Наталья Антарес
Душа и тело

ГЛАВА I

Если бы я была, к примеру, всемирно известной кинозвездой, блистающей на голливудских подмостках, или, скажем, совершила бы головокружительный карьерный рывок в более прозаичной сфере и стала самым молодым управляющим крупного банка, или, предположим, неожиданно вышла бы замуж за финансового воротилу и превратилась в расфуфыренную светскую львицу, не вылезающую с гламурных тусовок, тогда, вполне возможно, перипетиями моей жизни заинтересовались бы многочисленные охотники за сенсациями, и мне осталось бы лишь сделать выбор, на страницах какого из модных изданий самозабвенно изливать душу. Но рядовая домохозяйка из ничем не примечательного городка с двадцатитысячным населением априори не вызывала пристального внимания у представителей прессы, заведомо уверенных, что в такой глуши толком не происходит никаких действительно значимых событий, а единственным развлечением местных жителей испокон веков являются пьяные посиделки и бытовые сплетни. Будь у меня хотя бы одна близкая подруга, чтобы поделиться с ней своими мыслями, чувствами и проблемами, я бы скорее всего не испытывала столь болезненного одиночества, однако, после того, как моя наивная доверчивость обернулась горьким разочарованием в самом понятии женской дружбы, я с горечью осознала непреложную истину: быстрее человечество колонизирует обитаемый космос, чем отдельные индивиды перестанут задыхаться от черной зависти, распространять гнусную ложь и подло злоупотреблять оказанным доверием, бессовестно самоутверждаясь за счет чужих неприятностей. Несколько подобных инцидентов, случившихся практически подряд, заставили меня лишний раз вспомнить о драгоценном происхождении молчания и решительно ограничить общение с так называемыми подругами до обсуждения сугубо отвлеченных вопросов, никоим образом не касающихся моих взаимоотношений с мужем и прочих аспектов личной жизни. Я надела маску и с тех пор не снимала ее ни на мгновение, а моя семья давно считалась едва ли не образцово-показательной: в глазах окружающих, мы успешно преодолели неминуемый кризис первых лет брака, благополучно притерлись друг к другу и теперь старательно строили прочный фундамент счастливого совместного будущего. Справедливости ради стоило отметить, что с формальной точки зрения всё именно так и обстояло, а вот в реальности небо над нашим домашним очагом выглядело далеко не безоблачным, и, признаться честно, я не только никак не могла определиться, чья же в этом вина, но и невольно ставила под сомнения саму целесообразность бесконечного поиска правых и виноватых. Куда чаще я задавалась иным вопросом: а не зря ли я вообще вышла замуж, ну, или по крайней мере, не чересчур ли поспешила связать себя узами Гименея?

Всего каких-то пять лет назад я была свободна, как вольный ветер, гуляющий на раздолье чистого поля, я была полна надежд и планов, фонтанировала идеями и заразительно смеялась: не будучи удивительной красавицей, я привлекала мужчин непосредственностью поведения, искренностью улыбки, верой в чудеса, способностью видеть в людях только хорошее… В девятнадцать всё вокруг казалось мне прекрасным, для меня были открыты сотни дверей, однако, я зачем-то шагнула в первую попавшуюся, и не сразу сообразила, что попала в западню. Но, как это обычно и бывает, прозрение наступило слишком поздно, да и то, быть может, это я не умела ценить выпавшего мне счастья в лице преуспевающего супруга-бизнесмена и безбедной жизни за границей? Не умела адекватно воспринимать «земные радости простые» и тайно лелеяла поистине кощунственные мечты сбежать из своей позолоченной клетки – подальше от Ор-Эркеншвика, подальше от Эберта, подальше от сытого, обеспеченного, стабильного, но при этом непостижимо бессмысленного существования.

Когда мы впервые встретились с Эбертом, командированным в столицу по делам компании, где он в то время работал, ему уже исполнилось тридцать пять, за спиной у него был неудачный семейный опыт и двое детей от бывшей жены, тогда как я буквально только что поступила на первый курс факультета журналистики, и мои мысли целиком занимала учеба. Я со школы неплохо владела английским, а в образовательную программу выбранной мною специальности также входил немецкий, и найти общий язык с Эбертом у меня получилось с непринужденным изяществом. Узнав, что в довершение ко всему, я еще и на треть немка по национальности, Эберт окончательно воодушевился, и наш роман начал развиваться семимильными шагами. В итоге от дня знакомства до дня свадьбы прошло меньше года, я стала официально именоваться фрау Беатой Штайнбах, получила вид на жительство в Германии, и поселилась в старинном двухэтажном особняке, принадлежащем моему мужу вместе с земельным участком и автоматически возводящем Эберта в ранг состоятельных жителей Ор-Эркеншвика. Объективно, на новом месте всё сложилось для меня чуть ли не идеальным образом: благодаря наработанной еще в столице базе, я довольно быстро преодолела языковой барьер, как правило, служащий основным препятствием на пути к интеграции в немецкое общество, природной коммуникабельности у меня тоже было не отнять, а готовность губкой впитывать новые знания помогла мне освоиться среди господствующих в Германии порядков. За медовый месяц мы с Эбертом исколесили без малого всю Европу, и ничего не предвещало появления туч на горизонте нашей любви. Впрочем, а была ли изначально между нами любовь или все-таки в глубине души каждым из нас двигали весьма прагматичные мотивы, а взаимная симпатия и физическое притяжение лишь составляло приятный бонус к обоюдно полученным от этого союза выгодам?

Юная студентка из семьи со скромными доходами, словно в сказке, стала женой богатого иностранца и на зависть всем вокруг укатила на ПМЖ в Европу, разве это не история современной Золушки? И ладно бы, иностранец был стар, толст, противен и лыс, но к внешности Эберта не смог бы придраться даже самый въедливый критик – в придачу к тому, что мой муж был сложен, как Аполлон Бельведерский, в его облике сквозила притягательная уверенность в себе, помноженная на холодную, преисполненную чувства собственного достоинства красоту. Эберт был выше меня на две головы, он без видимых усилий поднимал меня на руки и играючи кружил по комнате, а я заливалась беззаботным смехом, ощущая себя под надежной защитой. В свою очередь, жутко уставший от воинствующего феминизма своих чрезвычайно эмансипированных соотечественниц Эберт убежденно считал, что молодая неопытная девушка из бывшего СССР станет для него наилучшей спутницей жизни. Наверняка, Эберт мнил себя Пигмалионом, ваяющим из меня персональную Галатею, для достижения поставленной цели он не жалел ни времени, ни денег, но, к вящему сожалению, запоздало обнаружил, что исходный материал ему достался не особо пластичный.

Естественно, первое время после переезда Эберт был для меня непререкаемым авторитетом во всем и везде: я абсолютно не ориентировалась в непривычных и пугающих реалиях чужой страны, уровень немецкого оставлял желать лучшего, контакты с соседями налаживалась со скрипом и пробуксовкой, да и материально я всецело зависела от мужа. А еще я вынужденно прервала обучение в родном университете, но так никуда и не поступила в Германии. Гораздо позже до меня дошло, что Эберт намеренно отказывался содействовать мне в продолжении образования – ему была нужна жена послушная, домашняя, напрочь лишенная профессиональных амбиций, то есть типичная курица, деловито копошащаяся по хозяйству и не обладающая ни собственным мнением, ни правом голоса. На практике Эберт оказался заложником расхожих стереотипов и до определенной поры свято веровал, что привез идеальную жену, чей круг интересов не простирается дальше кухни и всяческого ублажения своего благоверного. Совсем не удивительно, что как только я слегка освоилась в стране, Эберт увидел меня с иной стороны, и увиденное ему, мягко говоря, не очень понравилось.

Я хотела и дальше учиться на журналиста, я хотела печататься, я хотела развиваться, я хотела путешествовать, я хотела работать наряду с мужем, но при попытке озвучить свои желания вслух Эберт моментально дал мне понять, что моим мечтам не суждено воплотиться в явь. Тревожный звоночек гулким эхом отозвался у меня в ёкнувшем сердце, тем же вечером я позвонила маме, и получила однозначный совет не перечить мужу, не искать добра от добра, не страдать ерундой, дорожить своим счастьем и не рушить семью из-за какой-то глупости. Мама была так убедительна и тверда в своих неоспоримых доводах, что я и сама начала думать, что была неправа и временно оставила разговоры на тему самореализации, однако, мысль о собственной никчемности отныне посещала меня в разы чаще прежнего. Я ждала от Эберта поддержки, а он упрямо чинил мне препоны, он будто бы делал всё возможное, чтобы я не почувствовала себя полноценным членом общества. Он боялся моей потенциальной независимости до такой степени, что принципиально запрещал мне проходить любые курсы кроме языковых и все эти пять лет я молилась, чтобы ему не пришло в голову отключить мне доступ в интернет – мою единственную отдушину, откуда я жадно черпала информацию, не позволяя себе деградировать.

Личный автомобиль у меня имелся, но опять же, Эберт приобрел мне машину лишь для одной цели – ездить в супермаркет за продуктами, и я искренне недоумевала, почему это он до сих пор не додумался запретить мне регулярные поездки в Реклингхаузен, где я занималась в фитнесс-зале. Учитывая, что бизнес Эберта дислоцировался в Дортмунде, и мужа я видела преимущественно утром и вечером, я отлично помнила первые месяцы в Ор-Эркеншвике, когда дефицит общения медленно сводил меня с ума. Потом я завела друзей… Хотя, о чем я, это ведь Эберт единолично решил, с кем я должна дружить и принудительно познакомил меня с наиболее подходящими на роль моих друзей кандидатурами.

Всего за год супружества с Эбертом я безнадежно растеряла своих столичных товарищей. Разница часовых поясов, отсутствие общих тем и интересов, корыстная жилка, внезапно проснувшаяся во вчерашних друзьях, настойчиво атакующих меня бесчисленными просьбами выслать им приглашение, бестактные расспросы о доходах мужа, о количестве спален в нашем доме – постепенно я сама перестала выходить на связь. В списке контактов остались только ближайшие родственники, да и те, по-моему, искренне недоумевали, чего мне неймется, если я живу, как у Христа за пазухой. Поэтому к новым знакомым я поначалу относилась с огромным энтузиазмом и проявленная Эбертом инициатива была встречена мною на ура. Ханна, ее дочери, Курт и его семья – я была позитивно настроена к ним всем, а одобрительное отношение Эберта и вовсе внушало мне оптимизм, во многом, увы, не оправдавшийся. Нет, в сущности, они все оказались неплохими людьми: коренные немцы, всю жизнь прожившие в Ор-Эркеншвике и немалого здесь добившиеся. Ханна Леманн владела пекарней, Миа и Леони, две ее дочки-погодки, приходящиеся мне почти ровесницами, работали в соседних городках, Курт Рихтер занимался фермерством, его жена- полька, как и я, вела домашнее хозяйство, а их повзрослевшие дети давно выпорхнули из родительского гнезда и образовали свои семьи. Жили и Курт, и Ханна в нескольких минутах езды от нас, и Эберт охотно поощрял мои визиты к ним в гости, а также ответные посещения, но с каждым разом мне становилось все тяжелей находиться в этой компании. Разговоры неизменно вращались либо вокруг специфических проблем того или иного бизнеса, либо плавно перетекали в перемывание костей кому-нибудь из жителей Ор-Эркеншвика. Если в первом случае я могла извлечь некоторую практическую пользу, то к сплетням я питала инстинктивное отношение, особенно после того, как мне неоднократно довелось воочию лицезреть Ханну, ослепительно улыбающуюся встретившемуся в магазине объекту вчерашнего обсуждения. Меня страшно коробило это вопиющее лицемерие, возведенное в норму, и я великолепно сознавала, что адресованные мне улыбки и широко распростертые объятия Ханны на самом деле ничего не стоят. Но до того момента, как моя доверчивость приказала долго жить, я по недопониманию совершила массу ошибок, и главной из них стало опрометчивое решение поделиться со «старшей подругой» семейными проблемами. Не успела я рассказать Ханне, что Эберт постоянно откладывает на потом рождение нашего совместного ребенка, как тем же вечером я выслушала от мужа гневную тираду. Впавший в бешенство Эберт долго склонял меня по всем падежам за неуместную, по его мнению, откровенность, а затем в очередной раз доходчиво объяснил, что в мире кризис, и сейчас не время для того, чтобы заводить детей, а на мое закономерное возражение, что это он сам уже три года не разрешает мне вносить посильный вклад в семейный бюджет, разразился порцией крайне обидных эпитетов, чей общий смысл только укрепил во мне комплекс неполноценности. Никогда я не была так близка к разводу, но на другой день Эберт «перегорел» и попросил прощения, пообещав обязательно подумать о ребенке, как только ситуация в экономике немного выправится. Мои родители дружно встали на сторону Эберта, Ханна и ее дочки наперебой убеждали меня, что произошло досадное недоразумение и мой муж неверно истолковал вскользь брошенную фразу, одним словом, мы с Эбертом помирились. Между тем, я солгала всем и сразу: мужу, родителям, «друзьям семьи» – я бы уехала обратно в столицу, несмотря на выброшенные на ветер годы, несмотря на бытовую обустроенность в Германии и отсутствие перспектив в родной стране, где бушевал такой кризис, что по сравнению с ним экономические неурядицы в Европе казались форменной насмешкой, я бы всенепременно уехала отсюда, если бы ни одно существенное «Но». Бросить Германию и Ор-Эркеншвик означало не только бросить Эберта, это означало бросить заодно и Йенса, а этого я сделать не могла.

ГЛАВА II

За пять прожитых в Германии лет я не обзавелась ни работой, ни личной недвижимостью, ни детьми, зато у меня уже появилась тайна, что для моей донельзя открытой и прямолинейной натуры выглядело настоящим нонсенсом. Однако, факт оставался фактом: уже почти два года я тщательно оберегала наш с Йенсом секрет. Впрочем, мне порой казалось, что как раз-то Йенсу все эти шпионские страсти были глубоко до лампочки, и, не видя в наших встречах равным счетом ничего предосудительного, он всего лишь безразлично шел у меня на поводу, когда я отчаянно призывала его ни в коем случае не афишировать мои поездки в Хорнебург. Говоря по правде, я и сама не могла найти рационального объяснения, зачем молодой супруге известного и уважаемого в городе человека понадобились эти странные отношения, приносящие только щемящую тоску на сердце и оставляющие болезненное ощущение недосказанности и незавершенности. Будучи в курсе истинного положения дел в нашем с Эбертом браке и прекрасно зная, что пламенной любви к мужу я изначально никогда не испытывала, мои родители тем не менее искренне считали главной причиной принятого мною решения сохранить семью панический страх перед возвращением на негостеприимную родину и гадкими ухмылками различных недоброжелателей, мстительно констатирующих крушение воздушных замков Беаты Вишневской –Штайнбах. К счастью, даже у мамы не хватило проницательности, чтобы догадаться о наличии в сложившейся ситуации двойного дна, и в результате она лишь от души похвалила меня за проявленную мудрость, но, думаю, ее постигло бы огромное удивление, узнай она, как нелегко мне дался этот выбор – выбор между правом на самостоятельность и возможностью и дальше украдкой ездить к Йенсу. Я выбрала домашнюю тиранию Эберта, жизнь по указке, уборку, готовку, стирку и глажку, прокуренный голос Ханны, легкомысленный хохот ее дочерей, примитивный юмор Курта и натянутую улыбку его жены-польки, променяв мечты и надежды на чистую совесть, а ведь Йенс, похоже, так ничего и не понял, потому что в тот день, как и в предыдущий, был пьян до состояния полной невменяемости.

Из чисто женского любопытства мне всегда была интересна реакция Эберта и особенно Ханны, если бы тайное вдруг стало явным. Наверное, на меня бы коллективно поставили несмываемое клеймо сумасшедшей, так как лишь человеку с откровенно нездоровой психикой могли прийти в голову подобные мысли, и нужно быть уж совсем махровым идиотом, чтобы целенаправленно воплощать свои бредовые инсинуации в реальность. Я сознавала, что дождаться понимания мне будет столь же сложно, как и строителям Вавилонской башни наладить между собой конструктивный диалог, а значит, любые намеки, связанные с именем Йенса, равносильны чистосердечному признанию в душевном расстройстве. Я отдавала себе отчет, что поступаю неправильно, однако, продолжала с завидным постоянством ездить в Хорнебург, где Йенс жил…вернее влачил убогое существование в жалкой пародии на частный дом.

Йенс приходился мужем Ханне Леманн, той самой пекарше, с которой я по неосторожности разговорилась по душам. Хотя, если уж взять на вооружение принцип не грешить против истины, в отличие от нас с Эбертом, Йенс и Ханна не были официально зарегистрированы, и их союз скорее подходил под определение гражданского партнерства, более того, Ханна до сих пор получала хорошие деньги в качестве алиментов от отца Мии и Леони, а Йенс выплачивал содержание своей бывшей жене в соответствии с семейным правом Германии, разительно контрастирующим с законодательными нормами покинутой мною родины. Так что супругами Йенс и Ханна были примерно такими же, как гусь со свиньей товарищами, да и под одной крышей они не проживали уже в течение довольно длительного периода: Ханна шиковала в трехуровневом коттедже с бассейном и сауной, а Йенс постепенно опускался на самое дно в старой развалюхе под Хорнебургом, напрочь лишенной элементарных удобств и, на мой взгляд, не пригодной даже для содержания в ней домашнего скота. Регулярно наблюдать этот непередаваемый кошмар мне было вдвойне тяжело – не буду прибегать к избитым метафорам вроде обливающегося кровью сердца, но знать предысторию событий и видеть, в кого превратился Йенс, с каждым днем становилось всё невыносимей, тогда как все остальные воспринимали происходящее как само собой разумеющееся.

Я познакомилась с Йенсом уже после того, как его затяжное падение в пучину безысходности приобрело неуправляемый характер, и когда мне взахлеб рассказывали о его прежней жизни, я, признаюсь честно, изрядно сомневалась в достоверности поступающей информации. Но Эберт лично показывал мне здание, где еще недавно торговая компания Йенса арендовала служебные и офисные помещения, а Ханна и не пыталась особо скрывать, за счет чьих колоссальных финансовых вложений ее скромное жилище столь радикально преобразилось по степени комфортабельности. Было трудно вообразить, как всё это очевидное благополучие могло столь внезапно рухнуть: фирма разорилась, деньги кончились, Йенс беспробудно запил, и вскоре без излишних церемоний был отправлен «любящей женой» с глаз подальше, а точнее, выселен в Хорнебург. Так, в свои сорок пять, Йенс оказался на обочине, и если первые год-полтора он еще худо –бедно сохранял человеческий облик, и мне порой доводилось видеть его помытым, побритым и относительно прилично одетым, то в последнее время он окончательно потерял вкус к жизни и неумолимо приближался к точке невозврата. Клянусь, я бы очень хотела опровергнуть свои подозрения касательно Ханны, но я все чаще ловила себя на предательской мысли, что в нынешних обстоятельствах смерть Йенса станет для нее лучшим вариантом покончить с этой пародией на брак. Прагматичная, расчетливая женщина, разменявшая пятый десяток и обладающая невероятно цепкой житейской хваткой не только не пыталась вытащить Йенса из трясины, напротив, она прямо и косвенно подталкивала его к самому краю бездонной пропасти. Судя по всему, у Ханны уже созрел четкий план на случай кончины гражданского мужа, и, выжав из Йенса всё, что можно, она собиралась уверенно двигаться дальше.

Эберт, Курт, да что мелочиться, все наши знакомые, безгранично презирали Йенса, и когда в компании о нем случайно заходила речь, мне хотелось заткнуть уши и не слышать тех уничижительных формулировок, на которые не скупились собравшиеся. Эберт открытым текстом издевался над неумением Йенса вести дела, с пренебрежительной усмешкой напоминал, как тот чрезмерно раздул штат, как слишком доверял нагло облапошившим его впоследствии сотрудникам, как не проявил достаточной жесткости в период массовых сокращений персонала и в итоге предсказуемо обанкротился, а развалившаяся на диване Ханна давила в пепельнице бесчисленный по счету окурок, хрипло хохотала и одобрительно кивала, подтверждая абсолютное согласие с позицией моего мужа. А потом к беседе присоединялся Курт, плотный, здоровенный, с вечно красным лицом и хитрыми бегающими глазками: естественно, и у бауэра находились свои примеры, выставляющие Йенса бесхребетным тюфяком, катастрофически не умеющим идти по головам конкурентов. Ханна снова принималась смеяться, и ее удлиненное лицо с выступающим, крупным носом приобретало портретное сходство с лошадиной мордой, Курт в унисон вторил ей басом и лишь Эберт сдержанно кривил губы, но в этом едва уловимом движении чувствовалось в миллион раз больше оскорбительного презрения к Йенсу, чем в незатейливом гоготе Ханны и Курта. Я же в основном молчала, только однажды, я в бесконтрольном порыве сказала, что обсуждать человека в его отсутствие выглядит довольно некрасиво, но обжигающий взгляд Эберта моментально заставил меня вспомнить свое место в этом доме, и с тех пор я ни разу не подала голоса – просто сидела в гостиной и терпеливо ждала, пока Курт откроет бутылку пива, Ханна опять закурит, а Эберт начнет сдавать карты. Ждала, чтобы быстрей пережить этот вечер и назавтра поехать в Хорнебург.

Как ни парадоксально, но с Йенсом нас познакомила Ханна. Тогда мы с ней уже довольно тесно общались, я успела неоднократно побывать у нее дома, установить приятельские отношения с Мией и Леони, но о существовании Йенса знала только понаслышке, так как Ханна, по всем признакам, предпочитала без крайней на то нужды не светить опустившегося мужа-алкоголика, ведущего отшельнический образ жизни на глухих задворках Хорнебурга. Мы собрались в Даттель за покупками, и по пути Ханна извиняющимся тоном попросила меня подождать, пока она завезет Йенсу теплые вещи. Я готова была восхититься благородством своей новоиспеченной подруги, но чуть позже выяснилось, что под «теплыми вещами» подразумевался ворох невнятных тряпок, которые не приняли бы даже в местном отделении общества «Красного Креста». А потом я увидела этот приземистый сарай с покосившимися стенами, с закопченными окнами, с прогнившими ставнями – в Ор-Эркеншвике круглый год стояла сырость, и замшелым стволам, бордюрам и тротуарам давно никто не удивлялся, но это место сходу показалось мне настолько мрачным, словно Солнце намеренно обходило его стороной. Здесь царила непостижимо гнетущая атмосфера, а влажный в преддверии скорого дождя воздух был насквозь пропитан ледяным холодом разверзнутой пустоты. Я на автопилоте вышла из машины и сделала несколько шагов по следам Ханны, ноги с чавканьем погрузились в липкую жижу, я нервно выдернула из грязи один ботинок и внезапно застыла в неестественной позе.

– Убирайся отсюда, мне ничего от тебя не нужно! – отчетливо произнес Йенс, я непроизвольно дернулась и лишь затем сообразила, что он обращается к Ханне.

– Неблагодарное дерьмо! – не осталась в долгу Ханна, с размаху швырнула «гуманитарную помощь» Йенсу в лицо, раздраженно фыркнула, когда тот даже не пошевельнулся, чтобы поймать летящий в него сверток, и решительно взяла меня под локоть, – идем отсюда, Беата, мне стыдно, что ты это видишь. Эта грязная свинья не заслуживает человеческого отношения. Имей в виду, Йенс, сегодня ночью обещают резкое похолодание, так что лучше подними вещи, которые я привезла. Ах ты, тварь! Пьяная скотина, урод!

С координацией у Йенса в тот день обстояло не ахти, а может быть, он просто плохо прицелился, но, если бы я вовремя не увернулась, мешок со всяким хламом угодил бы аккурат в меня, хотя предназначался импровизированный снаряд, однозначно, для Ханны, о чем последняя мгновенно догадалась и разразилась порцией отборной брани. Пока Ханна безостановочно сыпала ругательствами, а я осмысливала сию безобразную сцену, Йенс без единого слова исчез в жутковатых недрах своего жилища, оставив после себя резкий запах алкоголя и смутное ощущение какой-то неправильности происходящего.

Прогнозы синоптиков сбылись и ближе к вечеру температура действительно упала. И вот тогда, повинуясь внезапному наитию, я села в машину и поехала в соседний городок, купила там пару одеял и на обратной дороге завернула в Хорнебург. Я неуверенно поскреблась в дверь, а когда на пороге возникла еле различимая в густых потемках мужская фигура со словами «Кого еще дьявол принес?», молча протянула пакет и зачем-то пояснила:

– Это не от Ханны, и не от Эберта. Это от меня.

Йенс опасно пошатнулся, в поисках ускользающего равновесия ухватился за дверной косяк, чудом устоял на ногах, и заплетающимся языком осведомился:

– Ты кто?

– Беата, – приглушенно выдохнула я в каком-то полузабытьи и шепотом добавила, – там одеяла…

–Забери, – потребовал Йенс, силой вкладывая мне в руку злополучный пакет.

– Нет, – заартачилась я и с обреченной решимостью демонстративно спрятала обе руки за спиной, – я не могу везти все это домой, Эберт меня не поймет. Не подставляйте меня, пожалуйста, оставьте себе!

Последний аргумент неожиданно подействовал на затуманенное алкоголем сознание Йенса, и я с облегчением перевела дух, когда пакет с одеялами перекочевал вовнутрь.

– Теперь ты уйдешь? –спросил Йенс, и я автоматически отступила на шаг назад под его тяжелым взглядом, а еще через мгновение буквально побежала к машине по тонкой ледяной корочке, сковавшей подмороженную грязь. Понеслась без оглядки, чтобы никогда больше не совершать столь опрометчивых, неадекватных, иррациональных поступков. Вот только на следующий день, проводив Эберта на работу, я собрала два пластиковых контейнера и повезла Йенсу горячий завтрак.

ГЛАВА III

Когда я ранним утром приехала в Хорнебург и, практически наощупь пробираясь сквозь белесые клубы стелющегося по влажной земле тумана, бесшумно подкралась к расположенному на самом отшибе поселения дому, в голове у меня царил первобытный хаос из причудливого нагромождения размытых обрывков мыслей. После того, как я с горем пополам преодолела полосу препятствий, образованную обломками строительного мусора, горами ржавого металлолома и какими-то маловразумительными предметами, отдаленно напоминающими давно отслуживший все сроки сельхозинвентарь, а обутые в легкие полусапожки ноги изрядно промокли от повсеместно выступившей росы, у меня бесследно пропала львиная доля первоначального запала, но так как большая часть тернистого пути уже была успешно форсирована, я твердо вознамерилась довести задуманное до конца.

Для того, чтобы проникнуть внутрь, мне даже не пришлось стучать – дверь оказалась лишь неплотно притворена, и мне было достаточно ее просто толкнуть. При ближайшем рассмотрении я окончательно убедилась, что целевое назначение этой постройки не имело ничего общего с жилым помещением: здесь явно планировалось либо временно размещать сезонных рабочих, нанимаемых бауэрами на период летней страды, либо и вовсе хранить разный неиспользуемый хлам, который вроде как и выбросить жалко, а вроде как и девать особо некуда. Холод тут стоял настолько дикий, что я окоченела в мгновение ока и только волевым усилием сдерживала стук зубов, а промозглая сырость неотапливаемого строения заставляла мелко трястись всем телом. В довершение ко всему вышеупомянутому, в этом, с позволения сказать, доме, меня с порога встретил сумрачный полумрак, и в отчаянной попытке сориентироваться в незнакомых условиях, сопряженных с отвратительной видимостью, я неуклюже налетела на стенку и чуть было не выронила сумку с контейнерами. К счастью, мой стратегический груз не пострадал, однако, шумовой эффект я создала крайне впечатляющий, и сама того не желая, умудрилась разбудить погруженного в мертвецкий сон Йенса.

– Кто бы это не был, немедленно проваливай отсюда, пока я не вызвал полицию! – сквозь надсадный кашель просипел недовольный голос, и вместо того, чтобы благоразумно внять недвусмысленному предупреждению, я уверенно двинулась на звук и, рискуя вызвать новый приступ ярости потревоженного хозяина, шагнула в крохотный закуток, где Йенс, похоже, обустроил себе спальное место. В узкой комнатушке не обнаружилось ни одного окна, но по сравнению с остальным помещением здесь было на порядок теплее, и пожалуй, этим фактом преимущества данной каморки и ограничивались, зато недостатки в виде затхлого воздуха с незримо витающими в нем миазмами ощущались с удвоенной силой: атомная смесь застарелого перегара, крепкого табачного дыма и немытого тела вкупе со специфическим запахом неделями не стиранной одежды создавала такое непередаваемое амбре, что мне к горлу мгновенно подступил тошнотворный комок. Я мучительно сглотнула, резко выдохнула, и когда меня слегка отпустило, окинула Йенса растерянным взглядом и не нашла ничего лучшего, как удовлетворенно отметить:

– Рада, что одеяла вам пригодились.

Несколько секунд Йенс задумчиво созерцал меня мутными, непонимающими глазами, словно стараясь вспомнить, при каких обстоятельствах мы с ним уже встречались, а я всё это время стояла напротив небрежно застеленной раскладушки и непроизвольно задавалась вопросом, на какие средства мой визави покупает себе спиртное, и главное, как он до сих пор еще жив, потребляя спиртосодержащие жидкости в таком немереном количестве, что из опустошенной до последней капли стеклотары можно запросто выстроить внушительных размеров батарею.

– Ты ненормальная? – с подкупающей серьезностью поинтересовался Йенс, со второй попытки принял сидячее положение, опустил босые ноги на пол и нетерпеливо покрутил растрепанной головой по сторонам, явно рассчитывая отыскать в этом свинарнике недопитую бутылку.

– Наверное, – пожала плечами я, – тут кое-какая еда, а в термосе зеленый чай…

– Какой еще, к черту, чай? – Йенс нервно сбросил с себя одеяло, и с протяжным стоном стиснул виски. Его заросшее жесткой щетиной лицо исказила гримаса невыносимой боли, и следующая фраза, обращенная в мой адрес, неожиданно вышла не в пример лояльней, – давай свой термос!

– Лучше? – так и не решившись куда-нибудь примоститься, я продолжала стоять в дверном проеме и смотреть, как Йенс жадными глотками утоляет иссушающую его организм жажду.

–Намного, – уже совсем мирно признался Йенс и внезапно предложил, – выйдем на улицу, тебе тут не место.

– По-моему, вам тоже, – многозначительно покачала головой я, – это же хлев какой-то…

– Вот как раз мне самое и место, – желчно усмехнулся Йенс и начал подниматься с раскладушки. По его бледному лицу разлились красные пятна, а черные тени под глубоко запавшими глазами вдруг словно приобрели еще более ужасающий вид. Я инстинктивно протянула Йенсу руку, но он моего душевного порыва не воспринял, кое-как встал без посторонней помощи, сунул ноги в покрытые толстым слоем застывшей грязи башмаки и опять надолго приложился к термосу.

– Раньше здесь была конеферма, – покончив с остатками зеленого чая, просветил меня Йенс, – потом владелец умер, наследники продали лошадей, а землю сдают бауэрам под пастбища. Прежде тут находилось подсобное помещение для нужд конюха, а теперь, как видишь, живу я.

– Это нельзя назвать жизнью! – выразительно передернулась я и с нескрываемым наслаждением полной грудью вдохнула свежий воздух, как только мы с Йенсом, наконец, вышли на улицу, – вы себя убиваете!

– Какая ты сообразительная! – с откровенным язвительным подтекстом деланно восхитился Йенс, лихорадочно пошарил по карманам усеянных заскорузлыми пятнами джинсов, вытащил мятую пачку сигарет и без удовольствия закурил, – захотелось поиграть в ангела милосердия, да? Могу дать совет – эти игры до добра не доведут! Эберт не сторонник чрезмерной благотворительности, тем более, если это происходит без его ведома.

– Я знаю, – понимающе кивнула я, потуже затягивая капюшон, – слушайте, прекращайте всё это, Йенс, бросайте пить, возвращайтесь домой, приводите себя в божеский вид, вы тут долго не продержитесь…

– Во-первых, на это и весь расчет, а во-вторых, у меня нет дома, куда бы я хотел вернуться, – Йенс отрешенно стряхнул пепел и помрачневшим тоном отрезал, – притом, это не твое дело.

– Какой-то изощренный способ самоубийства, – вслух подумала я, рассеянно понаблюдала, как Йенс топчет окурок носком ботинка, и безапелляционно добавила, – я уверена, что вы бы могли начать все с начала, я имею в виду, организовать новый бизнес, уйти в другую сферу и обязательно добиться успеха…

– Хватит с меня! – со злостью выплюнул Йенс, – итог все равно будет один и то же. Ты не понимаешь, о чем говоришь! Больше я ничего не стану делать, вообще ничего, пусть все идет на самотек, я устал.

– От неудач никто не застрахован, но нельзя же превращаться в скотину! – не выдержала я и обличительно воззрилась на своего собеседника, – вы давно себя в зеркало видели?

– Мне плевать на это тело, оно выработало свой ресурс! – вышел из себя Йенс, и его глаза с красноватыми прожилками полопавшихся сосудов вдруг показались мне до такой степени страшными, что я бессознательно отвела взгляд. А ведь это он ненормальный, причем, помешательство его не просто буйное и запущенное, но и значительно усугубленное острым алкогольным психозом, иначе чем еще объяснять подобные высказывания?

– Может и так, но другого тела у вас не будет, поэтому стоит поберечь хотя бы это, – дабы не провоцировать Йенса на агрессию, я старательно изобразила, что мне всё предельно ясно, но, похоже, мои актерские потуги получились не слишком убедительными.

– Нет смысла, да и другое тело мне ни к чему, -жестко отчеканил Йенс, запоздало обратил внимание на испуганное выражение моего лица и уже чуть мягче напомнил, – я же сказал, ты ничего не понимаешь, и тебе не надо ничего понимать. И ездить ко мне больше не надо. Спасибо за чай, но если я тебя еще раз здесь увижу, то сначала грубо выставлю за дверь, а потом сразу позвоню твоему Эберту и тогда пеняй на себя!

– Я и вправду ничего не понимаю, Йенс, – беспомощно развела руками я, – особенно сложно мне понять, почему вы так легко сдались? Разве справедливо, что Ханна живет на широкую ногу, а вы ютитесь в этом сарае?

– Отрадно, что в тебе еще жива вера в справедливость, – горько усмехнулся Йенс и в его голосе мне внезапно почудились отзвуки непривычной теплоты,– но я искренне желаю, чтобы твои иллюзии развеялись как можно быстрей и ты раз и навсегда избавилась от своих наивных ожиданий. В противном случае, не надейся, что впредь тебе будет легко.

– Думаю, это плохой совет, и я не стану ему следовать – улыбнулась в ответ я, – а вот вам бы не помешало прислушаться к моим словам.

– Глупая девчонка! – хмыкнул Йенс, поджигая сигарету, но почему-то мне вдруг показалось, что в его устах эта обидная характеристика означает изысканный комплимент, а продолжение фразы лишь подтвердило мою интуитивную догадку, – береги себя, Беата, чувствую, тяжело тебе придется в жизни.

Конечно же, никто из нас не принял настоятельные рекомендации друг-друга всерьез. С того памятного дня прошло почти два года, и за это время Йенс все ниже скатывался по наклонной плоскости, а я не только до сих пор не перестала верить в справедливость, но и не прекратила регулярных визитов в Хорнебург. Йенс так и не выполнил своей угрозы и не сдал меня Эберту, хотя один раз и заставил меня безумно перенервничать.

Этот был обычный пятничный вечер, когда Ханна и Курт по обыкновению собирались у нас дома перекинуться в картишки за кружечкой пива. Сложно описать, какой шок я испытала, увидев на пороге Ханну в сопровождении своего гражданского супруга. Видимо, чтобы стопроцентно сразить меня наповал, Йенс был исключительно опрятно одет, безукоризненно выбрит и причесан, и, если бы не четко отпечатавшиеся на его лице следы многолетних возлияний, в целом производил весьма благопристойное впечатление. Я так до конца и не поняла, что это было, но как бы замечательно всё не начиналось, закончился «званый ужас» далеко не весело. Эберт, Ханна, Курт, даже глубоко беременная Миа, печально знаменитая разгульным образом жизни и каким-то чудом захомутавшая сына хозяина автомастерской, все они как будто сговорились довести до белого каления Йенса, а заодно и меня саму.

Тон, как обычно, задавал Эберт: с присущим ему сарказмом он сыпал двусмысленными репликами, Курт ему басовито поддакивал, Ханна громко ржала в голос, а Миа гордо выпячивала живот и без зазрения совести мухлевала в карточных партиях. Я подносила полные тарелки и убирала пустые бокалы, нечеловеческим усилием сдерживая страстное желание одернуть распоясавшегося Эберта и приструнить захмелевшую Ханну, которая на пару с Куртом несла такую несусветную чушь, что с легкостью составляла конкуренцию своей необремененной интеллектуальным багажом дочке. Постепенно нападки на Йенса становились все более прямыми, Эберт самозабвенно упражнялся в остроумии, задавая провокационные вопросы, и сам же на них отвечая, а когда Йенс основательно поднабрался и вовсе предложил сыграть с ним на деньги. Вся эта вакханалия ожидаемо закончилась тем, что отныне Йенс был должен моему мужу довольно крупную сумму, а я, не в силах далее выносить происходящее, молча встала из-за стола и покинула гостиную. Смешно и грустно одновременно, но моего демарша никто и не заметил, а мое отсутствие было обнаружено лишь в тот момент, когда Ханне понадобилось сменить пепельницу в разгар захватывающего повествования о ее стараниях силой затащить Йенса в сауну. Сам Йенс ничего этого не слышал, ибо уже давно пребывал в пьяном полузабытьи, и честно сказать, я могла ему только позавидовать – я бы многое отдала, чтобы оглохнуть, ослепнуть, а лучше и вовсе самоустраниться. После того, как далеко за полночь компания неохотно разошлась по домам, и мы с Эбертом остались вдвоем, мой муж торжественно резюмировал, что давно так славно не веселился. И тогда я вдруг поняла, что нужно сделать, дабы предупредить повторение сегодняшнего кошмара. Я решительно встала в позу и бескомпромиссно заявила Эберту, что Йенс переступит порог нашего дома только через мой труп и я принципиально не намерена терпеть его в своей гостиной. Моя уловка сработала, Эберт посчитал, что поведение и сам облик Йенса оскорбляют мой тонкий эстетический вкус и клятвенно пообещал в дальнейшем щадить мои чувства. К чести Эберта, он сдержал слово, и Ханна больше ни разу не привела к нам Йенса, хотя и не уставала постоянно отзываться о нем в пренебрежительном тоне.

ГЛАВА IV

Однажды я внезапно осознала, насколько скучна, однообразна и небогата на запоминающиеся события моя жизнь в Ор-Эркеншвике – много лет подряд каждый мой следующий день был до такой степени похож на предыдущий, что недели незаметно сливались в месяцы, а месяцы плавно перетекали в года. Летом меня стабильно навещали родители, и с милостивого позволения Эберта мы катались по Европе с туристическими группами, нежились на жарких побережьях испанской Майорки и наслаждались дивными пейзажами солнечной Италии. После таких круизов мама с отцом неизменно возвращались домой отдохнувшими, посвежевшими и загорелыми, автоматически становясь объектом зависти лишенных подобных возможностей коллег и знакомых и не уставая повторять, как же мне повезло с мужем. Иностранными языками мои родители практически не владели, поэтому общение с зятем осуществлялось исключительно при моем непосредственном участии, что совершенно не мешало им беззаветно обожать подчеркнуто вежливого, обходительного, не скупящегося на подарки Эберта и упорно закрывать глаза на непреходящую грусть в моем взгляде. Естественно, мама регулярно пыталась намекать Эберту, что нам пора задуматься о пополнении в семействе, но, приобщившись к европейскому менталитету, уже не видела ничего страшного, чтобы по примеру большинства местных женщин родить после тридцати. Правда, она как-то упускала то обстоятельство, что немки прежде всего активно занимались образованием и карьерой и потому тянули с обзаведением потомством, а я на протяжении почти пяти лет числилась лишь бесплатным приложением к Эберту, которому для реализации отцовского инстинкта вполне хватало двух сыновей от первого брака. Фактически мой муж успешно решил задачу сохранения фамилии, порадовал родителей внуками и явно не горел желанием вновь проходить через пеленки, распашонки и подгузники.

На самом деле, после того, как в моей жизни появился Йенс, мы с Эбертом вообще перестали обсуждать детскую тему, да и ситуация в экономике ухудшилась еще сильнее. Бизнес моего мужа по-прежнему твердо стоял на ногах, однако неуклонно растущие налоги и общее падение покупательского спроса заставляли временно забыть о развитии и сосредоточиться преимущественно на выживании в неблагоприятных условиях. Деловое чутье у Эберта всегда находилось на высоте и пока фирма уверенно держалась на плаву, но я прекрасно понимала, что моему мужу приходиться прилагать втрое больше усилий, чтобы избежать финансового краха. Компания Эберта специализировалась на производстве стройматериалов, и с учетом общего спада в стране, приоритетной задачей сейчас стал поиск и освоение новых рынков сбыта: если раньше мой муж в основном реализовывал готовую продукцию внутри Германии, то теперь он вынужден был искать покупателей в других государствах, в том числе и за пределами Евросоюза, поэтому частота и продолжительность служебных командировок увеличилась в разы. Эберт крутился, как белка в колесе, и в последнее время мы невольно отдалились друг от друга, а принимая во внимание, что мы никогда и не были по-настоящему близки, между нами отчетливо чувствовался холодок. Эберт мог отсутствовать дома по нескольку дней, а я ощущала острую вину за то, что мне это нравится. Я не любила своего мужа, я плохо ладила с фрау Штайнбах, его властной и самолюбивой матерью, в свои семьдесят пять по-прежнему держащей в ежовых рукавицах всю свою семью, я устала лгать по телефону родителям, заверяя их, что я безгранично счастлива, одним словом, наряду с мировой экономикой я тоже переживала жесточайший кризис и мучительно разрывалась между голосом разума и зовом сердца.

Аномально холодная, невероятно сырая зима, казалось, выпила из меня всю жизненную энергию. Снег сменялся дождем, ветер пробирал до костей, а Эберт требовал экономить тепло и электричество. Я постоянно мерзла, а после нового года и вовсе подхватила бронхит, пару недель продержавший меня в постели. Меня навещала Ханна, приносила мне корзинки с выпечкой из собственной пекарни, желала скорейшего выздоровления и хриплым, прокуренным голосом жаловалась, что Йенса тоже свалила какая-то неведомая зараза, а он категорически отказывается от лечения и никого к себе не подпускает. У меня толком не было сил на членораздельную речь, а Ханна болтала без остановки, вываливая на меня все новые подробности, заставляющие меня безостановочно трястись под одеялом не то от лихорадки, не то от страха за Йенса.

–Не понимаю, куда я смотрела, когда сходилась с этим алкоголиком, – искренне сетовала Ханна, – не поверишь, родители у него вообще в рот не капли ни берут, братья-сестры, все прекрасно устроились в жизни, но Йенс оказался паршивой овцой в стаде, его мать мне так и сказала. За что бы Йенс не брался, всё в итоге идет прахом. Хорошо хотя бы я заставила его вложиться в мой дом, иначе он бы пропил все деньги и сам пошел по миру. А я ведь ему говорила, уволь половину своих дармоедов, но разве он меня послушал? Как хорошо, что у твоего Эберта на плечах голова, а не кочан капусты, за таким мужем ты живешь, как за каменной стеной и можешь не беспокоиться о будущем, а я сама тяну лямку, целыми днями пашу в пекарне, а потом каждые выходные с лотком стою на базаре… Знаешь, грех конечно, но, когда я в последний раз видела Йенса, мне показалось, что он уже не жилец. Он сам выбрал себе такую судьбу, но ведь у него куча долгов, которые все лягут на меня, если Йенс вдруг умрет. Он должен всем вокруг, я разорюсь, если мне придется покрывать его долги, да и зачем мне это нужно?

– Тогда помоги ему выкарабкаться! – взмолилась я, покрываясь холодным потом и еще плотнее закутываясь в одеяло. У меня стремительно поднималась температура, перед глазами сгущалась красная пелена, а мысли путались и наслаивались друг на друга. Я боялась сказать лишнего в этом горячечном бреду и отчаянно кусала губы, когда с них яростно рвались совсем не те слова.

– Я как раз насчет этого и прикидываю, – неожиданно кивнула Ханна, – вот смотри, Беата, как думаешь, права я или нет: надо, чтобы старуха Беккер знала, что я до последнего заботилась о ее сыне, не бросала его, старалась вытащить из дерьма и все такое… Если она переживет Йенса, то поможет мне оплатить похороны и рассчитаться с его долгами, ну а если старуха умрет раньше, то Йенс получит большое наследство, а я пущу часть этих денег на погашение долгов. Мамаша Беккер постоянно грозит вычеркнуть Йенса из завещания, но у нее не хватит совести это сделать, если она поймет, в каком бедственном положении я могу оказаться из-за ее бестолкового сыночка. Что скажешь, Беата? Ты согласна со мной?

Я задохнулась не то от раздирающего воспаленные бронхи кашля, не то от возмущения невероятным цинизмом Ханны, и физически не смогла вымолвить ни слова. Ханна бросилась отпаивать меня микстурами и разговор сам собой сошел на нет, но с этого момента я жила лишь одним: поскорее встать на ноги и поехать в Хорнебург. Болезнь не отпускала меня из своих тисков, еще почти неделю я билась в ознобе и металась в жару, но молодой крепкий организм справился с недугом. Эберт заполнил мою спальню цветами, попросил прощения и снова уехал в командировку, на этот раз куда-то в Голландию, а я с облегчением закрыла за ним дверь. Если Ханна ничего не преувеличивала, я могла и не застать Йенса живым.

С формальной точки зрения в наших отношениях не было ни одного действительно крамольного аспекта, однако, я слишком хорошо знала здешний менталитет, чтобы не понимать, каким извращенным образом будут истолкованы мои визиты к Йенсу, если они случайно станут достоянием широкой общественности. Нет, я не собиралась винить милейших жителей Ор-Эркеншвика в предвзятом мнении, я бы, и сама не знала, как реагировать, услышь я собственную историю из чужих уст. Я просто на уровне интуиции чувствовала, что мне нужно надежное и правдоподобное алиби, хотя и ни на миг не ощущала себя преступницей. В общем, официально я ездила в Даттель (через Хорнебург, конечно же). Я без сожалений распрощалась с фитнесс-клубом в Реклингхаузене, нашла равноценную альтернативу в Даттеле, подобрала наиболее удобный график тренировок и три раза в неделю без труда выкраивала время, чтобы по пути заехать к Йенсу. Способствовало поддержанию успешной конспирации и отдаленное расположение бывшего конезавода: в пешей доступности от жилища Йенса не было даже магазина, и, к примеру, за выпивкой и сигаретами он выбирался только на роллере. Я ставила машину так, чтобы ее не было видно с дороги и на пару часов погружалась в другой мир, где ненадолго снова становилась самой собой.

Йенс ни разу не взял у меня денег, даже когда я тайно оставляла несколько купюр на столе. Точно так же он отказывался принимать одежду и продукты, уверяя меня, что ни в чем не нуждается. Пожалуй, единственное, против чего он не возражал, так это против моих попыток навести в этом сарае относительный порядок, что-то помыть, что-то выбросить…. А еще он не уставал повторять, что мне здесь не место, но отчего-то больше не спрашивал, что за мотивы мной движут, когда я к нему приезжаю. Наверное, понимал, что я сама не знаю ответа. Мы вообще очень мало разговаривали: если суммировать сказанные нами слова за все эти годы, в результате получилась бы страничка рукописного текста. Иногда я заставала Йенса в таком недееспособном состоянии, что он, по-моему, даже не замечал моего прихода, а обычно он отстраненно курил, молча прикладывался к бутылке и в мрачной задумчивости наблюдал, как фрау Беата Штайнбах, засучив рукава, расчищает «авгиевы конюшни». Объективно я видела, что Йенс опускается все ниже, хотя порой казалось, что падать дальше некуда. Его безразличие к еде, к личной гигиене, окружающему миру становилось все очевидней, алкогольная зависимость неумолимо прогрессировала, а малейшее желание что-то изменить при этом напрочь отсутствовало. Наоборот, Йенс целенаправленно приближал финал, а я не могла этого предотвратить, потому что якобы «ничего не понимала»! А откуда было взяться пониманию, за столько лет игры в молчанку я так и не сумела вызвать Йенса на откровенность? Только Ханна, Эберт и иже с ними могли верить, что Йенса подкосили неудачи в бизнесе и семейные дрязги, что он малодушно сбежал от проблем, и скрывался от ответственности в алкогольном дурмане! Я не сомневалась, что здесь было что-то иное, что-то гораздо более важное, нечто, о чем я даже не догадывалась в силу ограниченности информации. Но Йенс продолжал прятаться в своей непроницаемой раковине и уверенно сводить себя в могилу, я – обманывать Эберта, а Ханна и ее дочери строить планы на наследство старухи Беккер. Но, кажется, этой весной, драма как никогда приблизилась к кульминационному моменту.

Бледная и слабая после перенесенной болезни я на ватных ногах кое-как преодолела расстояние от машины до двери, постучала и только потом запоздало обнаружила, что дверь заперта изнутри. Из последних сил я затарабанила кулаками, выждала немного и, еле волоча негнущиеся конечности, обошла строение, встала на цыпочки и ударила костяшками пальцев в единственное окно.

– Йенс, я знаю ты там! – я думала, что кричу в полный голос, но из груди вырвался лишь невнятный шепот, -Йенс, открой мне! Господи, Йенс!

Мы не виделись около трех недель с тех пор, как я слегла с бронхитом, и сейчас, когда сквозь мутное от грязных дождевых потеков стекло внезапно проступило лицо Йенса, я бесконтрольно отпрянула назад, в панике схватилась за воздух и больно упала на спину. У меня было такое чувство, что я только что увидела живого мертвеца, как во всех этих фильмах про зомби-апокалипсис, настолько ужасающее зрелище передо мной открылось.

Когда входная дверь вдруг распахнулась, я уже поднялась на ноги и даже слегка собралась с мыслями, но стоило мне в упор столкнуться с Йенсом, как меня вновь накрыло и из глаз безудержным потоком покатились слезы.

– Что? – недоумевающе прищурился Йенс, словно и не подозревающий о том, на кого он стал похож.

– Ничего, – я взяла себя в руки, сняла с плеча сумку и решительно заявила, – здесь лекарства, термос с горячим бульоном и еще кое-какая еда.

– Не надо, – отрицательно помотал головой Йенс, и к своему вящему удивлению я неожиданно поняла, что он абсолютно трезв.

–Еще как надо! – сходу отмела возражения я, – ты меня впустишь?

– Нет, – многозначительно загородил проход Йенс, – не приходи больше. Я серьезно.

– Почему? – вскинула брови я, мучительно стараясь снова не сорваться на плач.

– Потому что я не хочу, чтобы ты видела, как я умираю, -спокойно объяснил Йенс, и у меня окончательно снесло крышу.

– Прекрасно! – выдохнула я, – а чтобы Ханна и ее дочки делили твое наследство, значит, хочешь! Они уже все распланировали на случай твоей смерти, Ханна собирается забрать тебя отсюда, чтобы ты умер не в одиночестве, а на руках у любящей супруги, и заставить фрау Беккер оплатить твои долги вместо нее.

–Неплохо придумано, в духе Ханны, – оценил озвученную схему Йенс, надрывно откашлялся и подозрительно уточнил, – а ты откуда все это знаешь?

– От твоей жены! – мрачно сообщила я, – в отличие от тебя, Ханна мне доверяет. А ты даже за порог меня теперь не пускаешь.

– Я возьму лекарства, – протянул мне руку Йенс и вымученно усмехнулся, – в знак доверия.

– И это все? –я выразительно заглянула внутрь, но Йенс на корню пресек мои поползновения просочиться в дверь.

– Спасибо, Беата, но на этом точка, – грудная клетка Йенса яростно заходила ходуном, и следующие слова дались ему с немалым усилием, -мне тяжело признаваться, но всё это время я был слишком пьян, чтобы до конца осознавать, сколько ты для меня делаешь.

– И буду делать дальше, Йенс! – пообещала я в преддверии чего-то ужасного и неотвратимого.

– Не будешь! – отрубил Йенс, – а сейчас, спасибо за всё, и прощай. Домой, Беата, к Эберту, и чтобы твоей ноги здесь больше не было. Кажется, я тебе уже это говорил, но потом напился и всё забыл. Учти такого не повторится. Я даже спрашивать тебя не буду, зачем ты два года сюда ездила, просто уходи и никогда не возвращайся. Что ты стоишь? Или мне позвонить Эберту, чтобы он сам решил этот вопрос?

Хорошее в этом было только одно – Йенс взял лекарства и вроде бы согласился их принимать, чтобы не позволить Ханне осуществить свою хитроумную комбинацию. А в остальном…. Пустота, которую мне полностью заполнял собою Йенс опять заняла утраченные позиции в моей душе. Я ушла не, оглядываясь, негласно признавая правоту Йенса, чудом не угодила в аварию по дороге в Ор-Эркеншвик, а когда зашла домой, вдруг услышала в гостиной возбужденные мужские голоса. Мой муж вернулся из Голландии и теперь делился с Куртом свежими впечатлениями. Так как в беседе внезапно промелькнуло мое имя, я не удержалась от соблазна, и затаилась под лестницей.

ГЛАВА V

– Вчера я здорово оттянулся в Амстердаме, – с многозначительной ухмылкой рассказывал Эберт, – не поверишь, но мне даже не жалко денег, которые я оставил на улице Красных фонарей. Эта крошка всё честно отработала, ты бы видел, что она со мной вытворяла, как она стонала, как извивалась, как она умоляла меня не останавливаться…

– Она – профессиональная шлюха, а ты – щедрый клиент, чему тут удивляться? – с бездарно скрываемой завистью в голосе Курт попытался сделать вид, что бурный восторг Эберта ему абсолютно не понятен.

– Шлюха шлюхе тоже рознь, дружище,– авторитетно поведал мой муж, и мне стало ясно, что Эберт великолепно знает толк в предмете обсуждения и регулярно освежает свои знания на практике, – одна может всем видом показывать, что она тебя хочет, и как ей безумно нравится, когда ты ее трахаешь, а другая молча лежать под тобой и, скучающе закатив глаза, ждать, пока ты спустишь. А бревна в постели мне и дома хватает.

– Да брось, – недоверчиво хмыкнул Курт, – я всегда думал, что девчонки из бывших соцстран просто огонь…

– Раньше я тоже так думал, – вздохнул Эберт, – возможно, это мне так не повезло, но у Беаты оказался темперамент снулой рыбы. Слава богу, она хотя бы нормально справляется с обязанностями по хозяйству, но мне уже начинает казаться, что домработница обошлась бы мне, что называется, меньшей кровью. По крайней мере, она бы не утомляла меня своим нытьем, не ходила бы вечно с кислой миной и мне не надо было бы оплачивать ее текущие расходы. А что теперь? Да стоит мне намекнуть на развод, как эта бедная овечка сразу перестанет изображать из себя вселенскую тоску и выкатит мне такие алименты, что в итоге я останусь без гроша.

–А мне вот интересно, Эберт, чем она вообще недовольна? –горячо поддержал возмущение моего мужа Курт, – неужели до нее не доходит, что всем, что у нее сейчас есть, она обязана тебе? Живет в Европе на всем готовом, не работает… Что ей еще надо?

– Да ее саму не поймешь! –отмахнулся Эберт, – сначала она мнила себя великим журналистом и считала, что все ведущие издания только и ждут, как бы напечатать ее статейки. Потом я ей доходчиво объяснил, что меня это не устраивает, и не для того я ее сюда вёз, чтобы она уподобилась местным феминисткам и декларировала право на независимость. И тогда Беата принялась нудить насчет детей…

– Ну тут как раз всё логично, – заметил Курт, – ей же нужно подстраховаться… С ребенком ты ее точно не бросишь, а если и бросишь, то будешь содержать всю оставшуюся жизнь. Держи еще пива!

– Спасибо, -Эберт открыл бутылку и, сделав несколько булькающих глотков, продолжил, – даже моя теща намного умней Беаты, она понимает, что, если бы не я, ее любимая дочка давно вышла бы замуж за какого-нибудь тупого нищеброда, наплодила бы ему целый выводок и всей семьей села бы на шею родителям. Когда я работал в столице, я, знаешь, сколько таких насмотрелся… Но я выполняю любые капризы Беаты, а она при этом всё делает, будто из-под палки… Это конкретно раздражает…

– Может, ей скучно? – предположил Курт, – пусть моя Габи научит ее рукоделию, будут вместе вязать эти дурацкие игрушки, которыми у нас уже весь дом завален?

– У твоей Габи вполне естественное, чисто женское хобби, а Беата все время строит из себя интеллектуалку и черта с два ты ее заставишь вышивать крестиком или штудировать кулинарные книги, – Эберт со стуком оставил бутылку и раздраженно добавил, – как же я ошибался, думая, что знаю, где искать идеальную жену. Мне говорили, что девушки в бывшем Союзе не только самые красивые и страстные, но к тому же самые скромные и непритязательные, а еще я слышал, что они спят и видят, как бы уехать в Европу и будут по гроб жизни признательны тому, кто их заберет. И что я имею, Курт? За особой красотой я изначально не гнался, думал, не надо мне писаной красавицы, замучаешься любовников отгонять. Готовит так себе, хотя за столько лет могла бы уже кухню всего мира освоить. Говорить с ней не о чем, а когда я беру ее с собой в гости или на деловые встречи, ей там явно неинтересно, и она, в основном, молчит. Ну и сексуальности в ней, увы, нет ни грамма. Она словно трудовую повинность в спальне отбывает: вроде и никогда мне не отказывает, и голова у нее не болит, и на всё соглашается, короче, классическая резиновая женщина.

– Да уж старик, врагу не пожелаешь, – посочувствовал Курт, звякнул открывашкой, отхлебнул пива и решительно констатировал, -надо было тебе польку брать, как у меня, или сербку, как у Хайнца Майстера. Может, вам с Беатой правда ребенка родить? Тебе ее уже все равно с шеи не скинуть, а так ей хоть будет, чем заняться, глядишь, и характер поменяется… Моя Габи после того, как сыновья появились, совсем другим человеком стала, вся дурь у нее из башки сразу выветрилась, а то ведь тоже и на работу выходить хотела, и учебу ей подавай…

– Даже не знаю, – с сомнением протянул Эберт, залпом допивая пиво – наверное, в чем-то ты и прав. Если забеременеет, срежу ей все расходы, скажу, что те деньги, которые она сейчас на фитнес тратит, или зачем она там в Даттель мотается, теперь полностью пойдут на ребенка. А начнет возникать, я ее быстро на место поставлю.

– Вот это дело, дружище! –от души одобрил высказанные Эбертом мысли Курт, – подожди, еще пива достану! Давай за тебя!

По-прежнему оставаясь незамеченной для увлеченных мужским разговором собеседников, я осторожно выскользнула во двор, жадно вдохнула ртом холодный сырой воздух Ор-Эркеншвика и в изнеможении прислонилась к поросшему темно-зеленым мхом стволу. Несколько минут я неподвижно стояла под деревом и мучительно пыталась понять, что я сейчас ощущала. Обиду? Злость? Разочарование? Или все-таки облегчение от того, что Эберт сам озвучил всё то, о чем я давно догадывалась, и отныне я могла с чистой совестью разорвать порочный круг и подать на развод? Честно сказать, что я его не люблю, что мы чужие люди, что нас ничего не связывает, и я хочу навсегда уехать из Германии? Успокоить Эберта, что я не стану требовать с него содержания и официально откажусь от всех имущественных претензий, сбросить с себя эти цепи, вернуться в столицу и научиться жить заново. Без Эберта. И без Йенса?

Я сознавала, что в таком состоянии мне не следует садиться за руль, но ничего не могла с собой поделать. Лишь после того, как я едва не сбила фонарный столб, а водитель встречного автомобиля выразительно покрутил пальцем у виска, у меня хватило здравого смысла припарковаться у супермаркета и дальше пойти пешком. Полтора километра я шла в Хорнебург по обочине дороги, не чувствуя ни холода, ни ветра, ни усталости, а по пятам за мной гнались серые, набухшие тучи и норовили обрушить мне на голову смешанный со снегом дождь. А когда в сумке внезапно завибрировал мобильник и на дисплее высветился номер Эберта, я собралась с духом, ответила на звонок и совершенно будничным тоном солгала, что у знакомой по фитнес-клубу сегодня день рождения, и мы всей группой отмечаем праздник в кафе. Эберт великодушно не стал возражать против моего опоздания к ужину, передал мне привет от Курта и благополучно отсоединился, а еще через мгновение со стороны Хорнебурга вылетела машина Ханны, и мне оставалось лишь надеться, что, двигаясь на такой большой скорости, «подруга» физически не успела опознать в закутанной в капюшон фигуре супругу Эберта Штайнбаха. Зачем Ханна ездила к Йенсу я могла лишь предполагать, а, учитывая, что я и сама толком не понимала, с какой целью меня снова понесло в Хорнебург, анализировать чужую мотивацию у меня не было ни желания, ни элементарного морального права. У меня, можно считать, уже вообще ничего больше не было: ни мужа, ни семьи, ни будущего, только эта безумная попытка продлить агонию…

В нескольких метрах от заброшенной конефермы меня, наконец, догнали тучи и яростно разразились дождем, я побежала по грязи, пару раз чуть не растянулась во весь рост, и в отчаянном порыве с неведомо откуда взявшимся приливом сил непрерывно замолотила в дверь.

– Ты меня плохо поняла? Тогда повторяю еще раз – проваливай отсюда по-хорошему, иначе мне придется забыть о том, что ты женщина, и вытолкать тебя взашей! – не оставляющим ни малейших сомнений в серьезности своих намерений голосом пригрозил невидимый снаружи Йенс, – может быть таким образом ты поймешь, что нам не о чем разговаривать.

– Я просто хотела попрощаться! За что ты так со мной обращаешься? – по моим щекам градом катились то ли слезы, то ли дождевые капли, а от осознания горького факта, что даже здесь я никому не нужна, меня душил тугой комок глухих рыданий. И все же я должна была найти в себе волю хотя бы напоследок сохранить достоинство.

– Я уезжаю из страны, Йенс, – я стремительно развернулась на сто восемьдесят градусов и вполоборота крикнула в пустоту, – развожусь с Эбертом и возвращаюсь домой. Я приходила сказать, что больше тебя не побеспокою.

– Беата? Черт, подожди! – дверь вдруг распахнулась у меня за спиной с душераздирающим скрипом и, судя по хлюпающей позади грязи, Йенс бросился мне вдогонку, но я не собиралась даже оглядываться, – Беата, да постой же ты! Что с тобой? Ты вся промокла… Где твоя машина? Прости меня за грубость, я думал, это опять Ханна!

– Меня ты ведь сегодня тоже выгнал, – не оборачиваясь, напомнила я, и решительно ускорила шаг, – я зря пришла туда, где меня не ждут, но я уже ухожу.

– Не уходи! – Йенс резко схватил меня за плечи, и с какой-то злой иронией я вдруг отрешенно резюмировала, до какой степени мы с ним оба слабы и больны: у меня не осталось сил вырваться, а у него – меня удержать. А проклятый дождь будто специально полил еще сильнее, чтобы окончательно нас добить.

– Идем внутрь, – первым отмер Йенс и ненавязчиво увлек меня за собой. Я не стала сопротивляться: разве я не сама стучала в эту дверь в надежде, что Йенс меня впустит?

– Кажется, тебе немного лучше…, – одними губами прошептала я, машинально отмечая, что некоторое время назад портретное сходство Йенса с жуткими персонажами фильма про зомби выглядело куда более очевидным.

– Твои лекарства помогли сбить температуру, мне действительно чуть –чуть полегче, – подтвердил Йенс, надолго закашлялся и приглашающим жестом указал в сторону единственной жилой комнаты, – проходи, там теплей. Хотя ты здесь, по-моему, лучше меня ориентируешься, да?

– Да, -судорожно кивнула я, бегло осмотрелась и, с трудом переборов нахлынувшие эмоции, спросила, – раз уж ты начал со мной разговаривать, может быть, ответишь, как ты тут живешь?

– Ты не поймешь, -задумчиво произнес Йенс, и от закипающего раздражения мне даже стало жарко, – меня уже много лет не заботит состояние этого тела, чем быстрее тело разрушится, тем быстрее освободится сознание.

– Это самое идиотское оправдание, которое мне доводилось слышать! – в лицо выпалила я, – не проще ли сразу в петлю залезть, чем годами пить, не просыхая, жить в сарае и превращаться в скотину?

– Я говорил, что ты не поймешь, – усмехнулся Йенс, словно и не замечая моего раздражения, – но тебе этого и не нужно. Я сейчас чайник поставлю, отогреешься и расскажешь, что случилось у вас с Эбертом…

– Надо же, поверить не могу, что ты знаешь, где в этом бардаке стоит чайник, – издевательски скривилась я, -да ладно, самой как-то сподручнее, привыкла уже за два –то года…Заварка осталась?

–Вроде бы, глянь на полке, – без особой уверенности пожал плечами Йенс и неожиданно добавил, – между прочим, я тоже не понимаю, что ты здесь делаешь, если ты из-за этого злишься. Твое поведение для меня такая же загадка, как и для тебя моё. Не хочешь мне ничего сказать по этому поводу?

– Ты не поймешь! – вырвалось у меня, и я вдруг поняла, что действительно недалеко ушла от Йенса.

– Ну вот, – на долю секунды сухие, потрескавшиеся губы Йенса тронула едва уловимая улыбка, – счет один-один. Накинь одеяло, оно не слишком чистое, но это всё же лучше, чем дрожать от холода. Я бы налил тебе выпить, но у меня ничего нет.

– Сегодня день сплошных сюрпризов, – удивленно фыркнула я, – ты взялся за ум?

– У меня остались нерешенные вопросы с Ханной, – уклончиво сообщил Йенс,– мне необходимо закончить кое-какие дела.

–А потом? – сквозь шипение электрочайника уточнила я.

– Ждать, – закашлялся Йенс, – ждать, когда это тело станет непригодным. Так что случилось? Эберт причинил тебе боль? И где машина?

–На парковке, в городе, какая разница? – тряхнула влажной головой я, -до нее меньше часа ходьбы. Не беспокойся, я не собираюсь у тебя задерживаться. Обсохну и сразу уйду.

–Я не пущу тебя под дождь. Твоему телу еще служить и служить, и ты должна его беречь, – завел любимую пластинку Йенс, и меня напрочь покинули жалкие остатки самообладания.

– Прекрати эту чушь! – истерически взвизгнула я, – слышать ее не могу. Ты –сумасшедший, и я, видимо, тоже, раз два года ходила к тебе, как на работу. Но теперь со всем этим покончено, я уезжаю! Ты можешь и дальше загонять себя в гроб, а Эберт снимать проституток и жаловаться Курту, какая я неблагодарная дрянь. Идите вы все к чертям собачьим, и ты, и Эберт, и Ханна, и вся эта никчемная жизнь. Мне надо было сразу подать на развод, когда жить с Эбертом стало совсем невыносимо, когда мы стали чужими, когда я поняла, что рядом с ним так и останусь домохозяйкой, а на мои мечты ему плевать!

– Почему ты так долго терпела? – тихо спросил Йенс, и мне мигом расхотелось истерить под его пристальным взглядом, – надеялась, что всё наладится? Боялась остаться без денег? Родители давили?

– И это тоже, – опустила глаза я, но затем дерзко вскинула голову, – а еще мне казалось, что я тебе нужна. Мне казалось, что однажды я пойму, что с тобой происходит, но мне нужно было просто признать, ты обычный сумасшедший, и мое предчувствие, моя интуиция – это просто оправдания бездействию. Бредом про тело и сознание ты оправдываешь нежелание менять образ жизни, а я пряталась за своими глупыми фантазиями от страха неопределенности. Вот и всё, Йенс, поговорили, впервые за два года. Мне пора. И не надо опять про дождь, не сахарная, не растаю.

– Люди везде одинаковые, Беата, – без всякой логики сказал Йенс, – тебе нужно смириться с мыслью, что такие эберты, ханны и курты будут окружать тебя всю жизнь, в какой бы стране ты не жила, и чем бы ты не занималась. Они так же будут сплетничать, лгать, предавать, подставлять и использовать тебя, некоторые из них будут даже искренне любить тебя, но понимать эту любовь исключительно по-своему и недоумевать, отчего ты не отвечаешь взаимностью. Либо ты научишься сосуществовать с этим миром, постоянно скрываясь под масками, либо ты в нем не выживешь. Но я уверен, у тебя все получится, с опытом ты нарастишь слоновью кожу и перестанешь принимать всё близко к сердцу, перестанешь так остро чувствовать боль и несправедливость.

– А почему тогда у тебя этого не вышло? – одними губами прошептала я, глубоко потрясенная внезапной откровенностью Йенса.

–Потому что я из другого измерения.

ГЛАВА VI

–Иногда мне кажется, что я тоже…, – с философской обреченностью выдохнула я, предсказуемо разочарованная тем фактом, что мой собеседник в очередной раз уклонился от конкретного ответа, малодушно укрывшись за ширмой банальной, в принципе, метафоры, однако дальнейшая реакция Йенса непроизвольно заставила меня насторожиться. Каким-то пугающе механическим движением он высыпал заварку в жестяную кружку, влил кипяток, а затем вдруг обеими руками стиснул меня за плечи и с неожиданной силой притянул к себе, чтобы в упор заглянуть мне в глаза и на полном серьезе сообщить:

– Я действительно не отсюда. Ты же сама хотела услышать правду, но похоже, ты оказалась к ней не готова, да?

Я решительно сбросила ладони Йенса и в многозначительном молчании уверенно направилась к выходу.

– Лучше бы мы вообще не разговаривали, -на ходу бросила я, – теперь мне окончательно ясно, что я зря приехала.

–Считаешь меня сумасшедшим? – без труда прочел мои мысли Йенс, и в бессознательной надежде, что он не позволит мне уйти, я инстинктивно замедлила шаг, -я заранее знал, что ты не сможешь понять, но почему-то всё равно тебе рассказал. Просто забудь мои слова и никому о них не говори, иначе и тебя начнут подозревать в шизофренических наклонностях. Однажды я через это уже проходил, и не могу допустить, чтобы ты тоже пострадала.

–Йенс! – я резко повернулась к нему лицом, набрала в легкие побольше воздуха и на одном дыхании выпалила, – у тебя точно не осталось ничего выпить? По-моему, такие разговоры на трезвую голову не ведутся.

– Увы, – красноречиво развел руками Йенс, – всё, что было, давно выпито, а в последние пару дней я не мог даже подняться с кровати. Но это тело оказалось гораздо более живучим, чем я предполагал – если честно я не думал, что оно протянет так долго. Судя по всему, Йенсу Беккеру достался отличный набор генов, но, будь у меня в свое время возможность выбора, я бы предпочел тело с менее высокой степенью устойчивости к деструктивному воздействию.

–Черт! – не выдержала я, – один из нас, однозначно, полный псих. В здравом уме такого бреда точно не несут. Пожалуй, я пойду, а то у меня начинает складываться ощущение, что тоже съезжаю с катушек.

–Чай заварился. Погрейся, а потом иди, – если у меня отчетливо звенел голос, то у Йенса заметно тряслись руки – то ли от вызванной продолжительной болезнью слабости, то ли вследствие непростительно затянувшегося похмелья, а может быть, сжимающие сигарету пальцы предательски дрожали из-за непреодолимого волнения, внезапно охватившего моего до боли странного собеседника.

– Почему ты на меня так смотришь? – внезапно спросил Йенс, и до меня запоздало дошло, что уже несколько секунд я неотрывно вглядываюсь в его изможденное, небритое лицо с запавшими в черных провалах глазами, потрескавшимися губами и глубоко залегающими бороздами морщин – типичное лицо немолодого алкоголика, напрочь переставшего заботиться о собственной внешности. Прибавьте к этому безразмерные обноски, заменяющие Йенсу одежду, немытые волосы и неистребимое амбре, прочно поселившееся в убогом жилище, и портрет опустившегося на самое дно человека обретет завершающие штрихи. Вот только отчего все эти два года меня ни на мгновение не покидало необъяснимое чувство, что я постоянно смотрю сквозь этот отвратительный образ и явственно вижу, как из-под карикатурного обличья проступают совсем иные очертания?

– Расскажи мне о другом измерении, – после кратких, но невероятно мучительных сомнений, попросила я, – я обещаю, что попробую тебя понять.

Грубая, заскорузлая ладонь Йенса мимолетно коснулась моей щеки, а в его мутных глазах вспыхнул ослепительно яркий огонек, и я порывисто отпрянула назад, опаленная жаром этого неистового пламени.

– Я мало что помню, – с откровенной досадой признался Йенс, нервно сбивая пепел прямо на пол, – я здесь уже почти пятьдесят лет, и с каждым днем воспоминания тускнеют и стираются. Когда мое сознание переместилось в тело Йенса Беккера, я был ребенком, я учился жить в чужом мире практически с нуля, но так толком и не приспособился к местным порядкам. Вроде бы я всё делал, как положено: получил образование, освоил профессию, женился, завел детей, занялся бизнесом… Но ты сама видишь, что вышло в итоге. Я не смог влиться в этот социум, потому что в моем родном измерении общество существует по другим законам. Те моральные нормы, которые прививались мне с рождения здесь попросту не работают. Здесь никого не карают за такого рода преступления, как, скажем, подлость, трусость, алчность, угодничество, предательство, равнодушие, спесь… Даже напротив, местное общество напоминает мне кривое зеркало, где все эти пороки возведены в ранг вполне приемлемых и допустимых, а в определенных случаях, жизненно необходимых вещей.

–То есть ты хочешь сказать, что где-то в параллельном мире можно угодить в тюрьму, к примеру, за подлость? – недоверчиво фыркнула я, с горечью констатируя, что Йенс, бесспорно, пребывает не в себе, но его заразительное безумие выглядит при этом непостижимо притягательным, – по-моему, это технически неосуществимо, если уж на то пошло.

– Со здешним уровнем развития технологий, да, – кивнул Йенс, – а в моем измерении каждому новорожденному в мозг имплантируется органический носитель, содержащий исчерпывающий Свод Правил. В законодательстве предусмотрена подробная градация так называемых «моральных» преступлений по степени тяжести и установлен строгий лимит нарушений. По достижении гражданином совершеннолетия он вправе вынуть чип только при наличии положительной статистики поведения. При отсутствии таковой, имплант остается еще на пять лет. Данная система себя прекрасно зарекомендовала: к наступлению совершеннолетия полностью формируется моральный облик индивида, и в будущем человек уже не нуждается в ограничителях и свободно живет, руководствуясь лишь своими внутренними убеждениями. Ну а тем, у кого постоянно возникает умысел совершить нечто в корне противоречащее общепринятым нормам, приходится до конца своих дней жить с чипом в мозгу, так как от аморальных поступков таких личностей сдерживает лишь страх перед неотвратимым наказанием.

– Да у нас бы каждый второй с этими чипами пожизненно ходил, а оставшаяся половина отбывала бы сроки на нарах, – вырвалось у меня, – господи, Йенс, как тебя до сих пор в психушку не упекли?

– Ты- первая, кому я рассказываю правду о себе, – трясущимися пальцами Йенс неуклюже поджог сигарету, и я физически ощутила, насколько тяжело ему дается это разговор по душам, – мне почему-то вдруг показалось, что ты сумеешь меня понять…

–У тебя тоже стоит такой чип? – великолепно сознавая, что если уже сдавать Йенса в дурдом, то и мне нужно срочно резервировать место в соседней палате, поинтересовалась я. Более того, в словах Йенса содержалась пусть весьма своеобразная, но всё же неоспоримая логика, и озвученная им концепция общественного устройства вдруг показалась мне удивительно правильной и справедливой.

–В этом теле нет никаких инородных предметов, – отрицательно помотал головой мой собеседник, -но при рождении мне, как и всем детям, тоже внедрили носитель. Видимо, мне хватило пяти лет жизни с чипом и личного примера моих родителей, которым импланты раз и навсегда удалили в восемнадцать, чтобы твердо усвоить Свод. Только я чересчур поздно сообразил, что для того, чтобы выжить в этом измерении и добиться маломальского успеха следует не только поступать с точностью до наоборот, но и все время быть готовым к такому поведению со стороны окружающих. Я невыносимо устал, у меня больше нет сил. Единственное, чего жду, это скорейшей биологической смерти тела Йенса Беккера.

– Если бы ты так уж хотел умереть, давно бы нашел куда более быстрый и надежный способ, чем глушить спиртное в три горла, – с безгранично кощунственной на фоне искренних признаний Йенса усмешкой усомнилась я, но тот в ответ на мою оскорбительную реплику не выразил ни малейших признаков обиды.

– Я говорил тебе про Свод, – спокойно напомнил Йенс, – суицид включен в основной перечень запретов. Сложно объяснить, но я не могу переступить через внутренний барьер, хотя ты права, это был бы идеальный выход из ситуации. Извини…

Я с ужасом наблюдала, как Йенс задыхается в долгом приступе изматывающего кашля и уже вознамерилась было силой отнять у него сигареты, но потом лишь в отчаянии махнула рукой: что я могла противопоставить этому противоестественному желанию расстаться с жизнью?

– Ты уверен, что смерть тела автоматически освободит твое сознание? – осведомилась я после того, как Йенса немного отпустило, – и откуда тебе известно, что произойдет потом?

– Мне ничего не известно, – мрачно поведал Йенс, – я просто надеюсь на удачу и верю, что, избавившись от материальной оболочки я, наконец, смогу преодолеть границу измерений и вернуться в свой мир.

– Ну а здесь ты вообще, как оказался? – я объективно понимала, что нахожусь словно под гипнозом этого завораживающего бреда, но никак не могла остановиться, с нездоровым любопытством выспрашивая у Йенса все новые детали.

– Несчастный случай, – не стал распространяться мой собеседник – если тебе угодно, катастрофа. Родители погибли, а мое сознание переместилось в тело Йенса Беккера. Я прожил чужую жизнь, причем, прожил ее таким образом, что мою смерть никто не будет оплакивать.

–Я буду! – я с ненавистью поставила кружку с недопитым чаем на грязную, заляпанную скатерть и, отбросив предрассудки, стиснула дрожащие пальцы Йенса в своей липкой от волнения ладони, – не важно, верю я тебе сейчас или нет, но, если ты попросишь меня остаться и не уезжать из Германии, я это сделаю, а взамен ты перестанешь себя убивать.

– Нет, – отчеканил Йенс, – это не обсуждается. Думаю, тебе не стоит рубить с плеча и рвать с Эбертом. Где гарантия, что на родине ты найдешь кого-то лучше?

–Я не собираюсь никого искать, лучше уж быть одной, чем жить с человеком, который видит в тебе только домработницу, -при мысли о необходимости возвращаться домой и снова общаться с Эбертом, меня передернуло от омерзения, и почувствовавший мое состояние Йенс осторожно высвободил руку.

– В моем измерении мужчина и женщина, вступающие в брак, обязаны сообщать свои мотивы, – задумчиво поведал Йенс, – Свод не запрещает жениться по расчету или еще по каким-то обоюдным договоренностям, но стороны должны честно уведомить друг-друга до свадьбы. Здесь меня уже дважды обманывали, и с точки зрения местных законов, у меня нет шансов добиться справедливости. На самом деле, Эберт ничем не хуже других, может быть, вам с ним нужно поискать компромисс?

– Эберт его уже нашел! – зло рассмеялась я, – он даже готов согласиться на ребенка, только бы я навсегда распрощалась со своими амбициями. Но теперь я не хочу детей от Эберта.

– Я не знаю, что тебе сказать, – расписался в своей беспомощности Йенс, – у Клары, моей первой жены, двое детей от…от этого тела, и они тоже считают меня ничтожеством, а я в свою очередь, вообще не испытываю к ним никаких родственных чувств. В отношения с Ханной я вступал осознанно, этот союз казался мне обоюдно выгодным, но я выполнил свою часть обязательств, а она…

– Быстро поняла, что с тебя больше нечего взять, и выселила в Хорнебург, – закончила фразу я и в сердцах добавила, – черт знает что, ты как будто и вправду из другого измерения, раз позволил Ханне и ее дочкам беспрепятственно обобрать себя до нитки.

– Я и вправду из другого измерения, Беата, – эхом отозвался Йенс, – а ты плоть от плоти этого мира, поэтому ты справишься, ты выживешь, ты всё преодолеешь. А я тут больше не могу… Не могу ошибаться и разочаровываться, но в то же время не могу измениться и перестроиться. Пожалуйста, уходи, я тебя умоляю.

– Йенс, так нельзя! – что-то во мне вдруг оборвалось, как обрывается до предела натянутая струна, и вся накопленные за пять лет пустой жизни в Ор-Эркеншвике эмоции разом выплеснулись наружу. Я обхватила Йенса за шею и заговорила торопливым, горячечным шепотом, – тебе надо уехать из Хорнебурга, послать их всех куда подальше, и начать новую жизнь в другом городе, где тебя никто не знает. Мне удалось скопить кое-какие деньги, этого должно хватить, пока ты не устроишься. Я могу дать тебе… занять… хорошую сумму, на первое время ее будет достаточно, чтобы снять жилье и…

–Прекрати немедленно! – Йенс буквально отшвырнул меня в сторону, я ударилась об угол стола и на глазах у меня обильно выступили слезы, – ты хотела правду, ты ее получила. Больше здесь не появляйся! Решай, что делать со своей собственной жизнью, но не пытайся вмешиваться в мою. Если тебе все понятно, то я тебя не задерживаю!

– Йенс, открой! Йенс, я требую меня впустить! – снаружи внезапно донесся хриплый, прокуренный голос Ханны, у меня на мгновение остановилось сердце, а когда в дверь замолотили тяжелые мужские кулаки, и в глазах Йенса заметались отблески стремительно нарастающей паники.

– Я же говорила, он там допился до чертиков, и никому не открывает, – раздраженно прошипела Ханна, – хорошо, хоть ты согласился со мной съездить, а то я не знаю, чего и ждать от этого алкоголика, даже страшно к нему одной соваться.

–Йенс, это Эберт! – крикнул мой муж, – ты обязан впустить Ханну, и, если ты ей не откроешь, я выломаю дверь.

ГЛАВА VII

– Йенс, я не шучу! – учитывая, что мы с Йенсом одновременно застыли в судорожной неподвижности, так и не дождавшийся ответа Эберт настойчиво продолжил стучать под громкий аккомпанемент в исполнении Ханны, извергающей раскаленную лаву бесчисленных ругательств. Казалось, мощными ударами своих внушительных кулаков Эберт вбивает гвозди в крышку моего гроба, причем, я уже начинала явственно ощущать нехватку кислорода, и перед глазами у меня плыло пронзительно алое марево.

– Сиди тихо и не подавай голоса! – еле слышно прошептал мне в самое ухо Йенс, красноречиво зажимая мой приоткрытый в беззвучном крике рот грубой, шершавой ладонью, и я лихорадочно кивнула с призрачной надеждой не столько спасти безупречную репутацию добропорядочной фрау Штайнбах, сколько не позволить разъяренному Эберту незаслуженно устроить здесь крупномасштабный погром.

– Какого дьявола вы оба сюда приперлись? Разве я уже не говорил тебе проваливать ко всем чертям и оставить меня в покое, Ханна? – без особого пиетета осведомился Йенс, и я внезапно поймала себя на мысли, что всего пару минут назад он до глубины души поражал меня прекрасно выстроенными фразами и четкими формулировками, разительно контрастирующими с нынешним лексиконом.

– Надо же, продрал глаза, сукин сын! – неподдельно обрадовалась Ханна, потом, видимо, запоздало вспомнила об истинных целях своего приезда, и отрепетировано запела в совсем иной тональности, – слушай, Йенс, хватит валять дурака, давай уже открывай! Я хочу тебе помочь!

– Пошла бы ты со своей помощью на…, – окончательно перестал утруждать себя изящными манерами Йенс, – заткнись и убирайся отсюда!

– Йенс, я хочу отвезти тебя в больницу в Даттель, пока ты тут не сдох, как собака, – скрепя сердце, Ханна предприняла отчаянную попытку договориться с неуступчивым мужем, но по понятным причинам Йенс, однозначно, не намерен был сдавать позиции, – у тебя воспаление легких, или еще чего похуже, ты хоть башку врубай иногда, мать твою!

– Отвяжись от меня, Ханна, я сам разберусь! – словно в подтверждение навскидку озвученного Ханной диагноза, Йенс вдруг согнулся пополам в жутком приступе кашля и в изнеможении повис у меня на плече.

– Йенс, не будь идиотом! – потребовал Эберт,– такими темпами ты точно скоро загнешься… Не хочешь в больницу, черт с тобой, но тебе нельзя и дальше жить в этом вонючем сарае…

– Поехали домой, Йенс, отлежишься в тепле, поешь горячего, помоешься по-человечески…, – подключилась к непростым переговорам Ханна, и ее хриплый голос наполнился фальшивой заботой, – Йенс, прошу тебя, открой!

– Я сказал, отстань от меня, – заорал Йенс с такой откровенной злобой, что даже мне на мгновение стало как-то не по себе, – к тебе это тоже относится, Эберт!

– Вот же дерьмо! – искренне возмутилась доведенная до белого каления Ханна, – у тебя и раньше-то никогда ума не было, так ты, похоже, и последние мозги пропил! Все нервы мне вымотал, скотина проклятая! Ломай дверь, Эберт, нечего с ним миндальничать, он же не соображает ни черта. Отвезем его ко мне, пусть проспится, а там посмотрим, что с ним дальше делать. Может, в больницу, а может, сразу и в психушку, пусть его санитары усмиряют, у меня уже сил никаких на этого гада нет. Он не сегодня- завтра копыта отбросит, а я, значит, буду за свой счет его хоронить и долги оплачивать? Да ни хрена подобного! Последний раз предупреждаю, Йенс, если не откроешь по-хорошему, Эберт тебя за шкирку вытащит!

–Я вызываю полицию, – практически по слогам отчеканил бледный, как полотно, Йенс, успокаивающе сжимая мою ладонь, и у меня всё похолодело внутри, – я обвиню тебя и Эберта в нарушении права на неприкосновенность частной собственности. Хочешь проблем на свою задницу, Ханна, я тебе их устрою! Ну что, Эберт, все еще собираешься ломать дверь?

– Какая еще, к черту, собственность! – иерихонской трубой взвыла Ханна, – ты совсем одурел, Йенс! Эта земля и все, что на ней построено, принадлежит Хайнцу Майстеру, он тебя сюда только из жалости на время перекантоваться пустил! Эберт, ну что это такое, у него же белая горячка в чистом виде началась… Он же не жрет ничего, от лекарств отказывается… Помяни мое слово, Эберт, эта пьяная свинья до утра не дотянет, надо что-то делать…

– Эберт, не смей трогать дверь, иначе тебе придется объясняться с полицией! – с мрачной отчетливостью пригрозил Йенс, – я позвоню и сообщу, что в мое жилище пытаются силой проникнуть посторонние.

–У тебя нет никакого жилища, придурок, – в бешенстве завопила Ханна, – тебе самое место под забором валяться, да ты только по моей милости тут подвизаешься, думаешь, почему Хайнц тебя не выгоняет? Потому что я его каждые выходные бесплатной выпечкой снабжаю, а оно мне на хрен не надо! Так с какого перепуга ты мне еще права качаешь?

–Я все сказал, Ханна, – с ледяным безразличием откликнулся Йенс, и я заметила, что он параллельно озирается по сторонам в мучительном поиске надежного укрытия, где я могла бы спрятаться. Как назло, ничего подходящего упорно не находилось, и я уже морально подготовилась в упор столкнуться с потрясенным взглядом опешившего Эберта.

– Нет, я его голыми руками придушу! – судя по всему, чаша терпения Ханны переполнилась до краев, и я с необъяснимым равнодушием осознала, что до разоблачения моей двойной жизни остались считанные секунды, – Эберт, тут все на соплях держится, один раз как следует приложишься и всё…

– Подожди, Ханна, – неожиданно проявил похвальное благоразумие мой муж, – остынь, не дело это… С этого ненормального действительно станется наряд вызвать, и мы с тобой всю ночь будем доказывать, что Йенс тут на птичьих правах обитает. Потом еще такой момент, Йенсу за ложный вызов выпишут штраф, а платить его кто будет? Оно тебе надо?

–Нет, конечно, еще только штрафа мне не хватало, -под влиянием неоспоримой логики приведенных Эбертом аргументов Ханна впала в ступор и долгое время лишь растерянно молчала и возмущенно фыркала, – и как тогда быть?

–Потерпи до утра и съезди к Майстеру – немного поразмыслив, посоветовал мой муж- скажи ему, мол так и так, Йенс стал совсем неадекватный, уснет пьяный с сигаретой и мало того, что сам сгорит, так еще и сарай этот спалит. Вот пускай Хайнц его с полицией и выселяет, а ты уже по обстановке решишь, что с этим уродом делать: или домой его заберешь, либо сразу бригаду за ним вызовешь… Короче, если мы с тобой сейчас в это дерьмо ввяжемся, сами в нем и захлебнемся, понимаешь?

– Ну да, ты прав, – неохотно согласилась Ханна, – итак уже по уши в дерьме… Эберт, ну вот за что мне такое наказание? Не дай бог, Йенс ночью загнется, на меня же его родственники скопом насядут, которые его и знать не хотели, и мамаша Беккер нарисуется…

– Успокойся, Ханна! – ободряюще попросил Эберт, – если что, я первый скажу, что ты изо всех сил старалась помочь Йенсу, но слишком уж запущенный случай оказался. Поехали отсюда, меня уже, наверное, Беата потеряла, странно, что не звонит до сих пор. Еще и этот дождь никак не кончится…

– Чтоб тебе пусто было, сволочь! – вместо прощания выдохнула Ханна в адрес своего гражданского супруга с благодарностью обратилась к Эберту, – спасибо тебе, хоть у кого-то светлая голова на плечах. Я бы тут уже все разнесла в щепки…

– Ага, -хмыкнул Эберт, – а потом Хайнц бы тебе иск об умышленном повреждении имущества впаял. Нет, Ханна, тут надо быть похитрее, а то проблем не оберешься. Ну всё, едем домой, до утра здесь нечего делать…

Когда две пары удаляющихся шагов полностью стихли за дверью, мне вдруг стало ясно, что всё это время я толком и не дышала. Меня шатало и покачивало, губы пересохли от волнения, а на лбу выступила липкая испарина. Но гораздо более сильный дискомфорт мне доставляли болезненно свежие воспоминания о только что услышанном диалоге. Если до сего дня я просто не любила и презирала своего мужа, то теперь я его ненавидела и боялась. Я представить не могла, как вернусь в Ор-Эркеншвик, загляну Эберту в глаза, лягу с ним в одну постель, усну и проснусь рядом с ним… Нет, нужно сегодня же наотмашь разрубить этот гордиев узел!

– Ты должна уйти! – Йенс поджег сигарету, нервно затянулся и красноречивым жестом указал мне на выход, – чем быстрее, тем лучше. И главное, ты должна навсегда забыть сюда дорогу. Тебе очень повезло, что Эберт отказался ломать дверь, но второй раз Фортуна может и не повернуться к тебе лицом. Не испытывай судьбу на благосклонность, Беата!

– Йенс, я не могу! – всхлипнула я, чувствуя себя загнанной в угол и совершенно не понимая, куда бежать. Я стояла напротив Йенса, в немой мольбе протягивала к нему обе руки и, будто выброшенная на лед рыба, раскрывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова. Это был очевидный тупик, абсолютная безысходность, холодная, безжизненная пустота…

– Можешь! Еще как можешь! – заверил меня Йенс и внезапно повысил голос почти до крика, -уходи сейчас же! Нет, лучше я сам тебя отвезу на роллере.

– Не надо, я дойду пешком, – тряхнула головой я, словно со стороны наблюдая, как в безвольной покорности опускаются мои руки, -знаешь, я бы предпочла, чтобы Эберт меня здесь увидел.

– Зачем? – Йенс раздавил на полу недокуренную сигарету, занес ногу, чтобы шагнуть мне навстречу, но затем вдруг передумал и остался стоять на месте.

– Так мне не пришлось бы с ним объясняться, – со вздохом призналась я, – он бы и сам все понял…

– О чем ты говоришь? – невесело усмехнулся Йенс, – если даже я до конца не понимаю, что ты делала здесь на протяжении двух лет, чего ты вдруг хочешь от Эберта? Тебе нужно прежде всего разобраться в самой себе, а уже потом принимать решения.

– Я уже во всем разобралась! – в последнем спазме неизбежной агонии расставания, я вплотную приблизилась к Йенсу и хотела было прикоснуться ладонью к его колючей щеке, но тот на лету перехватил мою руку.

– Уходи и больше не возвращайся! – попросил меня Йенс, именно попросил, а не потребовал, и я почему-то безоговорочно вняла его тихой просьбе.

На улице по-прежнему шел дождь: мелкий, затяжной и холодный. Дождевые капли смешивались со слезами, я почти ничего не различала перед собой и шла в Ор-Эркеншвик буквально по инерции. Дорога хорошо освещалась и у меня не было шансов сбиться с пути, и через полчаса отрешенного движения я добралась до парковки супермаркета, где оставила свою машину. Мокрая и продрогшая, я села за руль и долго не могла заставить себя тронуться с места. Неизвестно сколько бы я просидела в машине, если бы мой мобильник внезапно не напомнил о себе громкой трелью.

– Эберт, я уже еду! – предвосхитив вопрос своего мужа, сообщила я, – буду дома через несколько минут.

– У тебя странный голос, – сходу отметил Эберт, за пять лет брака научившийся распознавать оттенки моего настроения, – что-то случилось?

– Ничего, -солгала я, резко выжала сцепление и круто вывернула руль. Я вся дрожала от предвкушения грядущего разговора с мужем, но честно старалась сохранить хладнокровие.

– Ну и хорошо, – с легкостью поверил Эберт, – тогда я ложусь спать, с ног валюсь от усталости после Амстердама, думал отдохну, спокойно выпью пива с Куртом, как тут меня Ханна из дома выдернула. Пришлось ехать с ней в Хорнебург и уговаривать Йенса открыть дверь, но у него уже совсем ум за разум зашел от пьянства, начал нам полицией угрожать, можешь себе представить? В общем, ты одна ужинай, у меня уже глаза слипаются.

Нажав кнопку отбоя, я едва не разрыдалась от разочарования. Откладывать объяснение с Эбертом до завтра, ждать, пока он выспится после бурной ночи в квартале Красных фонарей и считать секунды до его пробуждения, чтобы поставить точку в нашей семейной жизни. Состояние мое было сейчас таково, что отрывистые удары сердца фактически заглушали голос разума, я лишь волевым усилием сдержала непреодолимое желание вернуться в Хорнебург. Собравшись с духом, я загнала машину в гараж, на цыпочках поднялась в спальню, мельком взглянула на крепко спящего Эберта и бесшумно спустилась в гостиную. Я по шею укуталась в плед, свернулась калачиком на диване в расчете на бессонную ночь, однако, так и уснула в крайне неудобной позе. Не удивительно, что, когда рано утром Эберт кое-как меня растолкал, я первым делом почувствовала ноющую боль в многострадальном позвоночнике, а уже затем сообразила, что мой всё еще муж настойчиво пытается донести до меня какую-то очень важную информацию.

– Беата, да проснись ты уже! –всячески тормошил меня Эберт, – только что Миа звонила, сегодня ночью Ханну убили.

ГЛАВА VIII

Невзирая на то, что остатки сна моментально сняло, как рукой, в течение следующих нескольких секунд я была непоколебимо уверена, что мне всего лишь приснился ночной кошмар. Но жуткое наваждение упрямо не собиралось развеиваться без следа, а когда исчерпавший все доступные способы меня разбудить Эберт резко сдернул покрывало, я окончательно осознала, что страшное известие прозвучало из уст моего мужа наяву, и распрямившейся пружиной подскочила на диване.

–Что ты сказал? – дрожащим голосом переспросила я, искренне надеясь, что все-таки ослышалась спросонья, и насильственная смерть Ханны – это не более, чем плод моего воспаленного рассудка.

–Я говорю, Ханну нашли мертвой! – безжалостно заставил меня проститься с иллюзиями Эберт, – давай вставай, одевайся побыстрей и сразу поедем. Нужно поддержать Мию…

Я потерла виски, надвое разламывающиеся в остром приступе внезапной мигрени, нервно сглотнула и рывком поднялась на ноги. Голова опасно закружилась, окружающее пространство качнулось и поплыло, а размытые контуры предметов слились в одно разноцветное пятно.

–Ты чего? – испугался Эберт, придерживая меня под локоть, – все еще болеешь, что ли?

–Недомогаю слегка, – неопределенно пожала плечами я, волевым усилием подавила мучительный рвотный рефлекс и уверенно заявила, – со мной все в порядке, сейчас только умоюсь…

В ванной я наспех ополоснула лицо, скрутила в тугой жгут растрепавшиеся во сне волосы, натянула первую попавшуюся на глаза одежду и почти бегом вернулась в гостиную к нетерпеливо приплясывающему на месте Эберту.

–Ты в курсе, как это вообще произошло? – уточнила я, уже сидя в машине рядом с мрачным, словно черная осенняя туча, мужем.

–Сама понимаешь, Миа в шоке, она постоянно плачет, половину из ее слов я и разобрать не смог, – Эберт вырулил из гаража, предупреждающе просигналил выехавшему на проезжую часть велосипедисту и с филигранной точностью встроился в поток автомобилей. Подавляющее большинство трудоспособных жителей Ор-Эркеншвика работало за пределами нашего маленького городка, и по утрам и вечерам на узких улочках наблюдалось весьма оживленное движение личного транспорта, тогда как днем здесь обычно стояла, что называется, тишь да гладь. Особняк Ханны располагался практически на выезде из Ор-Эркеншвика, и в эти ранние часы на дороге скапливалось довольно внушительное количество машин.

–Я мало, что понял, но я, в принципе, догадываюсь, как всё случилось, – Эберт притормозил пешеходном переходе, пропустил закутанную в платок турчанку с галдящим выводком разнополых детишек, и в ответ на мой вопросительный взгляд, пояснил, – не знаю, зачем Ханну опять понесло в Хорнебург, среди ночи, да еще и в одиночку. Она же прекрасно видела, что Йенс превратился в тупое и агрессивное животное, с которым совершенно бесполезно разговаривать человеческим языком.

–О, господи! – бесконтрольно вырвалось у меня, – ты хочешь сказать, что Ханну убил Йенс?

–Ну а кто же еще? – без тени сомнения подтвердил Эберт, – Хайнц Майстер застал его на месте преступления, притом, Миа сказала, что этот ублюдок спал мертвецким сном, и полиция его еле добудилась. Я всегда знал, что Йенс плохо кончит, но чтобы такое… Я же просил Ханну к нему не соваться, ума не приложу, почему она меня не послушала…

–Эберт, Йенс не мог этого сделать! – убежденно воскликнула я,– он не способен на убийство!

–Беата, прошу тебя, не будь наивной дурой, -раздраженно бросил Эберт, – вчера я сам слышал, как Йенс угрожал Ханне.

–Полицией, а не убийством! – напомнила я, – это разные вещи.

–Беата, ну что за глупости ты несешь? – выразительно скривился мой муж, -Йенс уже давно деградировал до скотского состояния, у него от пьянства все мозги к черту атрофировались. Ты просто его давно не видела, вот и думаешь, что он нормальный, а я только вчера был в Хорнебурге. Поверь мне, от прежнего Йенса в этой злобной твари ничего не осталось, у меня уши завяли, когда он Ханну матом покрыл. А она ему помочь хотела, к себе домой везти собиралась…

–Я все равно не верю, что это Йенс, – с упрямством заклинившей пластинки повторила я, чувствуя, что вот-вот сорвусь на истерический крик.

–Ханна тоже не верила, – мрачно парировал Эберт, – и где она теперь? Поплатилась жизнью за своё же милосердие. Всё выходим, и прошу тебя, не надо при Мие демонстрировать свою жалость к убийце ее матери. Уважай хотя бы ее положение, ей вот-вот рожать.

–Йенс никого не убивал! – в очередной раз не сдержалась я, но нечто в стальном взгляде Эберта мигом вынудило меня прикусить язык. Возможно, мне показалось, но, похоже, мой муж уже занес руку, чтобы влепить мне пощечину и лишь в последний момент передумал применять ко мне физические меры воздействия.

–Эберт, Беата, как хорошо, что вы так быстро приехали! – одной рукой Миа терла опухшие от слез щелочки глаз, а другой придерживала огромный живот. Ее прямые, светлые волосы неряшливыми патлами свисали по плечам, а сама она безостановочно шмыгала покрасневшим носом и периодически сморкалась в бумажный платок.

–Миа, прими наши соболезнования, и, главное, держись! – Эберт осторожно приобнял девушку, и решительно не позволил ей вновь разразиться безудержными рыданиями, -Миа, хватит! Ханну уже не вернуть, но ты сама скоро станешь матерью, и должна беречь себя ради малышки. Ну всё, успокойся, и лучше присядь…. Беата, налей Мие воды!

–Спасибо! – Миа залпом осушила стакан и бессильно растеклась в кресле. Эберт присел на корточки, аккуратно взял девушку за руку и ненавязчиво спросил:

–Полиция уже была? Что они говорят?

–Да, – кивнула Миа,– полицейские только что уехали. Эберт, боже мой, как такое возможно? Он задушил маму и спокойно лег спать. Хайнц его даже разбудить не смог! Разве это человек? Это чудовище, которое надо пристрелить, как бешеную собаку! Знаете, что сказал мне офицер? Когда они растолкали Йенса, он даже не вспомнил, что убил мою маму, это как вообще может быть? Он валялся пьяный в ноль и ему было все равно, что в коридоре лежит мамино тело. Что это за зверство? Сколько раз я говорила маме, не трогай его, пусть сдохнет своей смертью, но у нее была такая добрая душа, что она до последнего продолжала заботиться о Йенсе, помогала ему, и что получила взамен? Я ненавижу его, я бы сама его убила, я…

–Миа, тихо, тебе нельзя так волноваться, – мягко прервал излияния девушки Эберт, – мы с Беатой разделяем твое горе, для каждого, кто был знаком с твоей мамой, ее смерть – это невосполнимая потеря. Это ужасная трагедия, Миа, но ты должна быть сильной, хорошо? Ханна была чудесной женщиной, мы очень ее любили, и скорбим вместе с тобой. Ты можешь во всем рассчитывать на нас, дорогая, не стесняйся просить о помощи, мы в любой момент придем к тебе на выручку.

–Спасибо, Эберт, – растроганно пробормотала Миа, – я не знаю, как мне жить дальше. Йенс разрушил всю нашу жизнь, он оставил детей без матери, внуков без бабушки…Я осталась одна в этом доме, мне так страшно… Лукас приедет только завтра, бабушка с дедушкой тоже доберутся лишь к вечеру… Мне так плохо здесь без мамы…

–Миа, Беата побудет рядом до приезда твоих родственников, – не считая нужным предварительно заручиться моим согласием, обнадежил глотающую слезы Мию Эберт, – к сожалению, у меня есть неотложные дела в Дортмунде, но я постараюсь надолго не задерживаться.

–О, Беата! – Миа заключила меня в объятия, и к своему стыду я кое-как пересилила желание отстраниться, – не бросай меня одну, пожалуйста!

–Конечно, я тебя не брошу! – клятвенно пообещала я в приливе бурных угрызений совести, – я буду с тобой столько, сколько потребуется. Ты, наверное, со вчерашнего дня ничего не ела, а это вредно для твоей малышки. Сейчас я заварю тебе чаю и приготовлю что-нибудь легкое, договорились?

–Беата, я не хочу есть, – начало было Миа, но Эберт на корню пресек ее слабые возражения.

–Дорогая, ты несешь ответственность за свою дочку, и Беата полностью права: мы никогда себе не простим, если еще и с тобой что-то случится. Поэтому попробуй немного поесть, Миа. Ну всё, меня ждут в Дортмунде, оставляю тебя на Беату. Если что, я на связи.

–Что бы я без вас делала? – из глаз Мии опять полились слезы, – еще вчера у нас было столько планов на будущее, а сегодня все вдруг покатилось под откос! Как только земля носит на себе таких нелюдей!

–Я понимаю, что это тебя навряд ли утешит, Миа, но я верю, что по закону Йенс понесет самое суровое наказание, а после смерти отправится прямиком в ад, – Эберт по-отечески поцеловал убитую горем девушку в лоб и жестом поманил меня за собой.

–Беата, я могу быть уверен, что ты не усугубишь состояние Мии, защищая убийцу? – не сулящим ничего хорошего тоном осведомился мой супруг в прихожей, с подозрительным прищуром вглядываясь в мое лицо, – картина преступления кристально ясна, ты же сама слышала, что рассказала Миа? В лучшем случае, Йенс действительно не ведал, что творил, хотя это и никоим образом не смягчает его вину, а в худшем, он осознанно расправился со своей женой, потому что мне прекрасно известно, как сильно он ее ненавидел. Что ты молчишь, Беата? Или до сих пор сомневаешься, что Ханну убил Йенс?

–Существует презумпция невиновности, Эберт! – сквозь зубы процедила я, и моя неуместно дерзкая реплика вызвала у Эберта новый всплеск гнева.

–Ты в своем уме, Беата? – поинтересовался мой муж, уже и не пытаясь совладать с эмоциями, – Йенса нашли рядом с телом Ханны, о чем здесь говорить? Не надо делать умный вид и рассуждать о том, о чем ты понятия не имеешь! Побойся Бога, вот что я тебе скажу!

Миа всё так же полулежала в кресле, ее глаза были закрыты, но короткие, белесые ресницы, слипшиеся от постоянного плача, то и дело вздрагивали. Я мимолетно прикоснулась к плечу девушки, та встрепенулась и осипшим голосом спросила:

–Эберт уехал?

–Да, но я с тобой, – вымученно улыбнулась я, – ты отдыхай, а я на кухню…

–Нет, Беата, умоляю, не оставляй меня одну, -пухлые, отечные пальцы Мии мертвой хваткой сомкнулись на моем запястье, – я пойду с тобой, посижу на кухне.

–Хорошо, как ты скажешь, – вынужденно согласилась я, превозмогая бесконтрольный порыв немедленно высвободить руку и ощущая себя в это время распоследней сволочью, начисто лишенной элементарного сострадания, – я помогу тебе встать, обопрись на меня…

Кухня у Ханны, точнее, теперь у Мии, выглядела просторной, светлой и под завязку напичканной современной техникой. Мебель и отделка интерьера открыто свидетельствовали о немалых инвестиционных вложениях, и я испытывала непрерывный дискомфорт о мысли, что вся эта кричащая, пафосная роскошь приобреталась исключительно на деньги Йенса, которого сейчас иначе как «нелюдем» никто и не именует.

Пока я инспектировала холодильник на предмет наличия в нем подходящих для приготовления завтрака продуктов, Миа неподвижно сидела на диванчике, обеими руками обхватив живот, и отрешенно смотрела в одну точку. Все вокруг дышало незримым присутствием Ханны, будто она лишь ненадолго отлучилась из дома. Я высыпала из пепельницы гору окурков, помыла чашку со следами столь любимой Ханной губной помады, сгребла в мусорное ведро остатки вчерашнего ужина -складывалось впечатление, что Ханна убегала второпях, на ходу доедая, допивая и докуривая. Что же ее толкнуло навстречу гибели, если они с Эбертом твердо решили не трогать Йенса до утра? Неужели, мой муж прав, и Йенс задушил Ханну в порыве ярости, и только я продолжаю отчаянно убеждать себя в обратном. Разве алкоголь не превращает человека в неуправляемого монстра, даже если это человек из другого измерения?

–Беата, не надо было, ну что ты…, – Миа с неожиданным аппетитом вонзила вилку в салат и в рефлекторном стремлении заесть стресс за считаные минуты опустошила тарелку, – ты почему не ешь?

–Я кофе выпью, это тебе надо за двоих питаться -улыбнулась я, – меня что-то мутит с самого утра, толком ничего проглотить не могу.

–У меня в начале срока ужас какой токсикоз был, – понимающе вздохнула Миа, – вообще от всего выворачивало. Мне кажется, вас с Эбертом можно поздравить, да?

–Нет! – панически замахала руками я и у меня внутри всё заледенело от одной только мысли, что Миа вполне могла оказаться права, и единожды пропущенный прием таблетки в прошлом месяце все-таки возымел последствия.

–Нет, Миа, это просто несварение желудка после антибиотиков, – в большей степени для самой себя открестилась я, – тебе, может, еще подложить?

–Давай немножко, – вошла во вкус Миа, – как ты вкусно готовишь, вот Эберту повезло. А я эту готовку ненавижу, обычно заказываю еду или у мамы в пекарне что-нибудь беру… А теперь мамы не стало… О, боже, я поверить не могу, что ее больше нет, а убийца останется жить. А ведь раньше я думала, что Йенс –хороший человек, он строил маме дом, делал ремонт и был всегда добр к нам с Леони. Как же мы все в нем ошиблись, Беата!

ГЛАВА IX

–Ты извини, что я вмешиваюсь не в свое дело, Миа, но, если честно, мне всегда казалось, что вы с Йенсом не особо ладили, – с максимально возможной деликатностью заметила я, невольно вспомнив прошлогодние посиделки у нас в гостиной, по словам моего мужа, ставшие для собравшейся тогда компании самым большим весельем за долгое время, а на мой взгляд, в итоге обернувшиеся низкопробным, отвратительным фарсом.

–Ну, как тебе сказать, – Миа задумчиво поковыряла вилкой в скудных остатках салата, во всю длину вытянула обутые в стоптанные тапочки ноги и глубокомысленно произнесла, – понимаешь, Беата, мне вообще было как-то по фигу на него… Мама нас познакомила, я посмотрела, вроде нормальный мужик, и всё. Мы как раз с Лукасом начали жить вместе, мне не до Йенса было. А потом, они с мамой стали постоянно ругаться, Йенс стабильно пьяный, грязный, короче, вечно ушатанный, мама злилась на него, ей было стыдно с ним на людях появляться, ну и пошло-поехало… Нет, ну он правда погнал уже совсем, это тебе любой скажет. Мама его сколько могла терпела, мыла, кормила и все-такое, но она же ему в няньки не нанималась! Как она еще с Хайнцем договорилась насчет жилья для Йенса? Он там, в этом Хорнебурге, свободу почувствовал и быстро забыл, кому он всем обязан. Мама меня волновать не хотела, поэтому мало что рассказывала, я и не знала, что Йенс себя с ней по-скотски ведет. Знала бы, давно бы попросила Лукаса, или вон, твоего Эберта, мозги ему на место вправить, может, и мама была бы сейчас жива… Беата, я не могу поверить, что мамы больше нет… Беата…

Я молча гладила Мию по содрогающимся плечам, ждала, пока поток ее слез, наконец, иссякнет, и с невероятным трудом сдерживала в себе желание стремглав выбежать на улицу, вдохнуть свежего воздуха и хотя бы несколько минут просто побыть наедине с собой. Но Миа всё ревела и ревела, и для беременной девушки, только что трагически потерявшей мать, ее поведение выглядело исключительно естественным образом, однако, я всем сердцем жаждала, чтобы она успокоилась и желательно задремала.

–Милая, ты прилечь не хочешь? – в лоб спросила я, отчетливо сознавая, что, если Миа сию же минуту не перестанет плакать, я неминуемо последую ее заразительному примеру. Только в моем случае это будут вовсе не горючие слезы искренней скорби, а злые, полные обиды на вселенскую несправедливость рыдания. Или даже гораздо хуже – я начну яростно сметать со стола посуду, вдребезги бить тарелки, переворачивать мебель и с волчьей тоской выть от безысходности, потому что отчасти Миа была права, пусть она и рассматривала ситуацию с неверного ракурса. Вчера я должна была остаться в Хорнебурге, вот что со стопроцентной гарантией спасло бы Ханну от смерти, а Йенса от обвинений в убийстве.

–Нет, – категорично отвергла мое заманчивое предложение основательно наревевшаяся Миа, – как только я закрываю глаза, то сразу же вижу маму и этого проклятого Йенса. Знаешь, мама все время боялась, что рано или поздно он напьется до беспамятства, устроит пожар и сгорит заживо в своем сарае, беспокоилась за него, проверяла, как он там… А он ее задушил…

–Всё, Миа, подумай о ребенке! – единственное, о чем я сейчас мечтала, это соорудить самодельный кляп из тканевой салфетки и наглухо заткнуть Мие рот, но старательно гнала подобные намерения прочь, причем, удавалось мне это с каждым мигом всё сложнее и сложнее. Никогда до этого я не ощущала настолько ярко выраженного морального дискомфорта: я разрывалась между голосом разума и зовом сердца. Логика и факты были всецело на стороне Мии, но душа неистово протестовала каждый раз, когда в адрес Йенса звучали обличительные фразы. А еще меня жестоко терзало чувство вины: если Йенс на самом деле убил свою гражданскую жену, то меня впору было привлекать за соучастие – если бы я настояла на своем, если бы я уговорила Йенса уехать, да что там, если бы у меня хватило смелости выйти навстречу Ханне и Эберту, всё непременно сложилось бы иначе. Сколько различных «если», отныне не имеющих равным счетом никакого значения для чуждой сослагательного наклонения истории.

–Да, да, -заключительным аккордом всхлипнула Миа, но вдруг снова зашмыгала носом,– моя малышка никогда не увидит бабушку, и все из-за этого зверя…

Похоже, первая стадия озверения неумолимо подкрадывалась и ко мне самой. Желание схватить Мию за волосы и принудительно отволочь ее в спальню невыносимо жгло меня изнутри, но каким-то нечеловеческим усилием я продолжала сочувственно улыбаться.

–Пожалуй, мне все-таки надо лечь, – надеюсь, Миа не заметила шумного вздоха облегчения, бесконтрольно вырвавшегося у меня из груди,– Беата, ты ведь посидишь со мной?

–Конечно, дорогая! – с энтузиазмом кивнула я, помогла девушке встать и заботливо взяла ее под руку. Грузно переваливаясь с ноги на ногу, Миа медленно доковыляла до спальни и в изнеможении упала на постель.

–Беата, если я усну, а мне вдруг позвонит Лукас, или сестра, ответишь на звонки, ладно, – жалобно попросила Миа, -скажешь, что у меня нет сил разговаривать…

–Не волнуйся, я всё сделаю! – пообещала я, – сейчас я закрою шторы, чтобы тебе не мешал свет… Вот и замечательно. Спи, Миа, я рядом.

Довольно быстро девушка забылась чутким, поверхностным сном, а я с ногами забралась в кресло, подтянула колени к подбородку и какое-то время просто наслаждалась долгожданной возможностью побыть в тишине, нарушаемой лишь сопением Мии. Меня всё также неприятно подташнивало, и, машинально обращая взгляд на огромный живот Мии, я постепенно впадала в настоящую панику. В своем нынешнем состоянии я была согласна на любой диагноз, кроме беременности, и слабая надежда на желудочно-кишечную первопричину вышеупомянутых симптомов по-прежнему теплилась у меня в душе. Я не планировала оставаться в Германии ни при каком раскладе, и, если подозрения Мии оправдаются, я готова была пойти на самые радикальные меры. С моим браком было формально покончено еще вчера, и лишь благодаря неудачному стечению обстоятельств, Эберт до сих пор считал меня своей женой. Я собиралась поговорить с ним этим утром, но страшная новость всё перевернула вверх тормашками, сейчас я толком не знала, с чего начать. Расставить все точки в отношениях с Эбертом или прежде всего попытаться прояснить судьбу Йенса.

В хаотичное течение моих разрозненных мыслей ворвался телефонный звонок. Я рывком схватила трубку и пулей вылетела из спальни, чтобы не разбудить Мию.

–Миа, ты? – басовито уточнил Курт и, судя по всему, уже вознамерился выложить стандартный набор банальных утешений, но я вовремя оборвала собеседника на полуслове.

–Миа отдыхает, это Беата, -сообщила я, – Эберт попросил меня побыть с Мией до приезда родственников.

–Я в шоке, Беата, – признался Курт и многозначительно добавил, – когда мне только сказали о смерти Ханны, я сразу понял, что это Йенс сделал. Он там давно свихнулся в своем Хорнебурге, но никому и в голову не приходило, что он зайдет настолько далеко. Бедная Ханна, пригрела змею на груди… Йенс всем казался безобидным, ну пил, ну жил, как свинья, так кто же знал, что он на такое способен? Беата, как Миа?

–Пойдет, – без подробностей ответила я, – разбита, опустошена, но держится. Курт, а ты случайно не в курсе, как все произошло? Мне Мию неудобно расспрашивать, ей и так больно…

–Вот бабье любопытство, – неодобрительно хмыкнул Курт, – моя жена такая же, пристала, что да как. Тут человека убили, а вам, бабам, лишь бы языком почесать. Что я тебе расскажу, сам не так много знаю… Хайнц Майстер договорился с Ханной, что с утра они встретятся в Хорнебурге и вместе поедут выселять Йенса. Около шести Хайнц приехал, Ханны нет, двери нараспашку, ну а дальше уже и так все знают: Хайнц с порога наткнулся на труп, попробовал Йенса разбудить, а тот даже не ухом не повел, так нажрался с вечера… Довольна теперь?

– Курт, а если это не Йенс ее убил? – попыталась осторожно прощупать почву общественного мнения я, – ты же сам сказал, дверь нараспашку, хозяин пьяный спит, заходи и убивай, ведь так?

–Беата, ты чего вообще городишь? – возмущенно пробасил Курт, едва ли не оскорбленный в лучших чувствах содержанием выдвинутой мною гипотезы, – ты часом тоже не выпиваешь? Это что ж по-твоему получается, Ханну сам Майстер задушил и на Йенса спёр? Ты хоть соображаешь, какую чушь только что ляпнула? Твой муж вчера своими ушами слышал, что Йенс открыто угрожал Ханне. Кстати, Эберт сейчас как раз по этому делу показания дает, я ему на мобильный набрал, а он говорит, меня на пути с Дортмунда комиссар вызвонил, пришлось в участок завернуть. Я ему…

–Черт! – выругалась я, весьма невежливо перебив Курта, – прости, я не могу говорить, пока.

– Беата, что за муха тебя укусила, вот же баба дурная, – начал было Курт, но я решительно нажала отбой, пару мгновений посомневалась, а затем обреченно махнула рукой и бесшумно выскользнула из дома. К счастью, Миа так и не проснулась, и мое бегство осталось незамеченным. Наверное, меня следовало бы публично заклеймить позором, но по уровню тяжести угрызения совести, которые я, бесспорно, испытывала, покидая дом покойной Ханны и подло бросая Мию в одиночестве, не выдерживали ни малейшего сравнения с этой дикой болью, что непрерывно мучила меня с того момента, как я проявила трусливое малодушие и покинула убогое жилище Йенса.

Полицейский участок располагался на приличном отдалении от моего текущего местонахождения, и учитывая отсутствие автомобиля, на дорогу я потратила в разы больше времени, чем хотелось бы. Я практически бежала по вымощенным брусчаткой улочкам Ор-Эркеншвика, ловила на себе недоуменно-осуждающие взгляды привыкших к размеренному темпу жизни горожан, отбрасывала падающие на лоб волосы, на секунду останавливалась, чтобы перевести дыхание, и снова продолжала свой торопливый бег. Я не чувствовала ни промозглой сырости обжигающего легкие воздуха, ни оседающей на плечах мелкой измороси, ни холодных порывов встречного ветра, хотя в левом подреберье давно и навязчиво покалывало, а из рта густыми клубами валил горячий пар.

–Что случилось? – сходу насторожился дежурный, когда, запыхавшаяся, и распаленная я локальным смерчем ворвалась в участок, – на вас напали?

–Мне нужно срочно поговорить с комиссаром, который расследует убийство Ханны Леманн! – без прелюдий потребовала я, – передайте ему, что меня зовут Беата Штайнбах и я хочу дать показания по делу.

–Извините, фрау Штайнбах, но вам придется немного подождать, – не спуская с меня подозрительного взгляда, ответил дежурный, – комиссар Берггольц сейчас занят, он как раз беседует с …я так думаю, с вашим супругом. Эбергардт Штайнбах –это ваш муж?

–Да, офицер, это муж, – отчаянно затрясла растрепанной головой я, – умоляю, скажите комиссару, что у меня есть достоверная информация, дополняющая показания Эберта. Это очень важно, офицер, своим бездействием вы препятствуете объективному расследованию гибели моей близкой подруги.

–Хорошо, фрау Штайнбах, я попробую связаться с комиссаром Берггольцем, – неохотно пошел на уступки дежурный, – возможно, он согласится вас принять. Алло, Пауль, тут жена твоего свидетеля, Штайнбаха, просто рвется на допрос. Говорит, у нее есть новые сведения по убийству Ханны Леманн. Сказать, пусть ждет? Хорошо, всё понял. Фрау Штайнбах, проходите, пожалуйста, прямо и налево, там увидите дверь с фамилией Берггольц.

–Спасибо, офицер, – на бегу поблагодарила дежурного я, одним махом преодолела коридор и без стука вломилась в кабинет.

Комиссар Берггольц оказался моложавым, подтянутым мужчиной с торчащим ежиком седых волос и пронизывающим взглядом глубоко посаженных глаз. Вероятно, за проведенные на страже правопорядка годы он с лихвой насмотрелся самого разнообразного контингента посетителей, и при виде тяжело дышащей девицы с полубезумным выражением на раскрасневшемся лице не выразил ни единого признака удивления, чего, впрочем, нельзя было сказать об Эберте. Правильные, идеально симметричные черты моего мужа заметно исказились, а в глазах явственно мелькнуло закипающее раздражение.

–Прошу вас, фрау Штайнбах, присаживайтесь, – пригласил меня комиссар, – ваш супруг уже расписался в протоколе, но, если у вас есть, что добавить, мы оформим ваши показания отдельным приложением.

–Что ты можешь рассказать полиции, Беата, если тебя там даже не было? – вскинул светлые брови Эберт, и я физически ощутила, что лишь присутствие комиссара удерживает моего мужа от того, чтобы взять меня за шкирку и грубо вышвырнуть в коридор.

–Ошибаешься, Эберт! – торжествующе выдохнула я, – Йенс отказался впустить вас с Ханной, потому что внутри находилась я, и Йенс боялся меня скомпрометировать.

ГЛАВА X

–Беата, ты совсем умом повредилась? – после внезапного удара обухом по голове самообладание вероломно изменило моему супругу, и я инстинктивно придвинулась поближе к сохраняющему невозмутимость комиссару, чтобы ненароком не попасть под горячую руку Эберту. Пока еще мой муж до конца не переварил только что сказанные мною слова и лишь потрясенно взирал на меня с откровенным непониманием в холодных серо-голубых глазах. Но следовало отдать Эберту должное, соображал он достаточно быстро, и когда смысл происходящего дошел до него в полном объеме, я непроизвольно втянула голову в плечи. Мое секундное замешательство позволило Эберту моментально перехватить инициативу, и обрести контроль над ситуацией.

–Комиссар, я прошу прощения, но, похоже, смерть Ханны вызвала у моей жены временное помутнение рассудка, – без сомнений пришел к однозначному выводу Эберт, – если у вас больше нет ко мне вопросов, я могу отвезти Беату домой? Вы же видите, ей срочно нужен отдых, а возможно, даже и квалифицированная помощь…

–Ты не посмеешь упечь меня в психушку, Эберт! – я великолепно понимала, что сей ультразвуковой вопль фактически является прямым доказательством в пользу версии о моей душевной болезни, но не сумела сдержать эмоционального порыва и еще теснее прильнула к столу Берггольца в надежде на защиту.

–Беата, о чем ты говоришь? – очень натурально возмутился мой муж, но теперь я лишь укрепилась во мнении, что в точности разгадала его замысел. Эберт искренне считал, что на нервной почве у меня поехала крыша и продолжительное пребывание в обществе Мии, да еще в доме, где всё напоминало о покойной Ханне, сказалось на моей психике далеко не лучшим образом. Конечно, он не ожидал, что я окажусь обладательницей до такой степени тонкой и ранимой натуры, и, быть может, даже испытывал некоторое раскаяние за свое опрометчивое решение оставить меня наедине с безутешно рыдающей Мией. Нет, так не пойдет. Не за тем я, очертя голову, пробежала насквозь весь Ор-Эркеншвик, чтобы в аккурат из участка отправиться в лечебницу.

–Комиссар, я действительно плохо себя чувствую, но мои проблемы со здоровьем носят исключительно физический характер, и никак не помешают мне выполнить свой гражданский долг и дать показания, – твердо заявила я и поспешно добавила, пока Эберт не придумал очередной способ заткнуть мне рот, – я уже сообщила вам, что прошлым вечером ночью была в Хорнебурге и лично слышала, что Йенс Беккер не выдвигал угроз в адрес Ханны, а теперь повторяю свои слова для протокола. Йенс лишь напоминал о неприкосновенности частной собственности и обещал позвонить в полицию, если Эберт и Ханна не прекратят попыток самовольно проникнуть в его жилище.

–Беата, это бред какой-то! – Эберт вскочил со стула, но комиссар предупреждающим жестом пресек его дальнейшее продвижение в мою сторону.

–Успокойтесь, господин Штайнбах! – мягко, но убедительно попросил Берггольц, – мои должностные обязанности предписывают мне внимательно изучить все обстоятельства дела и досконально проверить любые сведения, имеющие отношение к предмету расследования.

–Комиссар, Беата не в себе, – красноречиво взмахнул рукой мой муж, – вчера она была в Даттеле, отмечала день рождения подруги… Беата, я знаю, что ты всегда почему-то симпатизировала Йенсу и упорно не веришь, что он мог убить Ханну, но твои попытки его выгородить выглядят смешными и жалкими. Не позорь меня, пожалуйста, поедем домой…

–Господин Штайнбах, – комиссар ненавязчиво взял меня за локоть, подвел меня к стулу и слегка надавил мне на плечи, призывая сесть, – кажется, мы с вами все закончили? Вы свободны, при необходимости я с вами свяжусь.

–Комиссар, я не могу уйти отсюда без своей жены, – Эберт изо всех сил старался не выйти за рамки приличий, но я чувствовала, как растет и ширится его раздражение, – посмотрите, в каком она состоянии, у Беаты нервный срыв, галлюцинации, она не отдает отчета в своих словах. Ей нужен врач.

–А мне нужен свидетель, – отрезал Берггольц, – фрау Штайнбах, вы в порядке?

–В абсолютном, – я окончательно справилась с приступом мандража и больше никого и ничего не боялась. Разве, что Эберта, который вряд ли оставит безнаказанным мой сегодняшний демарш. Да что тут говорить, я два года врала ему в лицо, когда вместо фитнесс-клуба в Даттеле регулярно ездила к Йенсу в Хорнебург.

–Тогда я еще раз попрошу вас покинуть кабинет, – недвусмысленно обратился к Эберту комиссар, но я вдруг осознала, что крайне заинтересована в публичном срыве покровов. Мою честь уже все равно не спасти и скоро весь город будет судачить о моих похождениях, зато у объяснения в полицейском участке имелось одно существенное преимущество: здесь Эберт не обладал надо мной властью и этой возможностью, что называется, было грех не воспользоваться.

–Пусть он останется, -внятно прошептала я, – мой муж тоже должен это услышать.

–Вы уверены? –уточнил Берггольц, и я решительно кивнула в ответ, – хорошо, но никаких семейных сцен я у себя в кабинете не потерплю. Прошу вас говорить четко и строго по делу, фрау Штайнбах. Итак, поясните, пожалуйста, какие отношения связывали вас с подозреваемым Беккером и что за причины привели вас вчера вечером в Хорнебург?

Прямолинейный вопрос комиссара неожиданно застал меня врасплох, и я была вынуждена констатировать, что ни в одном языке мира не найдется подходящей формулировки для описания моих чувств к Йенсу. Мне вдруг стало ясно, что я при всем желании не смогу найти нужных слов, и моя затяжная пауза будет непременно воспринята в качестве признака прогрессирующего безумия, после чего Эберт незамедлительно вызовет за мной бригаду, а Йенс из подозреваемого сменит статус на обвиняемого, а потом и на подсудимого. Что ж, я скажу этим людям то, что они хотят услышать, то, что получит в их порочных душах живой отклик, я скажу им то, во что они готовы поверить. Пусть у меня лучше будет пятно на репутации, чем груз на совести.

–На протяжении последних двух лет мы с Йенсом Беккером состояли в любовной связи, – выдохнула я, и сама удивилась, насколько естественно мне удалось «чистосердечное признание», – занятия фитнессом в Даттеле лишь служили прикрытием для встреч с Йенсом. Вспомни, Эберт, раньше я ездила в Реклингхаузен, а два года назад резко сменила клуб! Вчера я вообще не была на тренировке, и никакой подруги в Даттеле у меня нет, и это легко проверить. Я весь вечер провела вместе с Йенсом.

–Держите себя в руках, господин Штайнбах! – комиссар Берггольц решительно преградил путь бросившемуся на меня Эберту, – не забывайте, где вы находись.

–Комиссар, она врет! Если бы моя жена была в Хорнебурге, я бы заметил ее машину, там же открытая местность, всё видно, как на ладони! Беата, что ты творишь, ненормальная! Только полный идиот поверит, что между тобой и Йенсом что-то было! Перестань сочинять сказки! Только больной человек способен придумать такую несусветную глупость. Ты и эта вечно пьяная, вонючая скотина были любовниками? Сколько лет тебе и этой старой развалине? Что он мог тебе дать? Не смеши народ, Беата, да тебя сразу наизнанку вывернуло, если бы ты просто на порог этого свинарника зашла!

–Наизнанку меня выворачивает как раз от тебя, Эберт! – в самоубийственно бесшабашном порыве поведала я, и комиссару пришлось применить силу, чтобы защитить меня от разъяренного мужа, – причем, уже очень и очень давно. Спрашиваешь, что Йенс мне дал? Духовную близость, уважение, нежность, ощущение собственной нужности, и любовь, да Эберт, любовь, о которой ты даже представления не имеешь. А что касается машины, то я специально поставила ее возле супермаркета. Камеры на парковке всё зафиксировали, просто затребуйте данные, комиссар, и удостоверьтесь, что я не лгу. И еще, комиссар, в жилище Йенса повсюду остались мои отпечатки: на чайнике, на посуде, на пакете с лекарствами, на одеяле, которым я укрывалась. Ах да, вчера вечером Йенс был трезв как стеклышко и дома у него не было ни грамма спиртного, он тяжело болен, я думаю, он беспробудно спал под действием лекарств.

–Да Йенс был пьян в стельку, кого вы слушаете? –в бешенстве воскликнул мой муж, – спросите лучше Хайнца Майстера, он всё видел.

–Сохраняйте спокойствие, господин Штайнбах, – с металлическими интонациями отчеканил Берггольц, – не надо учить меня, как делать свою работу. Фрау Штайнбах, ваши слова по поводу фитнесс-клуба в Даттеле и камер видеонаблюдения еще, конечно, нужно проверить, но первые результаты экспертизы мне уже поступили, и тут вы действительно правы – на момент убийства Ханны Леманн алкоголя в крови Йенса Беккера не обнаружено. А вот следы противовирусных препаратов как раз присутствуют. Я не медик, но думаю, что мощный седативный эффект мог быть вызван именно бесконтрольным приемом антибиотиков, а господин Майстер ошибочно принял состояние Беккера за сильное опьянение.

–Так и есть, комиссар, – с воодушевлением затрясла головой я и сбивчиво продолжила говорить, боясь упустить мельчайшие детали, – Йенс никого не подпускал к себе кроме меня, а я сама надолго слегла с бронхитом, и он за это время совсем заболел. Ханна уже готовилась его хоронить, но не хотела оплачивать долги и погребальные расходы, поэтому разработала целый план на этот счет. Она хотела увезти Йенса к себе не потому, что волновалась о его здоровье, нет, Ханна надеялась, что фрау Беккер увидит в ней заботливую жену, которая до последнего вздоха ухаживала за своим опустившимся мужем, и включит ее в завещание. Помнишь, Эберт, вчера Ханна просила тебя выломать дверь, но ты посоветовал ей дождаться утра? Все еще не веришь, что я была внутри? Хорошо, я один в один повторю тебе твои собственные слова: «короче, если мы с тобой сейчас в это дерьмо ввяжемся, сами в нем и захлебнемся», ведь так ты сказал Ханне?

–Господи, Беата, а ты и вправду сошла с ума! – резко севший голос Эберта показался мне чужим и каким-то безжизненным. По красивому, породистому лицу моего мужа разлилась мертвенная бледность, а в застывшем взгляде отразилась настоящая, истинная боль. Но это была не боль потери и не даже не горечь разочарования- Эберт ощущал лишь уязвленное самолюбие и поруганное достоинство, и мысль о том, что на меня саму ему, по большому счету, глубоко наплевать, придала мне силы не отвести глаза.

–Ну и что же ты два года молчала? – риторически вопросил Эберт и сам же ответил на мой вопрос, – ну да, ты же привыкла жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывать, кто бы еще оплачивал твои капризы? Как ты прекрасно устроилась за мой счет, еще и, наверное, тратила мои деньги на своего ублюдочного любовника? А я- то все спрашивал Ханну, на какие шиши Йенс пьет, и она ничего толком не могла объяснить. Теперь мне все ясно. Нашла дурака, да, Беата? Что слабо было переехать к своему Йенсу в Хорнебург? Хотя, о чем, ты же привыкла к комфорту, вот только благополучно забыла, кто тебе этот комфорт обеспечивает!

–Вчера я ехала домой, чтобы объявить тебе о намерении подать на развод, – мрачно усмехнулась я, получая какое-то извращенное удовольствие при виде непривычно растерянного Эберта, – вечером ты уже спал, а утром мне было не до этого. Простите, комиссар, что вам приходится наблюдать наши семейные конфликты, но я не могу не озвучить свое решение. Я развожусь с тобой, Эберт.

–Замечательно! – с неподражаемым сарказмом выплюнул мой муж, – тогда добро пожаловать в Хорнебург! И в самом деле, зачем такому гнусному похотливому животному блага цивилизации, обойдешься без отопления, канализации и воды. Не знаю только, согласится ли Хайнц пустить тебя в этот хлев, ведь платить за жилье тебе отныне нечем. Йенс сгниет в тюрьме, я не дам тебе ни цента, разве что пойдешь зарабатывать на жизнь своим телом…

–Выйдите, господин Штайнбах, иначе я вызову дежурного! – от дальнейшего потока оскорблений меня спасло лишь своевременное вмешательство комиссара Берггольца, явно уставшего созерцать наши разборки и практически выставившего Эберта в коридор, – фрау Штайнбах, вам не кажется, что ваше поведение несколько неуместно для полицейского участка?

–Не то слово неуместно, – охотно согласилась я, постепенно обретая спокойствие, – мне нет оправдания, комиссар, но я не могла поступить по-другому.

–Сейчас я заполню ваши паспортные данные и вы поставите подпись на протоколе, – пальцы Берггольца быстро застучали по клавиатуре, однако, глаза продолжали сверлить меня испытующим взглядом.

–Зачем вы оговорили себя, Беата? – внезапно спросил комиссар, и у меня оборвалось сердце, – ваш муж ослеплен ревностью, поэтому он и поверил в ваши байки про любовную связь с Беккером, но я-то понимаю, что вы солгали. Вы, молодая, красивая девушка и Йенс Беккер? Я вам не верю, да и доказательств ваших романтических отношений вы скорее всего предоставить не сможете. Не для протокола, Беата, зачем вы на самом деле к нему ездили?

–Вы не поймете, – тихо отозвалась я излюбленной фразой Йенса, – какая разница, главное, я там была, и слышала, что Йенс не угрожал Ханне. Надеюсь, мои показания ему помогут…

– Ему поможет только стопроцентное алиби, – повел плечами комиссар, – например, если бы вы провели с ним всю ночь. А вы сейчас сами разрушили не только свой брак, но и всю жизнь. Несомненно, мы проверим все ваши сведения, установим причинно-следственные связи, если они имеются, проведем всестороннее исследование доказательств, но почти уверен, что ничего нового мы не выясним, в частности, не найдем никаких третьих лиц и так далее. Кроме того, вы должны знать, что еще час назад Йенс Беккер письменно признался в убийстве Ханны Леманн.

ГЛАВА XI

Из участка я вышла в пограничном состоянии между адекватным восприятием окружающей действительности и неумолимо приближающимся затмением разума. Я долго не могла сообразить, где вообще нахожусь и пустым, отсутствующим взглядом бесцельно озиралась вокруг, не узнавая ни этого города, ни этого мира. Я чувствовала себя разбитой и больной, меня то лихорадило от холода, то стремительно бросало в жар, а потом меня и вовсе скрутило в приступе неуправляемой тошноты, и я лишь невероятным усилием воли превозмогла рвотные позывы. Я ощущала острую нехватку воздуха, мучительное удушье разрывало грудную клетку, а яростная резь в желудке заставляла рефлекторно складываться пополам в безуспешной попытке облегчить страдания. Казалось, все мои внутренние органы слились в сплошной очаг нестерпимой боли, и я вот-вот рухну на землю, чтобы уже больше никогда не подняться. У меня не имелось в равной степени физических и душевных сил на продолжение борьбы, и сейчас я желала лишь одного – добраться до постели, скрутиться в позу эмбриона и элементарно отлежаться в спасительной тишине. Но как бы ни горько мне было это сознавать, подобная возможность мне отныне не светила, потому что с сегодняшнего дня я фактически осталась на улице в ненавистном городе, где каждый прохожий мог кинуть в меня камень, в чужой стране, так и не ставшей для меня второй родиной, в страшном мире, пронизанном жестокостью и ложью.

Я несколько раз вдохнула и выдохнула, смахнула выступившие на глазах слезы и, поглубже надвинув капюшон, шагнула навстречу своей новой жизни. Счет шел буквально на минуты, и я не собиралась транжирить утекающее сквозь пальцы время. Мне откровенно повезло, и я успела подчистую опустошить кредитку до ее неминуемой блокировки, и пусть не особо внушительную сумму мне предстояло теперь растягивать на неопределенный период – все-таки это было лучше, чем остаться без средств к существованию с двадцатью евро в кошельке. Пока я снимала деньги, на Ор-Эркеншвик вновь обрушился дождь, по обыкновению мелкий и колючий, и меня опять начало лихорадить, после чего я всерьез испугалась, как бы меня не увезли в больницу прямо с крыльца банковской кассы. Впрочем, если уж трезво оценивать сложившуюся ситуацию и называть вещи своими именами, кроме как на казенной больничной койке, мне и переночевать-то было, в принципе, негде.

Окружающее пространство продолжало дрожать, вращаться и расплываться желто-красными пятнами. Я кое-как доковыляла до кофейни, забилась там в самый дальний угол и, заказав себе комплексный обед, вытащила из сумки мобильный телефон. Пропущенных звонков на дисплее не отображалась: судя по всему, для Эберта я резко перестала существовать на свете. Ну что ж, разве не этого я и добивалась? Да, я планировала расстаться с мужем цивилизованным образом, я надеялась избежать публичной огласки и вовлечения широкого круга посторонних лиц, но сделанного не воротишь, и я должна была исходить из конкретных обстоятельств, каким бы низким и отвратительным мой отчаянный жест не выглядел в глазах местной общественности, отличающейся поразительно консервативным мышлением. Я отлично понимала, что само по себе убийство Ханны –это абсолютно беспрецедентный случай для застойного болота маленького провинциального городка, в котором обычно происходит настолько мало заслуживающих внимания событий, что любая незначительная новость автоматически раздувается до уровня грандиозной сенсации, а стоит просочиться информации о моем визите в полицию и озвученном там заявлении касательно связи с главным и единственным подозреваемым, как Ор-Эркеншвик будет целый месяц гудеть растревоженным ульем. Я ничуть не сожалела о содеянном, мне лишь было грустно и обидно от того, что всё оказалось абсолютно бессмысленным. Я по-прежнему не верила в виновность Йенса, более того, я интуитивно чувствовала, что он осознанно возвел на себя напраслину, но упорно не могла постичь его замысел. Я ни на мгновение не сомневалась, что Йенс не способен на преступление, я бы всё отдала, чтобы ему помочь, чтобы прекратить этот неописуемый абсурд, я готова была под присягой повторить свои показания в суде, но мои слова ни на что не могли повлиять. Йенс упорно двигался к отвесному краю черной бездны, он стоял с занесенной над пропастью ногой, я была не в силах его остановить. Если бы Йенс полностью отрицал вину, полиция была бы заинтересована в проведении независимого расследования, подчиненные комиссара Берггольца рыли бы носом землю в поисках улик перед тем, как окончательно передать дело в суд, но в моей родной стране признание исторически считалось царицей доказательств, и я не думала, что немецкая полиция ушла уж очень далеко. Дело закроют, Йенса осудят на громком процессе, а истинный убийца Ханны Беккер так и останется на свободе. И сколько бы я не надрывалась в заведомо бесплодных стараниях убедить Берггольца в невиновности Йенса, скорее меня принудительно госпитализируют в психлечебницу, чем отравят дело на доследование.

Я прокручивала в памяти разговор с комиссаром, и всё отчетливее убеждалась, что для него всё и так предельно очевидно. Йенс задушил гражданскую жену на почве личной неприязни, находясь в состоянии аффекта, и под действием лекарственных препаратов погрузился в глубокий медикаментозный сон. И вроде бы со всех позиций исключительно стройная версия, но… Хотя, о чем я, не приводить же в мне в качестве главного довода в защиту Йенсу его происхождение из другого измерения… Если я ничего не могу изменить, я просто буду рядом, я просто буду верить, я просто буду ждать.

–Беата, что у вас там случилось? – я ответила на звонок, даже не глядя на экран, и взволнованный голос отца резко вырвал меня из задумчивости.

–Привет, пап, – я мобилизовала остатки здравомыслия и заставила себя не пугать отца паническими интонациями в голосе. В конце концов, все свои проблемы я создала сама, и чем меньше я буду нагнетать обстановку, тем лучше, – Ханну Леманн убили сегодня ночью…

–Это я уже знаю, – несколько озадачил меня отец, – Эберт мне сказал…Я не очень хорошо его понял, но суть уловил. Страшные новости, конечно, просто в голове не укладывается… Передай наши с мамой соболезнования девочкам, Мие и… кажется Леони, да? А теперь расскажи о себе, ты вообще где сейчас?

– Обедаю в кафе, – не стала отягощать совесть очередной ложью я, – тяжелое утро выдалось.

–Это понятно, – согласился отец, – а в остальном, что происходит? Я не застал тебя дома, позвонил Эберту, и мне совсем не понравилось, как он о тебе отозвался. Вы с ним крупно поссорились, да?

–Мы разводимся, пап, – сплеча рубанула я, не видя смысла тянуть резину, – между нами все кончено.

–Беата! – потрясенно выдохнул отец, явно не ожидавший от меня столь категоричного заявления, – ты хорошо подумала? С бухты-барахты такие решения не принимаются. У вас же все было хорошо… Думаю, вам обоим надо остыть, перегореть и успокоиться… Я понимаю, трагедия с Ханной выбила тебя из колеи, да и Эберт тоже весь на нервах, но…

–Никаких «но», пап, – по слогам отчеканила я, -мы расстаемся. У нас нет ничего общего, наш брак- пустая формальность, я не люблю Эберта, а он не любит меня. Достаточно причин, чтобы развестись?

–Дочка, это всего лишь кризис, который обязательно наступает в любой семье, – попытался урезонить меня отец, – вам нужно проявить немного терпения, и вы преодолеете все разногласия. Беата, кто стал инициатором развода, ты или Эберт?

–Я, – с невольной жестокостью добила отца я, но уже не смогла остановиться и уверено добавила – пап, это моя жизнь, и я вольна поступать по своему собственному усмотрению.

–Беата, я понимаю, вы с Эбертом поругались, тебя обуревают эмоции, это нормально, – не сдавался отец, – но ты же взрослая женщина, а не девочка-подросток. Что ты будешь делать, если все-таки настоишь на своем и разведешься с мужем? Это Германия, Беата, кроме Эберта у тебя там никого нет, ты останешься одна, без работы, без жилья…

–Ну и к дьяволу всё! – вспылила я, и посетители кафе одновременно вытаращились в мою сторону. Ну, конечно, когда еще увидишь бесплатное цирковое представление! Хорошо еще, что мы с отцом говорим по-русски, и предмет нашего диалога, ведущегося исключительно на повышенных тонах, недоступен для понимания большинству зрителей.

–Беата, ну нельзя же так! – исчерпал все аргументы отец, – ну что такого могло у вас случиться, чтобы ты потеряла рассудок? Извини, что в лоб спрашиваю, ты застукала Эберта с другой?

–Нет, пап, это я ухожу к другому, – целиком взяла на себя ответственность я, – доволен? Эберт ни в чем не виноват, это я настояла на разводе.

–Беата, похоже, ты плохо себя чувствуешь, – по-своему интерпретировал отец мой звенящий от напряжения голос, – у мамы получше с немецким, я сейчас попрошу ее, чтобы она позвонила Эберту и попросила его отвезти тебя домой.

–Не смейте никому звонить! – теряя контроль над измочаленной психикой, взвилась я, -или звоните, пожалуйста, кому хотите, хоть Эберту, хоть Курту, мне плевать, что они вам наговорят. Хочешь информацию из первых уст? Я развожусь с Эбертом из-за Йенса Беккера, мужа Ханны.

На пару секунд в трубке повисло тяжелое молчание, за время которого я слегка пришла в себя и запоздало осознала, что своим надрывным признанием всадила родителям нож в сердце.

–Постой, я, видимо, неправильно расслышал или что-то путаю, – уцепился за соломинку отец, – когда мы приезжали к тебе в прошлом году, Ханна говорила, что ее муж совсем спился и живет чуть ли не в конюшне где-то за городом.

–Что, не веришь мне, да? – не стесняясь оторопевших немцев, громко расхохоталась я, – а Эберт вот поверил…

–Беата, ты не здорова, – испугался отец, – родная моя, я тебя умоляю, скажи, в каком ты кафе…

–Давай-как я лучше еще расскажу тебе, что Йенс арестован по обвинению в убийстве Ханны, – я прекрасно знала характер своего отца и понимала, что в этот самый момент мама уже набирает мобильный Эберта. Черта с два мой супруг будет переживать о моем здоровье, а вот позора на весь Ор-Эркеншвик он точно не допустит и примчится за мной на всех парах, дабы силой увести меня домой и запереть под замок до прибытия неотложки, – зачем вам сюрпризы, правда? Прости, пап, у меня дела. Мне бесконечно жаль, что финансировать ваши поездки в Европу я больше не смогу, так что ищите другие места для отпуска.

–Беата, какие поездки? – поразился моему цинизму отец, – ты что такое говоришь?

–Вы же привыкли пять лет подряд проводить лето за границей, – я швырнула на столик деньги и выбежала прямо под дождь. Я чувствовала, что несу какой-то невообразимый бред, страшно оскорбительный для самых близких мне людей, но накопленный стресс целиком подчинил себе мой измученный мозг, – теперь все, финита ля комедия, начинайте врать соседям и считать каждую копейку. Или попробуйте сохранить дружбу с любимым зятем, вы же его всегда боготворили, вы даже не думали, каково мне с ним живется! Только всем хвастались, какой у вашей дочери шикарный дом и как ей повезло в жизни!

–Беата, ты…-начал было отец, но, к счастью, у меня хватило ума нажать отбой, чтобы не вылить на родителей новый поток грязи.

Холод, сырость, обжигающий ветер – пока я сидела в кафе, погода заметно испортилась, и я с порога ощутила, как меня пробирает зябкая дрожь. Набухшие, мрачные тучи полностью заволокли небо, через час уже должно было смеркаться, а через два – стемнеть, но я даже в мыслях не имела вернуться домой. И Эберт, и тот особняк, в стенах которого я провела последние пять лет, навсегда остались в прошлом. Позже я заеду за своими личными вещами, но только не сейчас. Сейчас я с гордо поднятой головой пойду туда, куда меня в сердцах послал Эберт, я пойду пешком в Хорнебург, сорву пломбу с опечатанной полицейскими двери и переночую на месте преступления, а наутро решу, как мне быть дальше. Ну а для того, чтобы меня не доставали звонками, я выключу телефон. Только таким варварским способом я смогу наконец-то остаться наедине с собой и привести в порядок творящийся у меня в голове хаос.

В Хорнебург я пошла окольными путями, намеренно обходя сначала дом покойной Ханны, а потом и ферму Курта. Я боялась ни бурного выяснения отношений, ни гнусных эпитетов в свой адрес, я всего лишь не хотела доставить Эберту и иже с ними удовольствия лицезреть меня в таком виде, а также всерьез опасалась оказаться в больнице. В каком-то полузабытьи я кружила и петляла в окрестностях Ор-Эркеншвика, и к тому времени, как я вышла на дорогу, на улице успело полноценно стемнеть. Немного поколебавшись, я отвергла план продолжать путь по тротуару и напролом двинулась через лесопосадки, несмотря на раннюю весну, изобилующие буйной хвойной зеленью. На автопилоте я шла по влажной земле, после недавней бури, густо усыпанной ветками, и не сразу услышала за спиной осторожные шаги, а когда машинально оглянулась, на меня внезапно набросился скрывавшийся в потемках человек с недвусмысленной целью вырвать из рук сумку.

ГЛАВА XII

Бывают в жизни моменты наивысшего нервного напряжения, практически катарсиса, когда мозг внезапно подключает все свои скрытые резервы, впрыскивая в кровь бешеную дозу адреналина, и еще недавно едва живой человек моментально превращается в сгусток концентрированной энергии, сметающий на своем пути казавшиеся непреодолимыми препятствия. Будучи намертво припертой к стенке отвернувшейся от меня Фортуной, больная, морально измотанная и страшно уставшая, я вдруг ощутила колоссальный прилив силы, помноженный на острую вспышку бесконтрольной ярости. Я и так уже была почти на грани, я всё потеряла и стремительно погружалась во мрак, я стояла на руинах своей разрушенной жизни, а в душе медленно догорали последние всполохи надежды. Если в итоге все-таки будет установлено, что Йенс задушил Ханну в состоянии аффекта, похоже, я без труда пойму его мотивацию, потому что, судя по моим нынешним ощущениям, бесконечное давление на психику чревато самыми непредсказуемыми метаморфозами.

Грабитель напал на меня сзади и сходу попытался завладеть моим скудным имуществом, и в следующее мгновение я вдруг осознала, что готова убить за эту чертову сумку. Даже не оттого, что у меня не осталось ничего кроме паспорта и тонкой пачки наличности, а скорее в знак протеста против очередного удара судьбы. Я больше не хотела быть вечной жертвой, что-то во мне оборвалось, и я почувствовала, что должна даже не просто защищаться, а напасть первой. Резко извернувшись, я выскользнула из хватки грабителя, на долю секунды столкнулась глазами с несколько опешившим взглядом, и в приступе животной ненависти ко всему человечеству к целом и к его конкретному представителю в отдельности, на голых инстинктах пнула преступника в пах, а пока тот отходил от болевого шока, безотчетно подняла с земли тяжелую, суковатую ветку, сломанную мощным ураганным порывом, и с воплем приложила ею своего противника по голове. Произошедшее дальше мигом отрезвило мой агонизирующий разум: то ли временное помрачение действительно придало мне недюжинную силу, то ли неудачливому грабителю хватило малого, но один единственный удар не только свалил преступника с ног, но и натуральным образом его вырубил.

Паника накрыла меня девятым валом, я прижала к боку злополучную сумку и в ужасе побежала через лесопосадки прочь от этого жуткого места. Я толком не понимала, что делаю, и лишь миновав добрую половину дороги на Хорнебург, полностью осмыслила содеянное и остановилась, как вкопанная. Сердце по-прежнему колотилось в отчаянном ритме, воздуха катастрофически не хватало, а руки непрерывно тряслись. Непослушными пальцами я кое-как выудила из сумки телефон, с третьей попытки набрала нужный номер и дрожащим голосом сообщила полицейскому дежурному подробности произошедшего, после чего в изнеможении привалилась к замшелому стволу ближайшего дерева и долго не могла заставить себя элементарно пошевелиться. Мне было так плохо, что я совершенно не думала о своих дальнейших перспективах, я напрочь исчерпала все силы и согласна была на любое развитие событий. В тюрьму так в тюрьму, в психушку так в психушку, куда угодно… Мой личный предел возможностей был преодолен, чувства притупились, и мною овладела липкая, тягучая апатия, абсолютное безразличие ко всему и вся.

Я плохо ориентировалась в течении времени, но, по-моему, наряд полиции отреагировал исключительно оперативно. Старший офицер начал было засыпать меня вопросами, но я не сумела выдавить из себя ни слова, равнодушным жестом указала в сторону леса и непременно осела бы на землю, если бы меня в падении не подхватил один из полицейских. Все, что случилось потом, я помнила только краткими урывками, да и то, с трудом отличала реальность от галлюцинаций. Кажется, меня перенесли в машину, кажется, бережно уложила на сиденье, кажется куда-то повезли… Я проваливалась во тьму, снова выныривала на свет и опять тонула в сумерках сознания. Наяву или в бреду меня пронзила невыносимая боль в животе, я закричала, выгнулась дугой и отчетливо почувствовала стекающую по ногам струйку крови. Дальше была торопливая суета вокруг, слитые в неразборчивую какофонию голоса, опять темнота, и снова свет, теперь уже электрический… Мрак вдруг стал абсолютным – тихим, спокойным, уютным, и меня окутало спасительное тепло.

–Фрау Штайнбах, Беата, вы меня слышите? – настойчиво звал меня женский голос, и я никак не могла сообразить, откуда доносятся все эти раздражающие звуки.

–Где я? – я с трудом разлепила веки, со стоном зажмурилась от непривычно ярких солнечных лучей и сквозь выступившие на глазах слезы, наконец, разглядела очертания женщины в медицинской униформе.

– Вы в больнице, фрау Штайнбах, в Даттеле, – объяснила врач, – как вы себя чувствуете?

–Не знаю, – честно призналась я, прислушиваясь к своим ощущениям, – какая-то пустота внутри…

–Беата, мне тяжело вам об этом говорить, – к этому моменту ко мне уже вернулась способность довольно четко различать контуры окружающих предметов, и я заметила на круглом, добродушном лице немолодой немки явное выражение глубочайшего сожаления,– вы потеряли ребенка.

–Потеряла ребенка? – одними губами переспросила я. Значит, Миа была права, и наивно принимаемые мною за несварение желудка симптомы на самом деле являлись ранними признаками беременности. Вот откуда эта пустота. Или это вовсе не пустота, а свобода?

–Держитесь, моя дорогая, вы еще очень молоды и у вас обязательно будут дети, – я поспешно закрыла глаза, чтобы врач не увидела противоестественного, почти кощунственного облегчения в моем взгляде, и та вроде бы не догадалась о страшном содержании истинных мыслей пациентки, – Беата, меня зовут доктор Вирц, несколько дней вы пробудете под моим наблюдением, и, если все пойдет нормально, в конце недели я отпущу вас домой. Постарайтесь не изводить себя, побольше спите и не отказывайтесь от еды, вы потеряли много крови, вам нужно восстанавливать силы. И не вздумайте вставать без моего разрешения, головокружение может привести к тому, что вы упадете и ударитесь.

– Спасибо, доктор Вирц, – облизнула пересохшие губы я, -можно мне воды?

–Конечно, дорогая, – врач перевела спинку кровати в вертикальное положение, подала мне стакан и с улыбкой предложила, – давайте, я приглашу вашего супруга, он, бедняга, себе места не находит. И еще этот комиссар… устала ему твердить, что вам сейчас не до допросов, так нет же, сидит, у меня в кабинете, как на посту. Но не волнуйтесь, милая, я ему скажу, что вы еще слишком слабы, и не позволю ему вас мучить. Вы лежите, я пойду позову господина Штайнбаха.

–Фамилия комиссара Берггольц? – мой непредсказуемый вопрос заставил доктора остановиться на полпути в двери, и после того, как фрау Вирц машинально кивнула в ответ, я решительно потребовала, – скажите комиссару, что я готова с ним поговорить.

–Беата, зачем? – в недоумении вплеснула руками доктор, – ничего с ним не случится, с этим Берггольцем, подождет. Я зову Эберта…

–Доктор Вирц, я недостаточно ясно выразилась? – мрачно уточнила я, страстно надеясь, что мое не совсем адекватное поведение будет автоматически списано на пережитый стресс, – пригласите сначала комиссара, а уже потом Эберта.

–Ну хорошо, дорогая, раз вы настаиваете, – сдалась врач, – но я предупрежу комиссара, чтобы он уложился в десять-пятнадцать минут, иначе я лично выставлю его за дверь. Вам категорически нельзя нервничать, мы еле остановили кровотечение…

–Все нормально, доктор, – солгала я, – пусть комиссар зайдет.

–Имейте в виду, я несу персональную ответственность за жизнь и здоровье фрау Штайнбах, и если после вашего визита ее состоянии ухудшится, я этого так не оставлю, – недвусмысленно пригрозила доктор Вирц оккупировавшему прикроватный стул Берггольцу, – Беата, я прошу, берегите себя…

–Простите, что вынужден беспокоить вас, фрау Штайнбах. Мне очень жаль. Как вы? – пристально всматриваясь в мое лицо пронзительными, всевидящими глазами спросил комиссар, – просто не верится, что вы в одиночку справились c этим Фалихом Гекченом…

–С кем? – не сразу сообразила я и с замиранием сердца уточнила, – вы говорите о грабителе, которого я ударила? Он жив? Я его не…

–Жив-жив, – успокоил меня Берггольц, – никто вас ни в чем не обвиняет, Беата. Это вам повезло, что сами живы остались. Если бы вы не отбились, Гекчен бы вас точно на тот свет отправил, как Ханну Леманн.

– Что? – выдохнула я, приподнялась на локтях и тут же рухнула на подушку от накатившей слабости.

–Тихо-тихо, Беата, – неподдельно испугался комиссар, – вы в порядке?

–Продолжайте, пожалуйста, – взмолилась я, – я не ослышалась?

–Нет, вы всё правильно поняли. Фалих Гекчен давно находится в розыске за совершение целой серии дерзких ограблений в составе этнической турецкой группировки, – подтвердил Берггольц, – около недели назад в ходе спецоперации мы накрыли всю банду, Гекчену одному удалось уйти. Все это время он прятался где-то в окрестностях, ему срочно нужны были деньги, чтобы уехать, вот он и рыскал в поисках жертвы. Конечно, при задержании он пытался всё отрицать, но, когда у него были обнаружены женские украшения и Миа Леманн опознала серьги своей матери, отпираться стало бесполезно. Гекчен признался, что забрел на бывшую конеферму, чтобы погреться и разжиться продуктами, наткнулся на спящего хозяина, и уже собрался уехать оттуда на его роллере, но тут появилась Ханна. Дальше, видимо, нет смысла рассказывать, не так ли?

–Я говорила, что Йенс невиновен! – торжествующе воскликнула я, – я это знала, комиссар, но мне никто не верил! Вам лишь бы кого-нибудь посадить и закрыть дело!

–Беккер написал явку с повинной, – деликатно напомнил мне Берггольц, не иначе как из уважения к моему состоянию, пропуская мимо ушей язвительную формулировку, – причем, у него был мотив. Но в любом случае, если бы нам не удалось собрать на него достаточную доказательственную базу, суд бы его оправдал.

–Ну конечно, спасайте честь мундира, комиссар, – не удержалась от сарказма я, хотя за великолепную новость мне хотелось трижды расцеловать Берггольца в обе щеки, – надеюсь, вы уже отпустили Йенса? Он на свободе?

–Беата, – кардинально изменился в лице комиссар, и я разом заподозрила неладное, – доктор Вирц меня убьет за чересчур длинный язык, но я считаю, что вы должны знать правду. Вам всё равно рано или поздно расскажут, а на мой взгляд, ложь во спасение еще никому не делала лучше. Для таких известий никогда не наступит подходящего момента, поэтому я скажу вам сейчас…Беата, сегодня ночью Йенс Беккер скончался.

Несколько секунд я вообще не могла говорить. Комок намертво встал у меня в горле, перекрыв кислород. По всему телу разлился дикий, парализующий холод, а встревоженное лицо Берггольца расплылось бесформенным пятном. Я попробовала вдохнуть, но легкие мне не повиновались, и я ощутила, что задыхаюсь.

–Я за доктором! –молниеносно подскочил комиссар, но тут меня отпустило, я судорожно хватанула воздух ртом и невнятно просипела:

–Нет, не надо, все хорошо. Как это произошло? Вы обязаны мне ответить!

–Двусторонняя пневмония и масса хронических заболеваний, плюс изрядно посаженный иммунитет. Врачи не боги, они не смогли его спасти. Я зайду с протоколом, когда вам станет лучше,– Берггольц застыл в шаге от выхода, мимолетно обернулся и быстро исчез за дверью, словно опасаясь не то моей истерики, не то нового потока вопросов.

–Беата, боже, что он вам наговорил! – запричитала доктор Вирц, буквально влетевшая в мою палату, – клянусь, этот варвар больше на порог не зайдет. Дорогая, на вас лица нет… Господи, как давление у тебя подскочило! Потерпи, моя девочка, сейчас я подготовлю лекарство… Ну зачем ты согласилась с ним встретиться?

–Это уже не важно, – не узнавая собственного голоса, прошептала я, – ничего уже не важно… Доктор, когда я смогу уйти из больницы?

– Будешь так над собой издеваться, еще точно не скоро! – с типичными интонациями моей мамы отчеканила врач, – так, укол я тебе поставила, должно полегчать. Сейчас лекарство подействует, и ты поспишь.

–Я не хочу спать! – я сделала безуспешную попытку встать, но у меня не хватило сил даже просто оторвать голову от подушки.

–Ничего, все образуется, милая, – продолжала искренне утешать меня фрау Вирц, свято уверенная, что отлично знает причину терзающей меня боли, – все наладится, Беата, я тебе обещаю.

Мои губы непроизвольно тронула злая, ироничная усмешка, но доктор Вирц, к счастью, этого не заметила, заботливо подоткнула мне одеяло и бесшумно покинула палату. Я проводила ее обреченным взглядом и пустыми глазами уставилась в белоснежный больничный потолок. Мысли путались, сознание постепенно окутывал туман, но вопреки введенному мне препарату сон упорно не шел. Я пребывала то ли в полудреме, то ли в забытьи, и когда из колеблющегося пространства выплыло лицо Эберта, я приняла своего мужа за явившуюся в бреду галлюцинацию.

–Я бы хотел узнать только одно, – казалось, Эберт разговаривал сам с собой, настолько отрешенно и задумчиво звучал сейчас его приглушенный голос, – ты была беременна от Йенса?

–Если бы я была беременна от Йенса, то умерла бы от горя, потеряв ребенка, но сейчас я просто рада, что мне не придется делать аборт, – откровенно поделилась своими чувствами я, и наконец-то уснула, напоследок отметив, что галлюцинация с лицом Эберта явно намеревается учинить погром в моей палате.

ГЛАВА XIII

Когда-то на заре туманной юности я всерьез мечтала стать знаменитостью мирового масштаба и регулярно блистать на телеэкране в вечернем прайм-тайме, однако сейчас, после того как практически весь Ор-Эркеншвик чудесным образом оказался подробно осведомлен о причудливых хитросплетениях моей личной жизни, я окончательно поняла, что такое дурная слава. Каждый мой даже самый незначительный шаг самозабвенно обсуждался, мельчайшие детали жадно смаковались местными сплетницами, а рядовой поход в супермаркет неизменно превращался в бесплатное шоу для истосковавшихся по ярким зрелищам обывателей. Маленький городок, который жители других федеральных земель зачастую не могли найти на карте Германии, в последнее время напоминал разоренный муравейник: убийство Ханны, а затем и смерть Йенса в изоляторе ощутимо всколыхнули размеренное течение однообразного быта, и разговоры о трагической гибели владелицы пекарни, бывшей на дружеской ноге с двумя третями Ор-Эркеншвика, уверенно держали лидирующие позиции в рейтинге популярности. Совсем не удивительно, что, когда в широкие народные массы просочилась шокирующая информация о моем «романе» с Йенсом, снежный ком из домыслов и вымыслов не замедлил обрушиться мне на голову сразу по выходу из больницы, однако я была твердо намерена не позволить безжалостному общественному мнению навсегда погрести меня под своей лавиной.

Я провалялась на больничной койке в Даттеле без малого десять дней: мое состояние вызывало значительные опасения у доктора Вирц, и она настояла на продлении стационарного периода. Меня старательно пичкали лекарствами, чуть ли не насильно откармливали и ежедневно вывозили на прогулку в инвалидной коляске до тех пор, пока я не встала на ноги. В больнице меня больше никто не навещал, если не считать, конечно, комиссара Берггольца, связанного формальной необходимостью получить мою подпись на протоколе. Эберт и так называемые «друзья семьи» позаботились, чтобы в Ор-Эркеншвике я стала персоной нон-грата, парией, изгоем, неприкасаемой, как угодно – думаю, если бы мы жили в дремучем средневековье, мой супруг обязательно добился бы публичной порки розгами на центральной площади города. Но я прекрасно сознавала, что живу в двадцать первом веке, в свободной демократической стране, где даже сексуальные меньшинства фактически уравнены в правах с обычными парами, и не собиралась ломаться под непрерывным давлением обстоятельств. Я покинула больницу совершенно другим человеком, во мне умерла не только едва зародившаяся жизнь – казалось, вместо сердца у меня в груди отныне ритмично сокращался бездушный механизм с единственной функцией перекачки крови, не способный ни на боль, ни на сострадание, ни на любовь. Я ощущала себя выжившей в аду, и объективно понимала, что спуск в глубины преисподней не прошел для меня бесследно – прежняя Беата, отчаянно цеплявшаяся за свои светлые иллюзии, осталась в прошлом, а на смену ей явилась холодная, бесстрастная натура с прагматичным подходом к жизни.

Так как постоянный адрес проживания у меня в данный момент попросту отсутствовал, адвокат Эберта прислал мне бумаги на развод прямо в больницу. Сам он явно не желал со мной контактировать, и я была ему за это исключительно благодарна – меньше всего на свете я желала видеть холеное лицо Эберта и выслушивать обвинения в супружеской неверности. Находись мы в моей родной стране, нас бы развели через месяц, однако, в Германии бракоразводные процессы имели обыкновение длиться годами. Даже при наличии обоюдных договоренностей между супругами брак расторгался только через суд и при обязательном участии адвоката. Достаточно было прибавить к вышеперечисленным требованиям предусмотренный законом годичный срок раздельного проживания, и сразу становилось кристально ясно, почему немцы массово предпочитали сожительствовать в гражданском партнерстве и крайне неохотно регистрировали свои отношения. Помимо всего прочего, развод неизбежно влетал в копеечку: услуги адвоката стоили весьма недешево, а уж если в деле фигурировали совместные дети или спорные имущественные вопросы, вынесение судебного решения занимало в разы больше времени. Эберт был довольно хорошо обеспечен финансово, чтобы нанять первоклассного адвоката, знающего мельчайшие лазейки в законодательстве и грамотно подсказавшего ему, какие причины следует указать в заявлении, чтобы многократно ускорить процедуру и на протяжении целого года не оплачивать содержание малообеспеченной жены. Если бы мы разводилась в стандартном порядке, суд обязал бы Эберта ежемесячно перечислять мне «денежное довольствие», так как никаких источников дохода на момент подачи заявления у меня не было, а учитывая тот факт, что наша семья просуществовала более трех лет, я имела официальное право на часть пенсионных накоплений мужа, да и после раздела недвижимости мне теоретически тоже могло кое-то перепасть. В общем, опытный адвокат доходчиво объяснил Эберту, что безболезненно он со мной в любом случае не разведется, и лучшим вариантом будет раздуть грандиозный скандал, смешать меня с грязью и апеллировать в суде к исключительному характеру сложившейся ситуации. Надо ли говорить, что Эберт в точности воспользовался полученным советом?

Адвокат моего супруга по полной программе отрабатывал свой внушительный гонорар. По крайней мере в отправленной мне копии заявления я обнаружила художественное изложение хроники своей «измены» с приложением списка фамилий лиц, готовых выступить в качестве свидетелей. Основательность подхода поражала воображение: вездесущий адвокат успел побывать даже в фитнесс-клубе, хотя, на мой дилетантский взгляд, уже одни только показания по делу Ханны ставили жирный крест на моей репутации. Одним словом, Эберт просил судью развести нас как можно скорее, мотивируя свою настойчивость невозможностью и дальше находиться рядом с женщиной, которая не только подло обманывала его на протяжении двух лет, но в довершение ко всему еще и была беременна от любовника (не знаю, действительно ли мой супруг верил, что я носила под сердцем ребенка Йенса, или сделал на этом акцент по рекомендации адвоката). Нужно добавить, что в Ор-Эркеншвике Эберт, в принципе, обладал определенной известностью, и новость о моем вероломном поступке распространилась по городу с вирусной скоростью. Я пластом лежала в больнице, а уже только ленивый не перемывал мне косточки. Впрочем, мне были абсолютно безразличны все эти досужие разговоры, и я всецело поддерживала стремление Эберта поскорее расстаться. Денег на адвоката у меня не было, просить полагающейся мне помощи от государства я не хотела, пусть и тем самым добровольно лишала себя права выступать в судебном заседании, поэтому представитель Эберта с чистой совестью передал документы на рассмотрение, честно предупредив меня о последствиях отказа от услуг юриста. С того дня минуло почти месяц, и я искренне надеялась, что в силу, скажем там, форс-мажорных, обстоятельств, судья удовлетворит требования моего супруга без затягивания сроков.

Доктор Вирц, проникшаяся ко мне поистине материнскими чувствами, откладывала выписку несколько раз, и если бы я не начала открыто бунтовать, наверняка придумала бы способ задержать меня в больнице еще на недельку. Естественно, она была в курсе сокрушительного коллапса моей семейной жизни, своими глазами видела, как разъяренный Эберт сметал со столика медикаменты, и от души пыталась помочь мне сохранить брак, не понимая, что я остро жажду его скорейшего расторжения. Я откровенно тяготилась общением с фрау Вирц, каким бы замечательным человеком она не была и как бы тепло ко мне не относилась. Я готовилась держать круговую оборону против всего мира, а доктор Вирц бередила мои раны и взывала к женским слабостям. Мне предстояло решить множество одновременно возникших проблем, а она видела выход только в примирении с Эбертом, называя всё произошедшее «ошибкой молодости», заслуживающей милосердного прощения. Но я, черт возьми, нуждалась вовсе не в снисхождении, гораздо острее у меня стояла вынужденная необходимость срочно подобрать себе жилье, найти деньги на поездку в консульство, да мало ли каких сугубо организационных моментов могло возникнуть у человека, впервые за пять лет совершающего самостоятельные шаги в чужой стране?

Формально мне никто не запрещал до развода жить в доме Эберта, закон требовал лишь раздельного ведения хозяйства и фактического прекращения супружеских отношений, но при этом допускал проживание под одной крышей. Но для меня подобный вариант был изначально неприемлем, и я рассматривала даже кризисный центр для женщин, пока меня не осенила мысль позвонить Хайнцу Майстеру. Реакция достопочтенного бауэра на мой неожиданный звонок помогла мне прочувствовать обстановку вокруг моей персоны. Похоже, большинство моих знакомых было уверено, что после такого позора я не посмею смотреть в глаза приличным людям, и постараюсь всячески избегать появления на улице, а потом и вовсе исчезну из Ор-Эркеншвика. Хайнц явно не предполагал, что однажды я позвоню ему домой и спокойным, ровным, полным достоинства голосом поинтересуюсь насчет аренды постройки в Хорнебурге. Как и все остальные, Майстер ждал, что я буду ползать в ногах у Эберта и умолять того простить мои прегрешения, и в растерянности согласился на мое предложение. К счастью, страховка покрыла медицинские расходы, и денег на оплату убогого жилища мне вполне хватало. Я с трудом представляла себе предстоящую жизнь в Хорнебурге, но эта своеобразная декларация независимости от мужа значила для меня слишком много, чтобы я отказалась от нее в угоду комфорту.

Однозначно, я могла беспрепятственно пользоваться машиной и даже требовать от Эберта оплачивать бензин, но в день выписки я пешком прошла семь километров от Даттеля до фермы Хайнца Майстера, а потом еще километра полтора пилила до Хорнебурга. На улице заметно потеплело, светило Солнце, распускались набухшие почки, и мне вдруг показалось невероятно символичным совпадение обновления природы с началом моей новой жизни. У меня ничего не было, только телефон и дамская сумочка, которую я с такой яростью защищала от преступных посягательств, но я твердо знала, что скорее умру, чем обращусь к Эберту. Именно сейчас я, как никогда ранее, понимала Йенса, отвергавшего помощь Ханны, но в отличие от Йенса я не собиралась опускаться на дно. Он был прав, назвав меня плотью от плоти этого жестокого мира и ни на миг, не усомнившись в моей способности преодолеть любые трудности – я выжила сегодня и выживу завтра.

И все же, как бы я не бравировала своей бесшабашной решимостью, на свете по-прежнему оставались люди, беззаветно преданные мне и заслуживающие столь же искренней любви в ответ. Тогда, в кафе, я в запале обидела родителей, и до сих пор испытывала вину за этот глупый, ребяческий поступок. Я обвинила отца с мамой в корыстном отношении к моему браку, наговорила им кучу разной мерзости, и на душе у меня было гадко и противно. А когда мама разрыдалась в трубку, узнав, что я попала в больницу с выкидышем, у меня чуть было не разорвалось сердце. Я не знала, что ей сказать, а на языке у меня постоянно вертелась та самая фраза Йенса: «Ты не поймешь!», лучше всего объясняющая парадоксальную суть происходящего. Я должна была придумать относительно правдоподобную версию для своей семьи, но у меня не было сил фантазировать, и родителям пришлось довольствоваться общепринятой точкой зрения, в соответствии с которой весь Ор-Эркеншвик помимо того, что дружно считал меня безнадежно падшей женщиной, так еще и упорно недоумевал, с какой непостижимой стати меня вообще угораздило избрать Йенса Беккера на роль объекта адюльтера. Я была рада уже хотя бы тому, что родители жили за границей и их не затронула волна направленного в мою сторону презрения. На все мамины вопросы я отвечала скупо и односложно, а когда мама в безысходном отчаянии сорвалась на крик, тихо, но отчетливо попросила проявить уважение к моим чувствам и просто прислать мне вызов, вместо того чтобы лезть в душу. Мама в последний раз всхлипнула и внезапно успокоилась. С этого времени наши телефонные беседы вращались преимущественно вокруг состояния моего пошатнувшегося здоровья и планов на ближайшее будущее. Мне повезло, что мама никогда не была в Хорнебурге и не видела, в каких нечеловеческих условиях ютился Йенс: думаю, в противном случае, ее хватил бы удар от одной мысли, что я буду жить в натуральном сарае до момента получение визы. А еще родители перевели мне деньги, притом, по меркам моей родины, сумма выглядела весьма крупной. Когда в приступе максимализма я попыталась возмутиться, отец не стал меня разубеждать и уговаривать: с присущим ему сарказмом, он напомнил мне, что я много лет оплачивала им с матерью летний отпуск, и настало время вернуть долги, раз уж я начала рассуждать в таком циничном ключе.

Вручая мне ключи от бывшего жилища Йенса, Хайнц Майстер смотрел на меня, как на неведомую зверушку, долгие годы маскировавшуюся под жену Эберта Штайнбаха, но я была морально готова к такому раскладу и вела себя с подчеркнутой вежливостью, помноженной на отрешенное безразличие. Перед тем, как проститься, бауэр долго мялся и по-медвежьи топтался на месте, а потом все-таки не выдержал, и осторожно сообщил:

–Завтра пройдут похороны Йенса.

–Завтра? – вскинула брови я, – я думала, его давно похоронили.

–Пока пришли результаты вскрытия, пока полиция уладила все формальности с родственниками, ну, и так далее, – пояснил Хайнц, исподлобья наблюдая за мной, не иначе как с целью получить новую пищу для обсуждения. А, может быть, я перегибала палку, и чересчур предвзято относилась к людям…

– Спасибо, Хайнц, – благодарно кивнула я, и уже собралась направиться к воротам фермы, но Майстер вдруг остановил меня на полдороги.

–Беата, ты знаешь, там холод собачий, все выстыло за неделю. После того, как комиссар разрешил дверь распечатать, я все открыл нараспашку, чтоб проветрилось нормально. Возьми вот калорифер, а то замерзнешь совсем, ты вон и так, смотрю, как с креста снятая.

– Ничего, это я после болезни, – я справедливо рассудила, что раз я на общих основаниях оплачиваю аренду помещения, обогреватель безусловно входит в базовый набор коммунальных благ, и без колебаний приняла из рук Хайнца объемную коробку.

–Беата, неужели ты и правда собираешься там жить? – выразительно покачал седеющей головой Майстер, – я понимаю, ты приезжая, не так давно в Германии, может быть ты закона не знаешь, так я тебе подскажу. До развода ты имеешь право оставаться в своем доме, можешь Эберту так прямо и заявить.

– Это уже не мой дом, Хайнц, – грустно усмехнулась я, – я скоро уеду обратно к себе на родину, а до этих пор я бы хотела пожить там, где я была по-настоящему счастлива.

ГЛАВА XIV

В тот судьбоносный момент, когда твой привычный мир лежит в развалинах, когда у тебя в душе безраздельно властвует безжизненная тьма, в черных недрах которой скрываются твои персональные демоны, когда окружающие тебя люди внезапно превращаются в бесплотные тени прошлого, ты непроизвольно учишься смотреть на вещи совершенно иначе и постепенно постигаешь сложные навыки равнодушного восприятия суровой действительности. Нечто подобное произошло и со мной: первая ночь, проведенная в Хорнебурге, помогла мне радикально переосмыслить всю свою предыдущую жизнь. Здесь почти ничего не напоминало о Йенсе: судя по всему, Хайнц Майстер организовал в помещении генеральную чистку и безжалостно избавился от большей части обстановки, оставив в моем распоряжении только жизненно необходимые предметы мебели и элементарные бытовые приборы. Старая раскладушка с провалившимся матрацем, не менее архаичный электрочайник со сломанной кнопкой отключения и покрытая толстым слоем пригоревшей пищи плитка, чье советское происхождение вкупе с преклонным возрастом заставляли задуматься, а не является ли сей бесценный раритет военным трофеем времен Второй Мировой. Даже те самые одеяла, два года назад купленные мною в Реклингхаузене и успешно согревавшие Йенса в зимнюю стужу, бесследно исчезли, в результате чего я вынуждена была несколько дней укрываться собственной курткой, пока меня не осенило гениальное решение наведаться в Красный Крест и за сущие копейки разжиться там парой теплых пледов, остро пахнущих дезинфектором. Принимая во внимание, что прежде я сама регулярно выступала в роли щедрого благотворителя, смена декораций изрядно озадачила тамошних работников: видеть, как бледная, изможденная и периодически покашливающая в кулак Беата Штайнбах увлеченно роется в застиранном барахле, было настолько удивительно и необычно, что персонал фонда с трудом сдерживал эмоции. Я была собрана и молчалива, на моем лице не отражалось ни малейших признаков смущения, а мрачная целеустремленность в моих глазах разом заставила потрясенных сотрудников прикусить язычки. Уверена, что не менее экзотично я выглядела, когда со здоровенным мешком наперевес пешим ходом топала по обочине в Хорнебург: мимо проносились знакомые автомобили моих недавних друзей, но водители коллективно делали вид, что не замечают медленно бредущей вдоль трассы фигуры, а уж о том, чтобы меня подвезти, естественно, ни шло и речи. Так что свое новое жилье я с горем пополам обустроила своими силами, и данное обстоятельство позволило мне в полной мере осознать, что у меня имеются неплохие шансы на выживание в этой жестокой реальности.

Похороны Йенса я посетила главным образом для того, чтобы продемонстрировать всем собравшимся абсолютное отсутствие раскаяния. Я больше не подвергала сомнениям последние откровения Йенса, и смерть его физического тела означала лишь долгожданную свободу разума. На кладбище Ор-Эркеншвика хоронили некоего Йенса Беккера, того, кто мог бы вырасти совсем другим человеком и прожить совсем другую жизнь, если бы в раннем детстве случайно не оказался носителем чужого сознания, поэтому выставленный в капелле гроб не вызвал у меня горьких слез. Этот Йенс фактически умер сорок пять лет назад, и оплакивать его было уже достаточно поздно. А тот Йенс, рядом с которым мне было комфортно даже просто молчать, с которым мы до последнего дня толком и не разговаривали, хотя и виделись чуть ли каждый день, надеюсь, он получил то, о чем мечтал – возможность вернуться в свое измерение, где ему больше не придется ломать себя ради маскировки под местного жителя. Вот почему мои глаза были сухими, осанка прямой, а мысли светлыми.

На церемонии прощания, куда меня никто не звал, но откуда никто и не выгнал, я впервые увидела родственников Йенса, вопреки моим предположениям, явно не поскупившихся на организацию погребения. Будучи приблизительно в курсе, в какую сумму обходятся в Германии похоронные расходы, я была уверена, что с учетом натянутых взаимоотношений в семействе Беккер, Йенса проводят в мир иной по самому дешевому разряду, а в самом худшем случае и вовсе решат сэкономить и прибегнут к услугам похоронных дискаунтеров, за довольно небольшую плату вывозящих тела в Чехию для анонимного захоронения в братской могиле. Однако, господа Беккеры меня бесконечно удивили, и мне оставалось лишь строить догадки, что заставило семью столь ощутимо потратиться на церемонию. Насколько мне было известно, наследовать за Йенсом кроме долгов, в принципе, было нечего, а особой любовью родственников он не пользовался. Да, безутешной скорби на лицах я не заметила, но среди немцев это и не было особо принято, зато пастор прочел длинную, пафосную и далеко не бесплатную речь, представившую покойного замечательным человеком, в капелле звучала традиционная органная музыка, а гроб был усыпан алыми розами – одним словом, не знай я всей подоплеки и глядя на церемонию со стороны, мне было и в голове ни взбрело, что хоронят «паршивую овцу», на протяжении многих лет отравлявшую существование множеству хороших людей.

Мамашу Беккер я представляла себе именно такой – крепкой, властной старухой с надменно поджатыми губами и блеклыми, рыбьими глазами. Всё в ее поведении выдавало главу большой семьи, обладающую непререкаемым авторитетом и до сих пор держащую в ежовых рукавицах сразу несколько поколений. Братья и сестры заметно походили на Йенса, но это сходство не вызвало у меня равным счетом никакого отклика. Теперь я понимала, что интуитивно абстрагировалась от внешнего образа с первой встречи с Йенсом и за два года привыкла смотреть свозь нелицеприятную телесную оболочку. Пришедшие на кладбище люди были изначально чужими Йенсу, и потому все остались чужими и для меня самой. А вот мое появление на похоронах предсказуемо внесло в печальный настрой собравшихся определенное оживление.

Конечно, Беккеры были обо мне многократно наслышаны и без труда узнали в стоящей особняком персоне «знаменитую» Беату Штайнбах. Впрочем, никто из них ко мне так и не подошел, и розу на гроб я бросила последней. Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы публично рыдать и в отчаянии бросаться в открытую могилу, я находилась здесь только с одной целью –избавить Беккеров от сомнений в искренности моих чувств к Йенсу, показать им, что я – не просто вымысел, не просто порождение слухов, а реальный человек. Удостоверившись, что меня не увидел разве что слепой, я молча развернулась и направилась к воротам. За спиной у меня доносились невнятные перешептывания, мамаша Беккер что-то громко высказывала своим сыновьям, а те подобострастно поддакивали ей в ответ. Я твердо знала, что никогда не приду на кладбище снова – где бы сейчас не был Йенс, он явно не в этом месте, и лишь те, кто отродясь не ведал и малой толики правды, могут верить, что бренное тело случайного носителя что-то для меня значит.

С Леони, сестрой Мии и второй дочерью Ханны, я столкнулась буквально на выходе. Высокая, нескладная, с таким же лошадиным, как у матери лицом, она несла в руках аккуратно перевязанный траурной ленточкой букетик.

–Привет, – вероятно, движимая исключительно нормами вежливости, хмуро поздоровалась Леони, – все уже закончилось, да?

–Ты о чем? – переспросила я, почему-то решив, что цветы предназначаются Ханне, и лишь затем сообразила, что Леони имела в виду похороны Йенса.

–Могилу уже засыпали? – нервно уточнила Леони и устало вздохнула, – столько всего произошло… Сначала маму убили, потом Йенс умер, а вчера Миа родила дочку. Я отсюда прямо в роддом еду, вот, хочу положить Йенсу цветы…

–Благое дело, – дежурно одобрила я, – у Мии все в порядке?

–Неделю не доходила из-за всех этих событий, но врач говорит, ничего страшного, девочка родилась здоровая, хоть и недоношенная, – Леони внезапно вспомнила, что моя беременность закончилась гораздо драматичнее, и смущенно добавила, – извини, тебе, наверное, тяжело это слышать. Мне правда жаль, что так вышло. О тебе всякое болтают, но я так скажу – врагу не пожелаешь потерять ребенка, и пережить смерть его отца. Одним словом, держись! Похороны хоть приличные были? Мне мама рассказывала, что эти Беккеры жадные до ужаса, особенно старуха…

– Ханна ошибалась, Беккеры потратили большие деньги, – отрицательно помотала головой я, – сама увидишь, и место, и надгробие, всё очень дорого и красиво.

–Надо же, – недоверчиво хмыкнула Леони, – не похоже на них. Слушай, тебе, конечно, сейчас не до того, но, может у Йенса все-таки какие-то деньги были? Не зря же Беккеры так засуетились, мама этот народ хорошо знала и всегда говорила, что они за копейку удавятся. А тут на похороны такую сумму выкинули!

–Леони, мне какая разница, были у него деньги или не были? – шумно выдохнула я, – я-то тут причем?

–Как причем? – возмутилась Леони, унаследовавшая от Ханны удивительный прагматизм мышления, – что греха таить, в Ор-Эркеншвике уже и так каждая собака знает, что ты два года Йенса обихаживала, продукты ему таскала, вещи там всякие, лекарства… Если у Йенса были деньги, ты уж точно имеешь право на долю. Надо только адвоката нанять, он подскажет, куда заявление подать…

– Леони, не надо ерунду говорить, пожалуйста, – резко потребовала я, – во-первых, я не собираюсь ни на что претендовать, а во-вторых, если бы у Йенса были деньги, он не жил бы в Хорнебурге и не влезал в долги.

–Ой, Беата, всякое бывает, – отмахнулась Леони, сочтя мои доводы крайне неубедительными, – ты лучше всех должна понимать, что Йенс всегда был не без странностей. Вдруг он на маму злился и не хотел, чтобы она про деньги узнала, а ему самому, видимо, нравилось так жить, пить да баб… Ой, прости, Беата… Что-то меня занесло. Я пойду, ладно, мне еще к сестре надо. Ну а ты бы все равно поузнавала, что да как, поверь, Беккеры просто так раскошеливаться не станут!

–Передай мои поздравления Мие и Лукасу. Пока, Леони, – я с нескрываемым облегчением простилась с дочерью Ханны и торопливо покинула кладбище, дабы ненароком не повстречать кого-нибудь еще.

По дороге в Хорнебург я прокручивала в голове диалог с Леони, и никак не могла отделаться от ощущения, что весь мир не то стремительно сходит с ума, не то неумолимо катится в тартарары. Казалось, для людей больше не осталось ничего святого: родственники брали на себя похоронные расходы только если рассчитывали на наследство, а смерть, как правило, воспринималась лишь в качестве основания для дележки имущества покойного. Об этом говорилось спокойно и открыто, а мне напропалую давались советы, как извлечь материальную выгоду из кончины Йенса. Я еще могла понять, когда Хайнц Майстер старательно наставлял меня по поводу развода с Эбертом, но, когда мне прямым текстом рекомендуют предъявить финансовые претензии к Беккерам, это уже, что называется, за гранью. Да пропади они все пропадом, Эберт, Беккеры, Леманны и иже с ними! Свои деньги я заработаю сама, дайте только срок выбраться из этого болота.

Тем вечером я впервые за много лет основательно напилась. Купила себе бутылку коньяка и в одиночку опустошила ее до последней капли. Я вспоминала свои поездки к Йенсу и дико хохотала над злой иронией судьбы, вдруг почувствовав себя в его шкуре, затем с горьким надрывом рыдала от невозможности повернуть время вспять и вместо того, чтобы молчать два года напролет, изначально открыться друг-другу, а уже под утро тихо скулила от бессилия. Но с рассветом наступил новый день, слезы высохли, а сердце очерствело. С тех пор я не притрагивалась к спиртному и ни разу не плакала.

Я бы предпочла не задерживаться в Германии, но даже при самом оптимистичном варианте, официально оформленный развод светил мне лишь в следующем месяце, и я благодарила небеса за то, что жить в Хорнебурге мне довелось весной, когда температура воздуха уже достаточно поднялась. В разгар зимы я бы тут точно не выдержала даже несмотря на калорифер Хайнца Майстера и бесспорное намерение стоически претерпевать выпавшие на мою долю лишения. Но с приходом весны Хорнебург кардинально преобразился, и мне даже начали нравиться зеленые луга, запах свежей травы и холодные утренние росы. Если тогда, на кладбище, я ничего толком не почувствовала, то здесь, несомненно, царила особая атмосфера. Здесь я не ощущала ни страха перед неопределенным будущим, ни боли от бездарно потраченного прошлого, и когда адвокат Эберта привез мне решение суда, я даже испытала некоторое сожаление от необходимости навсегда оставить это место.

Наверное, судья оказался мужчиной и глубоко проникся ситуацией Эберта, потому что развели нас в невероятно короткий срок. В принципе, логично: как-то негуманно обрекать обманутого рогоносца-мужа целый год выносить предательницу-жену, нагулявшую на стороне ребенка. В общем, я собрала свои нехитрые пожитки, сообщила представителю бывшего мужа, что отныне все вопросы со мной надлежит обсуждать дистанционно, и улетела на родину. Я искренне рассчитывала, что мне не придется возвращаться в Ор-Эркеншвик и мне удастся на расстоянии урегулировать все моменты с гражданством.

Дома меня ждала комната в родительской квартире и полное отсутствие четких перспектив. Я надеялась восстановиться в университете, получить высшее образование, устроиться внештатным корреспондентом в какую-нибудь скромную газетенку и мелкими шажками продвигаться вверх по карьерной лестнице. Касательно личной жизни у меня не было никаких планов вообще, и я изрядно сомневалось, что после брака с Эбертом они у меня когда-либо возникнут.

ГЛАВА XV

Со дня моего возращения на родину минуло полноценных четыре года, и невзирая на то, что за это время мне, безусловно, удалось в корне изменить свою жизнь и наконец-то почувствовать себя хозяйкой собственной судьбы, я достаточно быстро осознала, какая громаднейшая пропасть пролегает между социальным статусом женщины в Европе и ее объективным положением в отечественных реалиях. Я покинула родную страну в чрезвычайно юном возрасте, когда розовые очки еще не спали с моих глаз, и святая уверенность в том, что мир прекрасен и удивителен, абсолютно не способствовала философскому осмыслению окружающей действительности. Красивый, остроумный, обеспеченный иностранец казался мне живым воплощением сокровенных девичьих мечтаний, а свой отъезд в Германию я воспринимала не иначе, как закономерный финал волшебной сказки, в которой скромная Золушка вдруг вышла замуж за принца и поселилась в его роскошном дворце. Насколько жуткой былью обернулась в итоге вышеописанная история, мне сейчас не хотелось даже вспоминать, но что ни говори, в чудеса я отныне не верила, и на протяжении последних лет старательно вырабатывала в своем характере граничащую с откровенным цинизмом практичность. Получалось у меня, во-первых, не очень, а во-вторых, не сразу, а в определенный момент я вовсе была вынуждена констатировать, что некоторые компоненты пресловутого «дыма отечества» не только не отличаются сладостью, но и натуральным образом ядовиты. В результате дошло даже до того, что дома я ощущала себя в большей мере иностранкой, чем в Германии, и обратная адаптация отняла у меня массу нервных клеток. Именно после «репатриации» я запоздало поняла, что европейские суфражистки и феминистки боролись вовсе не за возможность носить брюки и не брить ноги: в этой войне с гендерными стереотипами женщины отстояли право быть самой собой без оглядки на общественное мнение. К моему вящему сожалению, на родине у меня по-прежнему процветали оголтелый мужской шовинизм и вопиющий сексизм, неуклюже замаскированные под возрождение культурных ценностей и православных традиций.

Раньше у меня не было повода размышлять над этой проблемой, да и вообще признавать ее существование как таковой, однако, теперь мне стало ясно, почему Эберт наряду с немалым количеством соотечественников намеренно брали в жены девушек из стран бывшего соцлагеря. Беспрекословное подчинение, хозяйственность и крайне положительное отношение к жизни на содержании у мужа, открыто культивируемое в качестве основного показателя женского успеха – всего этого Эберт ждал от меня, и сейчас я отлично понимала всю глубину постигшего его разочарования. Я оказалась слеплена из другого теста и не оправдала возложенных на меня надежд. Думаю, мой экс-супруг до сих пор задавался вопросом, почему же он так фатально ошибся с выбором второй половины, каких факторов опрометчиво не учел и чего вовремя не заметил. Если бы об этом спросили меня саму, я бы наверняка точно также затруднилась с однозначным ответом: с точки зрения Эберта, да и всего Ор-Эркеншвика, я банально оказалась подлой и безнравственной скотиной, всадившей нож в спину всесторонне облагодетельствовавшему меня мужу, с позиции мамы – незрелой дурочкой, поддавшейся случайному искушению и в эмоциональном порыве загубившей свой брак, а по моему собственному мнению, мне просто не стоило так рано выходить замуж только потому, что «второй раз так не повезет», «это невероятная удача», и «наша дочь будет жить в Европе на зависть друзьям и родственникам».

И всё, как бы там ни было, предлагая мне руку и сердце, Эберт рассуждал в правильном ключе – возможно, его ввели в заблуждение моя природная скромность и обманчивая кротость, и он остановил взгляд не на той кандидатуре, но двигался он в исключительно верном направлении. Наши женщины в подавляющем большинстве полностью соответствовали сформировавшемуся за рубежом образу – желание обрести «каменную стену», доминировало в них над личными амбициями, а тех, кто выпадал из привычной картины, неизбежно подвергали остракизму и обвешивали бесчисленными ярлыками. В нашей стране исторически было принято обвинять западную цивилизацию в насаждении порочных практик, и, если от классических постулатов «Домостроя» мы вроде бы немного отошли, в остальном все осталось по-прежнему. Женщина у нас считалась человеком только, так сказать, в комплекте с мужчиной, а в случае отсутствия мужа и детей она, несмотря на всю свою очевидную самодостаточность, автоматически превращалась либо в проститутку, либо в лесбиянку, либо в презренную неудачницу, катастрофически невостребованную на рынке потенциальных невест. Такую «недоженщину» постоянно осаждали сонмы доброжелателей, предпринимающие регулярные попытки с кем-нибудь познакомить «бедняжку», и если от коллег и знакомых обычно удавалось отбиться, то сдержать бешеный напор остро жаждущих устроить твою личную жизнь родственников можно было только радикальным способом – разорвав отношения или в лучшем случае минимально сократить общение. Впрочем, панацеей в равной степени не являлось ни демонстративное пренебрежение чужим мнением, ни финансовая независимость, ни даже отсылки к пережитой в прошлом драме, наложившей неизгладимый отпечаток на всю дальнейшую жизнь. В маниакальном стремлении любой ценой вылечить подобное подобным, тебя продолжали третировать все, кому не лень. Иногда доходило до какого-то непередаваемого абсурда: в «загнивающей» Европе за такого рода реплики можно было запросто угодить под суд, а у нас одинокая женщина не имела права даже на плохое настроение – каждый встречный и поперечный мнил себя доморощенным эскулапом и с похабным выражением на физиономии авторитетно ставил тебе универсальный диагноз под названием «недотрах». Тогда как в Европе женщины открыто бравировали своими достижениями и сами расставляли приоритеты, здесь за тебя все было решено уже с момента рождения. Я так явно не ощущала, насколько консервативно и заскорузло мышление окружающих меня людей лишь потому, что, выйдя замуж за Эберта и укатив в Германию, великолепно вписалась в господствующую концепцию, однако по возвращении, меня буквально с головой захлестнул шквал всеобщего недоумения. И я если понемногу научилась давать отпор чрезмерно любопытным согражданам, а родители после долгих споров все же безоговорочно приняли мое решение остаться на родине, то адаптироваться к местным особенностям гендерной политики оказалось делом не из легких.

Я приехала домой измученной и уставшей, мне предстояла длительная и сложная процедура смены гражданства, а впереди упорно не маячило даже слабого огонька. Наверное, поэтому меня потянуло на эксперименты с внешностью: я перекрасила волосы, сделала модную стрижку каскадом, начала пользоваться косметикой, сходила на маникюр, обновила гардероб, и из типичной домохозяйки превратилась в довольно эффектную девушку. Я пошла на эти перемены лишь для того, чтобы вытравить из себя фрау Штайнбах, но не учла побочного действия: свободная, привлекательная, по-своему неглупая, я стала объектом навязчивого внимания представителей противоположного пола. Нет, я не облачалась в дерзкие мини-юбки и провокационные декольте до пупа, я всего лишь позволила себе позаботиться о внешнем виде, но вместо ожидаемого поднятия самооценки меня вскоре охватило желание закутаться в хиджаб по примеру турчанок из Ор-Эркеншвика. Женщина не имела права быть красивой и ухоженной просто так, потому что она нравилась себе в зеркале и комфортно ощущала себя на каблуках –априори она могла преследовать только две цели: вызывать зависть у других женщин либо соблазнять мужчин.

Сражаться с ветряными мельницами было бесполезной тратой времени – на красноречивый ответ из серии «Я не дам тебе телефон, не пойду с тобой в ресторан, не лягу с тобой в постель и совсем высший пилотаж, не стану твоей женой» я получала преисполненный искреннего, неподдельного изумления взгляд и не менее фееричный по своему содержанию вопрос: «А для кого ты тогда наряжаешься?». Дальше начиналось самое интересное: стоило мне отказать очередному претенденту, как галантный поклонник на глазах трансформировался в отвратительного сплетника и с недюжинной фантазией изощрялся в сочинении грязных подробностей моей биографии. Таким образом, я узнала, что, оказывается, переспала с половиной Ор-Эркеншвика, что мой муж выставил меня из дома в одном нижнем белье, что я сама не ведала, от кого беременна, и тайно сделала криминальный аборт, после которого едва не угодила в полицию. Одним словом, подобное отношение не просто мешало мне учиться, работать и развиваться в профессиональной и личностной сферах, этот кошмар мешал мне нормально жить.

Вариантов у меня было не так уж и много: вернуться к привычному облику серой мыши, превратиться в злобную мегеру, отпугивающую мужчин одним лишь взглядом или поступить хитрее. На второй год пребывания на родине я поняла, что иногда приходится чем-то жертвовать, и нашла себе постоянного бойфренда. Принятое, скрепя сердце, решение стало моим спасением и проклятием одновременно. Сделка, заключенная с совестью, выбор меньшего из двух зол, взаимовыгодный договор о сотрудничестве- это было, что угодно, только не любовь, не влюбленность и даже не симпатия. До тех пор, пока мой маленький бизнес твердо не встанет на ноги, и я не обзаведусь личным автомобилем, пока у меня не появятся деньги, чтобы съехать от родителей и избавиться от периодически возобновляемых попыток мамы устроить мне романтическое свидание с отпрыском какой-нибудь «тёти Моти», мне была жизненно нужна ширма, прикрытие, фасад. Из этого лабиринта существовал единственный выход: ты отдаешь себя под защиту одному альфа-самцу, чтобы остальные самцы больше не смели к тебе сунуться. Наверное, в этом и состоял сакральный смысл замужества – женщина передает мужчине исключительные права на обладание своим телом, а тот взамен обязуется оберегать ее от чужих домогательств. Эберт слишком увлекся расширительным толкованием и с чего-то взял, что я заодно делегировала ему и право распоряжаться моей жизнью, но тут и я сама по неопытности допустила серьезный просчет. Дважды наступать на те же грабли я принципиально не собиралась, поэтому четко расставила границы наших отношений с Родионом и жестко пресекала их самовольное нарушение. Я в совершенстве освоила технику манипуляции мужским сознанием и не гнушалась ни психологических, ни сексуальных методов. Я выбирала себя бойфренда, как выбирают машину – оценивала по совокупности основополагающих критериев, тщательно соизмеряла достоинства и недостатки, сравнивала инвестиции и отдачу. Если бы мы жили в том мире, о котором рассказывал мне Йенс, я бы непременно оговорила с Родионом, что наши отношения – не более, чем сделка, однако, здесь было принято врать и я солгала. Солгала, что люблю этого человека, солгала, что в перспективе хочу связать с ним жизнь, солгала, что мечтаю жить вместе, но пока мы оба не имеем возможности… Ложь претила мне до боли, но я понимала, что иначе нельзя, что, хотя в моем сердце ни для кого нет места, я должна создать видимость нормальной жизни ради собственного будущего.

План сработал на все сто. Как только мы с Родионом стали вдвоем появляться на публике, ситуация моментально пошла на лад. Родион забирал меня с учебы, заходил на работу, пил чай с родителями, помогал отцу с ремонтом и, похоже, искренне верил, что как только мы накопим на первоначальный взнос по ипотеке, нас ждет долгая и счастливая совместная жизнь, а может быть, даже и пышная свадьба. Естественно, я всячески подпитывала эту иллюзию, но в душе у меня по-прежнему властвовала холодная пустота, навсегда поселившаяся после смерти Йенса. Я получила диплом журналиста, параллельно набила руку на копирайте и многочисленных подработках и к выпуску из университета чувствовала в себе готовность к свободному плаванию. Устраиваться в газету мне давно расхотелось, я мечтала делать что-то свое, заниматься творчеством, созидать, совершенствоваться, бросать себе вызов. Идея организовать пиар-агентство пришла мне в голову еще на последнем курсе, потом я сделала пиар-технологии темой дипломной работы, и в итоге настолько глубоко закопалась в предмет своего интереса, что на страх и риск зарегистрировалась в качестве индивидуального предпринимателя. Для того, чтобы начать работу, пришлось оформлять кредит, арендовать офис, нанимать двоих сотрудников и культивировать в себе навыки строгой, но справедливой начальницы.

Работать на конкурентном рынке предсказуемо оказалось невероятно тяжело, особенно на первых порах, когда вся клиентская база состояла из трех компаний, для которых я в свое время писала рекламные статьи. Но за год мы провели несколько крупных акций, доказали свою креативность и заказчиков изрядно прибавилось. Мы брались за любую работу, четко выдерживали строки и гибко подстраивались под желания клиента. Ниша у нас пока была весьма незначительная, но прогресс, несомненно, чувствовался, а главное, я обожала свою работу. В моей команде были только дизайнер, он же по совместительству фотограф, и менеджер широкого профиля, в чей круг обязанностей в зависимости от обстоятельств могло входить как проведение презентаций, так и уборка офиса), а написанием текстов и их шлифовкой полностью занималась я сама. Я с упоением создавала звучные слоганы, броские рекламные проспекты, организовывала громкие промо-акции, а мой опыт проживания в Европе служил отличной приманкой для заказчиков, ни сном, ни духом не подозревавшим, что никаких полезных знаний, имеющих прямое отношение к моей нынешней деятельности, я там по известным причинам, увы, не приобрела. Зато я умела произвести впечатление, пустить пыль в глаза и заставить самого взыскательного клиента поверить в сервис международного уровня, при необходимости легко переходя на немецкий или удачно вкрапляя в речь иностранные слова. В общем, за эти годы я не просто выкарабкалась из болота, я стала другим человеком и начала абсолютно новую жизнь. А еще я создала страничку в соцсети и разместила там помимо своих лучших фото подробную информацию о фирме на нескольких языках. Формально, я делала это для продвижения бизнеса, но надеялась, что мою страницу увидит Эберт. В Беате Вишневской, запечатленной на горнолыжном курорте в обнимку с бойфрендом, с трудом можно было узнать невзрачную фрау Штайнбах, и я непроизвольно испытывала от этих мыслей мстительное торжество. В такие моменты, я вспоминала Йенса, пожалуй, единственного человека, разглядевшего во мне внутреннюю силу, и с какой-то глухой тоской понимала, что, как бы блестяще не сложилась моя судьба, чувство щемящей пустоты останется со мной навсегда.

ГЛАВА XVI

Каждое утро я подходила к зеркалу и пристально всматривалась в свое отражение, пытаясь разглядеть постепенно стирающиеся черты прежней Беаты: юной, беззаботной хохотушки, наивно верящей в любовь и справедливость. Но на меня уже давно смотрела совсем другая женщина: сдержанная, холодная, всем своим видом излучающая молчаливое достоинство, и, как бы ни странно это звучало, я всё чаще ловила себя на предательской мысли, что мой зеркальный двойник – не более, чем проекция той маски, которую я надела четыре года назад. Одним словом, парадокс был налицо: я решительно сбросила железные оковы неудачного брака, сбежала от ненавистного мужа, организовала компанию своей мечты и даже обзавелась бойфрендом, но при этом у меня язык не поворачивался определенно сказать, что теперь я стала самой собой и обрела гармонию. Возможно, истоки обуревающих меня противоречий крылись в глубинном осознании того факта, что навеки оставшаяся в прошлом Беата была физически не способна на поступки, требующие перешагнуть через принципы морали, заглушить голос совести, пренебречь чувствами близких людей и в случае необходимости без колебаний шагать по головам, хотя Беата нынешнего образца делала всё это на регулярной основе, и у нее великолепно получалось поддерживать выбранный имидж бизнес-леди.

Иногда мне невольно казалось, что мой внешний облик тоже изменился, и дело здесь было вовсе не в окраске волос и неумолимо подступающем тридцатилетнем рубеже: во мне появилась какая-то непривычная, однако, по-своему притягательная жесткость, то, что в женских кругах принято называть стервозностью. Как и в Германии, у меня толком не было подруг: восстановить прежние связи со школьными товарками мне не удалось, а заводить новые знакомства я особо и не старалась. Откровенничать с кем-либо я твердо зареклась еще в Ор-Эркеншвике, острой потребности в шумных посиделках я не испытывала, а ежедневно терпеть завистливые взгляды и слышать за спиной отголоски самозабвенного шушуканья на тему моей личной жизни тем более не желала. Мне вполне хватало делового общения со своим крошечными коллективом и напряженных переговоров с заказчиками, а со светскими выходами просто на отлично справлялся Родион. Моя работа предусматривала запредельную коммуникабельность, но дома я иногда позволяла себе расслабиться и побыть наедине с собой. Я могла часами стоять у окна и отсутствующим взглядом созерцать урбанистические пейзажи столицы до тех пор, пока мама осторожно не прикасалась к моему плечу в бессознательном стремлении вырвать меня из чар оцепенения.

Для отца с мамой мое возвращение в родные пенаты стало болезненным ударом не только в психологическом аспекте. За первый год с момента приезда я вытянула из родителей огромную сумму денег, сама, при этом не вложив в семейный бюджет ни копейки. Мне нужно было оплачивать обучение в университете, консульские сборы, услуги адвоката и много чего еще, а у меня не было средств даже на еду. Одно время мама тактично намекала, что мне не стоит рубить сплеча и отказываться как от финансовых претензий к экс-супругу, так и от гражданства Евросоюза, но я изначально была настроена категорично, и наш развод обошелся Эберту исключительно моральным ущербом. В общем, я вынуждена была сидеть на шее у родителей, пока у меня не появились подработки, худо-бедно позволявшие мне хотя бы не просить денег у мамы на каждую мелочь. Я непрерывно ощущала вину перед родителями, третий год подряд вкалывающими без отпуска, и к летнему сезону мне удалось накопить достаточную сумму, чтобы купить им путевку в экзотический Таиланд. Я не сомневалась, что, в частности, мама, с грустью ностальгирует по европейским вояжам с обязательным посещением знаменитых швейцарских курортов, но, к сожалению, мой сегодняшний уровень дохода еще не вышел на столь недосягаемые высоты, и я надеялась, что некоторое разнообразие будет родителям только полезно, а в будущем я заработаю деньги на более солидный тур.

Если бы не целый месяц, прожитый мной в Хорнебурге, я навряд ли бы так легко смирилась c мучительными поездками на метро, с толпами в переходах, с давкой, толкучкой и взаимными оскорблениями на эскалаторах, но проведенный в лачуге Йенса период меня основательно закалил, и от былой изнеженности в итоге не осталось и следа. Одно время я всерьез подумывала взять кредит еще и на покупку машины, но потом все-таки переборола возникший соблазн: инвестировать нужно было в развитие бизнеса, а уже потом в комфортное существование начальства. В конце концов, на визитке у меня может быть вытиснено хоть директор, хоть президент, хоть папа римский, а по сути своей я – каноническая канцелярская крыса, проводящая львиную долю рабочего дня за написанием рекламных статей и бесконечными телефонными переговорами с представителями столичных и региональных СМИ. Притом, недавно мы заключили контракт на стратегическое обслуживание довольно крупной фирмы, что для нашего микробизнеса выглядело абсолютно фантастическим успехом, и на ближайший год агентство было по уши загружено работой, включающей не только размещение публикаций в профильных изданиях, но и проведение корпоративных презентаций для зарубежных партнеров. Фортуна повернулась к нам лицом совершенно случайно: формально у маленького агентства с не слишком объемным портфолио не имелось даже призрачных шансов заполучить в качестве заказчика такую акулу бизнеса как «Аэлита», и наше коммерческое предложение скорее всего отправилось бы в мусорную корзину, но я проявила настойчивость и правдами-неправдами пробилась на личную встречу с руководителем. «Аэлита» искала европейских инвесторов для реализации амбициозного строительного проекта, а я пять лет была женой непосредственно связанного с данной областью человека. Хотя Эберт и считал, что место женщины на кухне, я посетила вместе с ним немало бизнес-встреч и прекрасно представляла, как всё организовано в Германии, а природная наблюдательность заставила отложиться в памяти массу интересных деталей. В общем, я произвела на главу «Аэлиты» крайне благоприятное впечатление, а выгодная шкала расценок на услуги агентства заставили задуматься. Дабы заглотившая наживку рыба не сорвалась с крючка, мы всем командой две ночи просидели в офисе и предоставили на рассмотрение подробный план мероприятий и следующие несколько дней провели в томительном ожидании вердикта. Нам повезло, и через неделю я уже ставила подпись на договоре, в который наш новый партнер внес свои дополнения вроде ответственности агентства за такие непрофильные для пиарщиков вещи как встреча зарубежных партнеров в аэропорту и организация их расселения и досуга. Решив, что качать права нам пока рановато, я согласилась на коррективы, и вскоре на наш счет поступили первые деньги. Сроки, как всегда, были сжаты, возможности ограничены, а требования завышены, но я сразу дала коллективу понять, что «Аэлита» – наш счастливый билет в мир больших перспектив, и мы должны хоть в лепешку расшибиться, но провести эту презентацию по высшему разряду, а затем еще и заставить всю столицу обсуждать прошедшее мероприятие. Принимая во внимание, что большинство организационных моментов «Аэлита» отдала нам на аутсорсинг, сделать предстояло очень много чего, в эти выходные я практически не вылезала с работы к вящему неудовольствию своего бойфренда, вынужденного коротать уикенд в одиночестве.

В отличие от моего ненормированного, а порой и вовсе сумасшедшего графика, Родион находился на работе в течение строго регламентированного времени и при этом регулярно жаловался на низкую зарплату и утомительный рутинный труд. Лично я считала, что сидеть в банковском офисе и проверять кредитные истории заемщиков, стабильно получая при этом те же деньги, за которые мне приходилось не спать ночами – это замечательно, а два полноценных выходных, когда тебя никто не выдергивает среди ночи из постели, потому что утром статья должна появиться на сайте, а тебе только что сообщили тему – огромное преимущество. Однако, мой бойфренд демонстрировал неудовлетворенность работой, но упорно не предпринимал ни малейших усилий что-то изменить. Думаю, на самом деле всё обстояло не так уж и плохо, и Родиону всего лишь нравилось строить из себя непризнанного гения, достойного места в президиуме банка, но вынужденного прозябать в кредитном отделе, где никто не в силах оценить его выдающихся талантов. В довершение ко всему, Родион верил, что однажды мы с ним возьмем ипотеку в родном банке на льготных условиях для семей сотрудников, и продолжал держаться за свою должность в надежде, что я вот-вот созрею съехать из отчего дома. Естественно, я никуда не спешила, так как отлично сознавала, что в родительской квартире у меня хотя бы есть какое-никакое личное пространство, а совместная жизнь с Родионом окончательно лишит меня уединения. Особенно приводила меня в ужас перспектива, что по выходным мой тогда уже скорее всего муж будет валяться на диване и пялиться в телевизор, а я убирать за ним грязную посуду. Я уже все это проходила, и желания повторить на бис у меня больше не возникало, поэтому на данный момент меня полностью устраивало, что Родион делит жилье с матерью и сестрой –подростком. Честно говоря, первые конфликты у нас уже случались, и я подозревала, что неровен час и наши отношения ощутимо затрещат по швам. Все-таки мы оба уже не студенты, возраст под тридцатку, пора бы остепениться, отделиться, пожениться… Момента истины я ждала почти как апокалипсиса и всячески оттягивала неминуемое наступление «ссудного дня», но после подписания контракта с «Аэлитой» Родион, похоже, начал понемногу прозревать, понимая, что работа у меня на первом месте, а если дело выгорит и мне посыплются столь же значительные заказы, я при желании затяну пояс и куплю себе скромную квартиру на вторичном рынке без всякой там ипотечной кабалы. Тревожные звоночки звенели буквально один за другим, и в это воскресенье к ситуации подключился отец, остановивший меня в аккурат в прихожей.

–Беата, ты себя неправильно ведешь, – безапелляционно заявил он, – ни один уважающий себя мужчина не потерпит, чтобы женщина зарабатывала больше него. Хочешь убиваться на работе, убивайся, но тогда лучше найди себя альфонса и содержи его на здоровье. Какая у вас может быть семья, если уже третьи выходные ты проводишь в офисе.

–Пап, у меня в понедельник голландцы прилетают, а половина слайдов еще сырые, – воззвала к элементарной логике я, обувая туфли, – у меня столько нерешенных вопросов в воздухе висит, а ты мне про семейные ценности.

–Тебя швыряет из крайности в крайность, вот что я тебе скажу, – покачал головой отец, – послушай, дочка, ты уже всем доказала, что можешь прекрасно прожить без Эберта и его денег, хватит уже! Не надо превращать работу в самоцель, твой фанатизм ни к чему хорошему не приведет.

– Какой фанатизм, пап…, – передернула плечами я, – обычный дедлайн. Времени в обрез, а работы по горло, что в этом такого? Это бизнес, если я буду спать до обеда, конкуренты меня сожрут.

–Беата, ты забываешь о главном, – вздохнул отец,– работа не должна значить для тебя больше, чем семья. Ты потеряешь Родиона из-за такого подхода, рано или поздно он устанет все время играть второстепенную роль, захочет домашнего уюта, горячего ужина, сына или дочку…

–Значит, пусть ищет себе жену, которая его всем устраивает, – на ходу огрызнулась я, – могу даже познакомить его с Эбертом, пусть обменяются неудачным опытом. Пока, пап, я и так уже опаздываю.

– Беата, я бы твоем месте прислушалась к отцу, – крикнула мне вдогонку мама, и чтобы избежать продолжения разговора, я не стала дожидаться лифта, а галопом побежала вниз по ступенькам. Черт знает что… Родителей, конечно, можно понять, но если так дальше пойдет, мне хоть вообще дома не появляйся. Нет, как только «Аэлита» перечислит нам гонорар за презентацию, сразу же куплю первую попавшуюся горящую путевку и принудительно отправлю маму с отцом в отпуск.

По многим причинам мне нравилось работать по выходным: ни тебе толкотни в душных вагонах, ни пробок на улицах, ни назойливого, проникающего во все щели шума большого города… За пять лет в Ор-Эркеншвике я слишком привыкла к тишине, чтобы быстро и безболезненно адаптироваться к беспрестанному гудению столичного улья, и высоко ценила те дни, когда мне удавалось отрешиться от суеты и с головой погрузиться в решение поставленной задачи. Одно время, еще до открытия агентства, я рассматривала вариант фриланса на дому, и, возможно, в итоге к нему бы и склонилась, если бы мои амбиции не простирались дальше копирайта, но специфика пиар-деятельности требовала соответствующего антуража, да и без сотрудников подобный бизнес был нежизнеспособен. Впоследствии я ни разу не пожалела о том, что отказались от идеи надомной работы: пусть аренда офиса и съедала ежемесячно немалую сумму, но зато у меня было место, куда я могла уйти из дома. В Ор-Эркеншвике я сбегала от Эберта в Хорнебург, а здесь убежищем выступал мой рабочий кабинет. Вся эта нездоровая тенденция напоминала заведомо бессмысленное бегство от самой себя, но я пока не видела иного выхода. После таких вот нотаций от отца у меня неизменно появлялось чувство, что ко мне подбирается очередной кризис, причем, кризис далеко не финансового свойства, и близок момент, когда я встану в позу и съеду на съемную квартиру, предварительно сообщив Родиону о расставании.

К счастью, сейчас все мои мысли целиком занимала грядущая презентация, и у меня не было времени размениваться на душевные метания. В девять часов я переступила порог офиса, где меня уже ждала безукоризненно пунктуальная Яна – вчерашняя студентка-очница, с которой мы познакомились еще в университете. Открывая бизнес, я первым делом вспомнила про Яну –бойкую, яркую, пробивную, активную. У Яны в переизбытке имелись столь недостающие мне качества, но при этом она была начисто лишена журналистского дарования, благодаря чему ее попытки трудоустроиться по специальности постоянно терпели крах. Яна пробовала себя и на телевидении, и в печатной прессе, но везде у нее упорно не срасталось. Проблема заключалась в том, что Яна искала себя не в той сфере, у нее не было ни усидчивости, ни вдумчивости, ни развитой аналитики, зато она соображала на лету, с легкостью ориентировалась в меняющейся конъюнктуре рынка и мгновенно сражала наповал лиц мужского пола. Именно такого менеджера я и подыскивала, а Яна как раз сидела без работы, и мы стали друг-для друга настоящей находкой. Второго моего сотрудника звали редким именем Назар, от фонтанирующей энергией Яны вечно угрюмый и необщительный дизайнер отличался как небо от земли, но зато творил потрясающие рекламные шедевры и выдерживал даже самые безумные сроки. Несмотря на полную несовместимость характеров, сработались эти двое достаточно эффективно, у меня были все основания рассчитывать, что и на этот раз моя маленькая команда выложится по максимуму.

ГЛАВА XVII

–Так, со слайдами вроде бы всё, – я устало откинулась на спинку кресла и на несколько секунд закрыла глаза, последовательно прогоняя в памяти каждый этап коллективно проделанной нами работы, -Яна, отправляй слайды в «Аэлиту» и, если часов до трех оттуда никто не отзвонится, звони им сама. Не хватало еще, чтобы «поутру они проснулись» и за полчаса до мероприятия вдруг осознали, что видят концепцию презентации совершенно в ином ключе. Сюрпризы нам не нужны, поэтому хоть домой к Ракитину езжай, но добейся от него окончательного утверждения сценария, и пусть обязательно распишется, чтобы потом к нам не было претензий.

–Хорошо, -с энтузиазмом кивнула Яна, эффектная платиновая блондинка с внешностью падшего ангела и потенциалом реактивного двигателя – ты же меня знаешь, я, если надо, через окно к нему залезу, но своего добьюсь.

–Разрешаю действовать по собственному усмотрению, – многозначительно ухмыльнулась я, будучи прекрасно осведомлена, что Яна способна и не на такое. Порой она переставала чувствовать разницу между похвальной инициативой и обычной наглостью, и в подобных случаях в ситуацию приходилось оперативно вмешиваться мне самой, однако, сейчас даже моя безбашенная сотрудница отлично понимала, что малейший промах будет означать фактический конец всему.

–Назар, ты тоже будь на связи, – переключилась я на непрерывно зевающего дизайнера, явно не смыкавшего этой ночью красных, воспаленных глаз, – если Ракитин найдет недочеты, тебе придется на ходу внести изменения в макет и быстренько отослать исправленный вариант в «Аэлиту».

–Не вопрос, – парень волевым усилием подавил очередной зевок и снова прильнул к монитору, – скорее бы уже отстреляться… Пятый раз, блин, макет возвращают, хотя кто вообще на эти слайды смотрит? Поставили бы докладчиком телку с большими сиськами, и считай, контракт у них уже в кармане.

–Кто о чем, а вшивый про баню! – насмешливо резюмировала Яна, регулярно подтрунивающая над Назаром по поводу хронического отсутствия у того девушки. Справедливости ради нужно было отметить, что у самой Яны личная жизнь тоже не складывалась, но, судя по числу ее скоротечных романов, моя сотрудница придерживалась мнения о неизбежном переходе количества в качество и не теряла надежды однажды встретить того самого единственного и неповторимого.

–Ой, кто бы говорил, – не остался в долгу Назар,– ты-то, небось, спишь и видишь, как бы в Голландию свалить.

–Тебя спросить забыла, – беззлобно огрызнулась Яна, – чего я там не видела, травы если только покурить… Ну а тебе, конечно, самая дорога в Амстердам, только работу сначала найди, а то девочки с Красный фонарей тебя за красивые глаза любить не будут. Беата, ты, наверное, точно знаешь… Насколько дорогое удовольствие?

– Раньше вроде было пятьдесят евро за пятнадцать минут, – неопределенно пожала плечами я, собралась было выразить свое отношение к продажной любви и ее легализации в Нидерландах, потом поняла, что имидж старомодной ханжи мне, в принципе, ни к чему, и решительно перевела тему в другое русло, – хватит лирических отступлений, давайте лучше пробежимся по оргмоментам. Яна, с отелем проблем не будет? Всех заселят, как положено?

–Естественно, – заверила меня девушка, налила полную чашку ароматного, дымящегося кофе и с удовольствием сделала пару мелких, обжигающих глотков, -с транспортом тоже все абажуре, конференц-зал готов, оборудование с утра еще Назар проверит, насчет завтрака и кофе-брейков я вчера договорилась.

–Табличку сделали, с которой я буду делегацию в аэропорту встречать? – поинтересовалась я, вслед за Яной оккупировав кофемашину, – или мне по старинке журнал «Огонек» в руках держать?

–Вот черт, забыла! –спохватилась Яна, однако, мгновенно сориентировалась, на кого можно переложить ответственность, – Назар, это разве не твоя работа?

–Моя, – спокойно подтвердил дизайнер, – вот только кто бы мне техзадание выдал?

–Все самой, все самой! – с театральным пафосом вздохнула я, – в общем Назар, напечатай на стандартном формате название компании, только внимательно проверь, чтоб без ошибок, окей? Яна, ты же голландцам брони оформляла, покажи копии их паспортов на всяких пожарный, чтобы я их могла в лицо узнать.

–Минутку, у меня а компе сканы есть, – девушка щелкнула мышкой и жестом подозвала меня к ноутбуку, – смотри, вот это Маркус ден Брабер, исполнительный директор, эта суровая дама – Катарина Далдер, начальник финансового департамента, а этого красавчика зовут Алвар Хаст.

–А помимо «красавчика» у него есть какие-то должностные обязанности в «Bouwen»? – иронически поинтересовалась я, вынужденная всецело согласиться с Яной касательно исключительной привлекательности молодого нидерландца.

–Он –сын главного акционера, – выразительно хмыкнула Яна, – так сказать, будущий владелец «Bouwen». Это всё, что мне удалось о нем выяснить у Ракитина. Похоже, папочка включил сынка в состав делегации просто для того, чтобы он поднатаскался в управлении семейным бизнесом. Слушай, Беата, не в службу, а в дружбу, можно тебя попросить?

–Ты о чем? – пока я задумчиво вглядывалась в паспортное фото Алвара Хаста, Яна наклонилась к самому моему уху и заговорщическим тоном прошептала, – Беата, пожалуйста, узнай, женат он или нет, ладно? Если он свободен, возьми у него визитку…

–Попробую, – фыркнула я, и интуитивно догадавшийся о содержании нашей тайной беседы Назар, не смог сдержать саркастичного покашливания.

–Сидел бы уже тихо, – абсолютно верно истолковала реакцию дизайнера нисколько не смущенная разоблачением своих недвусмысленных намерений Яна, – но я не злопамятная, пришлю тебе потом открытку из Амстердама с видами улицы Красных Фонарей – хоть помечтаешь, раз в реале тебе даже Катарину Далдер охмурить не светит!

–Какая-то физиономия у этого Маркуса ден Брабера знакомая, что ли, или мне кажется, – я жестом пресекла попытку Назара сделать ответный выпад, и одним кликом свернула изображение предмета Яниного вожделения во избежание продолжительных дискуссий на вольную тематику, крайне неуместных в период рабочего цейтнота. Исполнительный директор «Bouwen» невольно вызывал у меня смутные ассоциации, словно в прошлом я уже видела этого представительного пятидесятилетнего мужчину с пышными бакенбардами и аристократической бородкой. Что касается Катарины Далдер, то ее узкое лицо с глубокими носогубными складками и острым подбородком, обрамленное радикально короткими волосами, никаких воспоминаний во мне не порождало. Заочно покоривший любвеобильно-меркантильное сердце Яны Алвар Хаст и вовсе не произвел на меня особого впечатления: типичный европейский облик, ничего экстраординарного, а если принять во внимание, занимаемое его отцом положение, так от зеленоглазого «красавчика» впору было ожидать хамского поведения и потребительского отношения к жизни, так что на месте Яны я бы сильно не обольщалась.

–В общем так, – я оставила безуспешные попытки откопать в памяти обстоятельства своего возможного знакомства с ден Брабером и громко хлопнула в ладоши, призывая своих сотрудников к серьезному настрою, – я надеюсь, что вы оба отдаете себе отчет, сколько всего зависит от завтрашнего дня? Если «Bouwen» не подпишет контракт с Ракитиным, провал переговоров «Аэлита» свалит на нас, благополучно не учитывая то обстоятельство, что бизнес-план для инвесторов составляла совсем другая команда. Мы с вами не в силах повлиять на финальное решение голландцев, но перед нами стоит три задачи– создать идеальные условия для обеих сторон, представить «Аэлиту» надежным партнером и осветить итоги встречи в прессе. Детали мы уже по сто раз обсуждали, но на третьем пункте я бы хотела остановиться отдельно: если нам не повезет, и «Bouwen» откажется вкладывать деньги в проект, нам придется резко переобуться и вывернуть все наизнанку. В утрированной форме мое видение здесь примерно следующее: так как реальный сектор экономики является приоритетным для страны, руководство столичной компании «Аэлита» рассчитывает на государственную поддержку своего масштабного проекта, предусматривающего создание нескольких сотен новых рабочих мест и приток налоговых поступлений в казну. Невзирая на то, что заинтересованность в проекте активно проявляют иностранцы, директор компании настроен патриотично и потому предпочитает продолжить поиски инвесторов на внутреннем рынке. Одним словом, будем делать упор на политическую конъюнктуру, и постарается представить провал переговоров с голландцами как элемент финансового давления на отечественный бизнес. Но это, как говорится, план, Б, чтобы не было паники…. А пока придерживаемся базовой линии и смотрим в будущее с оптимизмом…Извините, я отвечу на звонок… Алло!

–Доброе утро, Беата! – поприветствовал меня, похоже, только что проснувшийся Родион, – ты где?

–И тебя с добрым утром. Я на работе, – отозвалась я, – наводим последние штрихи…

–Долго ты там еще будешь торчать? – в голосе моего бойфренда отчетливо читалось недовольство, и, в сущности, я не имела права обвинить его в необъективности.

– Где-то с час, – прикинула я,– но в течение дня запросто могут вылезти различные форс-мажоры…

– Да у тебя эти форс-мажоры каждый божий день, – невесело хохотнул Родион, – я так понимаю, завтра я тебя вообще не увижу?

– Правильно понимаешь, – не стала лукавить я, – в восемь рейс из Амстердама, в одиннадцать начинается сама презентация, а там уже как пойдет. Притом, за ночь нужно будет еще релиз по результатам написать…

–А обратно эти твои голландцы, когда отчаливают? –спросил Родион, – надеюсь, завтра и выпроводишь?

–Рейс во вторник утром, – вынуждена была разочаровать своего бойфренда я.

–Ясно, – заметно расстроился Родион, – ну тогда давай сегодня встретимся. Как освободишься, сразу приезжай, я тебя жду.

– Родион, ты только не обижайся, но мне действительно некогда. Прости, – я на миг представила, сколько времени потрачу вхолостую, мотаясь через всю столицу ради сомнительного удовольствия провести остаток дня в компании своего бойфренда, и решила не мучить нервную систему перед важным событием.

– Тебе всегда не до меня, – раздраженно буркнул Родион, – я думал, мы вместе сходим посмотрим квартиру, но тебе, как обычно, ничего не нужно…

–Какую квартиру? – в недоумении переспросила я.

–Наш банк выставляет на торги залоговое имущество неплатежеспособных заемщиков, там как раз есть неплохая двушка, если сейчас подсуетиться, то можно взять льготную ипотеку под нормальный процент. Но это надо быстро решать, думаешь, желающих мало? – мой бойфренд выдержал паузу и нетерпеливо воскликнул, – ну что, так и будешь молчать? А пока мы телимся, квартиру из-под носа уведут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.