когда они приходят к нам, как это сделали вы и мистер Джеймсон, мы с готовностью делаем им прививки. Армейский медицинский корпус придерживается позиции, что если это хорошо для армии, то хорошо и для гражданской жизни, и до тех пор, пока только несколько гражданских лиц подают заявки, мы вполне готовы сделать это за плату, покрывающую расходы.

– И вы позволите мне взглянуть на список?

– Конечно. Вы можете просмотреть его через минуту.

Кеннеди торопливо просмотрел короткий список имен, вытащил свой блокнот, сделал запись и вернул список обратно.

– Спасибо, майор.

Бисби-холл был великолепным местом, расположенным в самом сердце огромного парка, площадь которого измерялась квадратными милями, а не акрами. Но Крейг не собирался оставаться там, так как он договорился о ночлеге в соседнем городе, где мы также должны были поесть. Было поздно, когда мы приехали, и мы провели беспокойную ночь, потому что прививка “заработала”. Это было не хуже легкого приступа гриппа, и утром мы оба снова были в порядке, после прохождения так называемой “негативной фазы”. Я, например, чувствовал себя намного спокойнее.

Город был очень взволнован эпидемией в холле, и если я задавался вопросом, почему Крейг хотел, чтобы я был рядом, мое удивление вскоре улеглось. Он заставил меня прочесать город и окрестности, разыскивая каждый случай или слух о брюшном тифе на многие мили вокруг. Я сделал местную еженедельную газету своей штаб-квартирой, и редактор был очень любезен. Он позволял мне читать все его новостные письма от его местного корреспондента на каждом перекрестке. Я просмотрел отчеты о новых телятах и жеребятах, новых заборах и сараях, и т. д., И вскоре у меня был список всех случаев в этой части страны. Он не был длинным, но был рассеянным. После того, как я проследил за именами, следуя инструкциям Кеннеди, данные ничего не показали, кроме того, что они не были связаны с эпидемией в холле.

Тем временем Кеннеди был там очень занят. У него был микроскоп, предметные стекла, пробирки и химикаты для испытаний, и я не знаю, что еще, потому что не было времени посвящать меня во все тайны. Он проверил воду из различных колодцев и в резервуаре для воды, а также молоко от коров. Он попытался выяснить, какая пища поступала извне, хотя ее практически не было, так как зал был самоокупаемым. Не было камня на камне, который он не перевернул.

Когда я присоединился к нему в тот вечер, он был явно озадачен. Я тоже не думаю, что мой отчет уменьшил его недоумение.

– Насколько я смог выяснить после одного рабочего дня, осталось только одно, – сказал он после того, как мы обсудили наши действия за день. – Джим Бисби никогда не пил воду из своих собственных колодцев. Он всегда пил воду в бутылках, доставленную с его завода в штате Нью-Йорк, где у него был замечательный горный источник. Я проверил несколько полных бутылок в холле, но они были совершенно чистыми. Ни в одной из них не было и следа бациллы тифозной. Потом мне пришло в голову, что, в конце концов, это было не то, что нужно было делать. Я должен был проверить пустые. Но пустых не было. Мне сказали, что вчера их все отвезли на грузовую станцию, чтобы отправить обратно на завод. Надеюсь, они еще не ушли. Давай поедем и посмотрим, там ли они.

Грузчик как раз собирался уезжать, но когда он узнал, что мы из холла, он согласился позволить нам осмотреть бутылки. Они были закупорены и в деревянных футлярах, которые отлично защищали их. При свете станционных ламп и с помощью карманного объектива Кеннеди осмотрел бутылки снаружи и убедился, что после замены в деревянных ящиках сами бутылки не были обработаны.

– Вы позволите мне одолжить несколько этих бутылок сегодня вечером, – спросил он агента. – Я даю вам слово, что завтра они будут возвращены в целости и сохранности. Если потребуется, я сделаю для них заказ.

Агент станции неохотно уступил, тем более что в сделке фигурировала маленькая зеленая банкнота. Мы с Крейгом осторожно подняли большие бутылки в футлярах и поехали обратно в наши номера в отеле. Зевак очень взволновало то, что мы подъехали с кучей пустых пятигаллонных бутылок и понесли их наверх, но я уже давно перестал бояться общественного мнения, выполняя все, что хотел Крейг.

В нашей комнате мы работали до глубокой ночи. Крейг тщательно протер дно и стенки каждой бутылки, вставив маленький кусочек ваты на конец длинной проволоки. Затем он выдавил воду из ватного тампона на маленькие стеклянные предметные стекла, покрытые агар-агаром или японскими морскими водорослями, средой, в которой быстро размножаются зародышевые культуры. Он убрал слайды в маленькую духовку со спиртовой лампой, которую захватил с собой, оставив их на ночь в тепле крови.

Все это время я замечал, что он очень старался не прикасаться ни к одной из бутылок снаружи. Что касается меня, то я бы ни за что на свете не прикоснулся к ним. На самом деле, я становился таким, что не решался ни к чему прикасаться. Я почти боялся дышать, хотя знал, что в этом нет ничего плохого. Однако не опасность заражения при прикосновении к бутылкам заставляла Крейга быть таким осторожным. В тусклом свете станционных ламп он заметил на бутылках что-то похожее на отпечатки пальцев, и они заинтересовали его, фактически, побудили к дальнейшему исследованию бутылок.

– Сейчас я собираюсь рассмотреть эти очень слабые отпечатки пальцев на бутылках, – сказал Крейг, продолжая осмотр при лучшем освещении нашей комнаты. – Вот порошок, известный химикам как "серый порошок" – ртуть и мел. Я посыпаю им слабые отметины, вот так, а затем слегка смахиваю их щеткой из верблюжьей шерсти. Это делает отпечаток гораздо более четким, как ты можешь видеть. Например, если ты положишь сухой большой палец на лист белой бумаги, ты не оставишь видимого отпечатка. Если посыпать пятно серым порошком, а затем смахнуть, то будет виден отчетливый отпечаток. Если отпечаток пальцев оставлен на чем-то мягком, например, на воске, часто лучше всего использовать печатные чернила, чтобы выявить выступы и узоры отпечатков пальцев. И так далее для различных материалов. Вокруг отпечатков пальцев была создана целая наука. Жаль, что у меня нет той увеличивающей камеры, которая есть у меня в лаборатории. Тем не менее, моя обычная камера подойдет, потому что все, что я хочу, – это сохранить запись этих отметок, и я смогу увеличить фотографии позже. Утром я сфотографирую эти отметины, и ты сможешь заняться проявкой пленок. Сегодня вечером мы импровизируем ванную в качестве темной комнаты и все подготовим, чтобы ты смог начать с утра и пораньше.

Мы действительно встали рано. В сельской местности никогда не бывает трудно встать рано: здесь так шумно, по крайней мере, для человека, выросшего в городе. Городской шум в пять утра – это гробовая тишина по сравнению с буколической активностью в этот час.

Там была дюжина негативов, которые я начал проявлять после того, как Крейг израсходовал все наши пленки. Тем временем он занялся настройкой микроскопа и пробирок и подготовкой предметных стекол с агаром для исследования.

Закатав рукава рубашки, я был глубоко погружен в свою работу, когда услышал крик в соседней комнате, и дверь ванной распахнулась.

– Черт бы тебя побрал, Кеннеди, неужели ты хочешь испортить эти пленки! – воскликнул я.

Он с грохотом захлопнул дверь.

– Ура, Уолтер! – воскликнул он. – Я думаю, что наконец-то понял. Я только что обнаружил несколько наиболее перспективных колоний бацилл на одном из моих слайдов.

От волнения я чуть не выронил кастрюлю с кислотой, которую держал в руках.

– Что ж, – сказал я, скрывая собственное удивление, – я тоже кое-что выяснил. Все эти отпечатки пальцев до сих пор принадлежат одной и той же паре рук.

Мы почти не позавтракали и вскоре уже поднимались в холл. Крейг запасся в местном магазине канцелярских товаров чернильным блокнотом, каким пользуются для резиновых штампов. В холле он принялся снимать отпечатки пальцев всех слуг.

Это была довольно долгая и трудная работа – сравнить отпечатки пальцев, которые мы сняли, с теми, которые были сфотографированы, несмотря на то, что авторы рассказывают о легкости, с которой преступники отслеживаются с помощью этой системы, разработанной знаменитым Гальтоном. Тем не менее, мы, наконец, закончили работу или, скорее, Крейг закончил ее, время от времени делая замечания от меня. Его ловкость поразила меня; это было больше, чем просто книжное знание.

Мгновение мы сидели, безнадежно глядя друг на друга. Ни один из отпечатков пальцев, снятых в холле, не совпадал с фотографированными отпечатками. Затем Крейг позвонил экономке, верной старой душе, которую даже страх перед тифом не мог сдвинуть с места.

Вы уверены, что я видел всех слуг, которые были в холле, пока мистер Бисби был здесь, – спросил Крейг.

– Нет, сэр, – вы не просили об этом. Вы просили увидеть всех, кто сейчас здесь находится. Осталась только одна, повариха, Бриджит Фэллон. Она уехала пару дней назад – сказала, что возвращается в Нью-Йорк, чтобы найти другую работу. Я тоже была рада избавиться от нее, потому что она была пьяна большую часть времени после того, как появился тиф.

– Ну, Уолтер, тогда, я думаю, нам придется снова вернуться в Нью-Йорк, – воскликнул Кеннеди. – О, прошу прощения, миссис Роусон, что прерываю. Огромное вам спасибо. Откуда взялась Бриджит?

– У нее были хорошие рекомендации, сэр. Вот письмо в моем письменном столе. Она работала у Касвелл-Джонсов на Шелтер-Айленде до того, как приехала сюда.

– Я могу оставить это письмо у себя, – спросил Крейг, быстро просматривая его.

– Да.

– Кстати, где хранились бутылки с родниковой водой?

– На кухне.

– Бриджит взяла на себя ответственность за них?

– Да.

– Были ли у мистера Бисби какие-либо гости в течение последней недели, что он был здесь?

– Только мистер Денни на одну ночь.

– Хм! – воскликнул Крейг. “Что ж, в конце концов, нам будет не так уж трудно распутать это дело, когда мы вернемся в город. Мы должны успеть на дневной поезд, Уолтер. Нам здесь больше нечего делать.

Выйдя из метро на Девятой улице, Крейг затолкал меня в такси, и почти сразу мы оказались в полицейском управлении.

К счастью, инспектор Барни О'Коннор тоже был в хорошем настроении, поскольку Кеннеди позаботился о том, чтобы Центральное управление получило большую долю кредита по делу Керра Паркера. Крейг торопливо набросал детали этого нового дела. Лицо О'Коннора было изучающим. Его честные голубые ирландские глаза буквально выпучились от удивления, и когда Крейг закончил просьбой о помощи, я думаю, что О'Коннор дал бы ему что угодно, просто чтобы разобраться в этом деле.

– Во-первых, я хочу, чтобы один из ваших людей отправился в офис опекуна и получил оригинал завещания. Я верну его в течение пары часов – все, что я хочу сделать, это сделать фотографическую копию. Затем другой человек должен найти этого адвоката, Джеймса Денни, и каким-то образом получить его отпечатки пальцев – вы должны организовать это сами. И пошлите еще одного парня в бюро по трудоустройству на Четвертой авеню, пусть он найдет эту кухарку, Бриджит Фэллон. Мне тоже нужны отпечатки ее пальцев. Возможно, ее лучше задержать, потому что я не хочу, чтобы она сбежала. О, и скажите, О'Коннор, вы хотите закончить это дело, как щелчок кнута, сегодня вечером?

– Я в игре, сэр. Что нужно?

– Дайте подумать. Сейчас четыре часа. Если вы сможете связаться со всеми этими людьми вовремя, я думаю, что буду готов к финальной сцене сегодня вечером – скажем, в девять. Вы знаете, как это устроить. Пусть все они соберутся в моей лаборатории в девять, и я обещаю, что у нас будет статья, которая попадет в утренние газеты с жирным шрифтом на первой полосе.

– А теперь, Уолтер, – добавил он, когда мы снова поспешили к такси, – я хочу, чтобы ты заехал в Департамент здравоохранения с этой карточкой для комиссара. Я полагаю, вы знакомы с доктором Лесли. Ну, спроси его, знает ли он что-нибудь об этой Бриджит Фэллон. Я поеду в город, в лабораторию, и подготовлю свой аппарат. Тебе не нужно приходить до девяти, старина, потому что до тех пор я буду занят, но когда ты придешь, обязательно принеси запись об этой женщине, Фэллон, даже если тебе придется ее выпросить, одолжить или украсть.

Я не понял, но взял карточку и беспрекословно подчинился. Излишне говорить, что я был взволнован до предела во время моего разговора с комиссаром здравоохранения, когда я, наконец, пришел к нему. Я не успел многого сказать, как меня озарил яркий свет, и я начал понимать, к чему клонит Крейг. Комиссар увидел это первым.

– Если вы не возражаете, мистер Джеймсон, – сказал он, после того как я рассказал ему как можно больше о своей истории, – не могли бы вы позвонить профессору Кеннеди и сказать ему, что я очень хотел бы присутствовать сегодня вечером сам?

– Конечно, я так и сделаю, – ответил я, радуясь, что таким образом выполнил свое поручение первоклассным образом.

Должно быть, все шло гладко, потому что, когда я сидел в нашей квартире после ужина, нетерпеливо ожидая половины девятого, когда комиссар обещал заехать за мной и подняться в лабораторию, зазвонил телефон. Это был Крейг.

– Уолтер, могу я попросить тебя об одолжении? – сказал он. – Когда приедет комиссар, попроси его заехать в "Луи Квинз" и также привести мисс Бисби. Скажи ей, что это важно. Больше ничего не надо. Все идет хорошо.

Ровно в девять мы собрались – любопытная толпа. Комиссар здравоохранения и инспектор, будучи членами одной политической партии, приветствовали друг друга по именам. Мисс Бисби нервничала, Бриджит была груба, Денни был угрюм. Что касается Кеннеди, то он, как обычно, был холоден, как кусок льда. И я… ну, я просто не думал о своих чувствах, чтобы успокоиться.

В одном конце комнаты Крейг положил большой белый лист, такой же, какой он использовал на своих лекциях по стереоптикону, в то время как в верхней части яруса сидений, которые образовывали своего рода небольшой амфитеатр из его лекционной комнаты, его стереоптикон шипел.

– Движущиеся картинки сегодня вечером, а? – сказал инспектор О'Коннор.

– Не совсем, – сказал Крейг, – хотя… да, они будут двигаться в другом смысле. А теперь, если мы все готовы, я выключу электрический свет.

Кальций еще немного зашипел, и на простыню упал квадрат света.

Кеннеди щелкнул маленьким рычажком, каким пользуются преподаватели.

– Позвольте мне привлечь ваше внимание к этим увеличенным отпечаткам пальцев, – начал он, когда на экране появился огромный большой палец. – Здесь у нас есть серия отпечатков пальцев, которые я буду медленно показывать один за другим. Все это пальцы одного и того же человека, и они были найдены на нескольких пустых бутылках из-под родниковой воды, использовавшихся в Бисби-холле в течение двух недель, предшествовавших отъезду мистера Бисби в Нью-Йорк. Вот, последовательно, отпечатки пальцев различных слуг, нанятых в доме, и гостя, – добавил Крейг, слегка изменив тон. – Они заметно отличаются от отпечатков пальцев на стекле, – продолжал он, когда один за другим появлялись снимки, – все, кроме этого последнего. Они идентичны. Это, инспектор, то, что мы называем составным типом отпечатка пальца – в данном случае комбинация так называемых типов “петля” и “завиток”.

Ни один звук не нарушал тишины, кроме шипения кислорода на кальции стереоптикона.

– Владелец пальцев, с которых были сделаны эти отпечатки, находится в этой комнате. Именно из-за тифозных микробов на этих пальцах лихорадка попала в питьевую воду в Бисби-холле.

Кеннеди сделал паузу, чтобы подчеркнуть это утверждение, затем продолжил.

– Сейчас я попрошу доктора Лесли немного рассказать нам о недавнем открытии в области брюшного тифа – вы понимаете, комиссар, что я имею в виду, я полагаю?

– Совершенно. Должен ли я назвать имена?

– Нет, еще нет.

– Ну, – начал доктор Лесли, прочищая горло, – за последние год или два мы сделали самое странное и поразительное открытие в области брюшного тифа. Мы обнаружили то, что мы сейчас называем "носителями брюшного тифа", людей, которые сами не болеют этой болезнью, возможно, никогда ею не болели, но которые буквально являются живыми пробирками с бациллой брюшного тифа. Это положительно сверхъестественно. Куда бы они ни пошли, они распространяют болезнь. У нас в департаменте есть записи о ряде таких случаев, и наши сотрудники в исследовательских лабораториях пришли к выводу, что эти случаи далеко не редки, а сравнительно распространены. Я имею в виду один конкретный случай со служанкой, которая в течение последних пяти или шести лет работала в нескольких семьях. В каждой семье позже появлялся брюшной тиф. Эксперты выявили по меньшей мере тридцать случаев заболевания и несколько смертей из-за этого одного человека. В другом случае мы обнаружили эпидемию в Гарлеме, вызванную переносчиком брюшного тифа на отдаленной ферме в Коннектикуте. Этот переносчик, достаточно невинно, это правда, загрязнил молоко, поступающее с этой фермы. Результатом стало более пятидесяти случаев брюшного тифа здесь, в этом городе. Однако вернемся к случаю со служанкой, о котором я упоминал. Прошлой весной мы держали ее под наблюдением, но так как не было закона, по которому мы могли бы постоянно удерживать ее, она все еще на свободе. Я думаю, что в одной из воскресных газет того времени была статья о ней – ее прозвали "Тифозная Бриджит", и красными чернилами она была нарисована поперек страницы ужасным образом. Она жарила черепа своих жертв на сковороде над ревущим огнем. Этот конкретный носитель брюшного тифа, как я понимаю…

– Извините меня, комиссар, если я прерву, но я думаю, что мы продвинулись в этой части программы достаточно далеко, чтобы быть абсолютно убедительными, – сказал Крейг. – Большое вам спасибо за то, как четко вы все изложили, – сказал Крейг выступавшему, и на экране появилось письмо. Он ничего не сказал, но давайте прочитаем его до конца.

По требованию,

Это письмо должно подтвердить, что Бриджит Фэллон работала в моей семье на Шелтер-Айленде в течение прошлого сезона и что я считаю ее надежной служанкой и отличным поваром.

А. СЕНТ-ДЖОН КАСВЕЛЛ-ДЖОНС.

– Перед Богом клянусь, мистер Кеннеди, я невиновна, – взвизгнула Бриджит. – Не дайте меня арестовать. Я невиновна. Я невиновна.

Крейг мягко, но твердо усадил ее обратно на стул.

Снова раздался голос Крейга. На этот раз на листе появилась последняя страница завещания мистера Бисби, заканчивающаяся его подписью и подписями свидетелями.

– Сейчас я покажу эти два образца почерка, очень сильно увеличенные, – сказал он, когда пластины стереоптикона снова сдвинулись. – Автор многих научных работ, доктор Линдсей Джонсон из Лондона, недавно разработал новую теорию, касающуюся индивидуальности почерка. Он утверждает, что при некоторых заболеваниях пульс человека индивидуален, и что никто, страдающий каким-либо подобным заболеванием, не может контролировать его, даже в течение короткого промежутка времени, частоту или особые нарушения работы своего сердца, как показано на диаграмме, регистрирующей его пульсацию. Такая карта получается в медицинских целях с помощью сфигмографа, прибора, прикрепленного к предплечью пациента и снабженного иглой, которая может быть устроена таким образом, чтобы автоматически записывать на подготовленном листе бумаги особую силу и частоту пульсации. Или пульсация может просто наблюдаться при подъеме и падении жидкости в трубке. Д-р. Джонсон придерживается мнения, что ручка в руке писателя служит, в измененной степени, тем же концом, что и игла в первой названной форме сфигмографа, и что в почерке такого человека можно увидеть, проецируя буквы, сильно увеличенные, на экран, едва заметные повороты и колебания, сделанные в строках спонтанным действием своеобразной пульсации этого человека. Чтобы доказать это, доктор провел эксперимент в больнице Чаринг-Кросс. По его просьбе ряд пациентов, страдающих заболеваниями сердца и почек, написали Молитву Господню своим обычным почерком. Затем различные рукописи были взяты и исследованы под микроскопом. При их сильном увеличении на экране были отчетливо видны рывки или непроизвольные движения, вызванные особыми пульсациями пациента. Почерк людей с нормальным здоровьем, говорит доктор Джонсон, не всегда показывает, как бьется их пульс. Однако можно сказать, что когда документ, якобы написанный определенным человеком, содержит следы ударов пульса, а обычный почерк этого человека их не показывает, тогда ясно, что этот документ является подделкой. Итак, в этих двух образцах почерка, которые мы увеличили, ясно видно, что авторы обоих из них страдали определенной специфической болезнью сердца. Более того, я готов показать, что удары пульса, проявляющиеся в случае определенных штрихов пера в одном из этих документов, проявляются аналогичными штрихами в другом. Кроме того, я выяснил у семейного врача, показания которого у меня здесь, что мистер Бисби не страдал ни этой, ни какой-либо другой формой сердечного заболевания. Г-н Касвелл-Джонс, в дополнение к телеграмме мне, что он отказался написать Бриджит Фэллон рекомендацию после того, как в его загородном доме вспыхнул тиф, также говорит, что он ни в какой форме не страдает сердечными заболеваниями. Исходя из дрожащего характера букв и цифр в обоих этих документах, которые при увеличении легче обнаружить, я заключаю, что оба документа являются подделками, и я готов пойти дальше и сказать, что они являются подделками одной и той же руки.

Обычно для развития брюшного тифа требуется пара недель после заражения, время, достаточное само по себе, чтобы снять подозрение с действий, которые в противном случае могли бы быть тщательно изучены, если бы они произошли непосредственно перед развитием болезни. Я могу также добавить, что хорошо известно, что толстые люди очень плохо себя чувствуют, когда заболевают тифом, особенно если они старые. Мистер Бисби был и толстым, и старым. Заболеть брюшным тифом было для него фактически смертным приговором. Зная все эти факты, некий человек намеренно искал хитрый способ заразить семью мистера Бисби брюшным тифом. Кроме того, этот человек трижды делал прививку от брюшного тифа в течение месяца, прежде чем болезнь была дьявольски и тайно занесена в Бисби-холл, чтобы защитить себя, если этому человеку потребуется посетить Бисби-холл. Я полагаю, что этот человек страдал аневризмой сердца, автор или, скорее, подделыватель двух документов, которые я показал, по одному из которых он или она должны были извлечь большую выгоду из смерти мистера Бисби и основания предполагаемой школы в отдаленной части страны – уловка, если вы помните, использованная по крайней мере в одном известном деле, за которое осужденный преступник теперь приговорен к пожизненному заключению в Синг-Синге. Я попрошу доктора Лесли взять этот стетоскоп, осмотреть сердца всех присутствующих в комнате и сказать мне, есть ли здесь кто-нибудь, страдающий аневризмой.

Кальциевый свет перестал шипеть. Один человек за другим проходил обследование у комиссара здравоохранения. Было ли это просто моим воображением, или я действительно слышал, как сердце билось дикими скачками, как будто оно хотело разорвать узы своей тюрьмы и сбежать, если это возможно? Возможно, это был всего лишь двигатель машины комиссара на подъездной дорожке кампуса. Я не знаю. Во всяком случае, комиссар молча переходил от одного к другому, даже своими действиями не выдавая того, что обнаружил с помощью стетоскопа. Ожидание было ужасным. Я почувствовал, как рука мисс Бисби непроизвольно судорожно сжала мою руку. Не нарушая тишины, я дотянулся до стакана с водой, стоявшего рядом со мной на лекционном столе Крейга, и протянул его ей.

Комиссар склонился над адвокатом, пытаясь получше подогнать стетоскоп к ушам. Голова адвоката тяжело покоилась на его руке, и он сидел в неудобной позе в тесном кресле лекционного зала. Казалось, прошла целая вечность, пока доктор Лесли смог настроить стетоскоп. Даже Крейг почувствовал волнение. Пока комиссар колебался, Кеннеди протянул руку и нетерпеливо включил электрический свет на полную мощность.

Когда свет залил комнату, на мгновение ослепив нас, крупная фигура доктора Лесли встала между нами и адвокатом.

– Что вам говорит стетоскоп, доктор? – спросил Крейг, выжидающе наклонившись вперед. Он был так же не готов к ответу, как и любой из нас.

– Это говорит мне о том, что суд более высокой инстанции, чем суд Нью-Йорка, вынес решение относительно этого поразительного преступника. Аневризма лопнула.

Я почувствовал, как на мое плечо легла мягкая тяжесть. В конце концов, в "Стар" не было этой истории. Я пропустил величайшую “сенсацию” в своей жизни, увидев, как Эвелин Бисби благополучно добралась до своего дома после того, как оправилась от шока, вызванного разоблачением и наказанием Денни.

Смертельная трубка

– Ради всего святого, Грегори, в чем дело? – спросил Крейг Кеннеди, когда однажды вечером высокий нервный мужчина вошел в нашу квартиру.

– Джеймсон, пожми руку доктору Грегори. В чем дело, доктор? Конечно, твоя рентгеновская работа не выбила тебя из колеи таким образом?

Доктор машинально пожал мне руку. Его рука была ледяной.

– Удар нанесен, – воскликнул он, безвольно опускаясь в кресло и бросая Кеннеди вечернюю газету.

Красными чернилами на первой странице, в маленьком квадрате, озаглавленном “Последние новости”, Кеннеди прочитал подпись: “Светская женщина, искалеченная на всю жизнь рентгенологическим лечением”.

“Ужасная трагедия была раскрыта в судебном процессе, начатом сегодня, – продолжалась статья, – миссис Хантингтон Клоуз против доктора Джеймса Грегори, специалиста по рентгенологии из клиники на Мэдисон-авеню, чтобы возместить ущерб за травмы, которые, по утверждению миссис Клоуз, она получила, находясь под его опекой. Несколько месяцев назад она начала курс рентгенотерапии, чтобы удалить родимое пятно на шее. В своей жалобе миссис Клоуз утверждает, что доктор Грегори по неосторожности вызвал рентгеновский дерматит, кожное заболевание злокачественной природы, и что она также получила нервное расстройство из-за воздействия лучей. Одновременно с подачей иска она ушла от него и поступила в частную больницу. Миссис Клоуз – одна из самых популярных дам в высшем обществе, и ее потеря будет остро ощущаться”.

– Что мне делать, Кеннеди? – умоляюще спросил доктор. – Ты помнишь, я рассказывал тебе на днях об этом случае – в нем было что-то странное, что после нескольких процедур я побоялся продолжать и отказался? У нее действительно дерматит и нервная прострация, именно так, как она утверждает в своей жалобе. Но, клянусь Небом, Кеннеди, я не понимаю, как на нее могли так подействовать те несколько процедур, которые я провел. И сегодня вечером, как раз когда я выходил из клиники, мне позвонил адвокат ее мужа Лоуренс, очень любезно сообщивший мне, что дело будет доведено до конца. Говорю тебе, для меня это выглядит печально.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.