Эдуард Гурвич
Англия страна скептиков

© Гурвич Э., 2021

© Издательство «Человек», издание, оформление, 2022

* * *

Спасибо моей Оксане за всестороннюю помощь в подготовке книги к печати, а также редактору почти всех моих прежних книг Марине Смородинской за очень ценные советы.

Особую благодарность автор приносит Онкологическому центру Лондонского университета (University College Hospital Macmillan Cancer Centre) в лице команды консультанта Марка Линча (Mark Linch). Без важной поддержки членов этой команды, включая Janet Forgenie с её помощью в экстремальных ситуациях, автор не смог бы осуществить и этот свой проект.

Слово к читателю

«Англия страна скептиков» – название новой книги выплыло потому, что, прожив в этой стране более 30 лет, я наблюдал и впитывал в себя английский скептицизм. Из Москвы, откуда я эмигрировал в 50 лет, я приехал романтиком. Пускай не советским, но всё-таки романтиком, со своими мифами, грёзами, надеждами, которые на Западе рассыпались в прах. Как мой романтизм сменялся скептицизмом – это перерождение прослеживается в… моих лондонских репортажах в американском русскоязычном альманахе «Панорама», где я печатался в 90-е годы. База моей востребованности там, как мне казалось в те времена, когда интернет ещё не подмял газеты и журналы, заключалась в поисках отличий английского общества от американского – во взглядах, образе жизни, формировании общественного мнения, представлениях о мире. И тут я, видимо, преуспел: всё, о чём писал, сидя в Лондоне, подводило к доминирующей черте английского национального характера – скептицизму, всеобъемлющему и заразительному…

Впрочем, подхватив от англичан скептицизм, я и поныне увязываю его с пережитками романтизма: храню временный пропуск на «Русскую службу» Би-би-си, где сотрудничал как «фрилансер»; зачем-то держу в портмоне удостоверение лондонского корреспондента «Панорамы», закончившееся 31 декабря 2001 года; наконец, не нарадуюсь британскому паспорту, полученному два десятка лет назад. Листая подшивку с моими публикациями в «Панораме» 90-х годов, я, отставляя в сторону свой скепсис, сравниваю альманах тех лет, использовавший свои собственные, редакционные материалы и материалы своих зарубежных корреспондентов, с нынешними изданиями русского Зарубежья, которые всё тащат из… интернета. В этом смысле история моего сотрудничества в альманахе поучительна. Ведь, чтобы написать очерк в «Панораму», требовалось не только добыть факты, но и подать их под таким углом зрения, чтобы читатель получил полное представление о разнице между реальными событиями общественной жизни в Англии и США, различиями в их оценках той же прессой, ну, и отделять всё это от сплетен и слухов. Тут был востребован весь опыт моей прежней работы в журналистике, включая и то, что я вывез из Советского Союза – навыки живописать, хотя и с оглядкой, но думать свободно… Особо увлекала необходимость постоянно глядеть на себя со стороны. Тут было место творчеству.

Время поворачивает и проясняет то, что сегодня кажется диким или наоборот – светлым и оптимистичным. К примеру, интернет при нынешних масштабах выявляет, что самое трудное – говорить правду. Нет, не о людях, не о стране, не о мире, а о самом себе. Ведь врать самому себе можно всю жизнь. Этому теперь помогает именно интернет. Прошли времена, когда надо было бежать в редакцию, убеждать редактора напечатать заметку-отсебятину. Нынче так легко, не поднимая задницы, написать, что в голову пришло, и, не перечитав, не подумав, не убрав даже опечатки, выставить… Надо иметь волю, мозги, чтобы воздерживаться от такого. А как воздерживаться, когда рядом, под рукой не просто интернет-страничка, а уникальная площадка «Сноб», на которой я провёл десять лет. Тут ты можешь днём и ночью калякать под видом литературных или публицистических опытов всё, что душе угодно.

…«Сноб», конечно, был для меня школой с шансом расти в творчестве, узнавать что-то новое, обсудить выставленный текст, прочитать умную критику. На интернетной площадке собирались авторы высокого уровня – профессионального, культурного, образовательного. Но на ту же площадку попадали авторы, которые, сочиняя, выставляли свои пробы, а потом подсчитывали число положительных отзывов, чтобы утвердиться – я пишу хорошо. Интернетные сети с их неограниченными возможностями поддерживают иллюзии, а то и вранье самому себе. Именно с подачи сетей «рабкоры» осаждают издательства. Туда они тащат свою дребедень и доказательства-лайки – мол, меня читают тысячи, десятки, а то и сотни тысяч. Я уж не говорю о простом – о развлечении в интернете, чтобы убить время. Наверное, такое тоже кому-то надо… Но речь о другом – о том, что социальные сети могли бы поднимать, а не опускать личность. Ну, и не множить число самообманов: мол, я провожу время с пользой для себя.

Введение

Сразу скажу, настоящий скептицизм процветает только в свободной стране. В противном случае он вырождается в цинизм и приспособленчество. Когда я собирал материал для книги, мне попалось исследование, где критик, разбираясь с прозой И. Бабеля, приписал ему скептицизм. В случае с Бабелем началом его скептицизма были сомнения и недоумения, разбившие в пух и прах его революционный романтизм. Классовая действительность открывала ему глаза. Бабель пишет: «Пролетариат пролетел, как дырявая пролётка, поломав колёса! И остался без колёс». Скептицизм Исаака родился именно в отношении рабочего класса. Но как же всё обернулось приспособленчеством?

Отец Бабеля умер в 1924-м. В том же году Исаак с матерью и сестрой перебрались в Москву. Но вскоре мать и сестра с мужем уехали в Бельгию и не вернулись в Советскую Россию. Первая жена Исаака покинула мужа и осела в Париже. Бабель со своими недоумениями и скепсисом остался. Но в том, что он писал матери о коллективизации, о переходе на колхозы, следов скепсиса уже не найти. Да, сообщал он, были трения, но теперь «всё развивается с необыкновенным блеском. Колхозное движение сделало в этом году решающие успехи». При этом Бабель видел, что происходило на самом деле. Сомневался? Наверное. Хотел эмигрировать? Да, пробовал. Жил за границей с сентября 1927 по октябрь 1928, с сентября 1932 по август 1933. Спустя два года, в 1935, его выпустили на антифашистский конгресс писателей… Наезжал, навещал, но возвращался в СССР. В 1928 году, побывав в Париже, пишет маме: «Чувствую себя на родной почве хорошо… Гулять за границей я согласен, а работать надо здесь…»

Бабель приспособился к режиму, оставаясь выездным. Веря, что так будет и впредь, он ставил на дружбу со всесильными чекистами. Не пренебрёг и прямой лестью. В 1934-м году на Первом съезде советских писателей пропел осанну сидевшему на сцене в президиуме вождю: «Посмотрите, как Сталин куёт свою речь, какой полны мускулатуры его немногочисленные слова. Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо». Увы, Сталин уже составил мнение о Бабеле, заявив, что он «писал о вещах, которые не понимал». В 1937-м году Бабель выступил в «Литгазете» с обличительной статьёй против бывших руководителей партии, создавших подпольный параллельный троцкистский центр. Автор буквально «воспевал гений Ленина и Сталина». Процесс над троцкистами кончился их расстрелом. А 16 мая 1939 года, когда на рассвете чекисты арестовывали самого Бабеля на даче в Переделкино, он со скепсисом сокрушался: «Не дали доработать!» На Лубянке уже было не до скептицизма. Писатель не только признавался в шпионаже, но и сочинил пространный документ. Писал о заговоре, называл сообщников, подписывал под пытками всё, что требовали следователи. Потом отказывался от своих показаний. 27 января 1940 года «шпиона» расстреляли. Нет ни сведений о захоронении, ни того пространного документа, ни блокнотов с его записями, ни рукописей. Ничего нет.

Судьба Бабеля не исключение. Поражает, что мастера слова – Пастернак, Ахматова, Булгаков… в первые годы революции, становясь скептиками к режиму, к рабочему классу, к обществу, пытались приспособиться. Кончали же если не арестами, то покаянными письмами, речами, верноподданническими стихами, пьесами, обращёнными к Сталину. Гумилёв, Мандельштам, Мейерхольд… возвратились в Страну Советов и заплатили жизнями. Платонов в письме Сталину каялся в ошибках, сурово осуждал себя, обещал исправиться, сделаться полезным социалистическому строительству. О своём же скепсисе Платонов, как и другие писатели, говорил устами своих героев. Что сатрап, конечно же, видел и мотал на ус уловки «скрытников». На самом деле в Стране Советов никакой скептицизм не прощался. Там возможно было лишь приспособиться. Скептиками остаются только в свободной стране. И то не всегда…

Мой скепсис до эмиграции был ущербным, обращенным к самому себе. Я объективно оценивал свои способности. И не понимал, почему они так плохо сбалансированы с моими амбициями. Амбиции были выше. Оказавшись в Англии, со своими сомнениями советского скептика, мифами советского интеллигента, я избежал судьбы завистливого приспособленца, неудачника, циника, обратившись в веру английского скептицизма. Не думаю, что свободная страна автоматически гарантирует такое. Это лишь шанс, когда свободу ставишь выше карьеры и даже творческих соблазнов, когда не поддаёшься политическим самообманам.

Давая определение скептицизма[1], оставляю в стороне философские смыслы. Для меня самое важное в определении скептицизма – поиск истины в собственном литературном творчестве. В отличие от скептика, который ищет истину, создавая свою тщательно выверенную философию. Впрочем, пусть читатель разберётся сам.

Наверное, скептицизм может сделать человека счастливым. Если не дать себе скатиться к самомнению в своих сомнениях, к самодовольству. Античные философы-скептики утверждали, что познавательные способности человека несовершенны и ограниченны: ведь мы не можем доказать даже того, что мир существует, и уж тем более, что он обладает какими-то определенными характеристиками. Тем не менее метод радикального сомнения стал для скептиков способом достижения счастья. Ради счастья эпикурейцы предлагали уклониться от мира, стоики – войти в согласие с ним. Скептики же, сомневаясь во всём, отвергли и то, и другое. Основоположник школы скептицизма Пиррон советовал всем, кто стремится к счастью, обратить внимание на то, какова природа вещей, как следует к ним относиться; и на то, к чему это должно привести… Скептик, воздерживаясь от крайних суждений, достигает желанной невозмутимости. А для древних греков это и было главным условием счастья… Впрочем, оставлю высокую философию философам и обращусь к магии цифр. Цифры в отсчёте времени изначально обладают магическим смыслом, о чём много писал Велимир Хлебников. Но я о восприятии, связанном с магией цифр. Скажем, 20-е – годы НЭПа, 30-е – сталинского террора, 40-е – войны, 50-е – репрессий и смерти диктатора, 60-е – оттепели, 70-е – застоя, 80-е – перестройки. В две строки – вся история Той Страны, в которой я прожил полвека.

Вспоминаю свои 75. Сидя в Лондоне, под самое Рождество, с помощью сына, приехавшего ко мне в Англию на юбилей, я по Скайпу знакомился с моим кузеном Гарольдом, живущим в США, в штате Южная Каролина, и кузиной Розитой – обитавшей в Буэнос-Айресе. И Гарольд, и Розита уже вступили в клуб 80-летних. А потом, уже после знакомства, я вглядывался в лица моих родственников, вытащив из архива их фотографии более чем полувековой давности. И тут испытал едва ли не самый сильный приступ скептицизма. Эйфория встречи, подпитываемая фантазиями, воображением, наконец, прежними безуспешными попытками выйти на след родни в Буэнос-Айресе, вдруг всё исчезло. Теперь на этих фотографиях я видел обыденное – американский кузен, молодой человек, готовый к продвижению по служебной лестнице в крупной компании; аргентинская кузина – типично еврейская девушка на выданье…

80-й год моей жизни был отмечен пандемией (декабрь 2019 – декабрь 2020), потому я отнесся к этой дате со скепсисом. Этот скептицизм ещё более окреп именно в 2020-м, роковом году, когда люди, чтобы выжить, отказывались от общения и… вдруг ощутили панику: они впервые должны были остаться наедине с собой, познакомиться с собой, то есть сделать то, чего избегали всю свою жизнь, убегая от себя, не зная себя и не желая знать. Не имея прежде такой привычки (закалки, если угодно), люди терялись, впадали в депрессию и очень часто выявляли в себе то, что успешно скрывали прежде. И от себя, и от окружающих…

Моя подруга студенческих лет погибла, когда закрыли театр, где она всю жизнь служила. Без театра она не мыслила жизни. Ни дня, ни недели. А тут выяснилось, что театр откроют неизвестно когда. Жить сама с собой она не умела. И испытания не выдержала. Мой московский приятель на год старше меня. Угодил-таки с коронавирусом в больницу. С хорошим шансом не выбраться живым. Чуть оклемавшись, он первым делом всем, направо и налево, друзьям и недоброжелателям, сообщал по электронной почте, что лежит в больнице Администрации Президента. Он не принадлежал к номенклатуре. Попал туда по большому блату. Что совершенно его не смущало. Самомнение будоражило воображение, отметая скепсис. Про себя решил – по заслугам. Мне достался его рассказ, что он лежит в люксе стоимостью в тысячу долларов в сутки, что сутками смотрит телевизор, не видит – не слышит, о чём там толкуют, а просто выключается из реальности. Я напомнил, что он и до коронавируса так смотрел российские программы ТВ. Как и большинство наших сверстников в Той Стране…

После 80-летнего рубежа не так-то просто сохранять способность думать, абстрагируясь от недугов и панической мысли – жизнь подходит к концу. Наверное, я удачлив, потому что, живя в Лондоне, подмечал признаки немногословного английского скептицизма. Ведь это род того, что называется private life – частная жизнь, которую нарушить неожиданным вторжением со стороны является едва ли не самым большим грехом у англичан, а не просто пренебрежением какими-то правилами.

Чтобы было понятно, о чём речь, приведу два примера. Восьмой год моя жена арендует в Фарнборо квартиру в двухэтажном доме, где двери соседей выходят на улицу. Сосед справа все эти годы вежливо здоровается, мимоходом бросая одну-две фразы о погоде… И всё. Но накануне Рождества оставляет в нашем почтовом ящике поздравительную открытку. Сосед слева тоже бросает открытку с пожеланием счастливого Рождества. Никому из этих англичан в голову не приходит знакомиться.

Ещё пример. К моим друзьям, живущим в Твикенхэм, пригороде Лондона, повадился приходить соседский кот по имени Мистер Би. За неделю до Рождества Питер повёз его к ветеринару, обнаружив, что у кота экзема. Ветеринар увидел ошейник-чип и сказал, что это хозяйка должна приехать к нему с котом… На время лечения коту надели воротник и по предписанию ветеринара не выпускали гулять. Я, предполагая, что хозяйка кота недовольна таким участием, спросил моих друзей: вы знаете, как её зовут? Нет. Нам всё равно, нам важно, чтобы кот был здоров… А спустя месяц, Мистер Би, здоровый и весёлый, опять появился у моих друзей. Добавлю пару деталей. Кот когда-то потерял ногу, но ходит в гости, минуя десять домов на улице, где живёт. Слава богу, ему не надо переходить улицу, которая ведёт к стадиону регби с интенсивным автомобильным движением. Мистер Би, думаю, скептик. Если бы ему позволили, он оставался бы ночевать у моих друзей. А так на трёх лапах ежедневно приходит в гости. Трудно сказать, догадывается ли хозяйка, где пропадает её кот. Но, надо полагать, она тоже скептик и не спешит укорять Мистера Би…

Ну, и о коронованном скептике – муже королевы Елизаветы, принце Филиппе, которому в 2021 должно было исполниться 100 лет. Не так давно британцы вспоминали его остроты, наблюдая похоронную процессию в Виндзоре. Многие при жизни находили его шутки грубоватыми, неуместными, порой скандальными. Я же и сегодня вижу в них одно – скептицизм. Вот одна из шуток герцога Филиппа, которую помнят в Африке: в 2003 году во время официального визита в Нигерию принц встретился с президентом страны Олусегуном Обасанджо. Приняв его национальный костюм за пижаму, герцог заметил: «Похоже, я не вовремя? Вы уже приготовились ко сну». Очень может быть, принц Филипп (кстати, считавшийся иконой стиля) не должен был такое произнести во время визита. Но все знали его нелюбовь к официозу. Ведь он так трунил и над собой, защищаясь скептицизмом от старости, немощи, скуки, от тягот жизни при дворе. Почему бы, если не принять, то не простить такой взгляд на мир. Тем более осуждать нечто подобное – значит не совсем понимать Англию, где посмеиваются над всякими слишком сильными чувствами, включая любовь, патриотизм, истеричную верность монархии, этикету, религиозным табу…

И всё-таки, признаюсь, главным импульсом вернуться к публикациям в «Панораме» послужил не подхваченный мною в Англии скептицизм, а «Роман Графомана». Там не единожды упоминается альманах. Более того, главный герой романа, Марк Берковский, гордился близостью к редактору Александру Половцу. В Студии Графомана на полке после смерти хозяина осталась «аккуратно собранная стопка номеров с публикациями Марка. Очерки о Лондоне – под этим названием он хотел издать их вместе. Не успел». Цитата из романа есть прямое свидетельство, как мысли, планы, намерения, прозрения художественного персонажа вдруг обретают черты в реальности. Это случается, когда произведение начинает жить своей жизнью.

Возможно, следуя сюжету и непростой истории упомянутого персонажа «Романа Графомана», я продлил жизнь прототипа и, вытащив его из романа в реальность, принялся за составление этой книги под названием «Англия страна скептиков», в основе которой… собрание моих публикаций в «Панораме». Я, как настоящий автор «Романа Графомана», имел на такое право: ведь альманах был значительным эпизодом и в эмигрантской жизни главного героя Марка Берковского: «Панорама» собирала весь цвет писательской интеллигенции, начиная с 1980-го – года основания альманаха в Калифорнии; в Челси, в лондонском салоне Марка принимали исключительно благодаря американским публикациям в роли специального корреспондента; наконец, восторженные верещания Марка в «Романе Графомана» непосредственно про английский скептицизм…

Обдумывая новую книгу, я связался с Александром Половцем, главным редактором «Панорамы» тех лет, когда узнал, что он жив-здоров и недавно отметил в Лос-Анджелесе своё 85-летие. Половец поддержал мой проект. На вопрос, существует ли интернетная версия альманаха (мне не хотелось браться за перепечатку опубликованных очерков), Саша ответил: «Подшивки «Панорамы» моих лет я передал в Русскую службу Института Гувера (Стэнфорд), но хорошо бы освежить в памяти ваши лондонские очерки. Не откажите в любезности прислать приложением к письму один-два из них (что-нибудь нестареющее)». Вот это самое – что-нибудь нестареющее – толкало меня ещё и ещё раз перелистывать подшивку «Панорамы» 90-х – начала нулевых с моими публикациями. И тут я обнаружил, как мало устарело в моих очерках. Когда писал в «Панораму» о Лондоне, об истории, о традициях, об английском характере, о картах Англии, где и сегодня нет Ла-Манша, а есть Английский канал, я, наверное, со скепсисом относился ко всем новациям, больше упирая на традиции. Нутром чувствовал: кое-что поменяется в этой стране, но многое останется. А если чуть устареет, то не исчезнет. Так и случилось. Может быть, потому мне нравится жить в Англии. И больше нигде.

Теперь мне хотелось рассказать Саше о том, что случилось за четверть века, которые мы не связывались. И ещё больше мне хотелось узнать, что стало с авторской «Панорамой» и её основателем. От общих знакомых я слышал о музее Булата Окуджавы, который создал Половец в Москве, о его книгах. Уже списавшись с Сашей, я узнал, что про одного из его героев как раз в тот момент снимается сериал на Московском телевидении…

Я всегда испытывал к Саше личную симпатию, мне нравилась его терпимость. Хотя, не зная его намерений, меня в конце 90-х настораживали все, кто связывал свои планы и проекты с Россией. Саша оставался в моём представлении, прежде всего, умным и терпимым редактором «Панорамы», повёрнутым лицом к честной, независимой журналистике. Но жизнь брала своё. Половец видел, как начиная с середины 90-х набирал силу обратный процесс – газетное воровство и пиратство, когда зарубежные издания живут практически на российских «выжимках». В 1998-м Половец едет в Москву на Конгресс зарубежной русской периодики, наивно полагая, что прекратить пиратство – одна из целей Конгресса. Убедившись в обратном, он вскоре уходит с газетной работы.

Оглядываясь назад, спрашиваю себя, был ли у меня повод сравнивать ту «Панораму» с другим русскоязычным зарубежным изданием? Да, был. Я позвонил редактору парижского «Континента» Владимиру Максимову в Париж из лондонской «Русской службы» Би-би-си, прочитав в его журнале статью о Всеволоде Кочетове. Меня удивила эта статья Ю. Идашкина, где, по сути, обелялась одиозная фигура Кочетова, возглавлявшего не только журнал «Октябрь», но и всё, что за ним стояло. Речь не о литературном противостоянии «Новому миру» – тут не о чем говорить: всё талантливое печаталось у Твардовского, а графомания шла к Кочетову Меня интересовало отношение журнала «Континент» к Кочетову, как писателю и общественному деятелю. И я предложил редактору и хозяину свою статью с критикой позиции Идашкина, очевидно, близкой Максимову. Ну, и помню, поддел: ведь не напечатаете в «Континенте». А он – присылайте, напечатаю… И напечатал. Правда, в конце номера в разделе «Наша почта». Статья моя была в десять страниц. Ничего себе письмо! Да и с редакционным примечанием: «Мы готовы напечатать и любое иное мнение по поводу статьи Юрия Идашкина «Всеволод Кочетов, каким я его знал», опубликованной в № 63 нашего журнала». Победный для демократии в России 1991-й ещё не закончился, но уже ощущался откат в бескомпромиссной оценке советского прошлого. Удручало, что с годами откат усугублялся. Помню, в 1995-м Владимир Максимов незадолго до смерти дал интервью, где каялся: «Сегодня я вынужден пересмотреть и свою собственную диссидентскую деятельность, по-иному я смотрю и на издание журнала «Континент». Потому я очень обрадовался тогда приглашению в «Панораму».

В «Панораме» никаких признаков подобного покаяния я не чувствовал. Хотя, наверное, взгляд на диссидентское движение мог с годами меняться. Половец встречался со многими представителями этого движения, их он печатал, наблюдал вблизи. Приемлема ли с его стороны критика этого движения и в какой мере? Не знаю. Если бы он написал предисловие к этой моей книге, как в начале нашей переписки намеревался, – ответы на эти вопросы были бы. Но скажу здесь своё: по моим ощущениям главный редактор «Панорамы» был менее радикален, чем, скажем, политический обозреватель альманаха тех лет Сай Фрумкин, переживший заключение подростком в Дахау и посвятивший свою жизнь вызволению евреев-отказников из-под советской диктатуры. Как мне кажется, Саша никаких видов цензуры в «Панораме» не вводил. Десятки моих материалов, которые я присылал из Лондона, выходили в печать лишь со следами корректорской правки, не более.

Единственный раз, в 1995-м, «Панорама» отказалась публиковать мой очерк – о князе Никите Лобанове-Ростовском, какое-то время жившем и работавшем в Калифорнии, а потом перебравшемся в Лондон. Из двадцати с лишним страниц редакция сначала хотела напечатать лишь шесть, а затем и вовсе отложила в сторону… Об истинной подоплёке отказа в публикации в «Панораме» я всё-таки узнал: будто у князя в Калифорнии плохая репутация. В мае 2011 года, после долгого перерыва, мы случайно встретились с князем в Пушкинском Доме на лондонской выставке русских художников Парижской школы. И я напрямую спросил про репутацию. Никита Дмитриевич ничуть не смутился и сказал, что вокруг него по-прежнему множество сплетен: будто он антисемит, жидомасон, агент ЦРУ, кагэбэшник, а то и просто шпион…

Конечно, князь не был никаким шпионом. Просто он, когда принимал важные решения, седлал принцип: кто хочет преуспеть, должен не насиловать обстоятельства, а использовать их. Он был циником. Да иначе бы не выжил – столько испытаний выпало на его семью: побег из Советской России октября 1917-го, расстрел отца в Болгарии после прихода туда советской армии, арест матери и его, 12-летнего мальчика, из-за попытки нелегального перехода границы в Грецию… Но одновременно князь, перебравшись из США в Лондон, показался мне скептиком. Что и определило моё отношение к нему как литературному персонажу. Я его полюбил. Думаю, тот откровенный разговор с князем послужил импульсом – написать о нём и о себе, о жизни наших поколений, близких по времени, книгу под названием «Дерзкие параллели».

Ну, а если уж затронута тема – шпион, продолжу её. Мнение князя мне понятно: зачем заниматься шпионажем, если заранее известно – ты будешь пойман. Вот тут я бы ещё раз сделал ударение на теме скептицизма. Английский шпион – это разновидность суперскептика. Среди них Джордж Блейк. Джордж родился в 1922-м в Роттердаме (Нидерланды), в семье отставного британского военного. В 1942 году переехал в Англию и стал работать в британской разведке MI6. В 1948 году Блейка назначили резидентом MI6 в Сеуле, где он собирал информацию о советском Дальнем Востоке, Приморье, Сибири, Маньчжурии. После войны и разделения Кореи попал в лагерь, поверил в коммунизм, связался с советской разведкой и передал ценные данные об английских спецслужбах. Освободившись из заключения после подписания перемирия в Корее, в 1953 году Блейк вернулся в Лондон и, продолжая работу в штаб-квартире MI6, исправно передавал Москве сведения о военном министерстве Англии, информацию об уровне осведомленности англичан и американцев относительно военных секретов СССР. В частности, Блейк сообщил Советскому Союзу о строительстве США туннеля с прослушивающей аппаратурой из Западного Берлина в Восточный. В дальнейшем ЦРУ стало известно о деятельности Блейка. В 1961 году его арестовали и осудили на 42 года тюрьмы. Спустя четыре года разведчику помогли сбежать из заключения. В 1965 году он перебрался через Берлин в Москву. Дожил почти до 100 лет и помер в конце 2020-го. Что он делал в стране, на которую работал? Переводил произведения Ленина на голландский язык, готовил кадры разведки, писал книжки, снимался в документальных фильмах. И не метался. А вот с верой в коммунизм – об этом сведений нет. Возможно, в какой-то момент он осознал, что политика – самый низкий уровень духовного развития. Только скептик-англичанин мог быть счастлив в таких разворотах биографии. Ну, так я думаю. Не мог же Блейк не видеть, куда вывернулись его коммунистические убеждения, если они были.

Наверное, легче понять другого перебежчика, Сноудена, который получил бессрочное российское гражданство, но не спешит расставаться с американским, предав спецслужбы, в которых служил. Здесь ни доли английского скептицизма. Здесь цинизм, который в Англии чётко отделён от скептицизма. Скажем, очевиден скепсис судебных органов Англии к… концепции особых отношений Британии и США. Центральный уголовный суд Лондона отказал властям США в экстрадиции Джулиана Ассанжа. Основание? В случае экстрадиции в США Ассанж, вероятно, покончит с собой в печально известной тюрьме Supermax в Колорадо. Поэтому его выдача американской стороне выглядела бы циничной мерой и была запрещена.

Я часто слышу от русских – англичане холодные, от них сочувствия не жди. Это не так. Англичане, оставаясь в границах своего скептицизма, в любых ситуациях, даже крайних, не теряют контроль над своими чувствами. Именно это часто принимается нами за холодность. На самом деле скептицизм – один из главных жизненных принципов англичан. В тех случаях, когда представитель сентиментальной латинской расы или душевной славянской будет рыдать слезами восхищения или умиления, англичанин скажет «lovely» («мило»). Что будет равноценно по силе проявленных чувств.

А вот шумное и вызывающее поведение других может вывести из себя истинного англичанин. В Лондоне, до начала пандемии почти полностью отданном туристам и иммигрантам, нередко можно было увидеть в автобусе чинную английскую пару, с откровенным недоумением разглядывающую шумную и эмоциональную группу испанских или итальянских туристов. Впрочем, англичане позволяли себе только хмурить брови и молча переглядываться.

Пару слов о деловых качествах англичан. Хорошо ли при таком скептицизме иметь дело с английским бизнесменом? Вне всяких сомнений, если речь идёт о данном слове, обещании, сроках и прочем. Хотя в переговорах всё не так просто. Если англичанин на ваше предложение отвечает: «Я не уверен, что это хорошо», «посмотрим», «вернёмся к этому вопросу позже», такое понимается однозначно – нет. Выгода, деловая предприимчивость, сноровка, смекалка торговцев-англичан отступают, когда со стороны покупателя они видят излишний энтузиазм, возбуждение, неумеренность. В музейном магазине на родине Шекспира в Стратфорде я видел, как иностранные туристы весело скупали всё, что видели, и едва ли не выхватывали друг у друга сувениры. Это вызывало леденящую вежливость продавщиц. Тот факт, что туристы дают им средства к существованию, ничего не меняет. Отторжение у англичан вызывает пренебрежительное отношение к очередям. Сами они образуют очередь даже… из одного человека. В местах, где очереди предсказуемы, расставляются специальные барьеры, чтобы никто не волновался. Ну, а если кому-то все-таки удастся просочиться откуда-то сбоку, его проигнорируют и одарят холодным взглядом, включая того, к кому этот кто-то прорывался.

Кстати, скепсис англичан каким-то образом уживается с традициями, правилами, бытом в принятых рамках. Скажем, детей в 18 лет принято выпихивать из родного дома – идите работать, снимайте комнату, пробуйте жить самостоятельно. Родители избегают излишней опеки, не ждут ежедневных звонков, даже визитов детей на выходные. Но вот на Рождество повсеместно дети покорно являются в отчий дом. Без напоминаний.

Да, любой английский разговор действительно крутится вокруг погоды. Тут и показное удивление, и даже восхищение: мол, кто бы мог подумать! За этим лёгким трёпем – игра скептиков, и больше ничего. Зимой иногда выпадает снег, температура понижается до нуля градусов, а иногда и до минуса. Но Англия к зиме никогда не готова, жизнь парализуется, не ходят поезда, останавливаются автобусы, нарушается телефонная связь. Похожая картина наблюдается и летом, когда устанавливается удушающе-жаркая погода. Кондиционеры в офисах есть далеко не всегда. Погода не заставит англичанина с его скептицизмом прихватить зонт, скажем, как меня. Да, на улице холодно. Но если пришла календарная весна, все мамы надевают детям шортики, отправляясь с ними на прогулку. Говорят, эта традиция не меняется в Англии уже пять веков.

Раздел 1. Глазами русского эмигранта

Предисловие

Эмигрантская судьба Владимира Набокова привлекла меня не только тем, что он был величайшим скептиком. Скептицизм его, конечно, русский. Но отчётливо он проявился впервые именно в Англии начала 20-х годов прошлого столетия, точнее, в Кембридже. Потому Набоков виртуально сразу стал частью моей английской жизни, и в гораздо большей степени, чем если бы присутствовал физически. Отставив в сторону пережитки снобизма московского литературного салона, скажу, что Набоков со своей судьбой уникального писателя-эмигранта по-настоящему начал впервые открываться мне в 1989-м, когда я приехал в Лондон.

Неофит, заглянув нынче в интернет, сразу наткнётся на глупость: «Оказавшись в Англии, Набоков приобрёл пару правильных ботинок под названием «оксфорды-броги». На самом деле всё было куда прозаичнее. В 1919 году семья Набоковых выбралась из советской России в Англию и поселилась в большом доме в Кенсингтоне, респектабельном районе Лондона. Чтобы прожить и найти деньги для учёбы детей, пришлось продать драгоценности матери, которые она привезла. В октябре того же года Владимир стал студентом-пансионером «Тринити-колледж» в Кембридже. Да, ему пришлось купить чёрную академическую мантию и квадратный головной убор с кисточкой.

Осваивался Владимир быстро ещё и потому, что детские годы прошли в Петербурге, в семье отца-англомана. Читать по-английски научился раньше, чем по-русски. Поначалу сошёлся с русскими, которые учились в Кембридже. Но дружеских отношений ни с ними, ни с англичанами-сверстниками установить не удалось из-за того, что Набоков радикально относился к большевикам и революции в России. Скепсис Владимира к тем, кто не поддерживал идею интервенции в Советскую Россию, обернулся отходом и прекращением всяких политических дискуссий.

…Прерву рассказ о его жизни в Кембридже, чтобы прямо тут заметить: в 1936 году Набоков ещё откровеннее выразил свой скепсис: «Я не только не верю в правоту какого-либо большинства, но и вообще склонен пересмотреть вопрос, должно ли стремиться к тому, чтобы решительно все были полусыты и полуграмотны». А вот ещё: «Знакомый N., родителей которого три года назад расстреляли, сам он подвергся позорным гонениям, но, вернувшись с государственного праздника, где слышал и видел Его, заявляет: «А всё-таки, знаете, в этом человеке есть какая-то мощь!» – мне хочется заехать N. в морду». И ещё: «Между мечтой о переустройстве мира и мечтой самому это осуществить – разница глубокая, роковая…». А ведь в эти самые 30-е годы, когда Набоков публикует такое, Страну Советов посещали европейские леваки, среди которых Бернард Шоу, Ромен Роллан, Андрэ Жид, Леон Фейхтвангер… Их в Кремле принимал Сталин; их кормили-поили на убой, устраивали в их честь приёмы; они поднимали или поддерживали тосты «За Сталина!» и, возвращаясь на Запад, оправдывались, ловчили…

Кембридж помог Набокову обрести ощущение времени, определив его, как «свободные, привольные дали времени и простор веков», и в этом смысле дал ему много. «Мимо моего окна, – вспоминал 20-летний Владимир, – шел к службам пятисотлетний переулочек, вдоль которого серела глухая стена. Вызывал восторг снег, как в русском городке. Трудно представить себе, что за два с половиной столетия до него в колледже учился Ньютон, что столетием раньше здесь по улицам Кембриджа гулял лорд Байрон…» Набоков внимательно всматривался в окружавший его английский мир и уверенно в нём обживался. Выглядел жизнерадостным, романтичным, уделяя время своим прежним увлечениям – футболу и теннису, но уже тогда был немного снобом, а скептицизмом превосходил сверстников-англичан, относившихся к тому же футболу сверх меры серьёзно. Похоже, он был обречён оставаться в безнадёжном одиночестве. В записях о трёхгодичном пребывании в Кембридже Набоков называет своего компаньона Михаила Калашникова «черносотенцем и дураком». Возмущается кембриджскими радикалами, которые читали роман Герберта Уэллса «Россия во мгле» и говорили, что большевикам надо дать шанс. Тогда он прекратил и с ними всякие дискуссии.

Кембридж, конечно, толкнул Набокова к активной литературной деятельности. Но и тут в интонациях будущего писателя слышится скепсис: «У меня не было ни малейшего интереса к истории Кембриджа или Англии, и я был уверен, что Кембридж никак не действует на мою душу; однако именно Кембридж снабжал меня и мое русское раздумье не только рамой, но и ритмом». На рыночной площади в лавке букиниста он купил Толковый Словарь Даля в 4-х томах. «Я приобрел его за полкроны, – вспоминал Набоков, – и читал его, по несколько страниц, ежевечерне, отмечая прелестные слова и выраженья… Страх забыть или засорить единственное, что успел я выцарапать, довольно, впрочем, сильными когтями, из России, стал прямо болезнью. Окруженный не то романтическими развалинами, не то донкихотскими нагромождениями томов (тут был и Мельников-Печерский, и старые русские журналы в мраморных переплетах), я мастерил и лакировал мертвые русские стихи, которые вырастали и отвердевали, как блестящие опухоли, вокруг какого-нибудь словесного образа… Но Боже мой, как я работал над своими ямбами, как пестовал их пеоны – и как я радуюсь теперь, что так мало из своих кембриджских стихов напечатал».

В лондонском периоде эмиграции Набокова меня поразила и очаровала не столько его верность русскому языку, русской литературе, сколько способность перерабатывать страх одиночества в стремление к уединению, без которого творчество невозможно. Ранние рассказы Набокова крутятся вокруг безысходности русских эмигрантов – драмы мужа, которого оставила жена, трагедии жены, покинутой мужем… Героя едва ли не самого раннего рассказа «Бахман», гениального музыканта, фамилия которого сложилась из двух композиторских – Бах и Шуман, – отличает именно стремление к уединению, отгороженность от других людей. Одиночество провозглашается как интимнейшая связь с самим собой. Пытливым биографам, исследующим жизнь Набокова, совсем не трудно проследить эту склонность в характере самого писателя, наряду с его скепсисом…

Вспомнилась моя поездка из Лондона в Монтрё, случившаяся, кажется, в период моего одиночества, оборачивавшегося депрессией. Я часами ходил вокруг гостиницы, где жили Набоковы. Один, без приятеля, который позвал меня и с которым приехал сюда, я поднимался на шестой этаж, бродил по коридору, увешанному фотографиями русского писателя, стоял около двери под номером 65 – увы, туда мне проникнуть не удалось – там жил какой-то гость из русских нуворишей. Я пробовал представить себе шестнадцать лет писательской жизни тут; жену Веру, ангела-хранителя Набокова; с ней он играл в шахматы на балконе. Спустившись вниз, потоптался у входа в ресторан, где Набоковы ждали и не дождались Солженицыных. Потом, выйдя на променад, оттуда разглядывал балкон Набоковых с видом на Женевское озеро и альпийские склоны. А потом шёл в свою гостиницу рядом – в набоковском отеле поселиться мне не удалось, – и из своего номера любовался теми же видами…

Я уже два года жил в Лондоне, когда советская империя в течение нескольких дней развалилась на глазах изумлённого мира. С восторгом глядел в сторону России начала 90-х. Мне было очень непросто понять, вжиться в английское общество – без языка, без работы, в возрасте 50 лет, с опытом журналиста в СССР, который поначалу не был востребован даже в стенах «Русской службы» Би-би-си. Начав преподавать русский язык, я внушал своим студентам одну мысль – всё, что видел в СССР, достойно осуждения и отрицания. И часто не встречал понимания. Потому, наверное, я брал в поддержку себе опыт эмигранта Владимира Набокова. Ведь к моменту отбытия моего из Страны Советов там только-только его начали печатать. Первое произведение Набокова в 1986 году было опубликовано в «Шахматном журнале СССР». Скорее всего, по недосмотру. Нелепые литературные байки Салона того времени, впрочем, хорошо известны…

Теперь же я читал всего Набокова – его лекции по русской и зарубежной литературе, воспоминания, романы – в библиотеке Славянского факультета Лондонского университета, просиживая там всё свободное время. Добавлю лишь, что мой любимый роман «Дар» появился в московских книжных магазинах уже после моего отбытия из «Той Страны». Из Лондона я наблюдал, как в 90-е российская критика с трудом осмысляла это имя – Набоков. Да и прежде ему доставалось. Бабель, писавший об экзотическом – бандитах, красноармейцах, а другим себя серьёзно так и не заявивший, – объявляет, что Набоков «талантлив, но писать ему не о чём». Эренбург, поместивший сей отзыв в своих мемуарах, ему не возражает. Кстати, сам Эренбург, как справедливо замечает в статье Д. Быков, «уцелел именно потому, что… в законченном виде демонстрировал (а может быть, и являл…) тип еврея… с его вечным внутренним хаосом, скепсисом, неуверенностью…», и что в нём присутствовал «внутренний ад вечного чужака, который и в Европе всем чужой». Нет более изощрённых антисемитов, чем сами евреи и полукровки. Это по ходу дела о Быкове, который вываливает про чужака своё, неразрешённое в рамках России (об этом речь ниже). Эренбург же больше циник, чем скептик. Именно потому предпочёл жить в сталинской Стране Советов. Драма такого же порядка, как и драма Бабеля, только без смертельного исхода в застенках Лубянки…

Советские критики навешивали на Набокова ярлыки сноба, обвиняли в космополитизме. Твардовский обозвал Набокова эпигоном, правда, в защиту Ивана Бунина. В 90-е имя писателя-эмигранта, уже публиковавшегося, снова муссируется. Журнал «Звезда» пробует развенчать Набокова. Его прозу не понимают и не принимают, видя в ней пустую словесную эквилибристику. Об этом пишут в первых монографиях… Но тут ничего нового. Ведь и эмигрантская пресса встретила Набокова враждебно. И ещё раньше, в 1916 году, Зинаида Гиппиус сказала отцу писателя: «Пожалуйста, передайте вашему сыну, он никогда писателем не будет». Сказала на заседании Литературного фонда. А вот Иван Бунин сразу разглядел в Набокове Мастера: «Этот мальчишка выхватил пистолет и одним выстрелом уложил всех стариков, в том числе и меня…».

Обдумывая это предисловие, вечерами я перечитывал прозу Набокова. Почему-то в памяти долго держались две его фразы: «Паровоз, шибко-шибко работая локтями, бежал сосновым лесом…» и «Это было чистое синее озеро с необыкновенным выражением воды». Только две. Мастер! Подозреваю, Набокова не пощадила тогдашняя заграничная русская критика, в первую очередь, из-за его радикального скепсиса по отношению к России, ну, и из-за ревности. О нём отзывались как о «талантливом пустоплясе», «человеке весьма одарённом, но внутренне бесплодном». Резкие отзывы прозвучали у А. Куприна, Б. Зайцева. Георгий Адамович заявил, что Набоков – «ремесленник», что из-под его пера вылезает «искусственная, холодная и опустошённая проза». Французский философ Жан-Поль Сартр присоединился к такой критике, назвав Набокова писателем-поскрёбышем – за то, что тот, якобы, пользуется приёмами Достоевского, но при этом осмеивает их, превращая в набор обветшалых и неминуемых штампов. Георгий Иванов выступил с разнузданной статьёй, где назвал его «способным хлёстким пошляком-журналистом»…

Набоков хотел вызвать его на дуэль. Но потом прислушался к советам – отвечать надо литературой. Тема дуэли давно притягивала его. И Набоков пишет великолепный рассказ под названием «Подлец». Анализируя сюжет, литературоведы утверждают, что он был знаком с рассказами Мопассана «Дуэль» и «Трус», хотя, главный импульс – повесть «Дуэль» Чехова… Исследователи находят тут множество реминисценций, включая историю несостоявшейся дуэли… отца писателя с извинившимся перед ним издателем А. Сувориным, редактором журнала «Новое время». Автор «Подлеца», конечно, имел в виду и работы отца, В. Д. Набокова, выдающегося правоведа и опытного криминолога, полагавшего, что «дуэль, конечно, не является восстановлением чести», что это вовсе не метод разрешения конфликта.

Повторюсь, Набоков был величайший скептик. Источник таких взглядов – его горький скептицизм отлучённости России (именно так – России, а не его самого), который проник в литературу. Проза Набокова пронизана нарочитой холодностью и отстранённостью. Этот его литературный стиль, в буквальном смысле, инфицирован скептицизмом. Тут и языковая игра с читателем, и отсутствие морализаторства (рассказ «Звонок»). Тут и скептическое отношение к российским классикам, к модному тогда Джойсу, к марксизму, к фрейдизму, к религии, ко всякой потусторонности. Критики отмечают скептицизм и по отношению к общепринятым нормам автора «Лолиты». Роман же Набокова «Другие берега» – пример сочетания того, что не может сочетаться – острый скептицизм и лирика – тепло и любовь к своим героям, звуки, запахи, точные наблюдения. Стиль такой прозы, как я думаю, толкает читателя воспринимать Набокова, со скепсисом глядящего на себя со стороны. Очевидный скептицизм по отношению к классическому роману не мешает Мастеру высмеивать приёмы, которыми сам же пользуется… Много чего я узнал, нырнув в отечественное и зарубежное набоковедение: и про метароман, и про нарциссистский роман, и про монологический роман, и про латание дыр в собственной жизни… Впрочем, всему этому литературному трёпу подводит итог Набоков своим романом «Дар», где ясно прочитывается: пошлость – это не просто дрянь, а псевдозначительная, псевдопрекрасная, псевдоумная дрянь.

Своему стилю Набоков верен до конца. Хотя самому писателю – веры никакой. К примеру, Набоков признавался: «У меня нет музыкального слуха, это недостаток, о котором я горько сожалею». Не только это, но и многие другие заявления писателя обманчивы. Так он укрывался от читательской публики, уводя её, многократно запутывая следы от прототипов… Чему, кстати, я по мере сил следовал, когда писал свой «Роман Графомана», смысл которого видел и в той самой набоковской бесконечности, созданной Словом, которая оказывается реальнее, подлиннее человеческой жизни.

…Вернусь к своей эмиграции. Получив британский паспорт, я задумался – а что надо ещё, чтобы стать англичанином с его терпимостью? Именно тогда я осознал: истинный англичанин – прежде всего скептик. Чтобы оценить и принять этот скептицизм, надо жить в Англии. А ещё лучше родиться там. Как моя дочь. Я не устаю восхищаться её позитивным взглядом на вещи. Что бы ни произошло, она спокойно, со скепсисом принимает случившееся. И если видит пути поправить, делает это. Если нет – принимает как должное и идёт дальше. Её совсем не смущает то, что смущает меня. Если я чего-то не знаю, я тушуюсь. Она же легко признаётся, что чего-то не прочитала, о чём-то общеизвестном (с моей точки зрения) не слышала. Только в 29 лет она захотела начать писать и читать по-русски. До того она только говорила по-русски со мной.

Мы стали заниматься по Скайпу когда из-за пандемии объявили общенациональный карантин. И, спустя год, к своему 30-летию, она писала и читала. Мою поздравительную открытку я написал ей по-русски и послал с новой книгой «Драма моего снобизма». Она без словаря поняла всё, что я написал в открытке. Хотя надежд, что дочь будет читать когда-либо мои книги, у меня мало. И вслед за ней я не чувствую себя удручённым. Дочь удивительно не тщеславна. Но когда в «Дейли Телеграф» опубликовали её цветные фотографии еврейских женщин, которые ясно показали, что она не только профессионал, но и Художник, и я написал ей об этом, она впервые вдруг ответила совсем не как скептик: «О, я так счастлива, папа, что ты гордишься мною».

На её 30-летие многочисленные подруги из-за карантина не могли приехать. И посылали ей на Инстаграм фотографии прежних дней рождения, где она делала весёлые рожи – высовывала язык, вытаращивала глаза, корчила немыслимо смешные гримасы… Всё это подруги вывалили на Инстаграм в поздравлениях. Было очень смешно. Как ответила на это моя дочь? Замечательным портретом с тортом и свечами, а поверх "Thank you for all the fucked up birthday wishes. Love you all x". Переводить не буду. По крайней мере она дала мне урок – не только к дням рождения, но и ко всяким круглым датам следует относиться скептически…

Скепсис помогает англичанам стоически пережить невзгоды. Пандемия унесла более 100 тысяч жизней в Англии. Но в том-то и штука, что англичане несли бремя испытаний достойно – вакцинацию проводили, прежде всего, среди людей старше 80, а в какой-то момент, во время эпидемии остановили повторную вакцинацию, чтобы охватить больше населения… Я на своём опыте убедился, как даже лёгкая скептическая шутка помогала не впадать в панику, когда вдруг отказывала компьютерная сеть, и как, несмотря на это, всё было организовано – нас, пожилых людей, прибывающих в центр вакцинации, встречали с улыбкой, немыслимой заботой, заверениями, что всё будет сделано как надо, но и со строгим соблюдением очереди (хотя ждать надо было не так уж долго).

Да, в Англии понимали риск посещения родных и близких перед Рождеством-2020. Все сочувствовали запертым в своих домах престарелым родителям, бабушкам и дедушкам. Власти не стали запрещать такие посещения. С моей точки зрения, это разрешение не стоило стольких жизней. Цифра жертв коронавируса выросла, и пришлось пойти на третий национальный карантин. Но в массе своей англичане не роптали, а приняли и эту плату за риск как должное…

Так что скептицизм англичан не исчезает и в самые драматические моменты. Никакой истерики. Третий национальный карантин из-за коронавируса 31 января 2021 года прикончил паб в Оксфорде с 450-летней историей. The Lamb and Flag впервые открылся в 1566 году, затем в 1613 году переехал на одну из центральных улиц Оксфорда. Reuters называл его любимым местом студентов, ученых и писателей, в том числе автора «Властелина колец» Джона Толкина и его друга Клайва Льюиса, написавшего «Хроники Нарнии». Владельцем The Lamb and Flag являлся Колледж Святого Иоанна, входящий в структуру Оксфордского университета, и с 1997 года использовал прибыль от заведения на стипендии для студентов. Закрытие паба не затронет студенческие субсидии, заверили в колледже. Опять же, давайте подумаем: этот паб пережил за свою историю бесчисленное количество войн, тех же эпидемий, кризисов и… не устоял в последнюю пандемию. Немыслимо! Но истерики по случившемуся у англичан всё равно нет. На её месте скептицизм – мол, всему когда-нибудь приходит конец.

1. Когда становишься британцем…

Осенью 1998-го я проходил процедуру получения британского гражданства. В присутствии юриста, держа руку на Библии, я присягнул на верность Её Величеству королеве Великобритании. А спустя месяц по королевской почте мне пришёл английский паспорт. Стать подданным королевы для меня, почти десять лет назад покинувшего Советский Союз, – большое событие. И это стало поводом для того, чтобы ещё раз поглядеть на английские привычки и обычаи и оценить, соответствую ли я им.

Мои английские друзья сказали мне, что теперь я могу подписываться Esq. – эсквайр, что теперь без всяких виз могу проехать под тоннелем через Ла-Манш… ну, и наконец, как истинный британец, я должен начать играть в гольф. Ничего из упомянутого у меня не вызвало настороженности, за исключением гольфа. Я остаюсь верен теннису, в который играю со дня приезда в Англию. Правда, к началу зимы англичане теннис забрасывают. И в последнюю очередь из-за погоды. Осень обычно не препятствие для игры… Всякий раз, когда я с приятелем шёл на открытый корт (а их в Лондоне сотни), дожди прекращались. Другое дело, на корте в это время года редко когда услышишь английскую речь. Тут можно встретить проживающих в Лондоне французов, немцев, испанцев, но не англичан. И дело не в том, что англичане опасаются ненастной погоды. Я бы не сказал, что они боятся простуды, что они изнежены…

Ничего подобного. Именно англичане, выходя из дома, не берут с собой, как правило, зонт. И одеваются гораздо легче, чем следовало бы по погоде – идут в одном пиджаке, без плаща, а то и в рубашке. Бегают и зимой в лёгких курточках нараспашку, даже если шмыгают носом. Теннис ближе к зиме у англичан-скептиков просто отступает по традиции на второй план. С приходом зимы меняется ритм жизни. Англичане в это время предпочитают встречи с друзьями в пабах, охоту, обеды в частных клубах, которых (по крайней мере в Лондоне) много. Домой приглашают редко. Принимать друзей у себя – хлопотное дело. Гораздо проще встречаться в местах, которые и созданы для того, чтобы не нарушать распорядок семейной жизни…

О чём же говорят во время этих встреч англичане? Принято считать, что уж никак не о политике. Но мой опыт подсказывает – это не совсем так. Говорят и о политике, только не горячатся, как мы. В дружеских беседах больше иронии, юмора, игры словами, понятиями. И меньше категоричности, резкости, столь характерной… для парламента. Хотя, конечно, обсуждаются все аспекты жизни. Скажем, в то время много говорили о чилийском диктаторе Пиночете – надо ли было впускать его в страну? Но ведь он прибыл для лечения в лондонском госпитале… Правительство лейбористов во главе с Тони Блэром заняло позицию, которая упирала на уважение к закону. Маргарет Тэтчер заявила, что Пиночет в период войны за Фолкленды был дружески расположен к англичанам, и уже одно это даёт основание не мешать ему вернуться в Чили. Тем не менее всё происходило строго в рамках закона. Пиночета перевели из госпиталя, где ему сделали операцию, в частную клинику. И там его задержали. Одно то, что бывший диктатор пригрозил покончить с собой, если его выдадут Испании, – хороший урок для будущих диктаторов. Возмездие приходит, когда его не ждут. А Пиночет действительно не ждал, что его, пожизненного сенатора с дипломатическим паспортом, посмеют задержать в добропорядочной Англии. Он, очевидно, свыкся с мыслью, что закон, и уж конечно, международное право, гарантирующее иммунитет дипломату, никто и никогда не нарушит. А вот юристы в Англии нашли «брешь» в законе: Пиночет въехал в Англию не как дипломат – с дипломатической миссией, – а как частное лицо. И в этом случае паспорт его не защищает. Значит, за преступления, если они будут доказаны, и на 83-м году жизни бывшему диктатору придётся-таки ответить…

Паспортная тема, кстати, почему-то осенью 1998 года высвечивалась с разных сторон – порой с самых неожиданных. Вот, пожалуйста, ещё пример. Тони Блэр во время визита в Израиль чуть было не попал в переделку. При перемещении премьера из одного сектора страны в другой его паспорт в машине помощника «отстал». И если бы не дружеская помощь на высоком уровне, его задержали бы на пункте паспортного контроля Израиля. Ну и ещё один эпизод. Владельцу роскошного магазина в Лондоне, знаменитого «Хэрродс», египтянину Мохаммеду Файяду в очередной раз отказали в британском гражданстве. Основание? Газеты сообщали, что его бизнес якобы нечестный, что он пытался подкупить кого-то из влиятельных лиц. Утверждают, что Файяд на это обиделся и решил покинуть Лондон навсегда. Хотя право жить в Великобритании у него есть. Но его оскорбляла необходимость проходить в аэропорту Хитроу паспортный контроль вместе со всеми другими иностранцами. А может, ему не доставало права принимать активное участие в политической жизни страны?

Что тоже можно понять. Даже я, лишённый всяческих политических амбиций, получив избирательные права, не собирался манкировать ими. Потому, не дожидаясь выборов, я сказал моим английским друзьям, что хотел бы посмотреть, как проходят партийные игры в Англии. И тут же получил приглашение посетить конференцию консерваторов в одном из центральных районов Лондона. Я сразу заявил, что жажду познакомиться с лидером тори, председателем теневого кабинета Вильямом Хейгом и его женой Фионой. Но он прислал приветствие конференции, а сам не приехал. Зато всё остальное мои ожидания не обмануло… Я был гостем и чувствовал к себе внимание. Моя приятельница, убеждённый консерватор, познакомила меня с двумя функционерами партии в этом районе. Назову одного – сэр Рональд Линсэй. Он расспрашивал меня о Москве, о русских. Потом стал знакомить со своими единомышленниками. Кстати, многие из них – пожилые люди. Мы стояли в фойе перед банкетным залом, где сновали официанты с бокалами шампанского на подносах. Не так часто на подобных конференциях бывают русские. Потому знакомились со мной охотно. Перекрывая шум, очень пожилая дама сказала: «Много лет назад во Франции русский подарил мне фразу, которую я запомнила, но забыла, что она означает». Она немного помедлила и потом произнесла: «Я тебя люблю». И попросила напомнить перевод. Когда же услышала её по-английски, заметно смутилась…

Вскоре всех пригласили в банкетный зал, где я нашёл табличку со своим именем за столом под номером 14. Моё место было рядом с сидевшей во главе стола членом районного Совета консерваторов Соней Хилтон. Она рассказала, что на этот вечер приглашено 300 человек, что это – люди, которые живут или работают в этом районе. Они поддерживают партию. На их деньги издан красочный буклет, где, наряду с рекламой, напечатаны приветствия в адрес конференции.

Встреча тори проходила без длинных речей и официальных церемоний. Всё было как на обычном вечере с танцами, с прекрасным оркестром… Впрочем, несколько деталей иного рода. Мужчины явились на конференцию в вечерних костюмах. На ужин подавали прекрасное вино – на выбор красное или белое, фантастически вкусный тыквенный суп, баранину на рёбрышках под розмариновым соусом, рататуй, приготовленный по-провански, картофель, запечённый с сыром и сметаной. Затем подали выпечку в форме чаши тюльпана, заполненной кусочками экзотических фруктов, политых дивным сладким соусом. Во время ужина я зачем-то пересказал Соне вычитанную в одной из лондонских газет остроту о лидере партии консерваторов: мол, ему сделали операцию на лобной пазухе. Он же, якобы, нуждается в операции по поводу «отсутствия мозгов». Соня резко запротестовала, сказав, что на самом деле Хэйг – очень умный парень, но ему недостаёт харизмы, какая была у Маргарет Тэтчер. А вообще уход Джона Мейджора – большая потеря для партии…

Разговор ещё с одним из активистов Консервативной партии закончился призывом понаблюдать, как обновляется партия после жестокого поражения на выборах. Треть зала действительно составляла молодёжь, чего раньше не было. Может, это происходило и потому, что в Англии с большой опаской смотрят на ту решительность, с которой лейбористы расправлялись с традициями старой Англии. Знак такого курса – дебаты в парламенте по поводу предложения правящей партии о сокращении Палаты лордов. Пугало не само сокращение более чем вдвое членов Палаты, а именно курс на обновление Англии. Пэры в Парламенте по-разному отнеслись к намерениям лейбористов: одни смирились и поддержали, другие пригрозили мерами, которые надолго отравят жизнь правительству. Побывав на конференции консерваторов и сравнив с тем, что намерены делать и уже делают лейбористы, становилось ясно, что альтернативы курсу на обновление старой доброй Англии нет у обеих крупнейших партий страны. Речь лишь о разном понимании обновления и его границах, которые не следует переходить.

2. Диалог американца и британца за кухонным столом

С американцем Саем Фрумкиным я познакомился в Лондоне, когда он в 1998-м впервые посетил столицу Великобритании. Я с удовольствием показывал ему город, в котором прожил трудные, но самые счастливые годы. Несколько дней мы ходили по маленьким улочкам Ковент-Гардена и Сохо, завтракали во французском кафе, обедали в китайском ресторане, вечерами заходили в английские пабы. Через год, осенью, Сай с женой Эллой опять навестили Лондон. И на этот раз остановились не в центре Лондона, а за городом, в поместье английского гольф-клуба. В последний день их пребывания в Англии я приехал к ним из Лондона, и мы пошли в достопримечательность клуба – парную с бассейном и джакузи. Моим американцам по-прежнему очень нравилась Англия, но вот джакузи они раскритиковали. «Приезжай к нам, – сказал Сай, – мы тебе покажем джакузи». «И Калифорнию с Лас-Вегасом», – добавила Элла.

А спустя ещё несколько месяцев я оказался в Лос-Анджелесе. Две недели я был гостем в доме Сая. Каждый день мы усаживались в кухне за огромным обеденным столом: завтрак, обед, ужин сопровождались разговорами о жизни в Старом и Новом Свете. День же заканчивался в джакузи с бассейном, которые не шли ни в какое сравнение в том гольф-клубе. Когда я вернулся в Лондон, наши беседы на кухне вдруг выстроились в диалог отсталого британца с цивилизованным американцем, который я рискнул предложить читателям «Панорамы». Замечу лишь, что отсталый британец – действительно человек «кухонной культуры», который вывез из Москвы все мифы и предрассудки, остающиеся с ним и в Лондоне, где он жил к тому времени уже десять лет, и в Америке, куда приезжал в третий раз. Так что под именем Британец скрывался провинциал, который тем не менее нашёл своё место в Старом Свете. Американцем же в этом диалоге я обозначил хорошо известного в Лос-Анджелесе Сая Фрумкина, более полувека жившего в США и много сделавшего для евреев Советского Союза, а, стало быть, не чуждого теме «русский провинциал». Итак, рандеву Американца и Британца на кухне, состоявшееся в канун 2000 года.

Британец. Честно говоря, Сай, посиделки за кухонным столом для меня остаются ритуалом знакомства, гораздо более естественным, чем в кафе или ресторане. Потому, если ты помнишь, в ваш первый приезд в Лондон я и потащил вас к себе есть борщ собственного приготовления, чем, кажется удивил?

Американец. Борщ был хорош. Но в Англии, кажется, люди предпочитают встречаться в пабах, а не у себя на кухне. Ты же пригласил нас на борщ. Потому что в Лондоне (В Лондоне 90-х. – Э.Г.) нет хорошего русского ресторана…

Б. Это правда. В Лондоне огромное количество прекраснейших ресторанов – итальянских, французских, китайских, мексиканских, но только не русских. Такого борща, каким, с твоей подачи, нас угостили пару дней назад в русском ресторане в Лос-Анджелесе, я не ел много лет. Но в Англии и русских-то не так много, как у вас в Калифорнии.

А. Мексиканцев, как я знаю, в Лондоне тоже немного, но мексиканская кухня очень хорошая.

Б. Верно. Я недавно, например, выяснил, каким образом итальянцы заставили лондонцев полюбить свою кухню. Это случилось четверть века назад. Молодой человек из провинции Тоскана по имени Альфио Паренти открыл ресторан в Лондоне. Он предложил посетителям «брускетта» – блюдо, которое готовила его мать в деревне. Потом стал приучать англичан к рыбе, приготовленной целиком. Вначале англичане пугались, когда Альфио приносил им запечённую с головой форель. На их глазах он разделывал её, и теперь англичане обожают есть рыбу в ресторанах Альфио и его партнёра Витторио. Так же, как пиццу и пасту. Президент Италии недавно прислал им в Лондон медаль за содействие в распространении итальянской национальной кухни. Вот когда в Лондоне появится русский, который захочет познакомить англичан с традиционными русскими блюдами, а не выкачивать из них деньги, вскармливая их дорогой икрой и спаивая водкой, вот тогда в моём городе можно будет попробовать настоящий русский или украинский борщ.

А. Нам показалось, что за исключением русского борща в Лондоне можно найти всё. И в этом мы убедились, когда попали на знаменитый рынок Портобелло, который ты нам порекомендовал. Идёшь вдоль развалов – и перед тобой проплывает чуть ли не вся история Британской империи, когда-то владевшей половиной мира.

Б. Это правда. В Лондоне можно найти всё. Но и в Америке тоже. Хотя стиль жизни в Старом Свете сильно отличается от вашего. Каково тебе было, к примеру, на наших дорогах, где двум встречным автомобилям просто не разъехаться. Американцы не представляют жизнь без машин. К тому же в Лос-Анджелесе, кажется, нет общественного транспорта. По крайней мере за две недели я не видел ни одного рейсового автобуса… Я не вожу автомобиль, у меня нет водительских прав и, даже купив билет в столицу Калифорнии, я без вас рисковал ничего не увидеть…

А. Ну, сеть лондонского метро такая густая, что станции буквально на каждой улочке. Много рейсовых автобусов, поезда привозят тебя из-за города прямо в центр. Так что ты можешь позволить себе не иметь автомобиль в Лондоне. Но как жить, не умея водить автомобиль, – этого я не понимаю.

Б. А я не понимаю, как при таких дорогах, к которым вы привыкли в Америке, и при левостороннем движении ты, имея права, мог ездить в Англии на наших узеньких шоссе и улицах?

А. И всё же – ездил. Взятый в аренду автомобиль очень выручал нас, когда мы из гостиницы гольф-клуба должны были добираться до железнодорожной станции. Но в Лондон я не решился ехать. В Америке вообще невозможно работать, общаться, путешествовать без автомобиля. В Старом Свете это возможно?

Б. По крайней мере в Лондоне, хотя я и испытываю некоторые неудобства, не умея водить машину. Но я много чего не могу. Я, к примеру, использую компьютер только как пишущую машинку. И завёл его лишь по одной причине – сломалась моя «Эрика».

А. Да, я понял, что ты впервые послал «имэйл» у меня дома.

Б. В этот приезд я многое увидел и сделал впервые: по Интернету купил книгу; «сходил» в библиотеку, то есть нашёл список нужной мне литературы – для чтения лекций в колледже; впервые я пошёл к офтальмологу, чтобы подобрать очки. И ты, кажется, нашёл для меня «Оптику» тоже по Интернету… В Лондоне многое из этого тоже было бы возможно, но виртуальная жизнь Америки ярче, многообразнее, шире. Или, к примеру, рождественская иллюминация: то, что ты мне показал в Кэнди-Кэн-Лэйн, я и представить не мог. А знаменитый парад роз, о котором я до этого только слышал…

А. Да, ты был удачлив и даже впервые увидел, как тушили реальный пожар в соседнем доме.

Б. Не впервые. В Советском Союзе я писал о пожарных. Например, о том, что они были одеты в куртки из синтетических материалов, поэтому, войдя в горящий дом, тут же превращались в горящий факел. Я внимательно рассматривал экипировку американских пожарных, когда они встали на защиту твоего дома, пока ты включал на заборе спринклеры. Пожалуй, они одеты даже лучше английских пожарных, а не только российских.

А. Да, пожарный в Калифорнии – профессия престижная: прекрасные зарплаты и пенсия, множество социальных льгот.

Б. В Англии отношение к ним иное… Нередко их можно видеть в многолюдных местах, у станций метро. Они собирают пожертвования на содержание команд, бастуют. Проблемы пожарных постоянно обсуждаются в прессе, и я по старой привычке стараюсь в деталях следить за их жизнью.

А. А скажи, как ты это делаешь, если утверждаешь, что английского не знаешь и читаешь с трудом? Об этом ты говорил и по нашему русскому радио…

Б. Это правда, я читаю по-английски плохо. Но когда я прихожу на сессии к моим студентам, мы обсуждаем газетные материалы в деталях, и у меня складывается достаточно полная картина о происходящем.

А. Хорошо, а как ты читаешь лекции английским студентам о русской литературе без знания языка? Или ты всё же его знаешь?

Б. Конечно, не знаю. Ты же слышал мой чудовищный английский на вашей вечеринке. К тому же, я не умею писать по-английски. Однако читать лекции могу. Потому что англичане в высшей степени терпимы к иностранцам. Им, знаю, интересно, что я рассказываю. Они приходят на мои лекции слушать не мой английский, а понять истоки мышления той «новой общности», которая называлась советский народ и которую я, вероятно, неплохо представляю. Английский же, как я думаю, у них превосходный. А для того чтобы преподавать русский, английский при моей методике мне просто мешал бы. Ведь я стараюсь на уроках, сессиях русского языка не произносить ни одного слова по-английски. И словарями запрещаю пользоваться и себе, и студентам. Знай я английский, я просто ленился бы добиваться, чтобы студенты меня понимали.

А. Но как ты общаешься с англичанами? Или в Лондоне всё же есть русская община?

Б. Нет, в Лондоне, конечно, не так, как в Калифорнии с её русскими магазинами, ресторанами и даже целыми районами… Но я жду, когда Лондон заговорит на русском, и всячески содействую этому. Мои слушатели, студенты-англичане, в отношении моих лингвистических способностей, думаю, ещё большие скептики, чем я. Потому, когда они становятся моими друзьями, у них нет выбора. Мы общаемся на русском языке. Никаких проблем.

А. Проблем нет и у тех, кто живёт в юртах. Я просто не представляю себе, как можно закрываться, прятаться от прогресса.

Б. Видимо, ты прав, но в Старом Свете для человека из той страны, откуда я эмигрировал, это возможно.

А. А как ты стал британским гражданином?

Б. У нас в Англии для того, чтобы стать британцем, не надо сдавать экзамен по языку. Надо сдать экзамен «на верность королеве». Что я охотно сделал.

А. Но был какой-то текст, который ты должен был произнести?

Б. Текст клятвы был, мне его перевели, а затем в присутствии юриста я повторил этот текст, держа руку на Библии.

А. На Библии? Ты крещёный еврей?

Б. Нет, просто плохой еврей. Я не хожу в синагогу, но я всегда чувствую, что я еврей. И вот тут ты прав – язык страны, где живёшь, лучше знать, чтобы не попадать впросак. А это со мной время от времени происходит. Как в случае с принятием гражданства. Процедура предусматривает альтернативный вариант клятвы – не на Библии… Но я не очень понимал, как это делается, боялся что-либо не так заполнить, что отодвинет срок получения британского паспорта, которого я ждал все десять лет, потому решил не искушать судьбу. В конце концов, это только ритуал, несколько отличный от американского: я видел, когда здесь принимают гражданство, руку прикладывают к сердцу…

А. Для меня, американца, это невозможно слышать. Я был очень взволнован, когда явился вместе с тобой на церемонию принятия гражданства моей женой…

Б. Извини, я закончу мысль. А вот то, что последовало за этим ритуалом, меня восхитило. Когда судья поздравлял новых граждан, он не стал произносить слова о великой стране. Он просто призвал честно работать, не лениться. «А если вы видите, что кто-то ленится, улыбнитесь и продолжайте работать». И вот тогда я подумал: Россия бьётся в попытках отыскать национальную идею, которая в очередной раз загонит её в гроб, а она тут – национальная идея: не воспитывай, не делай замечаний, а улыбнись и продолжай добросовестно работать…

А. Я, как ты мог убедиться, не стараюсь тебя перевоспитать, я хотел бы понять, как можно жить на Западе с такой ментальностью, какую вы, советские евреи, вывозите с собой. И не меняетесь, защищаете свои слабости. Но в твоём случае я вижу, что это возможно. По крайней мере в Англии. И я очень рад твоему успеху и, как ты видишь, всячески готов ему содействовать. Одновременно не перестаю удивляться проявлениям этой ментальносте… К примеру, я заметил, как ты в Лас-Вегасе постоянно ждал появления наркоманов, мафии, стрельбы или даже просто людей, излишне азартных, спускающих в казино состояние жены. Но я повёз тебя туда, чтобы показать мировой центр индустрии развлечений, который и возможен только в стране с развитыми компьютерными технологиями. А тебе как будто не хватало «грязных сцен»…

Б. Конечно, не хватало. Во-первых, в Англии у нас казино запрещены. В Монте-Карло я не был. Представления о злачных местах у меня сформировались за железным занавесом. Добавлю: знаешь, о чём я думал по дороге из Калифорнии в штат Неваду, когда ты был за рулем и вёз нас в Лас-Вегас? Об атомных полигонах в пустыне Невада, о которых я читал в «Правде» десятки лет назад каждый день, о радиации, об отсутствии воды, песчаных бурях, жаре, наконец, о верблюдах… А вместо этого – комфорт, прохлада, прекрасные дома. А ведь ты утверждаешь, что за четыре часа пути от Лос-Анджелеса до Лас-Вегаса мы пересекли не одну, а две пустыни, если считать Калифорнийскую. Но её-то я уж точно не заметил.

А. Ещё полвека назад этот путь был мучительным. Палящая жара доводила людей до истерики, когда они ехали на автомобиле по Неваде. Может быть, поэтому и придумали в автомобильных салонах кондиционеры, чтобы легко было добираться до Лас-Вегаса.

Б. А не проще играть в казино в Калифорнии? Почему обязательно надо ехать в Лас-Вегас?

А. В Калифорнии азартные игры запрещены законом. Хотя, я думаю, отгораживаться от человеческих пороков запретом нелепо. Есть алкоголики, но это не повод для запрета производства прекрасных калифорнийских вин. Есть маньяки, преступники и убийцы, но неверно запрещать остальным людям иметь оружие, которое позволяет в случае опасности защитить себя и семью. Есть очень азартные люди, но почему же надо запрещать этот вид развлечений – казино? Он ничуть не хуже других.

Б. Согласен. По крайней мере, даже если бы у меня было состояние, я бы не проиграл его в Лас-Вегасе, хотя порядком был возбуждён, когда впервые на твоих глазах в тот раз выиграл 120 долларов. С другой стороны, вспоминаю двух своих московских приятелей, проигрывавших в преферанс последние деньги. Так это они делали на московских кухнях, а не в казино.

Примечание.

Со времени той беседы прошло более 20 лет. К сожалению, Сая Фрумкина уже нет в живых, но я и сегодня помню его гостеприимным хозяином, ярким журналистом и находчивым собеседником. Как легко убедится и нынешний читатель, мне, британцу, родом из России, разговор на кухне помог осознать многие свои предрассудки. Может быть, это и было самым большим сюрпризом моего тогдашнего, третьего по счёту приезда в США.

3. Можно ли стать английским джентльменом?

Вопрос сам по себе не праздный, а очень серьёзный. Ответ – в конце. Вначале же попробуем порассуждать над тем, что занимало британцев в первый месяц 1993-го года. Как утверждали британские дипломаты, на этот раз в своём намерении покончить с режимом Хусейна в Ираке американцы не консультировались с Англией и Францией, что бывало раньше, а действовали гораздо самостоятельнее. Это обижает. Можно не сомневаться, утверждали в Лондоне, что, если бы такое случилось во времена Маргарет Тэтчер, она могла бы прямо сказать Америке: «Вам надо советоваться с нами!» Британские дипломаты в частных беседах здесь, в Лондоне, заявляли, что хотя Англия совсем не против американских планов сместить Хусейна, она относится много осторожнее к этому проекту. Во-первых, нет ясности, кто станет президентом Ирака после Хусейна. Во-вторых, миру нужно бы напомнить, что смещение диктатора – английская идея двухлетней давности. Сегодня же всё выглядит так, будто эта идея изначально американская… Дипломаты, как и авторы стратегических концепций, весьма чутки: первенство в таких делах – вопрос принципиальный. Но то дипломаты и стратеги. Газетчики же, наоборот, в поисках параллелей с удовольствием заимствуют идеи.

«Камиллагейт» – это словечко буквально подняло газетную бурю, шторм в лондонской жизни. Даже на фоне событий в Ираке, которые широко комментировала тогдашняя пресса. Подслушивание телефонного разговора между принцем Чарльзом и его подругой Камиллой с последующей публикацией его содержания шокировало читателей. Ведущие лондонские газеты сохраняли деликатность и не заходили слишком далеко, комментируя официальное сообщение двора о полуразрыве семейной пары – принца Чарльза и принцессы Дианы. В факте, что отныне принц и принцесса будут жить раздельно, формально оставаясь мужем и женой, солидную публику интересовал лишь один аспект – судьба короны. Если Чарльз станет королём, каковы будут роль и положение Дианы? Но то ведущие газеты. Бульварные же, наоборот, обсуждали причины раздора в семье. Публикация содержания беседы, записанной на кассеты, с голосами принца и его подруги как бы объясняла многое. Официальное лицо, правда, заявило, что кассетная запись, на которую ссылаются газеты, не может интересовать людей, которые ищут правды. То есть, намёк на подлог. Тем не менее некоторые министры в своих рассуждениях по этому поводу исходили из того, что если это не подлог, а действительное подслушивание, то стоит озаботиться, потому что с технической точки зрения оно выполнено исключительно профессионально. Такую операцию с решением сложных технических проблем никак нельзя было выполнить без участия… секретных служб.

И тут министры публично задаются вопросом, кто, когда и на каком основании подслушивает британцев, включая членов королевской семьи? Пока ответа на вопрос нет. Бульварные газеты, публикуя обидные карикатуры, резвятся, восхищаясь глубиной чувств Чарльза, проворковавшего Камилле, что хочет быть так близок к её ногам, как её юбка. Кстати, это не самое сильное место в записанном разговоре. Публикуя содержание кассеты, редакторы уверяют, что она имеет важное международное значение. Ведь речь идёт о государственном деятеле – принце Уэльском! Поэтому редакторы настаивают: у народа есть право знать правду!

Европейская пресса не отстаёт от британской. Итальянская «Независимая газета» отвела этой теме целую страницу под заголовком «Сексуальный принц». Не был обижен и читатель ведущих газет в Германии, Швеции, Голландии, Испании… Правда, французское издание «Пари-матч» сообщило, что у них в редакции эта кассета была… за пару недель до того, как её содержание попало в английские газеты. Но редакторы решили: публиковать такое – дурной вкус.

Увы, шторм на страницах прессы – желанное дело! Редакторы изданий, успевшие первыми с публикацией кассеты, хвастают сегодня, что продали по два, а то и по три тиража своих газет и журналов. Этот шторм, впрочем, исключая королевское семейство, был куда безобиднее, чем настоящий.

В январские дни той зимы он вовсю бушевал у берегов Англии и опрокинул-таки танкер, посадив его на мель. Беда обернулась настоящей экологической катастрофой. Нефть из судна вылилась в море. К тому же, шторм мешал подойти к танкеру, оставив специалистам надежду, что нефть осядет на морское дно… Огромное нефтяное пятно на глазах британцев тем временем расползалось по поверхности воды и двигалось к береговой линии с пляжами и растительностью… Тем временем магазины, торгующие морской экипировкой, почувствовали оживление: запасы одежды быстро раскупались теми, кто готовился после шторма к борьбе с последствиями экологической катастрофы…

Ну, а поскольку речь зашла об одежде, то завершим репортаж вопросом: что понимают континентальные европейцы и собственно британцы, когда говорят об английском стиле одежды? Вроде ответ известный – строгий костюм из тонкой английской шерсти, элегантное пальто, шляпа, чёрные туфли, чёрный зонт-трость… Тут не надо ждать никаких откровений: всякий, кто в глубине души ощущает себя джентльменом, полагает, что хорошо знает основные черты английского стиля – сдержанность в тонах, корректность в линиях, строгость в манерах. Английский стиль в одежде является частью воспитания, образа жизни. Этот стиль, бытующий в деловом мире под названием «Истинно английский джентльмен», и экспортируют сегодня английские торговые фирмы…

Но Джереми Хэкетт, хозяин нового магазина в центре Лондона на Слоун стрит, 137, утверждает, что этот стиль не имеет никакого отношения к английскому классическому стилю, к тому, во что предпочитают одеваться истинные английские джентльмены. Вместо этого классического стиля, в угоду потребителю, оказывается, по миру гуляет лишь его международный вариант, который просто пользуется спросом, присвоив себе миф истинно английской моды.

Континентальные европейцы, японцы, латиноамериканцы, приезжающие в Лондон одеться, даже не подозревают, что под видом английского стиля им всучивают то, что они, собственно, хотят: гладкий хлопок, тонкая шерсть, кожаные туфли наивысочайшего качества… На самом деле вкусы настоящего английского джентльмена издавна диктуются не столько консерватизмом, сколько практичностью и здравым смыслом. Скажем, настоящий английский джентльмен, как утверждает мистер Хэкетт, никогда не выглядит таким холёным и лощёным, как итальянец или испанец, одевающиеся в английском духе. Потому что истинный английский джентльмен тонкошерстному костюму всегда предпочтёт грубошерстный твидовый пиджак и брюки. Континентальный европеец часто покупает два или даже три одинаковых костюма. Островной джентльмен этого никогда не сделает хотя бы потому, что может носить один и тот же костюм всю неделю. Самые дорогие изысканные английские туфли – предмет восхищения французов и особенно итальянцев. Они оценят всё – и качество замши, и замысловатые строчки. Англичанин же предпочтёт всему этому пару удобных надёжных туфель, которые, он, возможно, будет носить четверть века, до полного износа. В облике настоящего джентльмена трудно представить яркое пятно. Между тем кричащий галстук, неожиданная расцветка жилета, халата… вполне соответствует представлениям о строгой одежде английского джентльмена.

Как видим, традиционная одежда английского джентльмена не совсем то, что представляет мир и что думают на этот счёт даже ближайшие соседи островитян – континентальные европейцы. Более того, если лощёные испанцы, элегантные итальянцы, корректные французы и безупречно чистые японцы – так характеризует своих покупателей мистер Хэкетт – узнают, что он в ближайшем будущем будет шить пальто из 30-унцевой ткани, в то время как нормой считается 20 унций, кроить брюки, как прежде, с трёхдюймовым поясом, то они перестанут подделываться под английского джентльмена, которому в глубине души они хотят подражать. Стать английским джентльменом всё равно невозможно. Им надо родиться.

4. Англия – родина Страны Советов

В Лондоне, да и в целом в Англии, нет альтернативы, как в Америке – оставаться эмигрантом с русским языком и жить среди русских. Здесь и сегодня слишком мало людей из России, чтобы можно было позволить себе оставаться в замкнутом русскоязычном кругу, подобно, скажем, обширным для бывших советских граждан нью-йоркским районам Брайтон-Бич или Квинс. Вы должны либо натурализоваться, либо исчезнуть, сгинуть. Потому, живя в Лондоне, вы изо всех сил пробуете понять лондонцев: принять то, что они принимают, отвергнуть то, что они отвергают, ходить, куда они ходят, и избегать того, чего избегают они. Вы должны обсуждать, что они обсуждают. И не касаться тем, которых они не касаются…

Начну с отношения к родине. Любят ли англичане свою родину? Несомненно. Но истинный патриот тут никогда не станет превозносить столицу на берегу Темзы, да и вообще восхищаться Англией. Может, это происходит от самодостаточности, уверенности, что Лондон, Великобритания и без того прекрасны. А может, по другим причинам. Но уверен, коренной лондонец всячески будет убеждать вас, что жить в этом городе ужасно, что работать – ещё хуже, что тут постоянные заторы, загазованный воздух, грязь на улицах… Притом не надо думать, будто лондонец не знает, что воздух в столице Англии благодаря многочисленным паркам и садам гораздо чище, чем во многих других европейских столицах, что Лондон очень красив, что его дома по высоте приспособлены именно для жизни человека и позволяют чувствовать себя не как в каменных джунглях, а словно на природе, ибо небо открыто, а архитектура великолепна своим разнообразием. Бурчание и недовольство лондонца можете отнести к английскому национальному характеру. Англичанин будет проявлять если не скепсис, то уж точно сдержанность в выражении чувств к своей стране, правительству, парламенту и даже – королеве.

Иначе англичане ведут себя за границей. Тут они могут быть лишь чуть меньшими патриотами, чем самые буйные россияне у себя в стране. В Англии же, слушая антипатриотические рассуждения, можете отнести их если не к скепсису, то к роду лукавства. В чём я убеждался, когда собственными глазами видел, как дежурили лондонцы в дни траура у Кенсингтонского дворца, где жила принцесса Диана. Тут становилось ясно, что англичане могут быть иными. Даже просто цифры – 10 тысяч тонн цветов, миллион букетов, стоимость которых определяется в 25 миллионов фунтов, письма, портреты, подарки – да и сами масштабы паломничества позволяют раз и навсегда закрыть тему о какой-то холодности и сдержанности англичан. Тут уместнее говорить о патриотизме лондонцев, их умении сопереживать и не стесняться публично проявлять чувства. Это касалось и тогдашних политических лидеров Англии. Импровизированное выступление по телевидению энергичного и эмоционального премьер-министра Тони Блэра в день гибели Дианы отличалось именно глубоким и искренним чувством.

И всё-таки, о чём угодно, только не о политике – вот кредо едва ли не всякого англичанина, с которым вы захотите провести вечер, выпить пинту пива, выехать за город на шашлыки. Впрочем, разговор может состояться лишь как акт доверия и дружелюбия. Ну, и ещё, может быть, уступая настойчивой просьбе собеседника. Используя и то, и другое, и третье, я затевал время от времени со своими знакомыми и друзьями в Лондоне диспуты о судьбе Великобритании. И кое-что прояснил для себя.

Тут мало кто гордится тем, что Англия – страна старейшего парламентаризма. Но и мало кто вспоминает, что Англия, по сути, родина Советов. Именно отсюда вождь всемирного пролетариата Ленин вывез идею Советов. Произошло это так. Владимир Ильич, будучи в Лондоне в начале прошлого века, работал в Британской библиотеке над своими трудами, которые предстояло изучать целым поколениям советского народа. Здесь будущий вождь и услышал о Советах (councils), которые тогда уже имели достаточно власти, распоряжались бюджетом и были настоящими органами самоуправления на местах. Полагают, что Ленин находился в толпе зрителей, когда открывали памятник королеве Виктории, умершей в 1901 году. Церемония была весьма пышной. И особенно заметна в ней была роль представителей местных Советов. Они внесли огромную лепту в строительство этого памятника и определили его архитектуру. Тут, похоже, Ленин заметил и символику союза крестьянства и рабочего класса – серп и молот… Так что есть все основания полагать, что именно у памятника в Лондоне зародилась в ленинской голове гениальная мысль, позже оформившаяся в лозунг: вся власть Советам, когда они стали большевистскими…

Советы, или councils, здравствуют в Англии и сегодня. Они распоряжаются местным бюджетом. Я жил в то время в Челси. И каждый день проходил мимо районного Совета Кенсингтон, занимавшего едва ли не самое прекрасное и современное здание в Челси. Там работали сотни чиновников, готовых помочь нуждающимся в жилье, в поисках работы, в переквалификации, оформляющие пособия, бенефиты, пенсии, заботящиеся об окружающей среде, чистоте на улицах, благоустройстве микрорайона, строительстве, парках отдыха, площадках, озеленении и так далее. Этот Совет обладал большой властью и немалыми возможностями.

И всё же не стану утверждать, что лондонцы относятся к этим учреждениям с особым энтузиазмом. Что же касается маленьких Советов в микрорайонах или небольших пригородных деревнях, тут легко было заметить просто-напросто «постсоветский» скепсис ко всякого рода комитетам, заседаниям, мероприятиям. Запомнился мой разговор с жителем маленькой пригородной деревни неподалёку от Лондона. Человек он уже пожилой, ездил каждый день на поезде в Лондонский Сити. Работал в крупном банке и на очень заметной должности. Свой автомобиль он всегда оставлял на стоянке при станции. В его деревне – примерно полторы тысячи домов. Проживает около трёх с половиной тысяч человек. Голосуют из них примерно 40 процентов. В деревне – 16 депутатов: восемь лейбористов и восемь консерваторов. Но чем занимается местный орган самоуправления? «Чепухой, – без всяких колебаний заявил мой собеседник. Что они могут сделать со своим бюджетом в 40 тысяч фунтов в год? Дискутируют, где посадить дерево. Куда перенести автобусную остановку, где поставить забор… Чушь! Говорильня! И не ищите большого смысла в этих Советах, комитетах, – заключил мой собеседник. – Его нет. И никто из лондонцев к этим Советам серьёзно не относится», – заверил он.

Что ж, может быть. И я совсем не настаиваю на своём мнении. Хотя полагаю, что есть в Лондоне люди, которым органы местного самоуправления в чём-то помогли, но всё же – пособие невелико, квартиры дороги, бесплатного жилья не дают, пенсии мизерные, и чтобы их добиться, надо принести много справок и документов. Всюду бюрократия! И этот скепсис лондонцев, наверное, понятен нам, жившим в Стране Советов. Но я и не искал в разговорах с лондонцами какой-то иной реакции. Здесь был скепсис, спокойное равнодушие к бюрократическим учреждениям. Лондонцам, англичанам до недавнего времени вообще было не свойственно что-либо страстно ненавидеть или страстно любить. Для них главное – самостоятельность, верность привычкам, умение быть довольными теми вещами, которые их окружают повседневно, и стилем жизни, не меняющимся много лет.

Один исследователь характера типичного лондонца насчитал примерно сотню вещей, делающих вас настоящим лондонцем. В их числе, к примеру, знание, где поужинать глубокой ночью. Ведь все рестораны и пабы в Лондоне закрываются в 11 часов вечера. Так вот, настоящий лондонец знает, что в пять часов утра можно пойти в паб около оптового рынка Смитсфилд, заказать там пинту пива и традиционный бифштекс. Настоящий лондонец хоть раз в жизни проедется несколько раз без остановок по кольцевой линии метро. Разумеется, заснув там после нескольких пинт пива в пабе. Настоящий лондонец хотя бы раз непременно проникнет в шортах в «Хэрродс» мимо швейцара, который строго следит, как одеты покупатели. А ведь это самый роскошный магазин в Лондоне, где делает покупки сама королева.

Если вы настоящий лондонец, то непременно будете сидеть на задней скамейке кинотеатра «Челси» и целоваться с подружкой. Настоящий лондонец покупает bagels – большие бублики на улице Брик-Лайн. Истинный лондонец непременно попробует в новогоднюю ночь на Трафальгарской площади станцевать вальс с полицейским. Если вы настоящий лондонец, то хотя бы раз заберётесь на 28-й этаж гостиницы «Хилтон» в очень дорогой ресторан, закажете молочный коктейль и будете любоваться видом на Гайд-парк…

Словом, делать глупости, быть скептиком, ничему не удивляться – это и входит в понятие настоящий лондонец. Остаётся сказать, как одевается лондонец. По-разному. В Сити – в костюме и белой рубашке. За городом он носит традиционный английский твидовый пиджак, видавшие виды брюки, коричневые башмаки. Но это генетическое отношение к моде – пристрастие к небрежности и, вместе с тем, консервативность, добротность – всё более уступает место современной моде. Англия даёт миру время от времени пример такой моды, которая не оставляет равнодушными самых привередливых денди. Так было в 60-е годы, когда на подиумах появилась Твигги. Так, по уверениям знатоков, происходило и в 90-е годы, когда Англия вновь вырвалась в законодатели моды, заставляя следовать за собой даже Париж. Да, это всё и есть настоящая Англия, где живут и здравствуют традиции и современность.

5. Про национальную гордость и… мелкие неприятности

В одной из лондонских газет я прочитал: «Теперь мы, англичане, можем гордиться нашим парламентом!» Собственно, эта фраза мало кого удивила бы, скажем, лет тридцать назад. Тогда считалось, что если у немцев предмет национальной гордости – «экономическое чудо», у итальянцев – культура и пейзаж, то у англичан – их парламент, как символ демократической политической системы.

Изменилось ли что-нибудь за минувшие десятилетия? Вероятно, да. Ибо на вопрос, что думают англичане о своём парламенте, ответ, честно говоря, настораживающий: 77 процентов опрошенных убеждены, что парламентарии больше уделяют внимания собственным интересам, чем думают о нуждах простых людей. Ещё 64 процента верят, что большинство членов парламента зарабатывают деньги незаконно, используя своё положение. Это мнение особенно укрепилось, когда возник скандал, связанный с лоббированием.

Некоторые депутаты, как оказалось, брали взятки только за то, чтобы задать определённый вопрос в ходе парламентских дебатов. Вообще, вопросы, задаваемые в ходе таких дискуссий, – это весьма существенный «капитал». И им в стенах парламента не пренебрегают. Даже когда и не берут взяток, а просто строят политическую карьеру. Вот пример. Член парламента Патрик Николс, провинциальный юрист из Девона, считался человеком неуравновешенным, вздорным и недружелюбным, как утверждает один политической наблюдатель. Но это не мешало ему какое-то время занимать пост министра в правительстве консерваторов. Однажды Патрик, выйдя из ресторана, крупно поспорил с таксистом и демонстративно отказался от его услуг. Он сел в свой автомобиль и поехал домой. Таксист в отместку сообщил полиции номер машины, за рулём которой ехал выпивший Патрик. По пути в Девон его остановили полицейские. Проверка показала, что содержание алкоголя в организме Патрика явно превышало всякие нормы… Ирония ситуации состояла ещё и в том, что Патрик в то время возглавлял в парламенте антиалкогольную кампанию. Не дожидаясь разбора происшествия, министр подал в отставку. С тех пор он, приезжая на заседания парламента, серьёзно трудился над тем, чтобы восстановить свою репутацию и попробовать получить новый пост в правительстве. Патрик, как отмечает наблюдатель, специализировался как раз на лёгких вопросах министрам в ходе острых дебатов, на которые им было приятно отвечать. И бывшие коллеги вскоре поменяли свой взгляд на Патрика. Они отмечали его терпимость, были весьма довольны им. В результате Патрик получил-таки новое назначение. Он стал заместителем председателя правительственной канцелярии. Но тут опять Патрика подвёл характер. В самый разгар дебатов о месте Англии в Европейском Союзе он написал лидеру партии тори письмо, которое получило неприятную огласку. В письме Патрик высказался по поводу европейских партнёров Великобритании в том смысле, что, к примеру, Германия «внесла уникальный вклад в развитие Европы, начав две мировые войны», что Франция – «страна коллаборационистов» и так далее. Словом, Патрик повёл столь резкую атаку на европейских партнёров, что очень быстро ему дали понять: он должен опять подать в отставку, желательно раньше, чем его об этом попросят…

Это лишь один пример из того, что случилось с парламентаризмом, которым некогда гордились англичане. Правда, скандалы с членами парламента не замалчивались, особенно связанные с денежными доходами парламентариев. Более того, специальная парламентская комиссия, возглавляемая лордом Ноланом, подготовила документ, обязывающий членов парламента открыто публиковать источники своих доходов…

Документ вызвал споры. И тогда лейбористы предложили голосовать. Лидеры ведущих партий Джон Мейджор и Тони Блэр в момент голосования были на похоронах Ицхака Рабина в Израиле. Трудно сказать, мог ли влиять на ход событий Мейджор, который высказывал сомнения в целесообразности предложений комиссии. Но результаты голосования озадачили его по другой причине. Дело в том, что часть консерваторов голосовала вместе с лейбористами. И это определило результат: 322 голоса были за предложение комиссии, а против – 271. Таким образом, парламент высказался за то, чтобы все депутаты открыли источники своих доходов. Это было шокирующее поражение тори, с одной стороны, а с другой – обнадёживающий факт для новой оценки политической системы. Во всяком случае, народ поверил, что можно добиться справедливости – можно контролировать тех, кто имеет власть. Словом, англичане воспряли духом: один из важнейших объектов национальной гордости – парламент – был на сей раз на высоте.

Чем ещё гордились англичане? Крепкой семьёй, домом, который является крепостью, куда и сегодня пускают не всякого иностранца. Но время не щадит и эту английскую крепость – она ветшает на глазах вопреки усилиям консервативной партии, внушающей своим избирателям, что тори отдают приоритет семейным отношениям. Потому, когда главный законодатель в Палате лордов Маккай предложил приравнять права официально зарегистрированной супружеской пары к правам партнёров, которые живут вместе, но по разным причинам не регистрируют свой брак, тори немедленно завалили проект в парламенте. Более того, консерваторы предприняли шаги, чтобы продлить срок раздельного проживания супружеской пары, намеревающейся разойтись. А также обязать мужа и жену разрешать все свои проблемы в период, предшествующий официальному разводу: проводить имущественный раздел, соблюдая интересы детей, определять размеры алиментов и т. п. И даже напустить на них психологов, которые должны рисовать им столь мрачные перспективы развода, что супружеская пара ещё раз задумается… Словом, попытка затруднить развод, сдержать число разваливающихся семей таким образом – это рождественский подарок парламента семейной паре, давшей клятву верности.

Кстати, Рождество для англичан – прежде всего семейный праздник, и если дитя выпускают из английского дома в самостоятельную жизнь с лёгкостью, полагая, что чем сложнее ситуация, в которую попадёт отпрыск, тем скорее он встанет на ноги, и пока этого не произойдёт, ему помогать не следует, то в Рождество родители ждут дитя дома. Англичане длительное время даже сопротивлялись коммерциализации рождественских праздников, торговому буму, который их сопровождал. Но и здесь «время» наступает. Второй год на центральных торговых улицах Лондона вполне на американский манер проходил рождественский парад. В нём приняли участие десятки тысяч человек. Парад начинался в десять тридцать утра. Шествие во главе со знаменитыми клоунами, фокусниками, магами и актёрами развлекательного жанра двигалось вдоль Риджент-стрит и Оксфорд-стрит. Спонсорами парада были самые известные торговые фирмы и дома… Но улицы, магазины – это лишь часть праздника. Главное всё-таки будет происходить дома, как символ крепкой семьи.

Ну, а если всё же, несмотря на усилия законодателей и психологов, несмотря на рождественские традиции, развод неизбежен, то, как мне ещё недавно казалось, он происходил в рамках той знаменитой джентльменской терпимости, когда скандал, тем более публичный, просто исключается. Однако эти представления поколебало интервью, которое дала принцесса Диана английскому телевидению о предстоящем разводе с принцем. Его смотрели 21 миллион англичан – на шесть миллионов больше смотревших прежнее интервью с принцем Чарльзом. Диана тогда, помнится, «разделила» Англию на два лагеря. Одни были склонны считать её женщиной, которая любит жаловаться. Предположение, кстати, вполне отвечает духу английского скепсиса. Другие полагали, что во время интервью она была обаятельна, умна, держалась прекрасно. Одним казалось, что Диана, рассказав о холодности, с которой она столкнулась, нанесла удар по королевским традициям, самой королевской семье. Другим – что она оказалась одна и ей просто необходимо было постоять за себя. Одни полагали, что Диана любила прессу, скандал, публичное внимание. Другие уверяли, что Диана, наоборот, страдала от того, что шагу не могла ступить без фотокорреспондентов и журналистов.

– Скандал в чисто американском духе, что, конечно же, не может нам нравиться в Англии, – так комментировал интервью Дианы один мой английский знакомый.

В этом смысле, вероятно, более отвечает английскому духу… в рамках терпимости праздник развода в церкви, который впервые состоялся в Шеффилде. Прихожанка Кристина Старк решила отметить свой развод с мужем именно в церкви, где они венчались 20 лет назад. Кристина вдруг поняла, что боль расставания уменьшится, если она соберёт всех друзей семьи. Была заказана служба. Во время молебна не было и тени печали. Всё было организовано так, чтобы люди сосредоточились на самых хороших сторонах их брака. В церкви пели гимны, веселились. У всех было хорошее настроение. Как оказалось, церковь давно предлагала отмечать окончание брака именно таким образом, о чём сообщил журналистам секретарь Английской церкви по связи с прессой.

Не надо думать, что церковные новшества принимаются всеми в английском обществе с восторгом. Есть и противники такой приспособляемости церкви. И достаточно активные. И не только, когда речь идёт о церковных традициях. Всякие изменения в стандартах английской жизни принимаются весьма болезненно. А иногда и не принимаются, несмотря на официальные решения. Так происходит с решением перейти на европейскую метрическую систему. Увы, мили на дорогах и «пинты» (пойнты) в пабах не уступают километрам, граммам и литрам…

В штыки было принято предложение изменить и стандарты традиционных английских сыров «Стилтон» и «Чеддер», то есть количество жиров и процент влажности. Производители сыров заявили – это невозможно. Перемены изменят вкусовые качества сыров. Потому стандарты надо защищать. И проблема здоровья тут ни при чём. Тот, кто не хочет есть «Стилтон», пусть не ест. Но кто предпочитает «Стилтон», должен чувствовать вкус «Стилтона», а не чего-то такого, что соответствует стандартам. В конце концов, это часть британской культуры и истории. Вот такой аргумент.

Ну, а под конец разговор о стандартах английской жизни, которые являются предметом национальной гордости, то есть несколько слов о вещах несочетаемых – британской респектабельности и вшивости. Можно было уверенно сказать, что вполне благополучное в целом английское общество покончило с этим спутником бедности и бескультурья. Но скандал с шампунем, предназначенным для борьбы с гнидами и вшами, напомнил людям, что вши и благополучие – вещи вполне совместимые. Шампунь этот был изъят из продажи вовсе не из политических соображений. Избавляя от вшей, он вызывал раковые заболевания. Строго говоря, вшивость не является отличительной чертой англичан. Но эта информация вовсе не лишняя для россиян. Она полезна им именно из политических соображений. В эпоху свободы печати промелькнуло сообщение, что в Москве в 1995 году вшивость поразила более пяти тысяч человек. И вот в российской прессе появились рассуждения, что вшивость – результат реформ, смены общественной формации, классового расслоения общества и так далее. На примере Англии, где было куда спокойнее, чем в России, можно утверждать, что вшивость – это, в первую очередь, желание или нежелание мыться и содержать себя в чистоте. Хотя, конечно, бедность, разорение вполне способствуют ей. Но хорошо бы вспомнить вшивость, поражавшую советских людей при тоталитарном режиме – во время раскулачивания, репрессий, войн, сопровождавших правление Сталина. Так что нет разницы между пореформенной вошью и тоталитарной. Идеология тут не самое главное. Коммунисты же, широким фронтом двинувшиеся тогда на завоевание мест в Думе, полагали иначе.

6. Англия: сопротивление прогрессу

Нередко можно слышать, что Англия – это страна, которая сопротивляется прогрессу. Признаки такого сопротивления в самом деле, трудно не заметить. И прежде всего в структурах власти. Готовы ли британцы, скажем, отказаться от монархии? Даже намёка на единство нации в этом вопросе нет. О королеве и дворе писали и пишут едва ли не в каждом номере здешних газет. Пишут, потому что читают и потому что поклонников двора среди англичан гораздо больше, чем можно предположить. Немыслимая очередь, выстроившаяся у входа в лондонскую резиденцию королевы, состояла в основном из британцев. Они приходили с рюкзаками, оставались тут, на площади, когда впервые Букингемский дворец открыл свои ворота для всех, кто готов был заплатить за билет до восьми фунтов. Сумма немалая. Но желающих посетить дворец более чем достаточно. Ежедневно дворец посещает пять-шесть тысяч человек. Все собранные средства от этой монаршей затеи идут на финансирование работ по реставрации Виндзорского замка, пострадавшего при пожаре в ноябре 1992 года.

Британцы оплачивают и содержание двора. И хотя налогоплательщики ворчат – ничего не меняется. Возможно, нация понимает, что подрывать устои, рушить традиции – а монархия – это, конечно, традиция – обойдётся дороже. Правда, королева заявила о намерении платить налоги. Однако и тут единодушного одобрения нет. Куда годится, возражают убеждённые монархисты – вставать Её Величеству на одну доску с подданными.

Королевский двор – лишь один из анахронизмов государственного устройства. В Англии сохраняется самый консервативный в мире парламент. Заведённый порядок и… беспорядок тут не меняется столетиями. Едва ли не то же самое можно сказать о судебных органах. Судопроизводство ведётся по выработанным правилам, которые берут начало в XIX веке. В результате попадающие на скамью подсудимых, например, сохраняют за собой право отводить нежелательных им присяжных заседателей столько раз, сколько они захотят. В Англии отказ давать показания исключает принятие судебного решения. Этими и другими правами подобного рода пользуется преступный мир. Судебные процессы затягиваются до бесконечности и обходятся весьма дорого тем же налогоплательщикам. Недавно назначенная специальная комиссия внесла предложение по изменению прав подсудимых. Но пока что предложения опубликованы в прессе и вынесены на обсуждение публики…

Дипломатическая служба остаётся одной из старейших в мире. Бесспорно, английская дипломатия имеет огромный опыт. Но и причудливых правил тут достаточно. Одежда английских губернаторов, например, расшитый золотом китель, украшенная перьями шляпа – никак не анахронизм, а просто необходимый, положенный атрибут. Так посчитал недавно губернатор Бермуд, лорд Ваддингтон, принявший на себя в таком одеянии почётную роль председателя жюри тамошнего конкурса красоты. Лондонская пресса, правда, кинулась после этого случая убеждать публику, что пребывание 1200 британских дипломатов в 180 странах мира, которое обходится в 700 миллионов фунтов стерлингов, – непозволительная роскошь при нынешнем состоянии экономики… Но это мнение прессы. Что же касается мнения публики, и, прежде всего, читающей, то оно может быть иным. И влиять на него, а тем более существенно изменить это мнение – задача весьма сложная и проблематичная. Означает ли это, что сама публика устойчиво консервативная? Трудно сказать. Скорее всего, она разная. Но что совершенно очевидно, в массе своей эта публика не лишена интереса к сенсациям. Вот этим обстоятельством и пользуется газетный бизнес. 90 процентов взрослого населения Британских островов обязательно читают местные газеты, 60 процентов – общенациональные газеты. Тиражутренних изданий составляет 17 миллионов экземпляров, а воскресных – 20. Вечерние газеты выходят тиражом в 48 миллионов экземпляров. Остаётся упомянуть, что речь идёт о стране с населением в 60 миллионов человек. (Эти цифры с появлением Интернета стали анахронизмом, но остаются ключевыми для понимания истории страны – Э.Г.). А может быть, дело тут вовсе и не в сенсациях. А в традиции истинных англичан – начинать день с чашки чая и просмотра газеты, заканчивать день чтением прессы после ужина и, наконец, судить об уровне читателей, о принадлежности к тому или иному классу, кругу, группе их по названию изданий, которые предпочитают британцы. Газетчикам же следует заботиться об одном – бережно поддерживать эту традицию, не давать ей увянуть. И тут есть лишь один путь – подавать материалы с учётом вкуса читателей – порой изысканно, порой грубо, но ни в коем случае не банально. Примеры такой подачи материалов можно видеть ежедневно. Сама по себе сенсация – дело второстепенное. Важно найти соответствующий тон разговора с читателем…

Вспоминаю летний сезон-1995, как всегда, «мёртвый», когда лондонская пресса получила свой «гейт» – «бастард-гейт», заставивший покупать газеты. Читатели были оповещены, что премьер-министр, добиваясь поддержки Маастрихтского договора, в частной беседе с журналистом назвал некоторых из своих упрямых коллег «бастардами». «Ублюдки» – якобы, произнесённое Мейджором, с одной стороны, должно было вызвать возмущение не только коллег, но и публики, считающей сдержанность абсолютно необходимым качеством джентльмена. С другой стороны, это позволило политическим аналитикам порассуждать на страницах прессы соответствующего направления о новых чертах в характере премьера, обвиняемого ранее в чрезмерном дружелюбии, бесхарактерности, беззубости. Эта история должна была убедить британцев, что Мейджор может быть иным, то есть напористым, сильным, способным даже пригрозить увольнением несогласных членов кабинета. Говорят, кстати, что эта угроза решила дело: линия премьера одержала верх, и противники дрогнули, проголосовав с Мейджором, а не против него.

Ну что ж, может быть, облик сильного могущественного премьера как раз и соответствует чувствам британцев. Ведь они живут воспоминаниями о былом величии Британской империи. А если это так, то можно предположить, что Англия успешно сопротивляется прогрессу благодаря консервативной публике. Частная жизнь англичан, кажется, это подтверждает. Взять хотя бы такой её атрибут, как традиционный английский мужской клуб. Этот институт жив по сегодняшний день и не меняется решительно ни в чём…

Клуб, в который меня пригласил мой приятель, находится в самом центре Лондона. Мы сидим в «морнинг рум», комнате, где, начиная с 1826 года, не было ни одной женщины. Здесь почтенные джентльмены так же, как и полтора столетия назад, в костюмах и галстуках – иначе в клуб не войти – сидят за чашкой чая или кофе и просматривают свежие газеты. Тут же, в баре, можно взять и что-нибудь покрепче. Столь же почтенный бармен, правда, выходит к стойке лишь после того, как вы нажмёте кнопку звонка. В углу комнаты стоит потёртый кожаный диван. Самое главное, ничего не менять: ведь на этом диване, без сомнения, сидели весьма и весьма знатные люди. Мой приятель, скажем, один из сорока лауреатов Нобелевской премии, которые имеют честь быть полноправными членами этого клуба, не страдает излишней скромностью. Но, как он разъяснил мне, выставлять кому-либо тут свою персону рискованно… Дело в том, что стены этого сугубо мужского заведения были свидетелями поистине уникальных событий и видели всемирно известных людей. Вон в том углу, как я прочитал, стоит кресло, в котором сидел сам Фарадей. А вот лестница, которая ведёт на второй этаж. Здесь, на ступеньках её, состоялось примирение после двенадцатилетней ссоры Теккерея и Диккенса.

Поднявшись по этой лестнице, мы с моим приятелем попали в библиотеку, насчитывающую 80 тысяч томов, многие из которых представляют собой раритет. Да и само здание, построенное специально под этот клуб, – уникальнейшая достопримечательность Лондона, в котором, однако, не бывает туристов и о котором мало кто знает. Между тем здесь впервые в Лондоне появилось электричество…

Чтобы стать членом этого клуба, мало быть состоятельным человеком, готовым заплатить солидный годовой взнос. Нужны рекомендации и длительный кандидатский стаж. В списке членов этого клуба, в основном, члены академий, видные учёные, известные медики, юристы, артисты, высшие духовные лица. Кстати, очень мало политиков и ещё меньше бизнесменов. Почему все эти люди, будучи весьма занятыми, приходят сюда? Ну, во-первых, это удобное место для деловых встреч и интеллектуальных бесед. Здесь множество небольших, уютных комнат, куда можно пригласить коллег, друзей как для делового разговора, так и для дружеской встречи. В библиотеке прекрасные рабочие столы, абсолютная тишина и бесценный книжный фонд. Здесь можно отгородиться от этого самого прогресса без всяких усилий – всё здесь дышит историей…

Что же касается деликатного вопроса – членства женщин, то он вообще не стоит на повестке. И никогда не стоял. Дело это решённое раз и навсегда. Женщины могут посещать клуб, если они жёны или дочери, носящие фамилию члена клуба. Для них есть специальные помещения. Женщину можно пригласить в ресторан. Но и только.

Под конец ещё об одной крепости сопротивления прогрессу в Англии – о традиции собираться раз в году в Большом Виндзорском парке, чтобы посмотреть игру в поло на лошадях. Эта древняя игра, попавшая в Англию из Индии, – одно из самых дорогих развлечений, доступных лишь «upper-классу». Даже смотреть эти международные соревнования в присутствии королевы в Виндзоре – удовольствие не для самых бедных.

…В то воскресное утро я в машине весьма респектабельной англичанки отправился в Виндзор. Это был выезд «света» в лучших традициях старой доброй Англии. На лужайках парка можно было видеть рафинированные пикники. Всё в этом старинном парке воскресным утром было как из прошлого. Перед началом игры изысканно одетая публика расположилась со снедью в корзинах прямо на траве. Лишь звуки хлопающих багажников модных нынче «рейнджеров», перекликаясь со звоном хрустальных стаканов, напоминали о нынешнем времени. Но вот публика подкрепилась. К назначенному часу «свет» оставляет поляны и чинно двигается к стадиону, расположенному в самом центре парка. У входа контролёры делают вид, что проверяют билеты. И дело тут не столько в обычной английской доверчивости, сколько в малой вероятности поймать «зайца». Ну, такой род скептицизма: есть вещи поважнее, чем поймать безбилетника.

А если серьёзно, случайная публика тут исключена. В большинстве своём сюда собираются те, кто хорошо знает друг друга. Публика здесь не меняется с давних пор. Только стареет. Круг семейных знакомств остаётся прежним. Как и этот самый стадион с его деревянными трибунами, деревянными воротами, деревянными щитами, на которых выставляются деревянные, в человеческий рост, цифры… Электронные же табло, показывающие счёт, даже простые механические приспособления были бы здесь нелепыми. Цифры при изменении счёта переставляют служители, стоящие у щитов. За трибунами – ряды лошадей, готовых к схватке. Их тут у каждой команды десятки. И лошадей всадники меняют каждые пятнадцать минут.

Во время матча резвые лошади так перерывают копытами поле, покрытое ровно подстриженной травой, что деревянный мяч, который гоняют клюшками всадники, начинает застревать в лунках. И тогда, как много лет назад, в объявленный перерыв эта самая респектабельная публика сходит с трибун и мгновенно затаптывает рытвины. Поле приводится в порядок очень быстро и самым эффективным способом. Это обычный ритуал игры в поло – такой же, как награждение команды-победительницы самой королевой Елизаветой…

7. Такая ли уж она умеренная, Англия?

«Зимой 1995 года я впервые побывал в Нью-Йорке. Возвращаясь в Лондон, по дороге в аэропорт Кеннеди, я спросил таксиста – он был русскоязычным, – что ему известно об Англии. «Я думаю, – ответил таксист, – у вас там, по сравнению с Америкой, тихо и спокойно». И стал рассказывать про друга, весьма богатого, который под старость ушёл из активной деловой жизни, купил дом в Англии и перебрался туда коротать свой век. «И не он один, – помолчав, добавил таксист, – хотя у вас там, наверное, скучно. Туманы, дожди»…

Этот разговор заставил меня тогда, в 1995-м, по возвращении ещё раз присмотреться к жизни в Лондоне. Так ли уж она размеренна и скучна? Но это ведь под каким углом посмотреть. Скажем, англичанин, стоящий в очереди на автобусной остановке, действительно может показаться умеренным. Его, настоящего стопроцентного англичанина, дисциплинирует закон столетней давности, предусматривающий штраф для тех, кто не соблюдает очереди. Опять же, если знать о пристрастии англичанина к собственному саду за домом, то можно считать, что его ничего так в жизни не интересует, как вовремя подстриженный газон. Но если знать, что Британия с давних времён отличается искуснейшими дипломатами, военным профессионализмом самого высокого класса, очень развитой сетью средств массовой информации, то как можно считать англичан умеренными и скучными? Свидетельствую: если вы читаете английские газеты, смотрите телевизор, слушаете радио, если вы ходите в театры, которых в Лондоне… почти три сотни, то спрятаться от неумеренности лондонской жизни, лондонских политиков, актёров, бизнесменов вам вряд ли удастся.

Взять, к примеру, политическую жизнь тех лет. Консерваторы и лейбористы спорили по всякому поводу. Да и внутри этих партий немало противоречий. «Новые» лейбористы полагали, что пришла пора дать большую автономию Шотландии, позволить этой части Британии иметь свой парламент. Консерваторы против. Лидер лейбористов Блэр выступил тогда за изменение одного из принципиальных пунктов старой лейбористской партии, который требовал национализировать всё. Более того, сторонники Блэра заявили, что если консерваторы всё-таки решат приватизировать британские железные дороги, то, придя к власти, лейбористы сначала изучат последствия такой приватизации и не станут немедленно национализировать собственность вновь. Блэр активно добивался поддержки своей линии и готов был даже отказаться от лидерства в партии, если большинство его не поддержит. Все эти шаги лейбористов сделали их опасными конкурентами консерваторов. И консерваторы под нажимом лейбористов предприняли тогда кое-какие ответные шаги, весьма похожие на уступки. Так, министр юстиции в правительстве тори заявил, что у него есть план помощи людям, которым не по карману обратиться в суд по тому или иному поводу. Государство, мол, сможет оплатить часть очень дорогих судебных издержек, чтобы уравнять в правах неимущих…

Взаимные уступки, однако, не мешали остро выступать против любых действий как той, так и другой партии. Лейбористы обрушивались на консерваторов за то, что они согласились на продажу всех лондонских автобусов частным компаниям всего за 100 миллионов фунтов, то есть практически за бесценок. Эту операцию лейбористы назвали просто нечестной.

Ещё пример. В 1986 году, при Маргарет Тэтчер, в столице Англии была упразднена городская власть. И вот уже который год Большой Лондон (Не путать с Сити Лондон, деловой частью Лондона. – Э.Г.) живёт и развивается, как утверждают лейбористы, не имея скоординированного плана. Отсюда столько неувязок в таких тесно соприкасающихся между собой структурах, как транспорт, туризм, гостиничное хозяйство. Городской программы нет. Чтобы она появилась, утверждают лейбористы, необходимо создать городской муниципалитет не более чем в 30 человек. Этот план, конечно же, имеет целью показать, как неконструктивны в своё время были тори, решившие сэкономить таким образом государственные средства. Вопрос, были ли они на самом деле озабочены проблемами экономии, оказывается весьма своевременным: в лондонские газеты попали цифры – из 243 членов парламента тори 200 получают деньги как директора или как консультанты крупных компаний и фирм.

Конечно, подобные факты как бы подтверждают, что протекционизм среди парламентариев процветает. Но надо ли его приписывать только тори? В конце концов, это свойственно едва ли не любой партии, находящейся у власти, любой государственной структуре. И не скрывается ли за этой перепалкой тайная цель – набрать побольше очков перед выборами, не важно, за счёт расхождения противников в вопросе о вступлении Англии в Европейский союз или в проблеме протекционизма…

Кстати, как выяснилось, с давних пор грешит последним и королевский двор. С 1949 по 1977 год королевским архивом руководил лорд Чартерис. Понятно, что он, работая ныне в Итоне, владел многими секретами двора. И когда корреспондент одного ведущего журнала поинтересовался, как Чартерис попал на должность архивариуса, он не нашёл нужным скрывать, что по протекции. Оказалось, его жена была хорошо знакома с личным секретарём короля Британии. Чартерне принадлежал к аристократической семье, и потому взошедшая на престол королева оставила архивариуса на месте… В том интервью он заявил, что никогда не подписывал документа, обязывающего хранить тайны королевского двора. Эта фраза взбудоражила лондонских обывателей. А не означает ли это, что Чартерис готов поделиться тайнами с журналистами на известных условиях?

Так что спокойствием политическая жизнь столицы Англии не отличается. Все остальные сферы жизни и подавно. Вот, пожалуйста, шокирующая новость: трое опасных преступников сбежали из тюрьмы, совершив подкоп. У них оказался второй ключ и даже план тюрьмы. На эти предметы натолкнулись полицейские в поисках беглецов. Пока детективы не добились успеха. Беглецы надёжно укрылись…

Ещё одна сфера городской жизни – общественный транспорт. Он играет более важную роль в жизни лондонцев, чем для жителей Америки. И всякий сбой может заметно повлиять на настроение, на планы людей, которые летают на самолётах, ездят на поездах, в метро, автобусах. Мелкий повод: змея, сидевшая в кармане американки, летевшей в Марсель через Хитроу переполошила пассажиров лондонского аэропорта. Как выяснилось, разрешения на провоз змеи таможня не давала. Уже на трапе самолёта американка обнаружила, что змея исчезла из её кармана. Поиски не дали результата. И сколько ни уверяла пассажирка служащих, что змея не ядовитая, рейс отложили, владелицу змеи оставили в аэропорту. Змею искали повсюду: в зале ожидания, в самых укромных местах здания – но безуспешно.

Пару лет назад в лондонском метро на центральной линии сменили вагоны. Новые поезда стали гораздо комфортабельнее старых. Повысилась и скорость движения. Но со временем выяснилось, что все 60 поездов, каждый из которых стоил три миллиона фунтов, имели дефекты в тормозной системе. Из-за этого скорость пришлось ограничить, специалисты попросили две недели на устранение неисправностей. А пока суть да дело, поезда начали неожиданно останавливаться в туннелях, двигаться со скоростью не выше 30 миль в час, пассажиры со вполне обоснованным беспокойством входили в новые вагоны.

Впрочем, и без этого неожиданно обнаружившегося дефекта лондонцам, которые пользуются старейшим в мире метро, было о чём говорить, когда в начале января температура опустилась до двух градусов мороза, в результате чего замёрзла сигнализация. Опять внезапные остановки! Интересно, что бы сказали пассажиры в Лондоне, если бы знали, что в Москве в те дни мороз достигал тридцати градусов, но метро работало бесперебойно. Ну что ж, хоть что-то в Той Стране можно похвалить.

В Гринвиче на приколе стоит знаменитый корабль «Катя Сарк». Ежедневно его артиллерийская пушка залпом извещала о времени ланча. Много лет никому и в голову не приходило, что в середине дня этот залп может кого-то серьёзно побеспокоить. Между тем живущие рядом вдруг возроптали и обратились с жалобой. Представитель власти обещал изучить вопрос, коли выстрел мешает спокойствию лондонцев. Словом, поводов для жалоб можно отыскать предостаточно в английской столице, как, впрочем, и в любом другом месте. И эти поводы могу быть как серьёзными, так и не очень.

Шофёры, а значит, и пассажиры знаменитых лондонских кэбов-такси весьма недовольны заторами, в которые они попадают на улицах Лондона. Шофёры нервничают, спешат, теряют время и «вылетают в трубу», то есть терпят убытки. Вероятно, вылетел в трубу и студент Джон Гиларт из Западного Йоркшира, который не на такси, а на собственном «Фольксвагене» в 430 утра врезался в… ворота Букингемского дворца. Студент остался невредим, хотя одна половина ворот весом в две с половиной тонны свалилась прямо на автомобиль, а другая оказалась сильно повреждённой. Скотленд Ярд увидел в происшествии угрозу безопасности королевской семьи. Студента подвергли обследованию. Он не был пьян, оказался психически здоровым. Никаких отклонений в его личности не выявили. Стоимость нанесённого ущерба – около 20 тысяч фунтов.

Ворота эти, простоявшие с 1911 года, украшены очень красивым орнаментом, выполненным из сварочного железа компанией «Бронзгроувилд». Компании уже много лет не существует. Как оказалось, начиная с 1990 года в эти ворота уже дважды врезались автомобили. Но ни один из предыдущих инцидентов не был столь сокрушительным для ворот. Неизвестно, кто их будет реставрировать, но средства выделят из государственного бюджета, который имеет статью «расходы на содержание королевской семьи». Часть расходов, очевидно, покроет страховка студента-водителя. Служба же безопасности королевского двора серьёзно задумалась над тем, как укрепить эту часть дворцового комплекса. Возможно, будут предприняты столь же решительные меры по их ограждению, как это было сделано на подъезде к Даунинг-стрит, 10, где находится резиденция английского премьер-министра.

Во всём остальном жизнь типичного лондонца может со стороны выглядеть очень спокойной. Он любит читать везде – в транспорте, в кафе и, конечно, дома, особенно в выходные дни. Воскресные номера газет «Таймс», «Индепендент», «Обзервер» весьма объёмны. Он почитывает детективы – Джона Ле Карре, Лэна Дейтона, любит политические биографии. Ну, и наиболее культурная часть жителей английской столицы часто ходит на концерты, в театры, кино…

Серьёзная публика предпочитает серьёзную музыку. Так, в один из воскресных дней мой приятель пригласил меня на благотворительный концерт, где исполнялась музыка Шуберта и Бетховена. Инициатором концерта была Елизавета Рацио (жена румынского оппозиционного лидера Иона Рацио), которая в 1992 году основала в Лондоне, где жила много лет, специальный Фонд помощи румынским детям, заболевшим лейкемией. Эта болезнь стала прогрессировать особенно после чернобыльского взрыва. Фонд пользуется поддержкой и получает средства из многих стран, в том числе из Америки. Публика на концерте была солидной. Пожертвования собирались прямо в зале. Цена билетов была вполне умеренной – двадцать фунтов, чего никак не скажешь о Королевском оперном театре, где в тот вечер пел итальянский певец Паваротти. Здесь стоимость билета достигла абсолютного рекорда – 267 фунтов, что на семь фунтов больше, чем на стадион «Уимбли» в 1994 году, когда там выступала американка Барбра Стрейзанд…

В заключение придётся признать: слухи об умеренности английской жизни сильно преувеличены. Или умеренность эта была весьма относительна в сравнении, скажем, с американской жизнью. Точнее, в Англии можно найти всё. Хотя тот, кто принимает решение поменять Америку на Англию, вероятно, имеет свои причины, расчёты, надежды. Опровергать их или поддерживать – дело рискованное.

8. Что случается за лондонскими чаепитиями

По статистике один англичанин в день выпивает в среднем девять чашек чая. Чаепитие – это начало всякого разговора – политического, делового, светского. Порой создаётся впечатление, что, скажем, в Лондонском Сити только и делают, что целыми днями распивают чаи. Пьют в Лондоне исключительно заварку, не разбавляя кипятком, но с молоком. Заваривают, правда, чай в мешочках, чтобы чаинки не попадали в желудок – при таком количестве чая это может быть вредно. Разумеется, пьют в Лондоне не только чай, но и кое-что покрепче. Пинта-другая пива из бочки – это обычай, которому уступают любые разговоры о вреде чего бы то ни было. К тому же пример Уинстона Черчилля, который пил не только чай и курил не только сигареты, и дожил до 90 лет. Хотя, как выяснилось недавно, его лечащий врач строго следил, чтобы Уинстон ежедневно принимал аспирин…

Но перейдём к событиям политической, деловой и культурной жизни Лондона, разумеется, не бросая главную тему. В мае 1995 года Англия отдала последние почести выдающемуся лейбористу Гарольду Вильсону, который умер в 79 лет в одной из столичных больниц. О необычном его восхождении из низов, о его прекрасном юморе писали и говорили не только комментаторы и обозреватели. Политическая культура позволяла ему дистанцироваться от жёсткой партийной борьбы между тори и лейбористами сегодня. И бывший лидер тори Маргарет Тэтчер, и остававшийся тогда руководителем партии Джон Мейджор произнесли весьма тёплые слова о Вильсоне. Чуть позже, правда, Джону Мейджору пришлось сказать не только тёплые слова в адрес умершего партийного противника, но и весьма жёсткие – в адрес своих партийных коллег. Он заявил, что ему надоело слушать незаслуженные обвинения и критику, разговоры о том, что он устал, болен и так далее. А потому снимает с себя обязанности лидера консервативной партии и объявляет досрочные партийные выборы. Его последние слова, произнесённые на зелёной лужайке Даунинг-стрит, 10 (где находится резиденция премьер-министра), прозвучали в переводе примерно так: «Беритесь, коллеги, за руководство партией или заткнитесь!» Не очень вежливо, конечно, но зато весьма решительно, чего от Мейджора никак не ожидали. Никто из верных партийных коллег идею отставки Мейджора не подхватил. Процедура же выборов такова, что Джон Мейджор вновь выставляет свою кандидатуру.

Борьба происходила в рамках тори-парламентариев, так что многие обозреватели эту отставку Джона рассматривают как сильный политический ход. На фоне обвинений, что Мейджор не умеет говорить «нет», что он занимает весьма неопределённую позицию по бюджетным вопросам, по проблеме участия Великобритании в европейской монетарной системе, этот ход выглядел по крайней мере неожиданным…

И буквально на следующий день корреспонденты засняли Мейджора в момент вполне безмятежного чаепития. Фотографию поместили лондонские газеты на первых страницах.

Способен ли на такое безмятежное чаепитие австралийский магнат средств массовой информации Британии Руперт Мердок – сказать затруднительно: он до крайности был возмущён предложением правительства Мейджора о снятии ограничений на взаимные инвестиции между электронными и печатными средствами массовой информации на британском рынке. Ещё бы, ведь это решение лишает Мердока весьма существенных преимуществ.

Чаепития, как традиция, возможно, роднят Англию и Россию больше, чем что бы то ни было, и способствуют культурным, деловым и политическим контактам двух стран. А контакты эти принимают порой самые неожиданные формы. Например, визит Мейджора в Москву по случаю празднования 50-летия Победы над фашистской Германией ознаменовался решением британского правительства выделить в счёт кредита 75 миллионов долларов для развития телефонной сети в Москве. Ну что ж, если эти деньги будут использованы по назначению, то москвичи, особенно из микрорайонов Бутово, Митино, Жулебино, вскоре будут иметь возможность, попивая чаёк, говорить по телефону из своих квартир, в том числе и с Лондоном… Впрочем, у многих русских, особенно из мира искусства, в середине 90-х вошло в привычку общаться с англичанами не только по телефону, но и самим ездить на чаепития в столицу Англии, что здесь находило отклик.

Фестиваль «Женщины России в искусстве» организовала англичанка Марина Хаммонд, имеющая, правда, российские корни. Она вытащила на «чаепития» ансамбль «Академия» под управлением скрипачки Татьяны Гринденко, писателей Людмилу Петрушевскую, Беллу Улановскую и Людмилу Улицкую, художников Ольгу Флоренскую, Катю Михайловскую, Алёну Романову… Вся эта женская публика из России, не имевшая, кстати, никаких специальных феминистских задач, попивая чай, поигрывала на скрипках, клавесине, пианино, рассказывала о своих литературных достижениях, помахивала кистями, нанося краски на многометровые бумажные рулоны прямо на сцене Конвей-холла, одного из престижных концертных залов в центре Лондона, и представляла «поп-декоративизм», новый эпистолярный сентиментализм, образы древней ритуальной письменности, «митьковский бывалый примитивизм»…

На этот фестиваль попал и настоящий «митёк», художник Александр Флоренский, сопровождая супругу. Он известен ещё и тем, что вместе со своими друзьями прошёл курс стажировки в Мэриленде, в обществе анонимных алкоголиков. Работой отделений этого общества (их в Лондоне около 300) он интересовался больше, чем фестивалем, потому что «митьки» в Петербурге организовали уже несколько таких групп, перешедших исключительно на чай…

Замечательная встреча за чаем в начале лета состоялась у меня в Лондоне с руководителем петербургского ансамбля «Аквариум», автором и исполнителем собственных песен Борисом Гребенщиковым. Лондон для него – место исключительно комфортное. Здесь, между прочим, он прожил весь 1990-й год, но потом снова уехал в Россию, где, как полагает, только и может петь и сочинять песни истинно российский исполнитель. В одной из лондонских студий он записывал новую пластинку, потому что, увы, только здесь, как полагает Борис, он может добиться нормального звучания голоса и гитары…

За 20 лет Борис Гребенщиков написал около 400 песен. Ежегодно в России «Аквариум» даёт больше 140 концертов в 80 городах страны. Самый дорогой билет на родине 50.000 рублей… Борис, давний поклонник «битлов», приезжает в Лондон не только с русскими, но и с английскими песнями и чаёвничает с лондонской публикой очень по-свойски… Говорили же мы с Борисом в лондонском доме его друга, где русские гости – не редкость. Хозяева старательно изучают русский язык и слушают русские песни.

Ну, и чтобы быть последовательным, завершу рассказ о Лондоне тем, с чего начал – чаепитием, но на этот раз не таким уж безобидным. Его устроили на самом длинном пирсе Англии, в Саузенде. Пили, пили себе чай на этом деревянном пирсе, да однажды и подожгли его. А пирс знаменит тем, что здесь одно время жила в специально возведённом строении жена английского короля Георга IV. Она перебралась сюда из Королевского дворца, чтобы дышать морской прохладой. В добрые старые времена пирс был любимым местом туристов. По крайней мере до Второй мировой войны их тут бывало до пяти миллионов в год. Во времена же войны к пирсу прибывали корабли, на борту которых находились раненые. Их отправляли отсюда, из Саузенда, по железной дороге в лондонские больницы. Эта дорога так и называлась – дорогой жизни.

Местные власти поначалу заявили, что денег на восстановление пирса нет и его лучше снести. Но, к счастью, деньги нашлись, пирс реконструирован, и теперь тут чаёвничают, как и прежде. Кстати, в Англии за всю историю было построено около ста пирсов. Сегодня осталась едва ли не половина. Пирсов давно не строили. Но вот информация – в другом месте, в Эвоне, приступили-таки к строительству первого в Англии за последние 80 лет пирса…

Англичане чаёвничают везде, куда их заносит судьба. В одной из газет я увидел фотографию, как английский солдат из числа миротворческих соединений в Боснии сидит на дороге и пьёт чай на свой английский манер. А вот ещё одно любопытное свидетельство чаепития вовсе не у себя дома. Англичанка Алисон Хоргривс, 33-летняя мать двоих детей, недавно покорила Эверест, причём в одиночку – без всякой помощи и без маски. Восхождение, конечно же, сопровождалось чаепитием, что без всяких сомнений, по её уверениям, придавало ей силы.

Крепкий чай, однако, не только придаёт силы. Всюду в мире принято считать, что он портит цвет лица. Другой вопрос – так ли это уж заботит англичанок? С полной уверенностью можно сказать – не заботит. Англичанки не боятся потерять цвет лица, их не волнуют даже морщины. Они свободны от такого рода предрассудков и больше заботятся о том, чтобы сохранить достоинство и индивидуальность. Это кажется им более важным, чем тратить время, деньги и здоровье на то, чтобы скрыть на лице следы времени. Не потому ли, как считают многие иностранцы, англичанки выглядят естественными?

9. Кому в Лондоне принадлежали 90-е годы

В начале весны лондонцы сменили плащи на пальто. Было холодно. И было ощущение, что в Лондоне все ёжились. Ёжились потребители газа и электроэнергии – правительственный бюджет обещал ввести налоги на этот вид услуг. Ёжились консерваторы – их лидеру во время визита в Вашингтон дали понять, что «не помнят» услуг, оказанных противнику Билла Клинтона в его предвыборной борьбе за пост президента США. Ёжились, наконец, и лейбористы, а вместе с ними все, кто считал, что находящееся у власти правительство Мейджора не имеет идей и направлений – когда было заявлено наконец, что в 90-е годы британцам следует сделать упор на промышленном производстве, а не на развитии коммерческих структур, к чему призывала ранее Маргарет Тэтчер…

Весьма неуютно чувствовали себя той же весной биржевики – крупно оскандалился президент Лондонской биржи Питер Ролинз: компьютерная система биржи, закупленная им три года назад, стоимостью в 250 тысяч миллионов фунтов, развалилась в один миг, вызвав неимоверное число насмешек над специалистом по компьютерам Питером. Ему пришлось срочно подать в отставку. А полиция поймала юного компьютерного хулигана, с необыкновенной лёгкостью врывавшегося в секреты сложнейших компьютерных программ.

Военное ведомство Британии ёжилось от безденежья. Оно объявило, что готово подарить «Вулкан» – гигантский атомный бомбардировщик, построенный сорок лет назад, кому угодно, лишь бы в апреле эта махина обрела другую крышу. Музею Королевских военно-воздушных сил не по карману содержать этот экспонат – ведь чтобы сохранить его в лётном состоянии, музей ежегодно тратит 2,5 миллиона фунтов. Ещё около 300 тысяч нужно для текущего ремонта. Таких денег больше нет. Того, кто рискнёт принять подарок, военное министерство предупреждает: помимо названных сумм, за реликтовый воздушный лайнер придётся платить ещё и страховку.

Не добавляла хорошего настроения и весенняя информация министра внутренних дел Британии Клерка: он объявил, что большинство украденных и угнанных автомобилей – дело рук подростков от 12 до 15 лет. Детская преступность, заявил министр, требует ужесточения режима в школах. Школьники и их родители боятся, что, если выполнить требования министра, школьный режим будет похож на тюремный. Правда, министр вскоре спохватился и подсластил «пилюлю» – он выступил за то, чтобы разрешить детям до 16 лет посещать пабы… с родителями.

Ещё одно весеннее событие – Национальный день некурящих – не добавило комфорта курящим, хотя решимости победить дурную привычку англичанам не занимать. В Брайтоне, например, эта акция с утра была подхвачена двумя миллионами курящих. А уже к концу дня не курили из них лишь 700 тысяч.

Но не так всё плохо на Британских островах. Весна в Лондоне – время национальных и международных выставок кондитерского искусства, пива, автомобилей… кошек. Англичане – нация сластён. По потреблению шоколада они далеко впереди других. Каждый англичанин съедает в год до 20 килограмм шоколада. Англичане очень любят кошек. Тысячи кошачьих клубов рассеяны по стране.

Английские дизайнеры успешно конкурируют с законодателями мод – французами. Во время недели Лондонской моды и чуть позже, в Париже, французские дизайнеры одежды признались, что они «черпали вдохновение» в работах лондонских коллег. И не только в одежде, но и в стрижке. Выставки парикмахерского искусства – это тоже ежегодная традиционная достопримечательность Лондона. На эти выставки съезжаются косметологи и парфюмеры всего мира – живые модели демонстрируют здесь причёски, а всемирно известные мастера предлагают свои услуги посетителям выставки. Здесь я познакомился с победителем многих международных конкурсов парикмахером из Кардиффа Тино Константино. У него в Англии шесть салонов. Мастеру чуть больше 30 лет, у него восемь учеников. Стричься у Тино – дорогое удовольствие. Но для счастливчиков, которые попадали к нему здесь, на выставке – это удовольствие бесплатно.

Тино пригласил меня в кресло и демонстрировал своё искусство под тихую мелодию. Он стриг меня, человека консервативного и немолодого, а музыка в его салонах подбиралась под стиль стрижки, возраст и вкус клиента. О роли музыки мне рассказывал на этой выставке музыкальный директор ещё одной парикмахерской фирмы Патрик Камерун. Сам Патрик носил причёску в стиле «прерафаэлита». Эта причёска – собственность фирмы. Патрик не имел права её менять. Фирма обеспечивала «прерафаэлиту» уход за волосами и рекламировала с его помощью свою продукцию, в частности, в журнале парикмахерского искусства, который выходит в Лондоне с XIX века. Патрик познакомил меня с композиторами, пишущими специальную музыку для парикмахерских салонов, которые предпочитали лондонские «хиппи», «панки» и прочие.

Посещение выставок, конечно же, занимает серьёзное место в досуге лондонцев. Но это вовсе не значит, что они не любят сидеть дома. Исследования показывают, что со времён начала депрессии англичане больше смотрят телевизор, чаще слушают радио, значительно больше читают. Кстати, это подтверждает и выручка книжных магазинов – она неуклонно растёт вот уже пятый год.

Наконец, ещё об одной страсти англичан. Кажется, вся Англия с начала 90-х взялась ремонтировать собственные дома и благоустраивать свои садики. Посадить цветы, подстричь свой маленький газончик, вообще покопаться в земле под лучами весеннего солнца – это старая английская традиция: здесь сады украшают едва ли не каждый дом Лондона, даже в самом центре…

Той же весной, о которой шла речь в начале очерка, я впервые побывал во всемирно известном среди ботаников медицинском саду в Челси, одном из престижнейших районов Лондона. Этот дворик – всего 125 шагов в длину и столько же в ширину я нарочно промерил его шагами. И на мой взгляд непрофессионала он никак не выглядел достопримечательностью. Садом его можно назвать лишь при очень богатом воображении. Никаких цветов, клумб, деревьев – всюду засеянные травой аккуратные газоны вокруг памятника сэру Хэнсу Слоуну основателю этого заведения. Остановившись у одного из газонов, я вспомнил анекдот про туриста, выпытывавшего у лондонца секрет всегда ровного зелёного газона. Никакого секрета тут нет, утверждал лондонец, всё очень просто: каждый день в течение трёхсот лет садовник стрижёт здесь траву…

Анекдот в Челсинском саду звучал буквально, без всяких преувеличений: дворик насчитывает даже более чем три столетия, стало быть, газоны тут примерно того же возраста… История же сада удивительна. Ещё в 70-е годы XVII столетия Общество Аптекарей, владевшее этой землёй в Челси, ныне едва ли не самом респектабельном уголке Лондона, занялось выращиванием медицинских трав. Сад тогда спускался прямо к берегу Темзы, где была пристань. Сюда подходили аптечные баржи. Место для травяных плантаций целебных трав, избранное сэром Слоуном, действительно оказалось на редкость подходящим. И почвы, и климат, и местоположение способствовали процветанию нового дела… Но время шло, роскошные дома богатых лондонцев (им хотелось строиться поближе к саду) стали поджимать плантации, а затем и вовсе их поглотили. По всем законам жестокой урбанизации сад в Челси должен был умереть. И лишь исследовательские и научные работы, которые ведутся здесь, богатейшая коллекция трав, прекрасная библиотека ботанических книг (год издания старейшей из них – 1491) не дали саду окончательно погибнуть. Так сохранился этот дворик…

Конечно, пристани нет, она давно исчезла, о ней напоминает лишь табличка. Дворик отсечён и от Темзы широкой набережной, по которой несутся автомобили. Но коллекция трав осталась. К тому же, как оказалось, дома, обступившие со всех сторон дворик, создали, по мнению специалистов, ещё более благоприятный микроклимат для произрастания редких трав. Место надёжно защищено от ветров. В условиях мирового экологического кризиса дворик в Челси притягивает учёных из разных стран. Здесь можно вести наблюдения и исследования, в частности, разрабатывать способы защиты растений от сорняков. Уникальная коллекция размещается в нескольких оранжереях на территории дворика, где используется буквально каждый сантиметр площади. Здесь в оранжереях – тысячи маленьких глиняных горшочков, похожих на те, что стоят на подоконниках городских квартир. Здесь на миниплантациях получают семена редчайших трав, отсюда их отправляют более чем в 300 ботанических садов мира. Сад существует на средства Общества друзей сада, в рядах которого насчитывается 12 тысяч человек. Ежегодные взносы, благотворительные пожертвования, плата за вход для посетителей, некоторые поступления за услуги, которые оказывает сад тем, кто ведёт научные исследования, – все эти небольшие средства позволяют саду выживать, считай, пятое столетие.

10. С английским юмором и скепсисом

Известно, что англичане готовы шутить даже тогда, когда, собственно, им не до шуток. Может быть, это и есть одно из привлекательных свойств английского характера. Шутят в английском обществе на всех уровнях, при всяком удобном случае, по всякому поводу. Если же повода нет – его находят.

На Британских островах вдруг вспомнили, что прошёл ровно год, как на выборах большинство проголосовало за консерваторов во главе с Джоном Мейджором. Ноябрь месяц 1991 года послужил поводом спустить всех собак на премьер-министра. В первую годовщину власти ему припомнили всё – «чёрную пятницу», когда рухнул фунт, программу закрытия шахт, оставляющую без работы целый регион на севере Англии, Маастрихтскую неразбериху… И только ради одной цели: чтобы фельетонами, пародиями, юморесками развлечь публику. Это время стало «золотым» для карикатуристов. Портрет премьера с иконостасом «наград» на груди мстил ему за возню вокруг наград, выдававшихся за безупречную службу в британской индустрии: из семи медалей была составлена цифра 3.000.000. Ровно столько было безработных в Англии в начале весны 1991 года. Не важно, являлся ли Мейджор действительной причиной рецессии в экономике Великобритании, – всё равно лучшего объекта для юмора не найти. Даже очень далёкий от большой политики скандал вокруг фальстарта лошадей на Национальных скачках послужил поводом для… карикатуры на премьер-министра. Его фигура в позе бегущей лошади с седлом на спине, но без всадника украшала страницу газеты, весьма и весьма нейтрально относящейся к консерваторам. Фигура эта гнала по кругу, не слыша довольно обидных реплик зрителей: «Не туда!», «Остановись!», «Вернись!» и так далее.

Лондонские газеты утверждали, что такого глубокого падения престижа, какое выпало на долю Мейджора, не знал ни один премьер Великобритании начиная с 1945 года. Журналисты упрекали его даже в дружелюбии, настаивая на том, что человек, взваливший на свои плечи обязанности главы правительства, должен обладать ещё кое-какими качествами, например, компетентностью…

Высказывать такие упрёки, однако, человеку со стороны, то есть не британцу, недопустимо. Дело в том, что англичане терпят только собственные шутки над своим премьером. Это ещё одна особенность английского юмора. Что же касается самого объекта критики, то ему можно сочувствовать и желать одного: чтобы он не читал газет и не смотрел телевизор. Или… обижаться на прессу как это делали герои гласности и перестройки в бывшем Советском Союзе. Правда, последнее не конструктивно – хотя бы потому, что лондонская пресса обходится таким образом не только с премьер-министром, а и со всяким более или менее значительным политиком. Если же по каждому поводу обращаться в суд и добиваться наказания за оскорбление чести и достоинства главы правительства или политика рангом пониже, то судебные процессы рискуют захлестнуть Британию на долгие годы вперёд. Стало быть, остаётся одно: сохранять чувство юмора и утешать себя тем, что, во-первых, в Британии появились признаки выхода экономики из рецессии и, во-вторых, что со всяким премьер-министром рано или поздно происходит подобное – престиж падает…

Кстати, тема падения сама по себе весьма широко используется в английском юморе, и очень часто она становится ведущей: например, любимые юмористические программы по телевидению для английских зрителей посвящены внезапным падениям и провалам – в воду, в яму, с забора, с дерева. Падают актёры во время ответственных съёмок, а вместе с ними декорации, тяжёлые предметы. Особенно смешно, когда падают на ровном месте. Не так давно англичане потешались над своей самой известной манекенщицей Наоми Кемпбелл. Представляя английский дизайн одежды на празднике мод в Париже, Наоми сделала лишь несколько шагов в туфлях на невероятно высокой платформе и свалилась прямо посреди подиума. Дело спасла очаровательная улыбка. Растянувшаяся манекенщица получила блестящий шанс для рекламы. Оскандалившуюся на главном подиуме мира модель на следующий день показывали по телевидению, а портрет Наоми был опубликован на первых страницах лондонских газет. Туфли же Наоми по возвращении в Англию были взяты для демонстрации в крупнейший музей Лондона – Музей Виктории и Альберта.

Куда более крутой, впрочем, была амплитуда падения другого британского подданного, который свалился с 22-го этажа одного из жилых зданий. Он пробил крышу автомобиля и приземлился в кресло. Спустя минуту он выбрался из автомобиля и ушёл. Очевидцы позвонили в полицию. Когда полицейский допрашивал первого из свидетелей, на вопрос, был ли потерпевший в шоке, очевидец возмутился: «Потерпевший? Почему он? Это я был в шоке, когда увидел его идущим по улице так, будто с ним ничего не произошло».

Юмор не изменяет англичанам и в трагических ситуациях, когда речь идёт о смерти. Когда англичане вспоминают человека, который ушёл из жизни, и в некрологе, и на панихиде непременно припоминают удачные шутки, остроты, которые изрёк, живя на грешной земле, усопший. Одна из солидных газет поместила на целой странице некролог в связи с кончиной видного британского учёного, научного советника при правительстве Великобритании ещё со времён Вильсона, лорда Цукермана, и в нём не обошлось без юмора. Государственный муж лорд Цукерман был европейским человеком и не очень интересовался «еврейским вопросом». Когда же как-то его спросили, что он сделал для Израиля, Салли Цукерман ответил: «По крайней мере я не изменил своей фамилии».

Чувство юмора в глазах англичан по значимости может сравниться с заслугами перед государством. И блистать юмором в Англии – настоятельная необходимость для всякого, кто желает добиться успеха, тем более в политике. Что же говорить о литературе?

В пригороде Лондона покинул бренный мир автор знаменитой книги, нашумевшей в шестидесятые годы под названием «Закон Паркинсона». Профессор Паркинсон разработал метод отбора кандидатов, так называемый «британский метод», заключавшийся, по мнению профессора, главным образом, в поисках знаменитостей в родословной претендента, а не в его деловых качествах. Метод пришёлся по душе не только на Западе, но и правителям Советского Союза, где «кадры решали всё!» По крайней мере эту книгу они не запретили, и даже наоборот – разрешили, перевели и издали. Это тем более замечательно, что у себя на родине Паркинсон не встретил такого понимания. Его исследование было издано впервые в Англии в 1958 году и лишь с третьей попытки. Нет-нет, издатели вовсе не выступали против концепции автора – они тоже хорошо знали, какую роль играют в Англии знакомства при отборе кандидатов на ту или иную должность. Речь шла о вкусах издателей, полагавших, что молодой автор должен поработать над текстом ещё и ещё. Слава богу, автору хватило не только чувства юмора, но и терпения – он переделывал текст до тех пор, пока книга не легла на стол читателя, показав миру все достоинства английского юмора. Позже профессор «юморил» не только в книгах, но и на лекциях в Малайзии, а затем и в американских университетах – Гарварде, Иллинойсе, Калифорнии. На свои лекции по истории он собирал до пяти тысяч студентов. И не в последнюю очередь такая популярность объяснялась чувством юмора.

О чём более всего сожалел профессор Паркинсон, изучая историю собственной жизни? О том, что всю войну ему пришлось служить в тылу, – в действующую британскую армию он так и не попал. Что он не только не сделал ни одного выстрела, но даже не вошёл в более или менее значительный конфликт хотя бы с одним немцем. Единственной близкой ему жертвой Второй мировой войны, по уверениям профессора, была его первая жена, на которой он женился в 1943 году, но вскоре после окончания войны развёлся, чтобы жениться на второй и чтобы гораздо позже, после смерти второй, умереть на руках третьей, в тени Кентерберийского Собора, где автор «Закона Паркинсона» работал над своей последней книгой «Закон во мне»…

О Найджеле Шорте, претенденте на звание чемпиона мира по шахматам, сегодня пишут много. Найджел ждёт к себе в Англию чемпиона мира Гарри Каспарова, имея не очень хороший результат в прошлых встречах с чемпионом. Как выяснилось, английский гроссмейстер отнюдь не купается в золоте. Более того, банки, куда по сегодняшний день Шорт обращается за кредитом, советуют ему не валять дурака, а поскорее найти постоянное место работы – только в этом случае они готовы субсидировать его в соответствии с рангом второго шахматиста мира и как достаточно платёжеспособного клиента. Дело в том, что временные заработки, пусть и очень большие – недостаточная гарантия для желаемых претендентом займов…

Популярен ли Найджел у себя на родине? Скорее нет, чем да. Особенно, если сравнить с… Исландией. Там по итогам проводившегося опроса среди знаменитостей Найджел оказался популярнее даже самой Мадонны. Иначе обстоит дело в Англии. Как утверждает Найджел, шахматы у него на родине не очень популярны, потому что англичане не любят… умников. Англичане думают, что игра в шахматы только для умников. Скептики! На самом деле, уверяет Шорт – это практика и умение концентрироваться.

Вот такой претендент. В случае победы мир обретёт чемпиона, не только хорошо играющего в шахматы, но и обладающего английским юмором.

11. Мелочи жизни

Осенний Лондон 1993 года запомнился мне не только проливными дождями, которые накрывают время от времени всю Англию. Осень – это острая борьба, в частности, борьба партий, где публика подмечает, прежде всего, мелочи. Какого рода мелочи? Ну, скажем, фраза министра финансов Кеннета Кларка: «Всякий враг Джона Мейджора – мой враг, всякий враг Джона Мейджора – враг консервативной партии». Она произнесена на осенней конференции тори в Блэкпуле и вполне отвечает духу, в котором воспитывались мы, советские люди. Потому в наших глазах это не мелочь. Для тутошней же публики, настроенной скептически, такого рода нарочито прямолинейное высказывание, похоже, выпаливается исключительно, чтобы поддразнить её, позабавить, и воспринимается большинством скептически, как нечто несерьёзное своей несуразностью.

А вот другая мелочь. Премьер-министр и его предшественница, Маргарет Тэтчер, на сцене той же блэкпульской конференции лишь пожали друг другу руки, но не поцеловались, как это было прежде. Эта мелочь вновь дала повод говорить об ослаблении позиций премьера, но уже непосредственно в его партии. И всё же современное течение политической жизни Англии пока ещё связывается с термином «мейджоризм». Потому составители краткого Оксфордского словаря английского языка решили ввести этот термин в число четырёх тысяч новых слов. Когда же потребовалось научное определение «мейджоризма», возникла заминка. Крупнейшая лондонская газета «Индепендент» призвала читателей помочь оксфордским тугодумам и объявила конкурс. Условие – дать правильное определение и уложиться в двадцать строк. Победителя ждала бесплатная двухнедельная экскурсия в Маастрихт, где руководители стран Европейского сообщества подписали отнюдь не мелочь, а договор, из-за которого Мейджор имел много проблем. Редакция получила множество ответов. В их числе был и пустой лист с площадью, где должны были уместиться эти двадцать строк, ну, и всякие определения, начинающиеся синонимами типа дубовость, неграмотность, грубость, агрессивность, беззубость, бесхарактерность… Победа досталась скромному пастору из Эссекса Лоури Блейни. В своём определении он связал «мейджоризм» как форму коллективной ответственности, при которой лишь отдельные чиновники теряют свои посты, с «минеризмом» и «майнеризмом», когда в конце концов в результате сокращения рабочих мест теряют работу все. В этом определении было особенно много смысла для английских шахтёров, которые попали в катастрофическое положение в связи с решением правительства Мейджора закрыть десятки шахт…

Не надо думать, что «мелочи» интересуют публику лишь в политике. В шахматах тоже. Осень 1993 года можно было назвать шахматной. Финальный матч на первенство мира между Гарри Каспаровым и англичанином Найджелом Шортом проходил на сцене театра роскошного лондонского гостиничного комплекса «Савой». Он привлёк внимание лондонцев прежде всего словесной дуэлью. Она предшествовала шахматной борьбе и достигла своего апогея, как только Каспаров прибыл в английскую столицу. Противники обменивались «любезностями» самого разного уровня. Шорт, например, заявил, что Каспаров – старый коммуняка, на что Гарри ответил, что никогда не скрывал этого факта в своей биографии – да, таковы были правила игры в шахматы высшего класса в стране развитого социализма. Поэтому ему пришлось вступить в партию коммунистов. Тогда Шорт объявил, что Каспаров – абсолютно «шерстяной», то есть первобытный, и публике это не мешало бы знать. Оказывается, Найджел увидел во время купания в бассейне, что волосяной покров чемпиона мира превышает все мыслимые пределы, и потому, мол, он является предметом здорового интереса лондонских девиц. Гарри же заявил, что девицы в бассейне даже не смотрели в сторону бедного Найджела, вот он и придумал эту версию – «шерстяной»…

Мелочи играли решающую роль и в освещении самого матча. Когда Найджел уже безбожно проигрывал, в Королевской ложе театра «Савой» во время матча появилась принцесса Диана. В момент выхода Найджела она неистово аплодировала. Но Шорт, как писали газеты, проиграл эту партию именно из-за Дианы. Он так разволновался, что не мог сосредоточиться до конца партии, хотя Диана покинула зал спустя двадцать минут. Каспаров же, напротив, даже не обратил внимания на присутствие принцессы, в чём, правда, винился, ссылаясь на сосредоточенность. Нельзя сказать, что шахматные наблюдатели подобрели к Шорту после единственной выигранной им шестнадцатой партии. Они заметили, что у Найджела в этот день был насморк. И объяснили его победу именно этим обстоятельством. На следующий день комментаторы партии желали Найджелу… новых насморков. Но не случилось.

Почему репортёры с такой охотой писали «о насморках»? Почему я, подъезжая в одну из суббот к гостинице «Савой», прежде всего обратил внимание на правостороннее движение в этом маленьком переулке, в отличие от левостороннего во всей остальной Англии? Почему моя память зацепилась не за прекрасный дизайн сцены, где играли шахматисты, а за нарушение его (Найджел не хотел сидеть на одном из чёрных кресел, специально изготовленных к матчу – для долгого сидения, и ему притащили из дома его привычное старое кресло, обитое красной кожей)? Почему я подмечал из зала, что шахматисты одеты не в строгие чёрные костюмы, как вначале, а в пиджаки различных расцветок, что, сидя за шахматным столиком, они обхватывали голову, зажимали уши, вполне по-домашнему почёсывали затылки, двигались по сцене вразвалочку, руки в брюки?.. Почему, рассказывая об этом единственном посещении – билеты на матч были, конечно, очень дорогие, – мне так хочется написать о фойе, где во время партии разбирали каждый ход у демонстрационной доски в баре, где продавали сувениры – шахматные доски, шахматные фигуры, шахматные компьютеры? Почему, наконец, я запомнил не лица гроссмейстеров, подписавших мир в этой партии, а физиономию моего английского приятеля, который сыграл тут, в фойе, блиц с «Фрицем», обвинив этот компьютер, что он закрылся от его сильного хода табличкой «время просрочено!»?..

Да всё по той же причине: мы с этим приятелем, хотя и отгадали один из ходов Гарри, представляли широкую публику, которой всё же в большей степени интересны не шахматы, а шахматное событие мирового значения во всех его мелочах. Эти мелочи дают эффект присутствия. На этих «мелочах» и играем мы все в публике, которой кажется существенной всякая деталь, включая «волосяной покров чемпиона». Это свойство публики хорошо известно не только шахматным репортёрам.

Вот, пожалуйста, ещё факт. Лондонцы прочитали о 26-летней путешественнице англичанке Фионе Камбелл, которая взялась пройти пешком все шесть континентов Земли. Прежде она уже одолела Америку и Австралию. И вот теперь покорена Африка. Камеры показывали Фиону, вышагивающую последний километр из шестнадцати тысяч. Путь этот начался с южной оконечности африканского континента, Кейптауна, и заканчивался на берегу Средиземного моря. Щека Фионы заклеена пластырем, скрывающим травму. Незадолго до финиша она подверглась нападению не вполне нормального аборигена. Но вот она входит в воду со счастливым криком и высоко поднятыми руками…

Как вы думаете, что, прежде всего, заметили фотокорреспонденты и кинооператоры, снимавшие это событие на берегу моря? В вечерней лондонской газете читаю ремарку пытливого репортёра: мол, не надо думать, что путешествие по африканскому континенту было таким уж трудным и без всякого комфорта, если на этом сложном пешем пути Фиона находила время подбривать волосы под мышками. Можно не сомневаться, что этого репортёра захватит вопрос: будет ли Фиона подбриваться во время своего следующего путешествия – на европейском континенте, к которому она уже готовилась. Маршрут её начнётся у берегов Гибралтара и протянется к самой северной точке Европы под названием John о'Groats в Шотландии. И Фиона тоже должна была знать, что журналисты будут заглядывать не только в карту, показывающую маршрут её продвижения… Ничего не поделаешь! Такова профессия репортёра – желать видеть в экстраординарном событии обыденное, в обыденном – экстраординарное. Вопрос тут только в одном – что считать экстраординарным, а что обыденным?

В одном из крупнейших спортивных центров Лондона «Кристал Палас» более тысячи человек одновременно встали на голову. Здесь проводил показательные занятия выдающийся эксперт по йоге 75-летний индийский преподаватель Янгар. Он стоял посередине зала, разумеется, тоже на голове. Тот, кто наблюдал это стояние, могли решить, что это в высшей степени необычно. Для эксперта мирового класса и его последователей – это норма, когда на головах стоят сотни людей.

Жулики стащили более 1200 бутылок старого портвейна и другого вина на сумму около 15 тысяч фунтов. Сама по себе эта кража в наше время не так уж значительна. Но многие англичане, которые хорошо знают колледж Итон как в высшей степени пуританское заведение – именно в подвалах Итона была совершена эта кража, – оказались шокированы. Они не могли представить себе, как попало вино в подвалы более чем святого Итона, кто его пил, когда? Ведь воспитанников на своём примере преподаватели приучали к простой пище и сырой воде.

А вот уж совсем обыденный факт – отыскался старый заброшенный пирс, о котором, между тем, всякий добропорядочный англичанин если не скажет, то подумает: чёрт побери, приятная мелочь! На юго-востоке Англии, неподалёку от Лондона, в Саузенде не так давно промерили этот пирс. Оказалось, что длина его составляет 2 километра 158 метров. Навели справки и выяснили, что этот пирс – самый длинный в мире. Что же представляет собой это сооружение сегодня? А ничего особенного. Пешком по нему мне пришлось идти 20 минут. Собственно, эта осенняя прогулка была в никуда. Пирс пустой. Его заложили ещё в 1899 году. В своё время здесь было оживлённо. На пирсе были кафе, игротеки, даже театр. Но вот пирс потерял своё судоходное значение, и всё исчезло. Помог и пожар. Ныне ржавеющие балки, на которых держится пирс, старательно огибают лишь местные рыбаки. Они-то и рассказывают историю пирса. Ещё мелочь. В одном из сараев внизу, у самой воды, даёт советы местная гадалка исключительно по частным, конфиденциальным вопросам. Но разве этот пирс – не деталь былого величия морской державы, в руках у которой было полмира?

Завершить мелочный разговор, может быть, уместно на кладбище домашних животных. Кладбище это стало местом скорби и печали хозяев животных. На склоне горы нередко можно увидеть людей, одетых в траурно-чёрные одежды. Один из них – бухгалтер Джон Милнер. Он уже не первый год скорбит по безвременной кончине 22 5-килограммовой свиньи по имени Тина. Я знал её со времён, когда она была маленьким поросёнком, рассказывает, рыдая, бухгалтер. Первый раз, как оказалось, он спас её от смерти в 1987 году. С тех пор Тина жила в специальном коллекторе для животных. Каждую субботу Джон приходил к свинье и проводил с ней много времени… Возможно, это были лучшие часы его жизни. Во всяком случае, теперь бухгалтер рассчитывает быть похороненным здесь, рядом со своим другом, Тиной. Соответствующие распоряжения он уже дал хозяевам этого кладбища. Так можно ли считать мелочью вопросы жизни и смерти хозяев, решивших воссоединиться со своими любимцами в этом гробовом царстве, а стало быть, и загробном? Вопрос, между прочим, и для скептиков.

12. В Англии, стране «сексуальных пигмеев»

Как-то в одном из номеров «Санди таймс» я прочитал: «Хорошенько поглядите на Мао и Клинтона и будьте благодарны, что вы живёте в стране «сексуальных пигмеев». Автор статьи призвал британцев благодарить Бога за то, что в лице Джона Мейджора они имеют премьера, свободного от… тестостерона. Повышенный уровень этого вещества плюс необузданная жажда возбуждения, как утверждают учёные, наблюдаются лишь у политиков и преступников. Кстати, если признак, по которому «Санди таймс» записала Англию в страну «сексуальных пигмеев», верный, то в лице лидера партии, получившей 25 процентов голосов на последних выборах, Россия имеет наконец в предводителях сексуального супермена. Об этом рассказала западным журналистам проститутка Надя, которая служит в одном из ночных клубов Вены. Она имела честь принимать этого политического деятеля во время его визита в Австрию. Жестокость, изощрённая гиперсексуальность партнёра якобы поразили Надю, с одной стороны, а с другой – выдвинули-таки Россию в число ведущих сексуальных держав мира…

Между тем называть Англию страной «сексуальных пигмеев», имея в виду лишь её лидеров, опрометчиво. По крайней мере члены правительства Мейджора и люди, стоящие к нему близко, такого повода не давали. Судите сами. Один из ближайших помощников премьера Тим Ёу был вынужден уйти в отставку после того, как пресса сообщила, что помимо жены и двоих взрослых детей он имеет пятимесячную дочь, которую произвела на свет его тайная подруга. Возможно, прессе не следовало бы так беспардонно влезать в частную жизнь не только министров, но и кого бы то ни было. Но дело в том, что правительство консерваторов и сам Ёу незадолго до скандала провозгласили курс на «возврат к основам», прежде всего семейным ценностям, и объявили о намерении изменить законодательство страны с тем, чтобы матерей-одиночек было поменьше. Дети нуждаются в полноценных семьях, убеждали консерваторы.

И всё же бичевать министра за аморальность, быть может, не следует. Не исключено, что его проблема – в излишке тестостерона. Думать так заставляли события, в которых были замешаны и другие члены кабинета консерваторов. Одного министра журналисты «застукали» в гостинице, где он спал в одной постели со своим другом. Этот министр, подавший в отставку, объявил, что ночевать с другом ему пришлось в целях экономии: гостиница оказалась слишком дорогой. Газетчики же пронюхали, что незадолго до отставки он был инициатором обсуждения в правительстве весьма актуальной ныне проблемы о мерах по защите прав сексуальных меньшинств.

Другой очень влиятельный член парламента, человек, которого прочили в премьер-министры в следующем кабинете консерваторов, дал повод лондонской прессе весьма широко обсуждать опасный для жизни способ достижения наивысших сексуальных наслаждений. Стивен Миллигэн был найден мёртвым на кухонном столе. Трагическая смерть 45-летнего политика наступила в результате удушья. Когда появилась полиция, он лежал голый в женском поясе с резинками, в женских чулках. На руке тоже был чулок. На голову был надет полиэтиленовый мешок, затянутый на шее электрическим шнуром. Во рту погибшего были остатки апельсина и наркотического вещества, которое используют гомосексуалисты. Тем не менее данных о принадлежности погибшего к последним нет. Полицейское расследование не подтвердило и факта убийства. Как решили психологи и сексологи, погибший оказался жертвой рискованного способа любой ценой получить максимум сексуального удовольствия, приведшего к трагической смерти.

Надо ли говорить, что шум вокруг этого случая пресса подняла необыкновенный. Но и самой прессе досталось: её обвинили в смаковании подробностей, агрессивности по отношению к консервативным лидерам страны. В результате даже начали обсуждать законодательные меры, ограничивающие права прессы. И это в Англии, стране-патриархе газетного дела! Но тут едва не разразился следующий скандал. Член парламента, сидящий на первых скамейках и готовящийся также войти в правительство консерваторов, отец троих детей, попал в поле зрения журналистов из-за его прошлых отношений с 22-летней секретаршей, заявившей, что раньше, работая натурщицей в студиях художников, она получала за позирование (а иногда и за секс) пять фунтов в час; теперь, став секретарём, – шесть фунтов. Правда, новая должность не обязывала её иметь секс, но зато поцелуи и объятия входили в круг её служебных обязанностей. Мейджор по этому поводу заявил, что интересы страны и партии он ставит выше личных интересов близких ему людей. Член парламента немедленно заявил, что уходит в отставку, дабы не разжигать страсти…

Впрочем, Англия незадолго до описываемых выше событий была шокирована выстрелом в человека, который не имел ничего общего как с консерваторами, так и с лейбористами, да и с другими партиями, но у которого тоже, вероятно, достаточно высокий уровень тестостерона. Речь о принце Чарльзе. Во время официального визита в Австралию принц оказался под огнём. И вовсе не прессы. В него в буквальном смысле стрелял почти в упор камбоджийский студент. Незадолго до прибытия в Австралию этот юноша обратился к Чарльзу с просьбой помочь вызволить из лагерей своих соотечественников, переплывших океан на лодках и незаконно прибывших в Австралию. По этой причине они находились под арестом уже не первый год. Принц ответил на письмо вежливо, но формально. Мол, Австралия хотя и в составе Королевства, но у неё есть своё правительство, куда и следует обращаться. В ответ студент пальнул – правда, холостыми патронами. Принц остался невредим. В отличие от некоторых, Чарльз вёл себя в момент инцидента исключительно хладнокровно. Что англичанам-скептикам, конечно, понравилось. А вот что не понравилось: как и во время визита в Австралию самой королевы, когда австралийские власти не отдали положенные Её Величеству почести, например, глубокие поклоны, что этот самый студент не поклонился Чарльзу… перед выстрелом. Так шутили англичане на следующий день, когда узнали, что всё кончилось благополучно.

Вообще-то жизнь королевского семейства постоянно находится в центре внимания английской публики. Газеты сообщают о жизни двора скрупулёзно. Широкий резонанс получил прыжок на парашюте американца Джеймса Миллера… в королевскую резиденцию. Ранним утром он решил пробежаться голым по аллеям Букингемского дворца, за что был оштрафован властями на 250 фунтов и выдворен из страны…

И ещё о тестостероне и его влиянии на поведение английских мужчин. Опрос показал, что в стране «сексуальных пигмеев» только 37 процентов мужчин не стали бы ни при каких обстоятельствах заниматься рукоприкладством по отношению к женщине. Домашнее насилие в Англии, согласно статистике, практикуется гораздо чаще, чем многие думали.

В чём же причина конфликтов, которые заканчиваются столь печально? Неверность женщины – на первом месте. Далее идут придирки мужчин (невымытая посуда, холодный обед, поздний, по мнению мужа, приход домой, плохая мать – то есть всё то, что хорошо известно любому русскому домостроевцу). Какого же рода насилие предпочитают англичане? Вот, пожалуйста: 30 процентов мужчин трясут своих жён за плечи и затем отпускают, 25 процентов дают пощёчины, столько же мужчин в подобных обстоятельствах насилуют, лишь 7 процентов «ограничиваются» ломанием рук, 27 процентов ставят своим подругам и жёнам синяки, 37 процентов практикуют дома моральное насилие, все остальные довольствуются строгим «нет». Так что представление, будто англичане – сплошь джентльмены, обманчиво.

Поговаривали, вернее, пописывали, что даже сам премьер-министр в этом смысле не пример. Мнение бывшего премьер-министра Маргарет Тэтчер для него значит больше, чем желание жены. «Чьи бриллианты на чьей шее?» – этот вопрос взбудоражил общественность, когда жена премьер-министра Норма появилась в ожерелье и с браслетом невиданной красоты. Как оказалось, эти и другие драгоценности, в соответствии с законом Англии, были оставлены на Даунинг-стрит Маргарет Тэтчер после отставки среди прочих подарков, полученных ею за 14 лет правления во время 77 визитов в разные страны. И вот, увидев на Норме бриллианты, Маргарет позвонила Джону, как писали газеты, и высказала недовольство. Норма не должна надевать бриллианты, якобы сказала бывший премьер, на что Джон, будто бы сказал-таки Норме, что будет лучше, если она не станет впредь надевать то, что было преподнесено Маргарет неким султаном…

13. Можно ли задавать вопросы в Англии

«Отучись спрашивать до того, как успел осознать всю ситуацию разговора. Ибо твой вопрос есть пример реакции непонимания, а не попытки понимания» – эта сентенция из философской книги лондонца А. Пятигорского, похоже, пришлась по душе премьер-министру Джону Мейджору на прошедших парламентских дебатах. По крайней мере реакция премьера на вопросы лидера лейбористов Тони Блэра, касавшиеся единой европейской валюты, – тому свидетельство.

Блэр спросил, надо ли, по мнению правительства, вступать Британии в соглашение о единой валюте. Лидер тори начал добросовестно перечислять условия, при которых можно было бы пойти на такой шаг. Тони, не удовлетворившись ответом, спросил, какова была бы позиция правительства, если бы общая для европейских стран валюта была введена незамедлительно. Мейджор вновь начал перечислять условия. «Хорошо, – сказал Тони, – условия выставлены. Что потом?» И тут нервы Джона не выдержали: «Мадам спикер! – вскричал он. – Подобные вопросы может задавать только тупица. Я не намерен рисковать в делах, столь важных для экономического будущего страны».

На следующий день все лондонские газеты сообщили о том, что премьер-министр назвал лейбористов тупицами. Понятно, для газетчиков главное – сенсация. Любое происшествие – серьёзное и не очень – повод задавать вопросы, прежде всего премьер-министру. Одним из таких поводов послужила финансовая катастрофа старейшего английского банка «Бэринг». Что предпримет правительство Мейджора? На этот раз Джон был весьма решителен. Он сразу дал понять, что его правительство не намерено тратить деньги налогоплательщиков на спасение «Бэринг» и его вкладчиков, хотя среди последних и числится королева Елизавета. Между тем речь идёт действительно о самом старом банке Англии. Его более чем двухвековая история знает такие периоды могущества, когда «Бэринг» называли одной из шести крупнейших держав Европы – Британия, Австрия, Франция, Пруссия, Россия… и «Бэринг». По крайней мере в активе банка субсидии, которые он давал на войну Британии с Наполеоном. Разве только этого уже недостаточно британскому правительству, чтобы вспомнить о своём долге и помочь банку? Нет, интересы налогоплательщиков важнее, решили тори. Кстати, «Беринг», как выяснилось, в своё время осуществлял финансовые операции и от имени российской царской династии. Но теперь в России этот банк плохо знают. Хотя российские газеты комментировали происшедшее как финансовый скандал, потрясший мир. Так ли это на самом деле?

Конечно, происшедшее – признак отсутствия должного контроля со стороны руководства старейшего банка над брокерами и торговцами, представителями филиалов банка в различных частях света, в частности, в Сингапуре. Руководство «Бэринг» верило в свою неуязвимость и не считало нужным опускаться до «мелочного контроля». Это и породило беспрецедентную самостоятельность Ника Лисона. Брокер проводил в Сингапуре весьма рискованные сделки, связанные с Токийской фондовой биржей, делая ставку на то, что акции на бирже будут расти в цене. И принесут немалую выгоду банку, а ему самому – около пяти миллионов фунтов и славу финансового гения в придачу. Но на этот раз расчёты Лисона опрокинуло землетрясение, случившееся в Японии. Его он не мог предвидеть. Цены на акции в Токио стали падать, и банк в Лондоне в считанные дни потерял 700 миллионов. И продолжал терять… Конечно, правление банка не хотело признать, что случившееся – результат отсутствия контроля. В газеты была пущена версия о заговоре против банка, о мошенничестве, нечестной игре. Правда, владелец банка Питер Бэринг, отвечая на вопросы прессы, держался мужественно и с достоинством. «Ну что ж, мы все уязвимы!» – сказал он.

Крупный бизнес – это всегда риск, который нельзя не учитывать. Но даже такое серьёзное происшествие отнюдь не потрясло финансовую систему мира, как писали об этом российские газеты. Лондонскому Сити понадобилось чуть больше суток, чтобы амортизировать падение «Бэринг». Что касается судьбы вкладов королевы Елизаветы, говорят, они не пострадали, так как были хорошо застрахованы.

Личные трагедии людей, происходившие десятки лет назад, могут быть увидены в ином свете, если правильно ответит на вопрос… сегодня. Один из них: кто виноват в том, что британцы, женившиеся на русских женщинах, не могли вывезти своих жён к себе на родину? Конечно, ответ напрашивается сам собой – сталинский режим. Но вот документ, обнаруженный в архивных материалах Министерства иностранных дел, помеченный грифом «конфиденциально» и датированный январём сорок второго года. Этот циркуляр, который рассылался по военным, гражданским и дипломатическим представительствам Британии в России, предписывал: женился на русской – автоматически и немедленно должен покинуть Россию.

В российской и британской прессе была обнародована целая серия материалов о трагедиях советских женщин, отправленных в лагеря, и о британских мужьях, пытавшихся их вызволить. Дипломат Альфред Холл, которому сейчас 75 лет, отправленный в те годы домой после женитьбы на Кларе Струниной, пытался нанять самолёт, чтобы через советско-финскую границу вывезти Клару контрабандно. Но ему это не удалось. А вот британец Брайен Гровер рискнул. Он купил старенький самолёт за 170 фунтов и пересёк границу СССР. Но в воздухе, уже на территории Советского Союза, мотор самолёта заглох, и, не дотянув до Москвы, где жила Лена, Брайен опустился на колхозное поле. Колхозники его, разумеется, арестовали. И уже как английский шпион он был доставлен в Москву. Понятно, Брайена тут же забрали на Лубянку. Открылась история его любви в период, когда он работал в Советском Союзе как специалист-нефтяник. Но Брайену повезло. Его вызвал к себе Берия. И сказал, что помнит о его героизме при тушении пожара в Грозном, что ему, Лаврентию, Брайен кажется приличным человеком. И Лена тоже. И что он даёт Брайену три дня, чтобы они с женой покинули Советский Союз. Эта счастливая история закончилась в Англии, где Брайен и Лена поженились… Сам факт, что Брайен отделался тогда так легко (советский суд, правда, заставил его заплатить штраф 60 фунтов, конфисковал самолёт и запретил возвращаться в Советский Союз в течение пяти лет), кажется невероятным. На счету жесткого сталинского режима не так много таких случаев. И, узнавая теперь о них, начинаешь понимать, что английские власти, издавая подобные предписания, в первую очередь пытались защитить своих граждан. Ведь были пылкие иностранцы, которые из любви к русской девушке оставались в России и через некоторое время, обвинённые в шпионаже, попадали вместе с женой в сталинские лагеря, где проводили не медовый месяц, а десятки лет… Да, лондонцы любят задавать вопросы и порой самые неожиданные. Но ещё более неожиданными могут быть ответы на них. Почему, скажем, в Англию слетаются птицы, в том числе редкие, давно исчезнувшие с Британских островов. Оказывается, потому что в Европе перепроизводство зерна, и Европейский Союз выплачивает британским фермерам солидные суммы, чтобы они не засевали свои поля под зерновые культуры. Перепроизводство зерна невыгодно, так как ведёт к снижению цен на мировом рынке. В итоге 12,5 процентов полей на британских островах покрыты сегодня густой травой и служат прекрасным местом для размножения птиц – вот они и слетаются сюда со всего континента.

А почему всеми забыт памятник, установленный в Ливерпуле в связи с гибелью «Титаника», на борту которого находилось 1600 пассажиров? На сей раз любознательность проявили лондонские журналисты. Оказывается, все эти годы о памятнике забывали намеренно. Дело в том, что основная часть европейцев, эмигрировавших в Америку в годы, предшествовавшие катастрофе, отплывали из ливерпульского порта. А «Титаник» принадлежал ливерпульской компании. Как полагали владельцы компании, излишние напоминания о трагедии способны только отпугнуть потенциальных пассажиров, рискнувших отправиться к берегам Америки морем.

А почему в Англии с каждым годом всё меньше мясоедов? Стивен Конор, руководитель Вегетарианского общества Британии, отвечая на этот вопрос, утверждает, что люди предпочитают становиться вегетарианцами, потому что для здоровья лучше есть овощи и фрукты. Мясо содержит множество вредных веществ, трудно перерабатывается и блокирует нормальную работу кровеносных сосудов. Сегодня в Англии насчитывается более трёх миллионов вегетарианцев. Пятьдесят лет назад их было всего 100 тысяч.

Еженедельно на Британских островах становятся вегетарианцами около двух тысяч человек. Правда, многие отказываются от мяса не ради собственного здоровья, считает руководитель общества. Основная причина в их отношении к животным. Сегодня вегетарианцы считают, что забивать животных для употребления в пищу и производства одежды жестоко и негуманно. Другая причина экологическая: разведение животных связано с загрязнением местности, окружающей среды. В самом деле, земля, где стоят фермы по разведению животных, водные источники сильно загрязнены. И лишь на третьем месте причина отказа от мяса из соображений собственного здоровья. Исследования, проведённые учёными, и в самом деле весьма убедительны. В Англии в течение длительного времени подвергались обследованию 6115 вегетарианцев и 5015 мясоедов. Выводы в пользу овощей и фруктов подтверждены цифрами. Вегетарианцы умирают преждевременной смертью на 20 процентов реже, чем мясоеды. Среди вегетарианцев на 30 процентов меньше сердечных заболеваний и на 40 процентов – раковых.

Заканчивая предложенную мною тему вопросов и ответов для жителей Англии, уместно будет рассказать о Большой Британской Энциклопедии, которой очень гордятся англичане. И гордятся по праву.

Британская Энциклопедия – это квинтэссенция глубокого английского ума. При гигантских объёмах – она содержит около 100.000 статей в 32 томах и устроена таким образом, что найти в ней что-либо по интересующему вас вопросу, пусть даже частному, весьма просто и приятно. Рационально размещённый материал позволяет в зависимости от вашего желания получить ответ: очень подробный, лаконичный или просто справку. Энциклопедия разделена на четыре части. Первую часть составляют два тома «Индекса». В алфавитном порядке здесь собраны и названы все темы и объекты, сведения о которых вошли в Энциклопедию. Краткая ссылка в «Индексе» (а всего таких 700.000) указывает том, страницу, столбец, где вы сможете найти нужные сведения. Вторая часть Британской Энциклопедии состоит из двенадцати томов, которые называются «Микропедией». Здесь собрано 86.000 кратких статей, предоставляющих только основную информацию по интересующему вас вопросу. Размер статьи – не более трёхсот слов, и написана она в очень доступной форме. Если же вам нужны академические подробные сведения, то для этого существует третья часть – «Макропедия», куда входит семнадцать томов. Здесь статьи написаны экспертами мирового класса, но представлены так, что с интересом читаются и специалистами, и дилетантами. В конце каждой статьи дана аннотированная международная библиография по данному вопросу. Тут каждая статья занимает несколько десятков страниц. И, наконец, если есть необходимость изучить вопрос, то вы должны обратиться к четвёртой части Энциклопедии, названной «Пропедией». «Пропедия» состоит лишь из одного тома. В нём собраны учебные планы, методики изучения разных вопросов с помощью других томов Энциклопедии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На русский язык «скепсис» часто переводят как «сомнение», но при этом теряются важные оттенки смысла: желание познания искажается до самодовольного неверия; если и не невежества, то интеллектуального бессилия. Между тем скептики стремятся к расширению своего познавательного опыта. Скептицизм с психологической точки зрения часто не понятен тем, кто привык лишь верить. Но скептику важен не конечный результат, а процесс: да, истина, вероятнее всего, непостижима; но это не точно – поэтому надо вести себя так, будто бы она постижима, то есть, лучше познавать действительность, отвергая «простые решения» и воспринимая всё как проблему, которую надо решить, и двигаясь по её поводу в глубь знания. Скептик, не веря в истину, ищет её, тем самым создавая самую тщательно проверенную философию. Скептицизм можно охарактеризовать как самосомневающееся сомнение, которое, являясь вполне нетрадиционным философским решением, представляет собой вечно ищущее, никогда не удовлетворённое, ни на чем окончательно не останавливающееся философское мышление».

Вернуться