Вера Петрук
Сага о халруджи. Последний исход. Книга четвертая

Глава 1. Путошь Кербала

Люди шли медленно и осторожно, словно двигались по предательской болотной топи, а не по сухой глине такыра. Мягкие лапы верблюдов ступали неслышно, вьюки были крепко привязаны к седлам, украшения и серьги сняты, а ножны и колчаны обмотаны тряпками – ни один звук не должен был их выдать. Все было продумано до мелочей, ведь путники двигались через земли керхов, не щадящих никого, кто осмелился вступить во владения смерти.

Арлинг приложил к камню другое ухо и продолжил слушать. Один из людей смазал мозоль тыквенным маслом. Тяжелый аромат разливался густыми волнами в неподвижном пространстве пустынного полдня. Досадная мелочь, которая могла стоить им жизни. Погода была безветренной, и запахи распространялись на большие расстояния.

Халруджи перекатился на живот. Новые запахи родились на ноздрях, собрались на кончике носа, поднялись к переносице, и, наконец, обрели смысл где-то в голове. Теперь он различил запах их пота. Пятеро кучеяров были молоды, двое переступили порог зрелости, один был его ровесником. Все здоровы, крепки и выносливы. Осторожные движения, легкий, вкрадчивый шаг и внутреннее напряжение выдавали в них людей, привыкших иметь дело со смертью. Они могли быть наемниками или охотниками, но была еще одна догадка, которая заставляла сердце Арлинга биться чаще. После долгого скитания по сухой глине Восточного Такыра им должно было повезти. И хотя группу учеников, направляющихся в Пустошь Кербала, нельзя была назвать большой удачей, судьба дала ему шанс. И Регарди не должен был его упустить.

Казалось, прошла вечность, с тех пор как он покинул Иштувэга. В охваченном болезнью городе халруджи оставил много мертвецов, но двоих забрал с собой. Наемницу Хамну по прозвищу Акация, следовало убить еще в Туманной Башне, куда она проникла, охотясь на Сейфуллаха, но вместо этого сама попала в ловушку. «Бледная Спирохета» оказалась коварным противником, перед которым было не под силу устоять даже етобару. Поддавшись внезапному порыву, Регарди спас умирающего врага, собираясь свести с ним счеты позже, но старый кучеярский обряд джаган-джаган, на который он необдуманно согласился, его обезоружил. Арлинг не мог убить племянницу человека, который дал ему новый дом, семью и надежду. Они расстались с Хамной неделю назад, не сказав друг другу ни слова. Она отправилась в Самрию, где собиралась дожидаться его для последнего боя, а он продолжил плутать по звенящему пустотой такыру в поисках Пустоши Кербала, последней крепости серкетов, где надеялся найти имана. Возможно, еще живого.

Вторым мертвецом, которого он забрал из Туманной Башни, был Сейфуллах. Сраженный спирохетой, последний из рода Аджухамов был больше похож на высохшую мумию, чем на пышущего здоровьем кучеяра-острослова, который по прихоти судьбы и решению имана стал господином Арлинга. Сейфуллах должен был помочь ему исправить ошибки молодости, но изменил судьбу. Регарди до сих пор не знал, кому больше нужно было его служение халруджи – Аджухаму или ему самому. С тех пор как Арлинг поклялся в верности Сейфуллаху, прошло много лет. В первые годы халруджи ненавидел заносчивого кучеяра, с трудом справляясь с собственной гордостью, но когда в его жизнь бурным самумом ворвалось прошлое, а Аджухам едва не погиб в ловушке керхов, Арлинг, наконец, сделал выбор.

Его бывший друг Даррен, ставший Карателем, не должен был появляться в Сикелии и бросать вызов империи драганов, много веков правившей городами кучеяров. «Освобождение» Сикелии началось жестоко – с уничтожения Балидета, нового дома Арлинга, где он надеялся забыть Магду и обрести покой на пороге старости. Надеждам не суждено было сбыться. Магда навсегда поселилась в его сердце, терзая своим бессмертным образом, покой превратился в мираж после Боев Салаграна, а года рассыпались, словно песок, переносимый ветром с одного бархана на другой.

Даррен позвал Арлинга с собой, но халруджи выбрал другой путь. Ведь Даррен Монтеро и Арлинг Регарди были давно мертвы, а Маргаджан и ученик имана не могли служить одному богу. Каратель верил в справедливость Подобного, серкета, который правил «райскими» землями за Гургараном, куда так желали проникнуть драганы, остановленные непроходимыми горами. Арлинг же был предан иману, который много лет назад объявил Подобному войну. И то, что эта война была почти проиграна, ничего не меняло. Уже давно не было ни Балидета, ни школы имана, ни самой Сикелии, но Регарди оставался халруджи, поклявшийся в верности Сейфуллаху и давший клятву соблюдать обеты Махди.

Туманная Башня, где он нашел умирающего Аджухама, стала маяком. Там, где царила тьма, он оставил сомнения и боль, туда, где горел свет – невидимый, но согревающий теплом, он взял решимость и гнев. Время утекало, словно кровь, но ему нужно было успеть – успеть вытащить Сейфуллаха из пустыни, пока болезнь не истощила его, успеть спасти имана из Пустоши, пока серкеты не отправили его Подобному, успеть предупредить Сахара о том, что Скользящие догадались, кто скрывался под маской Великого Судьи, успеть спасти мир, который исчезал под песками самумов, насылаемых Маргаджаном. Но больше всего ему хотелось, чтобы спасли его, вернули в теплый и уютный мир далекого Балидета, который исчез до того, как он понял, что полюбил его.

Аджухам шевельнулся, и Арлинг поспешно направился к нему. Неделю назад Сейфуллах пришел в себя, но пустыня, солнце и отсутствие воды делали то, что не успела сделать болезнь. Последний из рода Аджухамов умирал, и Регарди не знал, какому богу молится, чтобы юному кучеяру сохранили жизнь. Нехебкай давно смеялся ему в лицо, оглушая зловонием смерти.

– Держись, – прошептал Арлинг, сжимая слабую руку кучеяра, еще покрытую корками от засохших язв.

Несколько дней назад у Сейфуллаха исчез кашель, срывающий в кровь горло, и он стал задыхаться, пугая халруджи долгими приступами удушья. В Школе Белого Петуха Регарди учили, как останавливать кровь и заживлять раны, нанесенные оружием противника, как вправлять кости и суставы, как лечить переломы, и какие травы принимать при отравлениях. Но что делать с человеком, умирающим от Бледной Спирохеты, Регарди не знал. Запас лекарственных трав, который оставил ему в подарок иман, был израсходован Хамной, когда она пыталась спасти его от белого журависа в Туманной Башне. В бурдюках еще оставалась вода, но Сейфуллах отказывался пить, сжигая Арлинга гневным взглядом, когда он насильно разжимал ему зубы, чтобы влить в больное горло немного влаги. Они не разговаривали. Временами Регарди чувствовал на себе взгляд кучеяра, но не был уверен, что тот узнает его.

Их путешествие приближалось к концу. Пустошь Кербала, когда-то заветная мечта всех учеников Школы Белого Петуха, а теперь – последний оплот серкетов и тюрьма имана, появилась на горизонте в тот день, когда Регарди уже поверил, что сбился с пути.

Арлинг знал, что шел к врагам, но, несмотря на то что у него было много бессонных ночей в пустыне, он так и не смог придумать четкого плана действий. Остались одни желания и порывы. Проникнуть в крепость, отыскать лекарства для Сейфуллаха, спасти имана. Убить тех, кто захочет ему помешать. Как-то учитель сказал ему: «Гнев – это то, что позволяет людям убивать врагов». Арлинг чувствовал себя злым и готовым убить весь мир. Но иман учил также и о том, что наступать нужно только тогда, когда видишь у врага пустоту. Слепой Регарди не мог видеть Пустоши Кербала, но ощущал ее мощь и силу, которые обещали уничтожить любого, осмелившегося проникнуть в нее без спроса.

Словно скрюченный палец мертвого великана, цитадель вырастала из глиняного тела такыра и упиралась в небо острым когтем. Она напоминала Туманную Башню, только была гораздо старее. От нее пахло временем. Дряхлые стены обветшали под ветрами тысячелетий, покрывшись трещинами и рытвинами, словно кожа больного. Арлингу казалось, что он слышал скрип каменной кладки, изнывающей под собственной тяжестью, но то лишь свистел ветер.

Его надежды проникнуть в крепость серкетов таким же способов, как в Туманную Башню, не оправдались. И хотя покореженные стены обещали легкий подъем, глубокий ров и смена часовых, которых он чувствовал у висячего моста, заставили его задуматься. Со дна рва вопреки законам пустыни поднимались туман и влажные испарения. Как он не прислушивался, понять, что происходит в глубине, не удалось. Порой казалось, что откуда-то доносится рев зверей, а в другой миг звуки искажались, превращаясь в шум падающей воды, которой в этой части такыра быть не могло. Впрочем, имея дела с серкетами, нужно было быть готовым ко всему.

Дождавшись темноты и оставив Сейфуллаха с верблюдами в излучине старого узбоя, Регарди сделал вылазку, чтобы изучить ров, но приблизиться к пустоши не сумел. Когда до цитадели оставалось тысяча салей, Арлинг внезапно остановился, замерев с поднятой над землей ногой. Интуиция не подвела. Из трещины медленно выползала змея, спеша присоединиться к остальным тварям, которые вдруг заполонили пространство. Они были похожи на карликовых эф, но точно определить породу, как и ядовитость, было сложно. Однако он был уверен, что их появление не было случайным. Магия серкетов, или зов луны, но что-то заставило этих змей выбраться на поверхность и сплести вокруг Пустоши непроницаемую паутину из своих тел. Змеи клубились, извивались и скользили друг по другу, закрывая подступы к цитадели. «Там, где видишь полноту, отступай», – говорил иман. Тварей было много, их нельзя было перепрыгнуть, по ним нельзя было пройти – Арлинг отступил.

Побродив вдоль границы земли со змеями, Регарди решил пробраться к Пустоши днем, но солнце не помогло. На стенах крепости чувствовались люди, а когда он попытался подползти ко рву, забелив одежду глиной, очень скоро был вынужден повернуть обратно. Едва Арлинг переступил невидимую черту, как под землей послышалось шевеление, и он едва успел откатиться в сторону. За первой змеей появилась другая, за ней – третья, и уже через секунду вся глина впереди была покрыта юркими телами чешуйчатых тварей.

Заняв выжидательную позицию, Регарди принялся наблюдать. Время подхлестывало, утекая, словно последняя вода из бурдюка, но Арлинг не мог рисковать, вступая в схватку со змеями. Если его укусят – а это должно было случиться непременно, и если гадины окажутся ядовитыми – а шансы на это были велики, то Сейфуллах вряд ли доживет один до следующего дня.

Наблюдать за Пустошью Кербала было не интереснее, чем подглядывать за одинокой старой женщиной, чей быт размерен и прописан до мелочей. Арлинг потратил два дня, но лазейку в крепость, так и не обнаружил. Цитадель казалась бы вымершей, если бы не смотровые у ворот, которые сменялись каждые три часа. Никто не выходил и не входил, но Регарди слышал неясные шумы под землей, которые отдаленно напоминали человеческие голоса. Жизнь царила там – под пустынной поверхностью такыра.

На третий день, когда в бурдюке остался глоток воды для Сейфуллаха. и Регарди был готов штурмовать крепость в любое время суток, ему, наконец, повезло. Со стороны иштувэгского тракта появилась группа людей, которая двигалась по направлению к Пустоши. Сначала он принял их за серкетов, возвращавшихся домой, но среди путников было много юношей, почти мальчиков, и внезапная догадка заставила его улыбнуться.

Верблюдов пришлось оставить. Арлинг отвязал их, решив, что сможет найти животных, после того как спасет имана и достанет лекарства для Аджухама. Верить в успех и быструю победу, направляясь в логово врага и выдавая себя за врага, было легкомысленно, но Арлинг надеялся, что долго в Пустоши не задержится.

Закинув руку Аджухама себе на плечи, он осторожно поволок его, надеясь, что мальчишка не умрет по пути. Если его расчеты были верны, они встретятся с учениками за вторым барханом. Осталось надеяться, что его драганская внешность не станет препятствием. В мире шла война, и расовая терпимость в Сикелии истончалась быстрее, чем глыба льда на раскаленном песке.

К счастью, кучеяры не стали стрелять из луков, а остановились, дожидаясь их приближения. Когда Арлинг с Сейфуллахом подошли достаточно, чтобы можно было разглядеть, что один из них – умирающий кучеяр, а второй – потрепанный пустынью драган, путники заметно расслабились.

Когда до группы оставалось пять салей, расстояние, которое, согласно кучеярским обычаям, должны были соблюдать незнакомцы при встрече в пустыне, Арлинг положил Сейфуллаха на песок и опустился на одно колено. От того насколько хорошо он знал традиции кучеяров, зависело многое. Равно как и от его умения лгать и притворяться зрячим.

– Слава Нехебкаю, сохранившему вас в пути! – произнес халруджи, обращаясь к старшему. От него пахло усталостью и листьями заразихи – очевидно, кучеяр жевал их, чтобы перебить чувство голода. Имя Индигового Бога стало мостом через пропасть, а когда Регарди начертал на песке ворота – символ Пустоши, который он помнил со времен школы, напряжение кучеяра, так же, как и его пальцы, сжимающие кинжал под плащом, ослабли.

Поколебавшись, мужчина шагнул вперед и положил ладонь на знак, начертанный Арлингом.

– Слава Изгнанному, – хрипло сказал он, пытливо посмотрев на Регарди. Обычай требовал, чтобы Арлинг взглянул ему в глаза, но халруджи помог ветер, взметнувший сухую пыль с глиняной корки. Регарди зажмурился, ощущая прохладу лезвия в рукаве. Пусть оно будет наготове.

Молчание затягивалось. Кучеяр не сводил с халруджи глаз, и Арлинг понял, где допустил ошибку. Тайное слово – вот, чего от него ждали. Начертав знак пустоши, он забыл произнести тайное слово, которое имела каждая социальная группа Сикелии. Караванщик, попавший в беду в пустыне, мог рассчитывать на любую помощь другого купца, только произнеся тайное слово. Обычному путнику, пережившему нападение керхов, дали бы воду и позволили бы доехать до ближайшего города, но знавший слово мог рассчитывать, что его проведут до родного поселения или даже поделятся товаром – ведь он был своим. Регарди хорошо помнил тайное слово купцов, которое ему как-то разболтал пьяный Сейфуллах, но никак не мог вспомнить, что именно говорили друг другу учитель и серкеты, приезжавшие в школу.

Ветер назойливо скреб по сухой глине, а от кучеяра исходил острый запах пота, выдавая его нетерпение. Сзади зашевелился Аджухам, и Арлинг понял, что пытался пролезть через узкое окно, когда рядом была распахнута дверь.

– Саболлет, – прошептал халруджи, надеясь, что тайное слово учеников боевых школ Сикелии не поменялось за то время, что он служил у Сейфуллаха.

Кучеяр протянул ему руку, и Арлинг незаметно выдохнул. Первая победа далась легко, но самое трудное оставалось впереди.

– Меня зовут Амру Батыр, – представился Регарди, используя имя, когда-то придуманное для него Аджухамом. – Я учитель из Школы Дальнего Берега за Иштувэга. Со мной был еще один учитель и десять учеников, которые должны были пройти Испытание Смертью. Нам не повезло встретиться с керхами. Почти весь наш отряд погиб. Нехебкай пощадил меня, чтобы я смог спасти этого мальчика, лучшего ученика Школы Дальнего Берега, – Арлинг кивнул в сторону Сейфуллаха. – Керхская ведьма поразила его неизвестной болезнью, прежде чем я убил ее. Если вы поможете нам добраться до Пустоши, я буду вашим должником. Этот мальчик достоин того, чтобы стать серкетом. Я хоть и драган, но прожил в Сикелии много лет и знаю о том, как нужно быть благодарным. Да умножит Нехебкай ваши силы.

За свою жизнь Арлинг придумал столько лжи, что из нее можно было строить города. Пусть эта маленькая ложь окажется правдивой.

– Мне не нужны твои благодарности, Амру Батыр, – произнес кучеяр в ответ.

«Я убью тебя первым», – решил Арлинг, чувствуя, как в нем закипает злость. Но кучеяр продолжил, и гнев Регарди остыл, как котел с закипевший водой, который быстро сняли с огня.

– Помочь тем, кто идет путем Изгнанного, наш священный долг. Меня зовут Аттей, я старший учитель из Школы Морской Птицы в Самрии. Мы были в дороге два месяца и потеряли шестерых. Я проведу вас до цитадели, чтобы этот мальчик мог пройти Испытание Смертью.

«Значит, быть Сейфуллаху серкетом», – подумал Арлинг, чувствуя, как огромная глыба, давно лежащая у него на плечах, начинает трескаться. Пройдет еще немало времени, прежде чем она станет крошиться, и ее вес облегчится, но у него словно прибавилось сил.

Атрея как-то сказала ему: «Когда ты танцуешь, рука держит ветер, а нога делает шаг». Арлинг танцевал с ветром уже много дней, но первый шаг сделал только сейчас. Он должен был верить. Верить с любовью, что в мире еще есть место надежде. А если надежды нет, то оставалось смириться с приближением конца.

***

Аттей сдержал слово и провел их до самой крепости. Участок со змеями они миновали, переступая по едва заметным камням, на которые указывал учитель из самрийской школы. Сам Регарди никогда не обратил бы внимания на едва выступающие из земли булыжники, но сейчас старательно запоминал каждый шаг – ведь возвращаться придется тем же путем.

Когда до крепости оставалось сто салей, Аттей остановился.

– Дальше идти нельзя, – сказал он, слезая с верблюда. – Будем ждать.

Недовольный задержкой, Регарди подошел к невидимой границе, пытаясь понять, что за ловушка скрывалась под сухой коркой глины. Змеи? Ямы с острыми кольями? Последняя догадка оказалась почти верной. Словно прочитав его мысли, Аттей подобрал с земли глиняный комель и бросил вперед. Комок с глухим стуком ударился о землю, которая тут же осыпалась под ним, обнажая глубокие пустоты. Арлинг долго прислушивался, чтобы уловить звук падения глиняной осыпи, но так ничего и не услышал. Яма с рваными краями казалась бездонной.

– Отсюда начинается Ихамагор, последний город серкетов, – терпеливо объяснил Аттей, – Скользящие основали его после того, как ушли от кучеяров. Хотели превратить город во вторую Самрию, но Нехебкай решил иначе.

Учитель обернулся на группу учеников и, убедившись, что их не слышат, продолжил шепотом:

– Им это знать пока не надо. Говорят, что первые серкеты прогневали Изгнанного тем, что уничтожили Подобного. За это он опустил их город под землю. Сейчас от него только башня осталась. Тот ров, что вокруг крепости, – это верхний ярус города. Серкеты сами его откопали. Только они знают, как подойти к Пустоши и не провалится. Поэтому мы ждем, когда нас проводят. Но ты меня лучше не слушай. Ученикам мы по-прежнему рассказываем о землетрясении, которое уничтожило город Скользящих. Со временем они сами все узнают. И сделают выбор.

Иман никогда не рассказывал Арлингу о городе серкетов, но настораживало иное. Странные речи вел тот, кто учил будущих слуг Нехебкая. Кого Аттей имел в виду под первыми серкетами? Тех, кто все еще верил в Септорию Первого Исхода? Отчего в его голосе слышались сарказм и ирония? И какой выбор должны были сделать ученики после Испытания Смертью? Похоже, Аттей свой выбор уже сделал. Если верить тому, что Регарди случайно подслушал в Туманной Башне, первых серкетов в Цитадели уже не осталось, и, вероятно, Аттей тоже знал это.

– Ты часто бывал здесь? – Арлинг спросил, не думая, стараясь избавиться от тишины, назойливо звенящей в ушах, и едва не допустил ошибку.

– Смешной вопрос, – усмехнулся Аттей, – но для драгана простительный. Я вырос в Пустоши, но Нехебкай сказал мне, что я должен стать учителем. Настоятель не хотел, чтобы я уходил, но мешать не стал. А ты, говоришь, учитель танцев? Я слышал о Школе Дальнего Берега. Ее основал легендарный Джемагул, третий воин Нехебкая, который учился с самим Махди. Как случилось, что тебе разрешили сопровождать группу избранных к Пустоши? Ничего личного, но ведь ты драган. Насколько я знаю, старик Джемагул всегда трепетно относился к традициям.

Арлинг почувствовал скользкую тропу и ответил со всей осторожностью, на какую был способен.

– «Бледная Спирохета» не знает, чем драган отличается от кучеяра. Когда в Иштувэга разразилась эпидемия, мы не остались в стороне. Многие учителя погибли. У Джемагула не было особого выбора, да и у меня тоже.

Вот так, немного трагичности ложь не испортит. Школа Дальнего Берега была выбрана им не случайно. Еще во времена его ученичества она считалась самой закрытой. Иман даже предполагал, что Джемагул мог быть убит етобарами, с которыми имел серьезные разногласия, а его место с тех пор занимал ставленник клана душителей. Как бы там ни было, но Аттей должен был знать о школе из Иштувэга не больше, чем Арлинг.

Неприятный разговор был прерван появлением проводника из Пустоши, и Регарди вздохнул свободней. В молодости ему удавалось лгать лучше.

Серкет оказался пожилым кучеяром, от которого пахло старостью и временем, впрочем, как и от самой Пустоши. Его движения были плавными и неторопливыми, а шел он так, словно постоянно танцевал медленный газаят. Он почти не разговаривал с ними, знаками показывая, куда следует наступать. Когда Арлинг различил особый, едва уловимый аромат, которым по необъяснимой причине пахла кожа всех серкетов – и даже имана, ему стало спокойнее. Хоть что-то в этом мире оставалось прежним.

Пустошь Кербала, мечта всех учеников боевых школ Сикелии, последний оплот Нехебкая в мире людей, а теперь – гнездо предателей, выросла перед ними неожиданно, словно сама цитадель в нетерпении приблизилась, чтобы принять путников в свои объятия. Когда они двигались по висячему мосту надо рвом, Арлинг бросил вниз камешек. Три, четыре, пять салей… Через десять секунд камень стукнулся о стенку рва, после чего звук растворился в тишине, словно их накрыли колпаком, под которым не было ни времени, ни старости, ни молодости, ни жизни. Арлингу захотелось задержаться, чтобы понять, чем именно были вызваны ощущения безвременья, но серкет поторапливал, шелестя сухими кучеярскими словами. Миновав мост, халруджи понял, что спасение имана из Пустоши будет относиться к чуду. Пройти пятьдесят салей по участку, который хорошо просматривался и простреливался со стен крепости, было невозможно. Оставалось два варианта – проползти по дну рва или найти тайный подземный ход из Пустоши, который вывел бы их далеко за пределы территории со змеями. Последний вариант нравился ему больше, так как исследовать на себе ловушки рва, Регарди не хотелось.

Ворота закрылись с мягким хлопком, отрезав их от солнца и зноя. В Восточном Такыре всегда было светло – даже ночью, когда огромная луна и яркие звезды занимали весь небосклон, заливая сухую глину матовым светом. Оказавшись в крепости, они погрузились в царство тьмы.

Петляющий и плавно опускающийся вниз коридор сменился узкой лестницей, где с трудом расходились два человека. Стали попадаться серкеты, которые останавливались на небольших площадках, почти втискиваясь в стену, и терпеливо дожидались, когда они пройдут мимо. Вспоминая тех Скользящих, которые приезжали в Школу имана, и тех, которых он изредка встречал в разных городах Сикелии, Арлинг не мог найти сходства. Скользящие из городов были скитальцами, потрепанными жизнью и пустынными ветрами, изгнанными и гордыми, с каменным стержнем невидимой силы и могучим знанием солукрая, пусть и искаженного, в сердцах. Серкеты из Пустоши казались сытыми и довольными хозяевами мира, которые отказались от его суеты и роскоши, погрузившись в молитвы. Многие из них перебирали в пальцах бусы, похожие на те, которые использовали священники Амирона из далекой Согдарии. Здесь, в Пустоши Кербала, родина Арлинга казалась не более реальной, чем Нехебкай, имя которого было на устах каждого серкета. «Слава Нехебкаю!» – приветствовали они друг друга, и Регарди не мог избавиться от ощущения, что стал зрителем плохо поставленного спектакля.

Чем ниже они спускались, тем влажнее становился воздух. Арлинг предположил, что где-то поблизости протекали подземные воды – те самые, о которых рассказывал учитель. По словам имана, вся Сикелии была пронизана подземными реками, которые, словно кровеносные сосуды питали ее сердце, не давая засохнуть от вечного зноя.

Лестница неожиданно закончилась, обрушив на странников пространство огромного зала, который казался почти необъятным после узости спуска. На миг Арлинг потерялся, чудом удержавшись на краю карниза, который вился по стене подземной пещеры, опускаясь к подножью озера. Водоем заполнял весь зал, искажая звуки и отбрасывая на лица людей причудливые блики. Халруджи потребовалось время, чтобы определить, что поверхность воды испещрена островками и веревочными мостами, которые вели в многочисленные лазы и коридоры по ту сторону озера. Своды пещеры были густо изрезаны карнизами и уступами, по которым ходили люди в мантиях. Воздух шелестел от их плавных шагов и многоголосого шепота, повторяющего имя Нехебкая. Арлингу казалось, что бог серкетов проник ему в рот, прилепившись к горлу назойливой шелухой, которую ничем нельзя извлечь – только проглотить.

Лента карниза плавно отделилась от стены и подвела их к небольшому острову, который висел над водой на расстоянии меньше саля, соединяясь с другими островами веревочными мостами. Искушение забыть обо всем и окунуться с головой в темную глубь стало почти непреодолимым.

Когда Аттей вдруг остановился и принялся кланяться, Арлинг спохватился и, опустив Сейфуллаха, запоздало преклонил колени перед четырьмя серкетами, которые ожидали их на острове. Как бы он не хотел выделяться, его уже заметили и пристально разглядывали. Кто-то однажды сказал ему, что Скользящие умели читать мысли. Если это так, то его разговор с ними будет коротким. В зале было не меньше полсотни человек. «Скольких серкетов ты убьешь, прежде чем умрешь сам?» – пронеслось у него в голове, но другой голос, родной и близкий, прошептал: «Не зови смерть, Арлинг. Не спеши. Отдохни от нее, а она пусть отдохнет от тебя». Магда, его любимая Магда, как всегда пришла ему на помощь. «Еще немного, – подумал он, наслаждаясь ее близостью. – Милосердие к врагам – роскошь, которой у меня нет».

Вернувшись к четырем серкетам, застывшим, словно восковые фигуры, Арлинг вскоре понял, кто именно вышел их встречать. «Воины Нехебкая», особая каста Скользящих, владеющая тайным знанием Солукрая, были воплощением загадки, вместилищем тайных знаний и сокровищ, которые не имели блеска золота, но сверкали ярче солнца. В них было то, что всегда манило его в имане и заставляло грезить об Испытании Смертью. Они были опасны. Опаснее ивэев, отупевших от смерти и трупов, опаснее керхов, выжженных пустыней, опаснее его мыслей, которые цеплялись за прошлое, оголяя слабости и обрекая на поражение.

Серкет, стоявший впереди, внимательно выслушал Аттея, и, когда тот закончил, простер к ним руки, словно желая обнять странников, от которых еще веяло жаром такыра и зноем. Арлинг замешкался, гадая, что мог означать этот жест, но тут один юноша, который пришел с Аттеем, отделился от остальных и, подойдя к Скользящему, опустился перед ним на колени. Он так и остался сидеть у ног серкета, тогда как тот продолжал стоять с простертыми к ним руками.

«Бертран», – догадался Регарди, вспомнив, как звали настоятеля Пустоши. Всех ли гостей встречал лично главный жрец Нехебкая, или долгое отсутствие новых учеников, вызванное войной и вмешательством Подобного, заставило его изменить традиции? Человек, предавший имана, не имел права улыбаться. Волна неприязни захлестнула, усилившись, когда раздался голос врага.

– Я приветствую вас с особым удовольствием. То, что вы хотите предпринять, есть славнейшая из задач, но она нелегка. Прежде чем пройти Испытание Смертью, вы должны в совершенстве овладеть телом и разумом, забыть о себе и жить только для того, чтобы славить имя Нехебкая.

Положив руку на макушку коленопреклоненного юноши, Бертран сказал с улыбкой, заглядывая в его глаза:

– Можешь ли ты сделать это?

– О, Бертран-дар, сделай меня достойным служить Нехебкаю! – с жаром ответил тот, добавив к имени настоятеля уважительное слово, и Регарди склонил голову, скрывая эмоции. Слишком много безумной преданности звучало в голосе будущего серкета, но Бертран остался доволен.

Подойдя к каждому из учеников, настоятель задал тот же вопрос: «Будешь ли ты следовать путем Нехебкая под моим водительством?», и все они ответили: «Буду».

Наконец, он приблизился к Аттею, Арлингу и Сейфуллаху, которые стояли поодаль.

– Ты проделал большую работу, Аттей, – обратился он к учителю самрийской школы. – Мое благословение всегда с тобой. Эти юноши станут новой надеждой серкетов.

Аттей почтительно склонился, но от Арлинга не ускользнуло напряжение в поклоне кучеяра. Он стоял перед Бертраном, словно жертва перед хищником, хотя Аттея вряд ли можно было назвать беспомощным. А когда Бертран отвернулся, обратив внимание на Регарди, Аттей едва заметно выдохнул, словно опасался, что помимо приветствия настоятель скажет что-то еще.

– И тебя мы рады видеть в нашей обители, учитель Амру из Школы Дальнего Берега, – повернулся Бертран к Арлингу. – Чувствуй себя, как дома, и не беспокойся за своего ученика. К нам уже приводили таких больных. Мы вылечим его, и он еще долго сможет служить Нехебкаю.

За годы служения Сейфуллаху Регарди научился хорошо кланяться, поэтому вложил в поклон Бертрану столько уважения, почтения и благодарности, сколько это было возможно. Аджухам, который любил повторять, что у Арлинга перестает гнуться спина, когда дело касается поклонов, остался бы им доволен. Настоятель еще какое-то время смотрел на него, но Регарди не поднимал головы, опасаясь, что проницательный глаз серкета разглядит слепоту нового «учителя». Наконец, Бертран кивнул, словно соглашаясь с собственными словами, и покинул их, шелестя мантией. Официальная часть приветствия закончилась, но халруджи еще не верилось, что серкеты приняли их. Слишком легко поверили им жрецы, слишком быстро пустили в свой дом.

Ощущение ловушки не покинуло и тогда, когда к ним подошел Скользящий, который представился Веором и сказал, что проведет их туда, где они смогут отдохнуть. Погрузив Аджухама на носилки, слуги Нехебкая понесли его по шатающимся мостам, заверив Арлинга, что он сможет навещать больного в любое время.

Регарди не стал противиться, решив, что дарует мучительную смерть каждому серкету, кто посмеет его обмануть. Передав Сейфуллаха Скользящим, он направился за Аттеем и другими учениками, не теряя из внимания Аджухама. Впрочем, серкеты не солгали и понесли Сейфуллаха туда же, куда двигалась вся их группа.

Просторная зала, в которую они попали, была гораздо меньше первой пещеры. Почувствовав запах сухой травы, Арлинг вскоре наткнулся на циновку и тюфяк со свежей соломой. Убедившись, что жрецы с Сейфуллахом зашли в соседнюю пещеру, откуда тоже пахло соломой и травами, Регарди вздохнул с облегчением – пока все шло по плану.

Заняв циновку поближе к выходу и, притворившись, что спит, он принялся изучать голоса и запахи Пустоши, но многоголосый шепот серкетов, бродивших по веревочным мостам, убаюкивал и притуплял сознание. Хотелось последовать его зову и, уткнувшись носом в подстилку из жесткого сухостоя, забыться долгим сном, оставив суету и тревоги мира. Ученики из группы Аттея сопротивлялись этому зову недолго, и вскоре пещера наполнилась тяжелым дыханием уставших людей.

Подумав о Сейфуллахе, Арлинг прислушался к соседней комнате. Дыхание Аджухама было глубоким и спокойным. Так дышат люди, которые передумали умирать, выбрав жизнь. Мысль о том, что он сумеет вылечить Сейфуллаха травами, украденными у серкетов, теперь казалась самоуверенной. Скользящие знали, как бороться со спирохетой, да и второй переход через пустыню Аджухам вряд ли бы пережил. Ему нужен был покой. И время.

Но Арлинг не знал, было ли оно у имана. Учитель мог находиться в любой из сотни пещер. Регарди потребовалось бы не меньше недели, чтобы заглянуть в каждую. Размышляя о том, как пробраться хотя бы в одну из них, он не мог избавиться от ощущения, что имана в подземелье не было. «Серкеты держат его наверху, в башне», – шептал внутренний голос, не давая ни малейшей подсказки о том, как в нее проникнуть. Регарди хотел бы, чтобы время превратилось в мягкое, липучее тесто, которое он растянул бы настолько, чтобы хватило на все его планы. Но оно было старой, сухой жилой давно умершего зверя, которая морщилась и истончалась с каждой секундой.

***

Утром Аттей уехал.

– Это мой тридцать пятый поход, – сказал он при прощании. – За всю жизнь я привел в Пустошь семьдесят учеников, но очень немногие стали серкетами. Думаю, причина в солукрае, ведь, говорят, мы не знаем истинного учения Изгнанного. Раньше я оставался в Пустоши на все время, пока мои ученики проходили Испытание. Или не проходили. Сейчас не могу. Мне кажется, я, как Нехебкай, застрял между миром богов и людей. Словно Индиговый, я стремлюсь к людям, к жизни, люблю шумные кучеярские города и школу, но проходит время и меня неизменно тянет назад, туда, где я вырос, в Пустошь. А когда я возвращаюсь, мне становится не по себе, хотя Бертран всегда уговаривает меня остаться. Что-то здесь не так, вот уже несколько лет не так. Хочешь, пойдем вместе. Я провожу тебя до иштувэгского тракта.

– Спасибо, Аттей, но мое место рядом с моим первым учеником, – покачал головой Арлинг. – Я дождусь его исцеления и отправлюсь назад, как только он пройдет Испытание. Или не пройдет.

На том и расстались.

Веор, серкет, приставленный помогать им, предложил Арлингу выбрать любую из соседних комнат-пещер, которые, как выяснилось, пустовали, но Регарди попросил оставить его в зале с учениками Аттея. Интуиция подсказывала, что соседство с ними могло быть полезным.

– И много здесь «незанятых» комнат? – спросил халруджи Веора, когда тот принес ему завтрак. В корзине было каша из проса и пресный хлеб с несоленым сыром, из чего Арлинг сделал вывод, что серкеты избегали специй и пряностей, которые составляли основу рациона любого кучеяра.

– Много, – со вздохом ответил Скользящий. – На все воля Нехебкая. Раньше мы жили в нижнем ярусе, но после того как его затопило озеро, перебрались наверх, в башню. Учеников решили оставить там же, где и всегда. Года идут, а в этом месте ничего не меняется, только людей становится меньше. В этой комнате еще лет пять назад разместили бы человек пятьдесят. И все соседние были бы заняты.

– Из-за войны? – спросил Арлинг, уловив плохо скрытую тоску в голосе серкета.

– Война нас не касается, – криво усмехнулся Веор. – Мир остается по ту сторону рва. Здесь, в Пустоши, своя вселенная. А вот школ уже меньше. Одни закрываются, другие… гибнут.

Серкет задумался. Замолчал и Арлинг, стараясь проглотить внезапный ком в горле. Не важно, какие школы имел в виду Веор, но ему вдруг послышались шаги учителя на песчаной дорожке Огненного Круга.

– Нет, Каратель ни при чем, – продолжил Скользящий. – У него своя миссия, у нас своя. Виноватых здесь не найти. Они просто умирают. На все воля Нехебкая.

– Кто умирает? Ученики? – переспросил Арлинг, пытаясь уследить за мыслями серкета.

– Испытание Смертью, – понизив голос, прошептал Веор. – Сейчас его проходят немногие. Очень немногие. Я принесу вам обед сюда же, – серкет резко сменил тему. – У озера ходите осторожней. Берега скользкие.

– Мне не хотелось бы причинять неудобства столь гостеприимным хозяевам, – поклонился ему Арлинг, благодаря за заботу. – Есть ли какие-то помещения, куда мне заходить не следует? Здесь столько комнат…

Регарди показалось, что Веор взглянул на него с любопытством.

– Вы очень тактичны, но не беспокойтесь. Озеро с залом и примыкающие к нему комнаты открыты для всех. Это место для учеников, которые готовятся к Испытанию Смерти. Здесь вы можете ходить везде.

Ответ Веора Арлинга не обрадовал. Вот если бы серкет сказал, что ходить можно везде за исключением двух комнат слева или трех залов справа, тогда все было бы гораздо проще. Но легко не было уже давно. Странно, что он до сих пор не привык к этому.

Едва Аттей покинул Пустошь, как всех учеников куда-то увел один из воинов Нехебкая, который накануне встречал их вместе с настоятелем Бертраном. Арлинг запомнил его по сильному травяному запаху волос, собранных в косы. При ходьбе они шелестели по накидке, помогая улавливать его движения. Молодые кучеяры вернулись через пару часов, оживленные и взбудораженные. Догадываясь, что им рассказывали об Испытании Смертью, Арлинг притворился спящим и приготовился слушать. В последнее время это было единственным, что у него получалось неплохо.

– Аттей ничего не говорил о порогах! – возмущенно шептал один мальчишка. У него был ярко выраженный южный акцент, и Регарди предположил, что он мог быть из Муссавората. Или даже из Балидета.

– Тише, Цуф, драгана разбудишь, – зашипел на него другой ученик, от которого пахло кислым и прогорклым. Арлинг не сразу догадался, что то был запах знаменитой самрийской тянучки, которую обожали все жители столицы. Странно, что кучеяр взял ее с собой в Пустошь, обитель, отрезанную от мира и его привычек.

– А ты его не обрывай, пусть, что хочет, то и говорит, – вмешался в разговор третий ученик. У него был заложен нос, отчего он слегка гнусавил. – Мы все слышали – кто пройдет пороги, тот и будет допущен к Испытанию. Не думаю, что это будет труднее перехода через такыр. Похоже на моральную подготовку.

– Ничего себе моральная подготовка! – снова возмутился Цуф. – Ты, Ваней, опять все попутал. Нижний порог я еще понимаю, у него и название немудреное – «Сила». Наверняка, будут тренировки, может, учебные бои, хотя я воином Нехебкая становиться не собираюсь, и мне они точно не нужны. Со вторым сложнее. Кто помнит, что он говорил о «Хаосе»? Я запомнил только про боль. Бить будут? Резать? Непонятно как-то.

– Меня лично третий порог интересует, – протянул гнусавый. – «Любовь». Что знают о любви монахи, которые всю жизнь провели под землей? Один учитель как-то рассказывал, что среди них много обратных, ну тех, кто с мужчинами. Может, это проверка?

– Во-первых, порог называется «Искушение плоти», а не «Любовь», – поправил его кучеяр с самрийской тянучкой. – Это разные вещи, знаешь ли. А во-вторых, побольше уважения, ты ведь сам хочешь стать серкетом. О жрецах всякое болтают… Ты каждому слуху верить будешь?

– Лично я для себя давно решил, что после Испытания, стану учителем. Как Аттей. Открою свою школу, наберу учеников.

– Ты сначала Испытание пройди, – перебил его Цуф. – Ваней прав, пороги, это лишь проверка. Присматриваться будут, оценивать. Зачем серкетам лишние мертвецы? Их сейчас и так в мире полно.

– Хватит трепаться, – вмешался молчавший до этого парень. – Лучше помолимся Нехебкаю и будем спать. Баал-дар обещал прийти рано. Что толку гадать, завтра все и узнаем.

– Мы восхищаемся сияющей славой Нехебкая, Господа нашего, да вдохновит он нас на преданность, силу и понимание. В служении ему – совершенная свобода, – забормотали будущие серкеты.

«Плохо, очень плохо», – подумал Арлинг, позволяя шепоту кучеяров слиться со звуками пещеры. Ученики говорили об Испытании и порогах, как об экзаменах, которые открывали путь во взрослую жизнь. Жизнь, где они женятся, найдут работу, заведут семью и детей, мирно состарятся и умрут в кровати под одеялом. Разве учителя не рассказывали им, что, пройдя Испытание Смертью, они станут «Теми, кто не возвращается». Не останется ни Цуфа, ни Ванея, ни гнусавого… Те, кто выживут, станут слугами Нехебкая, тех, кто умрет, ждет забвение. В школе имана Арлинг провел не одну бессонную ночь, грезя, как будет проходить Испытание. Странно, но он ни разу не думал о том, что станет после этого серкетом. Для него Испытание Смертью всегда было дорогой к Магде. Сейчас же он не был уверен, что к ней вел только один путь.

Ученики Аттея ни разу не вспомнили о войне. Словно в мире не гибли города и не гасли жизни. Ему и самому с трудом верилось, что где-то по дорогам сейчас шли солдаты Карателя, ведомые колдовством Подобного, чтобы уничтожить еще один остров жизни в мертвом океане песков и солнца. В одном ученики были правы. В мире стало слишком много мертвецов.

Арлинг очнулся от необычной тишины, звеневшей в пещере. Он и не заметил, как задремал, поддавшись монотонным напевам учеников. Сейчас они спали, оглашая пространство беспокойным дыханием людей, которых тревожило слишком много вопросов. Привычно пробежавшись по звукам и запахам, которые попались в его сети, Арлинг насторожился, не услышав дыхание Сейфуллаха. Обычно оно было тяжелым и сбивчивым и легко угадывалось среди незатейливых звуков озерного мира.

Неслышно пройдя мимо спящих, Регарди проник в соседнюю комнату. Аджухам лежал на спине, раскинув руки и ноги в стороны, и казалось, спал. Он был один. Коснувшись его щеки, Арлинг с удивлением обнаружил, что жар прошел, а многие корки, оставшиеся от язв, отвалились. Исследуя Аджухама, Арлинг обратил внимание на то, как сильно тот повзрослел. Тяжелые переходы через пустыни, испытания и болезнь превратили юношескую мягкотелость в обветренную жизненными неурядицами плоть взрослого человека. Аджухам вытянулся, жирок на боках и животе, накопленный за годы увлечения журависом и вином, исчез, а лицо заострилось, лишившись привычной округлости щек. Наверное, сейчас Сейфуллах напоминал своего дядю Сокрана, который худобой и долговязостью вызывал у Арлинга ассоциацию с морским саксаулом – крепким деревом, которое, как считали кучеяры, не могла сломать ни одна буря.

Регарди ловко увернулся от глиняной плошки с водой, вдруг полетевшей ему в голову. Вода оросила его неожиданным дождем, но сам сосуд он поймал, не дав разбиться о каменный пол. Благостную тишину Пустоши ничто не должно было нарушить.

– Ты что делаешь? – зашипел на него Аджухам, и Регарди запоздало сообразил, что исследуя изменения в теле господина, забыл убрать руки, которые все еще оставались на животе Сейфуллаха. Похоже, к молодому купцу вернулся его вспыльчивый нрав, и это не могло не радовать.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Арлинг, низко кланяясь Аджухаму. Сердце забилось чаще, и халруджи с трудом заставил себя успокоиться. Не следовало радоваться пробуждению Сейфуллаха так сильно.

– Как осел, слопавший кучу гнилого овса, – пробурчал Аджухам, оглядываясь по сторонам. – Убей меня, но я не помню, куда ты меня притащил. С каких пор одеяла в гостиницах Самрии стали набивать соломой вместо пуха? И почему так воняет? У них кончились благовония? А в той миске, что ты так ловко поймал, должно было быть вино, а не бычачья моча. Или ты решил поселить нас в хлев для скота? А может, в сарай для нарзидов?

– Простите, господин, но выбора не было. Это не хлев…

– Перестань, – отмахнулся от него Сейфуллах, – Я тебя разыграл, как дурачка, а ты повелся. Возможно, я и болел, но с памятью у меня пока хорошо. И со слухом тоже. Но я же должен был как-то наказать тебя за то, что ты слишком долго меня спасал. Если бы я не злился так сильно, то давно бы сдох в той вонючей башне с трупами. Аллюрда Сарадха! Дай мне руку.

Понимая, что отвык от многословия Сейфуллах, Арлинг озадаченно протянул ему руку. Словно боясь, что Регарди отдернет ее, Аджухам крепко схватил его за запястье и неожиданно поцеловал в ладонь.

– Спасибо, что не поверил в мою смерть, – прошептал он, окунув их обоих в неловкое молчание.

– Все, моя остальная благодарность будет потом, – пропыхтел Сейфуллах, подтягиваясь на циновке, чтобы сесть. – Но если кому проболтаешься, что я целовал тебе руку, будешь гореть в костре пайриков во веки вечные. И лицо сделай проще.

Понимание того, что Аджухам выказал ему самое большое уважение, которое один кучеяр может проявить к другому – равному, дошло до Арлинг не сразу. Слов не нашлось, и он замер, чувствуя себя загнанным в угол.

– Расслабься, халруджи, – махнул рукой Сейфуллах. – Потом будем разбираться, кто кому должен. Мы ведь в Пустоши Кербала, верно? Обделаться можно от страха, если представить, что все это по-настоящему. Если бы раньше мне сказали, что я буду валяться в лечебнице серкетов и изображать будущего слугу Нехебкая, я забил бы такого умника камнями. Надеюсь, у тебя есть план?

Наверное, Регарди слишком усердно кивнул, потому что Аджухам пробурчал:

– Я так и знал, что нет. Ладно, что-нибудь придумаю. Эти серкеты неплохо врачуют. Через неделю можем отсюда сваливать. Кстати, у тебя чертовски хорошо получается притворяться зрячим. Но это ничего не меняет. Как только мы покинем эту чертову гостеприимную обитель, наденешь свою повязку немедленно. А то я и так чувствую себя проклятым.

Арлинг кивнул, чувствуя, что ему не хватало привычного бурчания Сейфуллаха.

– Мне нужна неделя, чтобы найти имана, – уверенно кивнул он, не зная, кого обманывает сильнее – себя или Сейфуллаха.

Продолжить разговор не получилось. Арлинг поднял руку, призывая Аджухама к молчанию. Человек был один и ступал едва слышно, но уверенно направлялся в их сторону. Арлинг поднялся с пола как раз вовремя, чтобы встретить настоятеля Пустоши Бертрана. Видя их растерянность, неожиданный посетитель сделал приветственный жест рукой и непринужденно уселся рядом с Сейфуллахом на циновку, пригласив Регарди последовать его примеру. Если бы Бертран был не один, Арлинг решил бы, что их обман раскрыт, и наступил час расплаты. Но с настоятелем никого не было, а в озерном зале царила тишина.

– Я несказанно рад, что тебе лучше, – приветствовал Бертран Аджухама. – Тебе пришлось нелегко, но именно это и требуется от нас, когда мы приходим на служение Нехебкаю. Мы живем, чтобы быть благословением для него и делать ту работу, которую он дает. Я уверен, что ты скоро поправишься и станешь ценным орудием в руках Совершенного. Я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе в этом.

Сейфуллах кивнул, и Арлинг почти увидел, как на лбу Аджухама образовались складки – будущий «ученик» собирался с мыслями. Впрочем, Бертран не нуждался в изысканных ответах и продолжил, на этот раз, обращаясь к Регарди:

– Надеюсь, тебя хорошо разместили и ты ни в чем не нуждаешься, учитель Амру. Ты можешь оставаться в Пустоши столько, сколько это потребуется.

– Ваша забота подобна солнцу на небосклоне рая, о настоятель, – произнес Арлинг в лучших традициях кучеярской вежливости. – Я согрет и обласкан вашим гостеприимством, мое тело сыто, а душа спокойна. Если этот мальчик пройдет Испытание Смертью и станет серкетом, истинным слугой Нехебкая, моя жизнь преисполнится совершенного и законченного смысла.

Халруджи постарался вложить в голос, как можно больше уважения, но притворяться перед человеком, который предал имана, было непросто.

Бертран коснулся пальцами лба, показывая, что принимает его благодарность, и Арлинг не заметил в его движениях фальши. То ли он действительно ему верил, то ли был еще лучшим обманщиком, чем сам Регарди.

– Ты начнешь подготовку позже, чем другие ученики, но время здесь не имеет значения, – снова обратился Бертран к Сейфуллаху. – Не нужно бояться. Страх – это самый опасный противник. До Испытания тебе придется пройти три порога, которые подготовят твое тело и душу к служению Нехебкаю. Подождем неделю. Этого времени будет достаточно, чтобы ты окреп и набрался сил.

– Я готов, настоятель, – уверенно кивнул Аджухам. Похоже, за пару минут ему удалось вжиться в новую роль куда лучше, чем смог Регарди за те часы, что провел в Пустоши.

– Служение Нехебкаю всегда было единственной целью моей жизни, – с жаром в голосе продолжил Аджухам. – Я прошу Индигового помочь мне познать себя, отказаться от гордыни и слабостей. Я хочу повиноваться ему, чтобы он вел меня в темноте мире, указывая путь светом своей мудрости и совершенства.

«Только не переиграй», – поморщился халруджи, неожиданно подумав, что это он должен был говорить эти слова. Много лет назад один слепой ученик из Школы Белого Петуха готов был уничтожить весь мир и себя вместе с ним ради тайн Изгнанного бога. Только к словам Сейфуллаха он кое-что бы добавил: «Буду повиноваться тебе, Нехебкай, чтобы ты вел меня к Магде, освещая путь светом справедливости и правосудия». Но сикелийское солнце выжигало мечты, превращая их в пыль и песок, гонимые ветром.

– Быть членом нашего братства – неописуемо чудесная вещь, – произнес, тем временем, Бертран, отвечая Сейфуллаху. – Она подобна великому, спокойному, полному света океану, столь удивительно единому, что малейший трепет сознания, как молния, мгновенно пробегает от края и до края. Это великое море общего сознания серкетов, истинных слуг Нехебкая. Когда ты станешь его частью, то удивишься тому, как постоянно ощущается наличие огромной, почти ужасающей ясности и уверенности, которую ничто и никогда не может поколебать. Ты станешь сверхчеловеком, частью Совершенного Бога.

– Неделя, Арлинг, – зашипел Сейфуллах, когда Бертран покинул их, пожелав скорейшего выздоровления Аджухаму. – Ищи имана, где хочешь и как хочешь, но чтобы через пять дней меня здесь не было. Я не собираюсь играть в игрушки этих безумцев. И тебе не позволю.

Регарди и сам знал, что время ускользало, словно песок сквозь пальцы. Однако тревожило другое. Ученикам Аттея тоже говорили о порогах и подготовке к Испытанию, но с ними общался Веор и другие, «рядовые» серкеты. Почему настоятель, главный Скользящий, вдруг решил проявить внимание к чужаку и «больному» ученику из обычной школы? Хотелось верить в то, что это было привычным гостеприимством, но болезнь Аджухама не казалась достаточным объяснением неожиданного визита.

Что-то подсказывало – у них не было той недели, которую пообещал Бертран.

Глава 2. Выход должен быть

Через четыре дня один из учеников, тот самый, что обнимал настоятеля за ноги при первой встрече, заявил, что готов к Испытанию Смертью. Саалдан, так его звали, стал проходить «пороги» уже на следующий день после прибытия в Пустошь. Он уходил вместе с Веором рано утром и возвращался к другим ученикам поздно вечерам. На все расспросы отвечал скупо, объясняя молчание тайной посвящения. Проследив за ним, Арлинг выяснил, что его уводили в нижний уровень крепости, который, по словам Веора, был заполнен водой. Проникнуть вниз не удалось, так как пещера охранялась воинами Нехебкая.

Саалдан прошел «пороги» за три дня, четвертый думал, а на пятый объявил, что готов. За ним пришел сам Бертран.

– Простись с живыми, – предложил он ему, но Саалдан лишь коротко мотнул головой. Он давно попрощался с миром. Другие ученики провожали его завистливыми взглядами. Много лет назад точно так же Регарди провожал Беркута, когда он уходил из Школы Белого Петуха, чтобы пройти Испытание и стать серкетом. Сейчас прах друга лежал у Арлинга в нагрудном кармане и жег сердце. Смерть была ему не нужна, ведь где-то в Пустоши его ждал иман. Порой казалось, что его поиски так же тщетны, как и попытки найти Магду, застрявшую между небом и землей. Его любовь не давала Магде умереть, а она не позволяла Регарди найти смысл среди мира живых.

Несмотря на то что все ученики Аттея пришли в Пустошь, чтобы пройти Испытание, многие медлили. Они часами изнуряли себя тренировками в специальных залах, которые показал им Веор. Пользуясь разрешением серкетов, Регарди заглянул в них в первую очередь. Отчего-то его не удивило, что они были похожи на Огненный Круг. Беговые дорожки, ямы с подвешенными над ними бревнами и многочисленные тренажеры были заключены в тесные оболочки пещер, и Арлинг подумал, что учитель поступил мудро, устроив такую площадку на открытом воздухе. И хотя порой на Огненном Круге неимоверно жгло солнце, заставляя учеников страдать от зноя, здесь, в замкнутых клетках подземелья, дышалось еще труднее. Впрочем, серкеты чувствовали себя комфортно в отличие от учеников Аттея, которые задыхались уже после нескольких минут работы в залах. Наблюдая за их усилиями, Арлингу казалось, что они свернули не туда, а серкеты намерено не давали им подсказки. С некоторых пор Испытание Смертью перестало казаться ему испытанием силы и выносливости. Что-то подсказывало: главный экзамен серкетов не был поединком со смертью. Сражаться предстояло с самим собой.

Пока будущие слуги Нехебкая готовились к порогам, стирая в кровь ладони о тренажеры серкетов, Арлинг не терял времени. Днем он старался быть на виду, наблюдая за учениками или ухаживая за Сейфуллахом, которому становилось то лучше, то хуже, а по ночам исследовал многочисленные комнаты озерного зала, который серкеты называли Сотовым. Он действительно напоминал улей, где озеро было центральным ложем королевы-матки, вокруг которого налепили свои кельи серкеты-пчелы. Большинство комнат были обычными складами, где хранились ящики с провиантом, странными камнями и другими непонятными Регарди вещами. Он не уделял им большого внимания, озадаченный другим вопросом. Несмотря на то, что на четвертую ночь он облазил почти все помещения Сотового Зала, обнаружить лестницу, ведущую наверх, в башню крепости, так и не удалось. Он нашел несколько пустующих столовых, оставшихся от тех времен, когда в Пустошь приходило больше учеников, библиотек, забитых старыми свитками, и молитвенных комнат, заполненных оплывшими свечами, которые порой достигали двух салей в высоту. Остальные комнаты служили тренировочными залами, либо пустовали.

Оставалось помещение, куда ушел Саалдан, и которое охранялось воинами Нехебкая. Однажды притворившись, что ему нужно вытряхнуть сапог, Арлинг уселся на землю в паре салей от входа в комнату и погрузился в ее звуки. Разведка хороших результатов не дала. Ему показалось, что он услышал плеск воды, запертой в маленьком помещении. Возможно, комната была полузатопленной и использовалась для проведения ритуалов. Имана там быть не могло.

Скользящие оказались большими хитрецами, чем он предполагал. Они наполняли Сотовый Зал каждое утро, появляясь из тех пещер, которые много раз были обследованы Арлингом. Оставалось одно – они пользовались потайными ходами, которые пока были ему неизвестны. Вечером Скользящие уходили постепенно, словно вода из чана с засоренным сливом. Они разбредались по разным комнатам, подолгу задерживаясь у порогов и шепча молитвы. Выждав время, Регарди проникал следом, но находил лишь пустую комнату – Скользящие исчезали. Однажды он попробовал войти в нее одновременно с серкетом, но его мягко остановили. «Наверное, в пещерах есть что-то, заметное только для зрячих» – думалось ему, но голос имана шептал в голове: «Не сомневайся в себе никогда», и Регарди гнал такие мысли прочь.

Решив сменить тактику, он стал больше общаться с Веором, надеясь выведать у него что-нибудь полезное, но их короткие диалоги напоминали разговоры со жрецами Амирона в далеком прошлом его юности.

– Почему в этом зале так много серкетов? – как-то спросил он Скользящего, когда тот принес ему ужин. – Ведь он для учеников.

– Это наш общий дом, здесь все свои, – уклончиво ответил Веор, и халруджи задал вопрос по-другому:

– Я заметил, что некоторые серкеты обходят озеро раз по десять, даже не останавливаясь. Вы так гуляете? Или это особые тренировки для посвященных?

Веор усмехнулся.

– Ты мыслишь, как мирянин, но это простительно. Становясь слугой Нехебкая, серкет остается человеком, который подвержен слабостям. Искушения мира преодолеваются силой молитвы. И ходьбой. Чем греховнее были твои мысли, тем больше шагов ты должен сделать.

– А кто определяет… степень греховности?

– Настоятель.

– Вы исповедуетесь ему? На моей родине люди приходят к жрецам Амирона, чтобы рассказать о слабостях и получить прощение за грехи. Считается, что они сами себя наказывают – муками совести.

– Здесь иной мир, – покачал головой Веор. – Настоятелю не нужно признание серкета, чтобы узнать о его грехах. Становясь слугой Нехебкая, человек сливается с единым сознанием Скользящих. Слова не нужны.

– Вы читаете мысли друг друга?

– Не торопись с выводами, учитель Амру. Есть вопросы, на которые я не могу ответить.

«Ладно, жрец, – подумал Арлинг, – Попробуем по-другому».

– А если серкет согрешит сильно? Например, поддастся эмоциям, гневу, убьет кого-то? Или… потеряет веру и уйдет из Пустоши?

Последний вопрос был настолько же важным, насколько и опасным. Арлинг специально не стал выделять его, стараясь скрыть волнение под праздным любопытством чужака, скучающего в незнакомом месте. И хотя он ожидал, что Скользящий откажется отвечать, Веор торжественно произнес:

– Когда случается такая ужасная вещь, как падение среди посвященных, то через все обширное сознание пробегает дрожь страдания. Отделение одного брата от остальных рвет струны нашего сердца. Но заблуждающийся брат никогда не отсекается окончательно, как бы далеко он ни ушел. Когда-нибудь, где-нибудь, каким-то образом он возвращается, так как его связь с Нехебкаем не может быть разорвана никогда. Мы мало знаем об утомительном пути испытаний и страданий, который он должен будет пройти, прежде чем снова слиться с остальными.

– Вы вернете его, или он сам вернется? – уточнил Арлинг, вспоминая о том, сколько усилий потратили Скользящие, чтобы схватить имана. Три года назад он сам попался в одну из их ловушек, предназначенных для учителя.

– Голос Нехебкая остается в нем, как бы сильно он не уклонился от пути, – ответил Веор. – В один прекрасный день он звучит в нем снова, разрывает на части и отделяет его страсти от божественных возможностей. На сбившегося с пути обрушивается вся сила общего сознания братства, и он возвращается. Все возвращаются.

Неприятная мысль кольнула Арлинга, словно жало скорпиона.

А если Веор прав? Если иман вернулся к серкетам, слился с общим сознанием Нехебкая и теперь специально скрывался от бывшего ученика? Что если так?

Разговор с Веором посеял опасные семена тревог и сомнений, которые затаились, ожидая своего часа. Ему казалось, что с тех пор как он попал в Пустошь, минула вечность. Дни в подземелье тянулись медленно и неторопливо. Серкеты никуда не спешили, напоминая пылинки, которые вздымались солнечным лучом ранним утром и беспорядочно кружились в воздухе до тех пор, пока вечерние сумраки не опускали их на землю. Время в Пустоши было тягучим, словно застывшая патока, в которой можно было застрять навеки.

Наблюдая за Скользящими, медленно бредущими по веревочным мостам над озером, Арлинг не мог избавиться от ощущения, что стал зрителем спектакля, разыгранного только для него. Он был уверен в одном. Не таким серкетом был иман, когда уходил из Пустоши много лет назад. Не таким серкетом хотел стать его молодой ученик, когда принял участие в Боях Салаграна вопреки запрету учителя. Что-то было не так в нынешних Скользящих, очень сильно «не так». И хотя ответ лежал перед ним, сверкая темными гранями могущества Подобного, он предпочитал искать другие причины, не замечая очевидного. Подобный, укрывшийся за Гургаранскими горами, еще не покорил Сикелию, но успешно закончил давнюю войну с бывшими братьями по вере, превратив их в рядовых жрецов, слепо поклоняющихся песчаному богу. Слуги Нехебкая в Пустоши Кербала ничем не отличались от слуг Амирона в далекой родине Арлинга – Согдарии. Возможно, Испытание Смертью тоже не было прежним, став еще одним бессмысленным ритуалом.

Серкетов можно было обвинять в чем угодно, но целителями они были хорошими. Сейфуллах поправлялся не так быстро, как хотелось бы им обоим, но с каждым днем ему становилось лучше. Когда он смог ходить, то стал покидать комнату, с неподдельным интересом наблюдая за Скользящими и учениками Аттея. Сейфуллах легко вжился в роль будущего серкета и, выучив молитву Нехебкаю, читал ее с не меньшим жаром, чем Цуф или Ваней. Чаще всего он проводил время в Земляном Зале, который получил свое название из-за обилия ям и беговых дорожек. Если в других пещерах, пол был каменный, то в этом поверхность была покрыта слоем земли, обильно смешанной с песком. Арлинг подозревал, что ее запах напоминал Сейфуллаху о родине. Впрочем, ученики Аттея тоже полюбили этот зал больше других и подолгу в нем тренировались. К халруджи они по-прежнему относились с прохладой, видя в нем чужака, зато быстро прониклись симпатией к больному Аджухаму. Когда Сейфуллаху было плохо, и он не мог сидеть в тренировочном зале, будущие серкеты приходили к нему сами. Регарди оставалось только удивляться врожденному обаянию мальчишки.

– Мы что-то делаем не так, – однажды сказал Сейфуллах, когда они сидели вдвоем в Земляном Зале и наблюдали, как ученики Аттея пытались преодолеть насыпной вал с препятствиями. Аджухам парил ноги в чане с целебным маслом, который принес Веор, а Регарди чистил сапоги – отчасти, чтобы занять руки, отчасти, чтобы прогнать воспоминания об Огненном Круге и Школе Белого Петуха, которые всегда нападали на него в тренировочных залах Пустоши.

– Немного терпения, – попросил он. – Я найду подземные ходы, которые ведут наверх. Возможно, еще раз поговорю с Веором.

– Ты можешь проползти на брюхе весь Озерный Зал, нюхая каждый угол, и ничего не найдешь, – фыркнул Аджухам. – И серкеты тебе ничего не скажут. Нужно действовать по-другому.

– Сомневаюсь, что жрецы «по-другому» расскажут, как попасть в башню, – Арлинг истолковал слова Сейфуллаха по-своему. – У нас еще есть немного времени. Когда его не останется, тогда и начнем войну.

– Вот сижу и гадаю, каким местом ты думаешь, – сердито пробурчал Аджухам. – Ты их пытать что ли собрался? Я не сомневаюсь в твоих боевых способностях, но пока ты будешь убивать себя, сражаясь с армией серкетов, меня прикончат первым. А я не могу умереть, потому что враг жив и продолжает уничтожать мою страну. Мы с тобой тут застряли, а Маргаджан времени даром не теряет.

«Мне кажется, или ты меня упрекаешь?» – подумал Арлинг, но Сейфуллах продолжил:

– Мер делиться на тех, кто проигрывает, и тех, кто выигрывает. Я свою долю проигрыша получил сполна. Мой отец говорил: «Если не получается идти вперед, иди назад». Я скажу тебе так. Если ты не можешь найти путь наверх, ищи путь вниз. Ты пробовал проникнуть в ту комнату, где они проходят «пороги»? Ты говорил, что она затоплена, но, возможно, из нее есть проход, который ведет наверх. Если серкеты проводят там церемонии, то они должны как-то готовиться к ним. Я ни разу не видел, чтобы Скользящие заходили в ту комнату из Озерного Зала. Только, когда приводят учеников на испытания. Значит, они пользуются тайным ходом. Тебе нужно обследовать то место.

– Для этого мне придется убить хотя бы одного серкета, – едко ответил Регарди. Оказывается, он успел отвыкнуть от «поучений» Сейфуллаха.

– Брось, – махнул на него рукой Аджухам. – Перестань думать задницей. Не все нужно делать силой. Попробуй их расспросить.

– Сомневаюсь, что Веор добровольно расскажет мне о тайных путях.

– Арх! – всплеснул руками Сейфуллах. – Такое впечатление, что это ты переболел смертельной болезнью, а не я. И твои мозги покрылись плесенью. Разве только серкеты ходят в ту комнату? А как же ученики? Многие уже прошли большую часть «порогов». Думаю, они успели запомнить там каждый угол. Вот и спроси их, есть там дверки или нет.

– Не думаю, что они станут откровенничать с чужаком, – поморщился Регарди. – Они все-таки к посвящению там готовятся, а не книжки читают.

– «Не думаю», «сомневаюсь», – передразнил его Аджухам. – Время идет, но ничего не меняется. Придется все делать самому.

Арлинг пожал плечами, не веря, что предложенный вариант может быть полезен. Несмотря на то что он жил в одной комнате с учениками Аттея, привыкнуть друг к другу они так и не смогли. Молодые кучеяры относились к нему настороженно, видя в нем чужака из другой страны и школы. Когда он заходил, они умолкали или переходили на шепот. Их подслушать было не трудно, но ничего важного в их вечерних беседах халруджи не узнал.

Однако Сейфуллах не оставил свою идею, и весь следующий день провел с учениками в тренировочных залах. Регарди не следил за ним, занятый изучением свитков в библиотеках Пустоши. Бумага была гладкая и тонкая, и ему удавалось прочесть в лучшем случае заголовки. Они были украшены декоративными письменами с рельефным узором, который легко «читали» пальцы слепого. К его великому сожалению, большинство свитков содержали молитвы и религиозные тексты о Нехебкае. И хотя было понятно, что в библиотеке для учеников не могли храниться книги с описанием тайных ходов Пустоши, в глубине души он надеялся найти архитектурные планы крепости или сведения о ее строительстве, которые могли бы подсказать, где держали пленных.

Разочарованный результатами дня и чувствуя неумолимый ход времен, Арлинг уселся на каменный берег подземного озера, сняв сапоги и опустив ноги в холодную воду. Чтобы занять руки и отвлечь голову, он принялся чинить брюки, надеясь, что за работой придумается что-нибудь полезное. Обращаться с иглой для шитья он научился гораздо позже, чем с иглой для метания в горло противника, и всем сердцем ненавидел это занятие. После Туманной Башни он сжег свою одежду, надев запасные брюки, которые уложил в тюки еще в Иштувэга, но за время перехода по такыру они успели порядком обтрепаться. То ли Вулкан, который поделился с ним одеждой, продешевил на ткани, то ли пустынные пайрики висели на нем всю дорогу, проделав в ткани множество ненужных отверстий, но по приходу в Пустошь, одежда нуждалась в хорошей починке.

Был глубокий вечер. Белая плесень на стенах, по которой серкеты отмечали время, почти перестала светиться, означая приближение ночи. Озерный Зал опустел, и по мостам бродило лишь несколько Скользящих. Очевидно, их мысли были настолько греховны, что они собирались ходить до утра.

Вода в подземном озере была холодной, даже ледяной, но Арлингу было приятно. Голова гудела от напряжения, и наверняка бы лопнула, если бы не спасительный холод, поднимающийся от ног по всему телу. Халруджи раздумывал о том, чтобы погрузиться в воду целиком, когда услышал быстрые шаги. Через секунду к звукам присоединился запах, и он узнал Цуфа, одного из учеников Аттея.

Затаив дыхание, чтобы не спугнуть кучеяра, Регарди наблюдал, как тот уселся в сале от него и тоже хотел было свесить ноги с берега, но передумав, поджал их под себя. Кучеяры, которым с детства прививали глубокое уважение к воде из-за ее недостатка, никогда не могли позволить себе бездумно болтать в ней ногами. Но, возможно, Цуфу было просто холодно. Итак, Сейфуллах не смог ничего выведать сам и прислал к нему Цуфа, надеясь, что получится у Арлинга. Аджухаму всегда было важно сохранить лицо. Регарди быстро перебрал всю информацию, которую знал о Цуфе. Не очень решительный, немного завистливый, он преувеличивал собственные слабости и не видел своих возможностей. Удивительно, как Аттей вообще разрешил ему проходить Испытание Смертью. Цуф был единственным из всех новых учеников, который не прошел ни одного «порога». Интересно, что делают серкеты с теми, кто не справлялся с предварительными испытаниями? Отсылают обратно, обрекая на позор до конца дней? Впрочем, за неудачу Цуфа можно было зацепиться.

Через пару секунд ученик его окликнул:

– Мастер Амру, Сейфуллах сказал, что Вам было разрешено пройти Испытание. Это правда?

Почему из всех сказок и выдумок Аджухаму понадобилось придумывать ту, которая была ближе всех к истине? И которая была столь же опасна, сколь и болезненна.

– И да, и нет, – осторожно ответил Арлинг, и, чувствуя интерес мальчишки, пояснил.

– Мне позволили его пройти, но я… провалился. Это было давно, сейчас другие времена и другие правила. То испытание, которое будете проходить вы, ничем не похоже на то, что выпало мне.

Вот так, нужно немного сгладить углы, которые понастроил Сейфуллах.

– И у вас тоже были «пороги»?

– Нет, – соврал Арлинг. – Мое испытание проходило в другом месте. Но я слышал о твоих трудностях. Ты можешь рассказать мне. Вдруг я проходил что-то подобное.

И хотя он боялся, что спугнет мальчишку столь прямым вопросом, Цуф словно только его и ждал.

– Здесь все не так! – горячо прошептал он. – Нам не говорили ни о каких «порогах». Почему все их проходят, а меня возвращают обратно?

– Твои друзья рассказывают о том, как им это удалось?

– Рассказывают, – со вздохом ответил Цуф, – но в том-то и дело, что у всех по-разному. Ванея заставили нырнуть в озеро и просидеть под водой столько, сколько сможет. Он чуть не задохнулся, но ему сказали, что он готов. Закра стоял на одной ноге несколько часов и читал вслух молитву Нехебкаю. Он тоже прошел. Я думал, что у меня будет что-то подобное, но мне стали задавать дурацкие вопросы.

– И много серкетов было на твоем испытании?

– Да много в ту комнатенку и не поместится. Человека три с настоятелем. В ней очень тесно, у одной стены что-то вроде чана с водой, у другой стулья для серкетов. Остальное все, как и в других комнатах, которые наверху. Влажные стены, каменный потолок, на полу циновки. Две двери.

Арлинг слушал с замиранием сердца, не веря, что Цуф сам рассказал ему то, о чем он собирался его спросить.

– Почему две?

– Одна – та, что ведет из Озерного Зала, через нее заходим мы. Вторая находится за чаном с водой, я ее не сразу заметил. Оттуда всегда выходит настоятель.

– Она заперта? Та дверь, из которой приходит Бертран?

– Не знаю, – пожал плечами Цуф. – Во всяком случае, ключа я у него никогда не видел, да и открывалась она бесшумно. Завтра попробую еще раз. Хоть бы вопросы придумали другие, а то задают одни и те же.

– А что за вопросы? – не удержавшись, спросил Арлинг. Цуф уже рассказал все, что ему нужно было знать, но халруджи вдруг стало интересно.

– О каких-то символах, – проворчал кучеяр. – Да это и не вопросы даже. Настоятель просто показывает мне предметы, а я должен что-то ответить. Понятно, что они ждут, как я их истолкую. Клянусь мамой, я выложил им все, что знаю, а они каждый раз отправляют меня обратно – думать.

– И что же это за предметы?

– Ну, например, масляная лампа, – тяжело вздохнул Цуф. – Что я знаю о лампе? Это свет, путь, дорога, возможно, рука, которая ее держит. Масло нужно, чтобы она горела. В крайнем случае, например, в походе, его можно съесть. Значит, это еда, человек, жизнь. Потом был плащ. Я сказал: одежда, тепло, дом, уют, забота. И еще старость – плащ был очень потрепанным, весь в дырах. Им не понравилось. Показали палку. Длинная такая, в человеческий рост. Она напомнила мне шест, какими мы в школах тренируемся. Значит, драка, сила, могущество, ловкость. Еще смерть – палкой ведь можно убить. А если вспомнить о дереве, из которого она сделана, то это жизнь. Дерево живое, дает плоды, кормит нас и скотину. Опять не то. И так два раза подряд. Мне лампы и плащи уже снятся, но большего придумать не могу. Вот тебе, мастер Амру, что эти вещи напоминают?

Сердце болезненно сжалось. Школу… Эти вещи напоминали ему время, которое исчезло навсегда.

«Не хочешь думать, – покачал головой иман, когда Арлинг стал ему рассказывать про свет, силу и старость. – Ответы должны идти отсюда». И твердый палец учителя стучал ему по груди.

– Лампа – это разум, освещенный знанием, – помолчав, ответил халруджи. – Она освещает настоящее, прошлое и будущее. Открывает совесть и освещает изгибы сердца. Плащ означает совершенное самообладание, которое освобождает от внешнего и инстинктивного. Палка – это посох. Тот, кто держит посох, получает помощь от тайных и вечных сил природы. По легенде, когда серкеты покинули города, они оставили с собой все богатства и накопления, взяв в пустыню лишь три предмета. Лампу, плащ и посох.

– Ого, – присвистнул Цуф. – В жизни бы такого не придумал. А что ты еще знаешь о серкетах?

Вопрос был интересным. Арлинг ровным счетом ничего не знал о Скользящих, которых они встретили в Пустоши. Эти серкеты поклонялись Нехебкаю, слепо подчинялись настоятелю и отмаливали греховные мысли хождением вокруг подземного озера. Они ничем не отличались от жрецов Амирона в его далекой родине. Но халруджи кое-что знал о других серкетах, тех, о которых рассказывал ему иман и которыми он грезил многие годы ученичества в Школе Белого Петуха.

Вслушиваясь в звук воды, омывающей его ступни, Регарди медленно произнес:

– Серкет царствует над суеверием и спокойно идет во мраке, опираясь на посох, закутавшись в плащ и освещая себе путь лампой. У него нет ни сомнительных надежд, ни бессмысленного страха, ни неразумных верований. Его лампа – это знание, плащ – скромность, посох – символ его силы и смелости. Он знает тайны будущего, смеет в настоящем и молчит о прошлом. Ему известны слабости человека. Его можно увидеть печальным, но никогда унылым или отчаявшимся. Он может быть бедным, но никогда униженным или жалким, он может быть преследуемым, но не устрашенным и побежденным. Он помнит об изгнании. Он познал себя и отказался от гордости.

Помолчав, Арлинг добавил, чувствуя, как в груди загорается огненный шар тоски по учителю:

– А еще серкет – это армия одного человека. Такая армия подобная льву и гиене, песчаной буре и ветрам-теббадам, грому и молнии. Потрясающая и таинственная, она внушает благоговейный страх всему миру. Однажды встретив, ты можешь полюбить его больше, чем себя. И отдать ему свою жизнь.

Они еще немного посидели в молчании, после чего Цуф ушел спать, чтобы набраться сил перед очередным порогом – завтра ему предстояло рассказывать серкетам о лампе, плаще и посохе. Понимая, что наболтал лишнего, Регарди не испытывал чувства сожаления. Ему нужно было произнести эти мысли вслух, чтобы понять, что именно сделал Подобный с серкетами. Возможно, раньше каждый Скользящий из Пустоши и был подобен армии одного человека, но войну с Подобным серкеты проиграли.

Завтра предстоял тяжелый день не только для Цуфа. Время истекало, Аджухам поправлялся, а силы имана могли быть на исходе. Завтра, после того как Цуф пройдет – или не пройдет – свой порог, Регарди проникнет в ту комнату, усыпив охранника. Дороги назад уже не будет. В плане было столько дыр, что через них можно было разглядеть даже холмы его далекой родины, но Арлинг решил, что медлить больше не станет. Оставалось предупредить Сейфуллаха. И хотя в голове противно звенела мысль о том, что в случае его провала Аджухам оставался незащищенным, халруджи уверенно прогнал ее. Все получится.

Но в тот вечер случилось еще одно событие, которое заставило его в очередной раз изменить планы.

Направляясь в комнату к Сейфуллаху, Арлинг столкнулся с Веором, который его искал.

– Мастер Амру, – официально обратился он, и Регарди забеспокоился. Серкетам было еще рано что-то подозревать.

– Настоятель Бертран приглашает вас позавтракать в его покоях в башне. В случае вашего согласия я приду за вами утром.

И хотя Арлинг думал, что готов к неожиданностям, такого поворота событий он не ждал. Приглашение на совместный завтрак с настоятелем могло быть чем угодно, но умело расставленной ловушкой он бы его не назвал. Если бы Скользящие хотели убить его, то сделали бы это давно – подложив в пищу яд, обрушив на него камни в пещерах, столкнув в озеро там, где он бы не выплыл. Удобных случаев было множество. Оставалось надеяться на внезапное везение, вызванное любопытством главного серкета к чужестранцу. Вряд ли в Пустошь приезжало много драганов.

– Передайте настоятелю, что я с великой благодарностью принимаю его приглашение, – произнес Арлинг, кланяясь Веору. На том и расстались.

«Началось», – подумал Арлинг, направляясь в комнату Аджухама чтобы рассказать ему о неожиданной удаче. Возможно, ему удастся освободить имана без лишней крови, которая обычно сопровождала его по жизни. И хотя Регарди никогда не признался бы себе в этом, очевидным было одно – он устал от смерти, и надеялся, что она устала от него тоже.

***

Арлинг медленно поднимался за Веором по лестнице и думал о наставлениях Аджухама. Они были странными. «Знаю, зачем он тебя пригласил, – ворчал Сейфуллах. – Не касайся его рук, не кланяйся три раза подряд и не вздумай трогать себя за щеки». Что Аджухам знал о серкетах, чего не знал Регарди, выяснить не удалось. На прямые вопросы Аджухам отвечать отказался, заявив, что не собирается разжевывать очевидные истины. Не став настаивать, халруджи оставил кучеяра в весьма хмуром расположении духа.

Когда Веор провел Арлинга в охраняемую комнату, где ученики проходили «пороги», Регарди убедился, что Сейфуллах был прав. Чтобы подняться наверх, в башню, им пришлось спуститься вниз – через ту самую дверь, которую описывал Цуф. Миновав сырой, пахнущий плесенью лабиринт из спутанных коридоров, они оказались у подножья каменной винтовой лестницы. Арлинг старательно запоминал дорогу, но вскоре был вынужден признать: даже если бы он убил охранника и проник в тайную комнату, то надолго застрял бы в подземных лабиринтах Пустоши. Несколько раз Веор останавливался, прежде чем войти в очередную комнату-переход, и Регарди мог только догадываться, какие ловушки она скрывала. За дверьми слышалось то гудение огня, то лязг метала, то щелчки самострелов. Все это очень напоминало дом имана в Школе Белого Петуха. Вспоминая, сколько времени ему потребовалось, чтобы научиться безопасно ходить по жилищу учителя, Арлинг сомневался, что сумел бы за одну ночь преодолеть все ловушки серкетов. Если бы вообще сумел. Пустошь Кербала показала зубы и когти, о которых он догадывался, но в которые не хотелось верить – слишком мирную картину являли собой Скользящие. Обитатели Пустоши изменились, но сама Цитадель осталась прежней – неприступной, опасной, манящей.

Когда они вышли в высокий колодец, сужающийся кверху, воздух стал суше, а температура выше. И хотя внутри башня, как и подземный зал, освещалась факелами и чадящими лампами, тепло, поднимающееся стен, подсказывало о раскаленном светиле, нагревающем Пустошь снаружи. Запахи тоже стали другими. Исчезли следы плесени и грибка, зато вернулись ароматы обожженной солнцем глины и жилых помещений. Если подземелье напоминало ритуальное место, то в башне, несомненно, обитали люди. Регарди уловил запахи жареного мяса и вареной каши, мокрого белья и мыльного порошка. Дом серкетов пах как жилище обычных людей. И хотя было понятно, что где-то они должны были готовить себе пищу и стирать одежду, но отчего-то запахи жизни тревожили сильнее запахов смерти, которые давно стали привычными и почти родными.

Бертран встретил его на верхней площадке лестницы, которая вела в небольшие, но хорошо освещенные солнцем покои. «Осторожнее», – велел себе Арлинг, переступая порог и чувствуя, что главный Скользящий не сводит с него глаз. «Он знает, что ты слеп, и ждет, когда ты ошибешься», – противно шептал внутренний голос.

Притворившись растерянным, Регарди замер, стараясь собрать как можно больше информации о новом месте, пока настоятель не предложил ему пройти дальше. Богатые запахи дерева – полированного и покрытого лаком – подсказали, что комната обильно обставлена мебелью. Многочисленные этажерки, стулья, стульчики, кушетки и столики превращали покои Бертрана в ловушку для слепого, бросая вызов способностям халруджи. Тяжелый гобелен на стене справа пах пылью, а с бронзовых подсвечников на стене у окна давно не счищали восковой нагар. Где-то чирикала птица. Ее голос доносился приглушенно, и Арлинг догадался, что комната, где он стоял, соединялась с другой – очевидно, спальной. Вместе с голосом птицы, оттуда раздавалось странное щелканье, понять причину которого не удалось. Борясь с желанием спросить о его источнике у Бертрана, Регарди медленно прошел к низкому столику, накрытому у окна. Узорчатые створки преломляли лучи солнца, задерживая жар, но наполняя комнату причудливыми тенями. Они больше подошли бы для дворца в богатом кучеярском городе, чем для суровой обители последних слуг Нехебкая.

– Что это щелкает? – спросил Арлинг, закончив официальные приветствия и сопротивляясь желанию отодвинуться дальше. Столик был мал, и лицо настоятеля находилось слишком близко. Регарди чувствовал не только его дыхание, в котором так четко выделялись ноты мяты и фенхеля, словно Бертран недавно сжевал целый пучок пряностей, но и движение его глаз, которые неотрывно следили за ним, будто поджидая, когда слепой ошибется. Наконец, халруджи нашел удобный вариант и прикрыл веки, притворившись, что смотрит в пол. Пусть Бертран думает, что он смущен до ужаса.

– Часы, – гордо пояснил настоятель, наливая чай в тонкую фарфоровую чашку. Регарди уловил в напитке запах ягод сайи и задумался. К ядовитым они не относились, но обладали сильным успокаивающим действием. Возможно, настоятель хотел расположить собеседника к беседе в незнакомой обстановке, а может, что-то задумал. Подождав, когда Бертран сделает глоток первым, Арлинг пригубил напиток, решив, что ягоды сайи ему не повредят. Напряжение давно мешало сосредоточиться.

– Подарок моего друга Азатхана, – тем временем, продолжил настоятель. – Их изготовили из цельного куска самшитового дерева в Иштувэга. Правда, мастера уже нет в живых. Бедняга не пережил эпидемию, а жаль. Я хотел заказать у него еще пару таких штуковин для моих друзей.

Упоминание Азатхана, серкета, который сыграл неоднозначную роль в жизни халруджи, заставило Арлинга опустить чашку на стол, чтобы случайное дрожание руки не выдало его. Впрочем, движение не осталось незамеченным.

– Вы с ним знакомы? – пытливо спросил Бертран, и Регарди понял, что может проиграть, даже не начав сражаться. Ягоды сайи оказались весьма кстати.

– Вряд ли нас можно назвать знакомыми, но мы встречались, – уклончиво ответил он. Настоятель, как и многие другие серкеты пустоши, не был похож на того Скользящего, о котором писал Махди, но он носил одежды воина Нехебкая, а его взгляд оставлял на коже кровоточащие царапины. Лгать такому человеку было опасно, а говорить правду – смертельно опасно.

Азатхан был не случайным человеком в жизни Арлинга. Если бы серкет не появился накануне последних Боев Салаграна, сейчас все было бы по-другому.

– Он приезжает в Пустошь завтра, – произнес Бертран. – Азатхан удивительный человек. Я уверен, вы можете узнать у него ответы на многие вопросы.

Худшей новости настоятель сообщить не мог. Несмотря на то что с их последней встречи минул не один год, Азатхан наверняка узнает его. К тому же Регарди догадывался о цели приезда главного предателя. Вероятно, не дождавшись, когда серкеты отправят имана за Гургаран, он решил лично проследить, чтобы указание Подобного было выполнено. А это означало, что у Арлинга, Сейфуллаха и учителя осталось два дня, чтобы покинуть Пустошь.

– Буду с нетерпением ждать этого момента, – поспешно пробормотал он, поняв, что задержался с ответом. – Здесь, в Пустоши, я каждый день открываю для себя столько нового. Уже предвкушаю наши беседы с уважаемым Азатханом.

Прозвучало фальшиво, но через секунду Арлинг допустил куда более серьезную ошибку. Настоятель протянул руку к вазе с фруктами, задев рукавом изящную сахарницу на тонкой стеклянной ножке. Халруджи, не задумываясь, подхватил падающую вещицу и только потом сообразил, что Бертран сделал это нарочно.

– Отличная реакция, – похвалил его настоятель. – Расскажите, как вы попали в Школу Дальнего Берега? Джемагул никогда не говорил, что у него служат драганы.

Никакой лжи, только правда, приправленная временем.

– Я сбежал из отцовского дома, когда мне было семнадцать, – сказал Арлинг, чувствуя себя на исповеди у жрецов Амирона. – Отец хотел, чтобы я стал чиновником, но… нам было не по пути. Оказавшись в Сикелии, я встретил женщину, которая помогла мне устроиться в новом мире. Она обучила меня кучеярским танцам, со временем они стали моим хлебом. С Джемагулом я познакомился в Иштувэга. Так случилось, что на тот момент в школе не было учителя танцев – последний умер от спирохеты. Джемагул спешил быстрее уехать из города и пригласил меня отправиться с ним. С тех пор я обучаю его учеников, и счастлив, что мне выпала честь провожать будущих серкетов в знаменитую Пустошь Кербала.

– А что стало с той женщиной? – с любопытством спросил Бертран.

– Умерла, – не задумываясь, ответил Арлинг. – Совершила ритуальное самоубийство во имя бога. Я прошу извинить меня, что не могу рассказать больше. Она много значила для меня, и я храню ее образ, спрятанным глубоко в сердце.

– Понимаю, – кивнул Бертран. – Любовь всегда приходит внезапно и уходит также.

«Ничего ты не понимаешь, проклятый жрец, – подумал Арлинг, с тоской вспоминая сестру имана. – Прости, что я прикрылся твоим чистым именем, Атрея, не здесь тебя нужно было вспомнить».

– Почему серкеты назвали эту крепость Пустошью? – спросил он, чтобы сменить тему. Разговоры о его прошлом не могли помочь отыскать учителя.

– Только там, где ничего нет, может возникнуть то, чего не было раньше, – с улыбкой ответил Бертран. – Мы построили дом, где могли бы изучать Нехебкая, а он – нас. Сознание бога подобно зеркальной глади такыра и холодному свету луны. Но стоит подуть ветру, и картина исчезнет. Достаточно маленькой тучки, чтобы закрыть от лунного света большой участок земли. В такыре всегда сухо и ясно, а луна такая огромная, что может поглотить мир.

А теперь настоятель напомнил имана, потому что Арлинг не понял ни слова из того, что он сказал. Учитель часто говорил загадочными метафорами, наслаждаясь тем, как мучительно его ученик пытается проникнуть в смысл сказанного. К счастью, Бертран не стал требовать от него понимания.

– Откуда вы знаете учение Махди, учитель Амру? – неожиданно спросил он. – Я слышал, как вчера вы цитировали его книгу одному из учеников. Вы рассказывали ему о серкетах. Глава восьмая, если я не ошибаюсь.

«Восьмая глава, третий раздел, параграф пятый. Об истинных слугах Нехебкая» – так назывался раздел Великой Книги Махди, которую Арлинг неосторожно прочитал Цуфу, когда они беседовали о серкетах на берегу озера. Теперь все стало на свои места. Бертрану захотелось выяснить, откуда рядовому учителю из школы Джемагула известно о тайном учении Махди, и он пригласил его к себе, чтобы разузнать правду. Стоило отдать ему должное, что он позвал его на завтрак, а не в пыточную. Лгать становилось сложнее, но халруджи уже понял правила игры.

Арлинг поставил чашку на стол и медленно произнес:

– «Трепещи, Сын Земли, если твои руки не белы перед Нехебкаем. Он открывает дверь только своим, а дерзкий непосвященный неизбежно сбивается с пути и находит смерть во тьме пучины. Отступить невозможно. Тебе нужно выбрать свою дорогу или умереть». Так заканчивается последняя глава Махди. Возможно, мой час расплаты настал, так будьте же мне судьей. Я всегда хотел стать серкетом. И сделал все, чтобы попасть в Школу Дальнего Берега, мечтая когда-нибудь получить право пройти Испытание Смертью. Я тот самый дерзкий непосвященный, который «найдет смерть во тьме пучины». Джемагул не знал, что я подслушиваю его уроки и разговоры с избранными учениками. Я столько лет хранил эту тайну, чтобы рассказать о ней здесь, в Пустоши. Теперь моя жизнь в ваших руках, настоятель.

С этими словами Арлинг бухнулся в ноги Бертрану, гадая о том, сколько серкетов охраняли покои настоятеля. Если план сорвется, ему придется очень быстро переходить от теории Махди к практике.

Когда Бертран приблизился к нему, пальцы халруджи нащупали лезвие в горловине сапога, но настоятель лишь присел рядом и погладил его по склоненной голове.

– Поднимись, учитель Амру, – мягко произнес он. – Твое признание и открытое сердце хранят тебя от моего гнева. Ты удивишься, но среди серкетов есть те, кто не следует заповедям Махди.

Прикосновение настоятеля не понравилось Арлингу, но слова дали шанс продолжить игру.

– Вы среди них? – спросил он, чувствуя, как пальцы Бертрана скользят по его щеке. Немного правее, к шее, и настоятель сможет убить его одним касанием. Раньше, чем Арлинг успеет вытащить нож или откатиться в сторону.

– О Махди известно больше легенд, чем правды, – ответил Бертран. – Например, он гораздо младше того возраста, который ему приписывают. И он не был основателем Пустоши. Никто не знает, какими были первые серкеты. Все книги о них погибли после разлива подземного озера. Махди долго пытался восстановить залитые водой свитки, но повреждения были неисправимы. И тогда он написал свою книгу. Тех серкетов, о которых ты рассказывал тому ученику, никогда не было. Их придумал Махди. Когда он решил покинуть Пустошь, я уговаривал его оставить книгу здесь, в месте, где она родилась, но Махди унес рукопись с собой. За пятьдесят лет она завоевала умы людей, и посеяла немало сомнений.

– Почему вы не запретили ему? Ведь вы настоятель.

– Махди отделился от общего сознания, и больше мне не подвластен, – туманно ответил Бертран. – Но он вернется. Все возвращаются.

– Так он еще жив?

Мысль о том, что основатель учения о халруджи мог жить где-нибудь в кучеярском городе, потрясла Арлинга до глубины души. Иман никогда не говорил ему об этом, рассказывая о Махди, как о человеке, от которого осталась лишь память.

– Жив и здравствует, – кивнул Бертран. – Хотя доставляет нам немало хлопот. Уйдя из Пустоши, он основал собственную боевую школу, где обучает учеников по своим правилам, коверкая и искажая истинный облик серкетов. Он всегда был сказочником, наш Махди. Некоторые легенды Скользящих настолько впечатлили его, что он в них поверил и постарался воплотить в жизнь. Ты слышал о Подобном?

Притворяться не было смысла, и халруджи кивнул:

– Восставший серкет, который после войны был изгнан за Гургаран. Говорят, что это его армия вторглась в Сикелию.

– Такие слова лишь подтверждают, как сильно Махди проник в твой разум. Еще в Пустоши он оживил образ Подобного, поверив в него всем сердцем. А уйдя в мир людей, основал патруль, который до сих пор охраняет гургаранские горы от возвращения предателя. Не спорю, Подобный – это сильная фигура в истории ордена, но, если он и существовал, то умер задолго до того, как серкеты ушли в пустыни. Лично я считаю, что Подобный – собирательный образ в мифологии Скользящих, который вобрал в себя самые яркие плохие черты других мифических героев. Как, например, черт в религии драганов. Я не знаю, во что верите вы, мастер Амру, но сомневаюсь, что вы стали бы собирать армию против дьявола. Что касается сегодняшней войны в Сикелии, то под маской Маргаджана мог скрыться, кто угодно – от Канцлера до шибанских князьков. Это политика, а духи умерших здесь ни при чем.

– Значит, Махди… лгал?

– Я бы не стал выражаться так резко, – произнес Бертран, мягко поднимая Арлинга с колен. – Он просто запутался. А его вина в том, что вместе с собой он запутал других людей, исказив истинный облик серкетов и даже Нехебкая.

На языке Регарди вертелись тысячи вопросов, но задавать их было опасно. Например, знал ли Махди истинный солукрай, и почему он придумал учение о халруджи. Словно прочитав его мысли, настоятель наклонился к нему и прошептал:

– Через свою книгу и слова Джемагула Махди управляет тобой, мастер Амру. Не нужно сомневаться. Прогони его, и ты увидишь, как тебе станет легче. Я могу помочь прогнать его. Только попроси.

Арлинг не заметил, когда они перешли на «ты». Все, что сказал Бертран о Махди, было слишком тяжелым грузом, чтобы уносить его из Пустоши. И вызывало слишком много вопросов. А у него не было времени даже на то, чтобы понять, почему незнакомец из школы Джемагула вызывал такой интерес у главного серкета. Вспомнив, зачем пришел к настоятелю, халруджи спохватился. Солнце поднималось выше, тени уменьшались, воздух становился плотнее и жарче, а он до сих пор не выяснил, где Скользящие могли прятать важного пленника. Тайны ордена должны подождать. В его жизни и так было много чужих секретов.

– Ваше предложение – спасение для меня, – с поклоном произнес он. – Я хочу просить о помощи, не смея надеяться на ваше согласие. Теперь я понимаю, что мой приезд в Пустошь был самым верным решением в моей жизни. И самой большой удачей.

– Твои слова радуют меня, мастер Амру. В ответ я потребую от тебя только одного. Полного смирения и покорности. Если ты готов подчинить свою волю истине, то я открою тебе настоящую правду.

И хотя слова настоятеля сочились пафосом и вызывали больше сомнений, чем легенды Махди о Подобном, условие не показалось Арлингу странным. Когда-то давно, в Балидете, иман потребовал от него того же – покорности ради истины. Сейчас, слушая настоятеля, Регарди не был уверен, что учитель расплатился с ним полностью. Слишком много тайн сохранил от него иман. Впрочем, со стороны Арлинга тоже было не все честно. Бои Салаграна стали грузом, который давил на плечи обоих.

Халруджи вспомнил нужный вопрос лишь к концу завтрака, за время которого он едва ли попробовал предложенные яства. Отчего-то ему показались, что они застрянут у него в горле.

– Простите, мое любопытство, настоятель, – произнес Регарди, когда Бертран позвонил в колокольчик, чтобы вызвать Веора. – Одно время я изучал древнюю архитектуру Сикелии и слышал, что раньше крепость была куда больше нынешних размеров. И в ней даже была лаборатория для наблюдения за небесными телами. Это правда?

– Время ничто не щадит, – покачал головой серкет. – Лет сорок назад верхушка башни упала от старости, разрушив много помещений, в том числе и лабораторию. От нее осталась лишь Солнечная Комната. Мы почти ее не используем.

Арлинг не надеялся, что Бертран устроит ему экскурсию по цитадели, но ответ настоятеля его порадовал.

– Солнечная Комната? – с любопытством переспросил он.

– Да. Ее потолок был изготовлен из особого стекла, который когда-то позволял беспрепятственно наблюдать за светилом. Со временем его поверхность испортилась, и теперь находиться в ней днем опасно для жизни.

– Хм, а мне показалась, что ваши покои на последнем ярусе. Значит, солнечная комната где-то рядом?

– Из общего коридора пути нет, его завалило после падения башни. Остался только один проход из моей спальни, который сохранился от предыдущего настоятеля. Он был истинным знатоком небесных светил.

Арлинг покидал Бертрана, почти уверенный, что его миссия в Пустоши подходит к концу. Он знал, что вернется сюда еще раз. Вернется, чтобы проникнуть в Солнечную Комнату и найти там имана.

***

Когда Регарди пересказал свой разговор Сейфуллаху, тот привычно обозвал его дураком.

– Тут же все ясно, – фыркнул Аджухам. – Бертран обратный, а ты – подходящая кандидатура для легкого флирта. Ученики останутся, а ты уедешь, соответственно, никаких слухов распускать не будешь. К тому же у тебя хоть и полно седины в голове, но на лицо ты еще смазлив. Плохо, что с седыми волосами ума не прибавилось. Настоятель поэтому тебя и приметил. Ты чужак, диковинка. Если Бертран и забавляется со своими братьями, то ты будешь приятным разнообразием. А что до Солнечной Комнаты, так это он специально сказал, что дверь в нее из его спальни ведет. Для интриги. Ты сам говорил, что в башне семь этажей. Ты был только на последнем. Твоего учителя нужно искать на нижних шести. Причем искать немедленно, потому что этот Азатхан может явиться и раньше. И тогда всему нашему маскараду конец. Впрочем, ему и так скоро конец, потому что Веор сказал, что я должен срочно пройти все «пороги». Как ты думаешь, что мне лучше показать братьям-серкетам? Как я пляшу гаязет?

Слова Сейфуллаха задели Арлинга, потому что он ничего подозрительного в действиях Бертрана не заметил. Означало ли это, что он потерял бдительность или вообще перестал разбираться в людях? Как бы там ни было, Аджухам был прав в одном – скоро все закончится. Что касалось Солнечной Комнаты, то Регарди чувствовал, что на этот раз интуиция его не подвела. У него не было времени, чтобы обыскивать все верхние комнаты Пустоши. Нужно было сделать выбор – без права на ошибку.

Не желая тревожить Сейфуллаха, он пообещал ему изучить все шесть ярусов башни еще до утра и направился к озеру. Прежде чем сделать шаг, нужно было все обдумать. Был ли Бертран обратным или нет, сейчас значения не имело. И так было ясно, что без него Арлингу в башню не проникнуть. А значит, в скором времени ему предстояло попробовать новую маску. Прислушиваясь к тихим шагам серкетов, Регарди вдруг остро почувствовал, что ему не хватало воздуха. Раскаленного, напряженного воздуха пустыни, от которого хотелось спрятать голову в песок и не вынимать ее до наступления темноты – холодной, спасительно влажной, с пронизывающим до костей ветром. Пустошь давила, словно тело сраженного врага, из-под которого нельзя выбраться. Она медленно умирала, грозя забрать с собой погребенную в ней жизнь. И хотя Арлингу нужно было подумать над планом, отчего-то вспомнился Махди, о котором рассказывал Бертран. Связь, которую он не замечал, но которая крепла между ними с каждым словом, выученным из книги Махди, вдруг напомнила о себе, словно струны случайно задетой багламы. «Когда все закончится, я найду его», – решил Арлинг, понимая, что говорил о собственной смерти. Все закончится с его последним вздохом, который он отдаст людям, изменившим его жизнь.

Он уже собирался уходить, когда из одной пещеры появилась группа Скользящих и направилась в тренировочный зал, где занимались ученики. Серкеты несли длинный ящик, который вызывал нехорошие предчувствия. Не зная, можно ли ему открыто последовать за ними, Регарди заколебался, но тут Бертран, который замыкал группу, махнул ему рукой, приглашая последовать за собой.

– Этот юноша отдал свою жизнь Нехебкаю, – со скорбью в голосе объявил настоятель, когда жрецы опустили ящик перед учениками. Арлинг подумал, что пребывание под землей не шло на пользу его обонянию. Запах мертвого тела, которое принесли Скользящие, он различил только сейчас. Значит, Саалдан не прошел Испытание Смертью.

– Саалдан был храбр, но не прошел Испытание, – подтвердил его догадку настоятель. – Не печальтесь, потому что теперь он в руках Господа. Его кровь стала жидким золотым светом, духовное око поднялось ввысь пламенем, покровы освободились, а глаза, какого бы цвета они ни были, стали прекрасными бледно-голубыми звездами. Вы можете проститься с ним, перед тем как мы отдадим его Нехебкаю.

Ученики замялись и по очереди стали подходить к телу, но задерживались недолго. Возможно, их отпугивала старая кучеярская примета о том, что коснувшись покойника, можно привлечь к себе неудачу. Ведь каждый из них еще надеялся, что именно он сможет пройти Испытание. И хотя Сейфуллах бросал на него выразительные взгляды, Арлинг тоже приблизился к мертвому. Он еще раньше почувствовал сильный запах земли, исходящий от тела, но не мог найти ему объяснение. Зловоние смерти хорошо различалось, и Регарди предположил, что молодой кучеяр умер не вчера. Наклонившись, он определил едва заметный аромат воды из озера. Значит, серкеты хорошо помыли его, прежде чем показывать остальным ученикам. Но был и другой вариант – Саалдана могли утопить.

– Я вижу, ты опечален, мастер Амру, – сказал ему настоятель, отводя в сторону. – Но не стоит оплакивать этого мальчика. Теперь его ожидает лучшая доля, чем нас.

– Его уже ничто не ожидает. Он мертв, – сухо ответил Арлинг, тут же пожалев о своей несдержанности.

– Смерть – это окостеневшая жизнь, – задумчиво произнес Бертран. – Она есть нечто такое, что не целиком переходит в невидимый мир. Настоящая смерть означает мгновенное исчезновение человека из физического мира. Мы и должны умирать, потому что обладаем плотной и твердой основой бытия. Важно понять природу смерти, и тогда нам будет легче смотреть ей в глаза.

Арлинг поклонился ему, мечтая, чтобы внимание настоятеля отвлек кто-нибудь другой. Меньше всего ему хотелось сейчас вести разговоры о том, что забрало у него Магду. Смерть была его личным врагом, который когда-то одержал над ним победу. С тех пор он платил ей ненавистью и кровавой данью трупов, устилавших его жизненный путь. Но настоятель не собирался уходить.

– Рождение и смерть – это явления одного порядка, разве Махди не писал об этом? – с улыбкой спросил он.

Ученики Аттея уже разошлись по залу, Сейфуллах расспрашивал Веора о том, как хоронят мертвецов в Пустоши, серкеты накрывали ящик с Саалданом крышкой и собирались его уносить. Никто не мог помешать их разговору с Бертраном. А жаль.

– Махди больше писал о том, как сделать человека мертвым, чем о том, что происходит с ним после смерти, – попытался уклониться от опасной темы Арлинг, но Бертран был настойчив.

– Полагаю, эту часть книги Джемагул не рассказывал своим ученикам, и ты, мастер Амру не сумел ее подслушать. А между тем, Махди говорил, что после остановки сердца происходит разделение эфирной оболочки. Высшая уходит на питание духовного тела, а низшая остается в мертвом человеке и ускоряет процесс разложения – проникает в природу. После этого сознание умершего восстанавливает все подробности земной жизни и устраивает самосуд. Дальше оно переживает свои лучшие стремления, представления об идеале, созданные в жизни, и достигает высших состояний. Оно переживает их во всей полноте до тех пор, пока сила концентрации, вложенная в них при жизни, не исчерпывается. Тогда начинается тоска по новому, которая порождает импульс к исканию. Он заставляет сознание вновь опуститься в материальный мир, где творится новое орудие – тело – для новой жизни во имя продолжения опыта и исправления обнаруженных ошибок.

– Ни слова о Нехебкае, – подытожил Арлинг. Иман никогда не просил его повторять эту часть книги Махди, и однажды прочитав, Арлинг позволил себе ее благополучно забыть.

– Ни слова, – согласился Бертран. – А между тем, Махди обманул своих учеников. Рассказывая о серкетах, он умолчал главное. То, что делает человека Скользящим.

– Разве одного служению Нехебкаю недостаточно?

– И нищий может молиться Индиговому, но только серкеты обладают умением осознанно проходить порог смерти, так как владеют знанием ее истинной природы. Рождение и смерть – суть явления одного порядка. Переход через точку рождения означает духовную смерть и погружение в материальный мир, и наоборот, точка перехода, воспринимаемая как смерть, есть покидание физического мира, переход в иные миры. Осознание этого – теоретическая победа над смертью.

– Значит, вы умеете оживлять мертвых? Тогда почему вы не оживите того мальчишку, который провалил Испытание? Отправьте его домой, пусть живет.

– Это поспешные выводы, мастер Амру. Испытание Смертью должно показать способность человека к прохождению порога. Если он выдержит его, значит, сумеет развить в себе навыки и умения, которые помогут ему пройти границу смерти.

– Простите мое невежество, настоятель, но о каких умениях идет речь?

– После того как адепт проходит Испытание он получает доступ к тайным знаниям, когда-то переданным Нехебкаем первым слугам. Я перечислю тебе только некоторые навыки, которые развивают в себе серкеты, чтобы пройти порог смерти. Прежде всего, это умение утомлять свои физические органы, не уступая их реакциям, умение противоречить физическим вкусам и потребностям, умение разочаровать себя в получаемых физических наслаждениях в момент их получения. Мы учим наших адептов побеждать смерть, когда земная личность меняет свой состав. Последняя задача посвященных – умение обессмертить физическое тело. Написав книгу, Махди раскрыл многие секреты ордена, но главное учение Нехебкая сохранил в тайне. Это было условие, с которым я отпустил его в мир и разрешил основать школу.

Арлинг задумчиво кивал, соглашаясь больше с собственным мыслями, чем со словами Бертрана. Махди не нарушил слова, данного настоятелю, и действительно, ничего не написал о пороге смерти в Великой Книге. Но Регарди не услышал для себя ничего нового, потому что учитель такой клятвы не давал. А если и давал, то нарушил ее с тех пор, как много лет назад начал обучение слепого ученика из Согдарии. Однако иман никогда не говорил о том, что учил его бессмертию. Он учил его побеждать себя. И называл это – солукраем.

– Позвольте мне остаться в мох заблуждениях, настоятель, – с поклоном ответил Арлинг, чувствуя на себе незримый взгляд учителя.

Понимая, что допускает ошибку, противореча Бертрану, он не мог с ним согласиться. Его друг Беркут прошел Испытание, но учение серкетов не спасло его от смерти. Прах одного из лучших учеников имана до сих пор жег ему сердце, хранясь в нагрудном кармане.

– Я благодарю вас за гостеприимство, настоятель, – продолжил Регарди, кланяясь еще ниже. – Но мой ученик уже готов к тому, чтобы пройти первый порог, а в школе Джемагула меня заждались. Завтра я покину вашу достойную обитель.

К великому облегчению Арлинга настоятель не обиделся.

– Ты упрямец, мастер Амру, – с улыбкой произнес он. – Однако мне не хочется отпускать тебя так рано. Пожалуй, я знаю, чем ты можешь расплатиться со мной за гостеприимство.

Выждав паузу, за время которой в голове халруджи пронесся целый табун мрачных мыслей, Бертран продолжил.

– В обители давно не практикуется мастерство танца. Если ты действительно овладел этим искусством так хорошо, что Джемагул пригласил тебя в свою школу, приходи сегодня вечером в мои покои. Я желал бы насладиться твоим мастерством.

Слова Бертрана во многих отношениях звучали недвусмысленно и таили в себе опасность, но Регарди с трудом сдержался, чтобы не выразить восторг поспешным согласием. Гадая о том, как напроситься к настоятелю в покои, он и не надеялся, что тот позовет его сам. О большей удаче нельзя было и мечтать.

Предупредив Сейфуллаха быть готовым к побегу этой ночью, Арлинг отправился в тренировочный зал, опустевший после того, как серкеты принесли туда мертвого Саалдана. Ученики внезапно потеряли интерес к физическим упражнениям и в задумчивости разбрелись по разным углам озерного зала. У каждого из них было о чем поразмыслить – ведь момент, когда Испытание Смертью станет для них последней границей с миром, неумолимо приближался.

Остановившись у перекладины, халруджи задумчиво погладил гладкую древесину. После драки с Олом в Туманной Башне он совсем не практиковался. Изнурительный переход через такыр с больным Сейфуллахом вряд ли можно было назвать тренировкой. Учитывая, что он собирался убить главного серкета, который, несмотря на заметный жирок, носил белые одежды воина Нехебкая, следовало напомнить телу о предстоящей задаче. О том, как они будут убегать из Пустоши, Арлинг сейчас не думал, решив, что в этом им поможет иман. По крайней мере, он очень надеялся, что учитель окажется в сознании и вспомнит тайные выходы из башни. Регарди был уверен, что найдет имана в Солнечной Комнате. Он не имел права на сомнение. Потому что если учителя там не окажется, ему придется очень быстро выводить Сейфуллаха из Пустоши, спасая его от Испытания Смертью, а потом возвращаться, чтобы тщательно, саль за салем, обыскать каждый камень обители, убивая всех, кто встанет у него на пути. Арлинг не хотел бы заканчивать свой путь в глиняном такыре, но судьба давно не спрашивала его о желаниях.

И хотя тренировочный зал серкетов отличался от Огненного Круга, как вода из бурдюка от воды из горного ключа, Регарди с удовольствием погрузился в его объятия. Серкеты, бродившие вокруг озера, не могли его видеть, Веор, обычно присматривающий за ним и учениками Аттея, куда-то пропал, а представление у настоятеля было хорошим предлогом, чтобы размяться.

Два десятка кругов по пещере разогрели кровь, а прыжки по балкам, воткнутым в стену, освободили голову от ненужных мыслей. Тело слушалось с радостью, выбирая участки посложнее. Пещера Скользящих исчезла, уступив место знакомым очертаниям Огненного Круга и жарким улочкам Балидета. Прыжок – и он летит с крыши городской почты на тюремную башню, с нее на голубятню, а оттуда – на застланную шкурами крышу скотника. Еще не высохшая кожа воняет, но ее зловоние не нарушает покоя ремесленного квартала, вплетаясь в него причудливым узором. Стоит глубокая ночь, но Арлинг не видит ее, впрочем, оставаясь невидимкой и сам. Полет заканчивается падением, от которого захватывает дух и кружится голова. За ним начинается новый прыжок, с дерева на дерево, с крыши на крышу, со стены на стену, затем – падение на руки и подтягивание, кувырок и побег от сторожевого пса, разбуженного ночным гостем. И хотя сначала Арлинг собирался только размяться, но сам не заметил, как от прыжков и сальто перешел к атакам и выпадам. Все должно закончиться этой ночью.

От драки с тенью у Регарди сводило зубы – ему нужен был настоящий противник из плоти и крови. Долго выдумывать его не пришлось. Пусть Бертран проведет свой последний день праведно и в молитвах. Человек, предавший учителя, не должен жить долго. Арлинг будет убивать его по-разному – быстро и мучительно медленно, растягивая удовольствие от затянувшейся мести миру и захлебываясь ненавистью ко всем людям.

Он нападет внезапно, когда настоятель будет упиваться очередным монологом о смерти. Выпад, стрела, скачок, еще выпад… Внезапность нападения, уклонение, бросок-стрела, отбив, скачок, глубокая атака. Арлинг, покачиваясь, замер на краю ямы для прыжков, едва не рухнув в нее с головой. Небольшое озерцо до краев было заполнено стоялой водой, зловоние которой не обещало приятного купания. Не разрешив себе отдыхать, он перемахнул через нее, с новыми силами бросившись на невидимого Бертрана. Простая атака с выпадом, круговая защита и поражение врага. Настоятель мертв.

Но нет. Бертран – предатель и заслуживает изощренной смерти. Иман называл эту технику «игрой на багламе». Правая рука прикрывает голову, а левая острым ребром наносит первый удар в горло. Вторая рука будет целиться в висок. «Такой удар сметет противника, словно колосья пшеницы», – шептал в голове голос имана.

Остановившись у площадки с брусьями для прыжков, Регарди задумался. Если Бертран пригласит его к столу, они окажутся совсем близко друг к другу. Настолько близко, что ему ничто не помешает захватить его горло и оборвать никчемную жизнь предателя.

Арлинг подлетел к деревянному макету в углу пещеры и обрушил на куклу град ударов. Он не будет ждать, когда настоятель сядет к столу. Они схлестнутся прямо у порога, и Регарди будет метить туда, где сходятся ребра грудной клетки – в солнечное сплетение, вложив в удар всю силу и вес тела. Если Бертран и не умрет, то скорчится от боли, и тогда рука-меч халруджи нанесет удар по его шее сзади и сбоку. Пальцы вытянуты, мышцы напряжены, большой палец согнут внутрь. Он подгадает время и ударит, когда Бертран сделает выдох, а внутренняя полая вена на шее наполнится кровью. Ее стенки не выдержат напряжения и разорвутся. Обильная кровопотеря и быстрая, но мучительная смерть. А если атаковать чуть ниже, то можно поразить нервный узел, вызвав легочный спазм, который приведет к остановке сердца.

Регарди сцепил пальцы и нанес удар по кукле в то место, где у человека расположен четвертый шейный позвонок. «Это поражен блуждающий нерв», – терпеливо объяснял иман, когда Арлинг валялся на песке круга, пытаясь втолкнуть в себя немного воздуха после удара учителя. «Возникает чувство, словно дыхание вышло из груди и обратно войти не может, – словно издеваясь, рассказывал иман, в точности описывая то, что ощущал его слепой ученик. – Такое состояние будет длиться до тех пор, пока кто-то не поможет тебе выйти из него. Если этого не сделать, враг умрет от нехватки воздуха». Выждав еще секунду, учитель вернул его к жизни несколькими толчками по груди в области сердца. Пример запомнился Арлингу хорошо.

Вскоре халруджи пожалел, что вспомнил имана, так как с образом учителя вернулась тоска и сожаление об ошибках прошлого. А вместе с ними – сомнения и неуверенность. Каким бы слабым не выглядел Бертран, он носил одежды воина Нехебкая и возглавлял орден серкетов. А кем был Арлинг? Уставшим, слепым чужаком из Согдарии, который давно запутался и не знал, куда идти дальше.

Погладив израненную поверхность деревянной куклы, Регарди понял, что ему нужно. Техника смертельного касания – вот то, что поможет одолеть главного серкета. Наемники Сикелии любили использовать этот метод, когда о враге было известно мало или вообще ничего. Самое сложное – застать противника врасплох. Арлинг помнил, как однажды иман велел ему переодеться врачом, чтобы подкрасться к очередной жертве, которую он для него выбрал. Регарди убил кучеяра, притворившись лекарем, осматривающим пациента. Беркуту повезло меньше. Учитель заставил его переодеться лунным мальчиком и отправил в бордель. Шолох никогда не рассказывал о том, как справился с заданием.

Уверенный, что сделал правильный выбор и, чувствуя, как в нем бурлит будущая победа, Регарди направился к выходу, решив напоследок пройтись по бревну, висящему над небольшим рвом. Но, когда он оказался на середине, со стороны крепления раздался треск, и один конец балки, оторвавшись, рухнул в яму. Успев ухватиться за бревно, Арлинг повис надо рвом. Водой оттуда не пахло, однако он сомневался, что мастера, готовившие зал для тренировок, постелили внизу мягкую солому. Выбравшись, Регарди ощупал крепление и задумался. Веревка казалась достаточно прочной, чтобы выдержать его вес. К тому же бревно вряд ли предназначалось только для ходьбы. На Огненном Круге на таких балках часто устраивались боевые поединки, в которых участвовало по двое или трое учеников.

Было ли это предупреждением? Возможно, атмосфера Пустоши располагала к мистическим толкованиям, но из тренировочного зала Арлинг вышел в глубокой задумчивости. Бертран был не просто первым серкетом. Он был современником Махди. И сумел захватить в плен имана. Не стоило считать его легким противником. Во всяком случае, его нельзя было недооценивать. «Вода может нести лодку, но может ее и опрокинуть, – учил иман. – Атакуй тогда, когда враг не готов. Наступай тогда, когда видишь, что можешь это сделать. Если нет, отступай и хитри». Халруджи кивнул учителю, соглашаясь с его словами. Он будет спокоен и сможет сделать шаг назад, если это потребуется. Никаких эмоций. «Эмоции подобны ветвям и листьям сливы», – продолжал шептать голос учителя. – «Они проистекают из подлинной природы, но теряют связь с ней, когда человек одержим страстью. В эмоциях нет подлинного вкуса. Если бы слива рождала только листья, кто бы любил сливу?».

Иман любил говорить со вкусом, сдабривая речь красивыми метафорами, каждая из которых глубоко врезалась в память его слепого ученика, запоминаясь на всю жизнь. Учитель, как всегда, был прав. Арлинг отправится к Бертрану, вооружившись терпением и спокойствием. Но плыть по течению не станет, а выберет ту сторону, которую подскажет сердце.

У озера было непривычно малолюдно. Тишина и ленивый плеск воды располагали к размышлениям, и Арлинг собирался посидеть пару минут на берегу, чтобы успокоить дыхание после тренировки, послушать внутренний голос и привести мысли в порядок. Однако диалога с собой не получилось.

Халруджи скрывала тень от стены, и Цуф, который появился из ученической комнаты и решительно зашагал к причалу, выдававшемуся далеко в озеро, его не увидел. В руках у него было что-то тяжелое, а шаги звучали гулко и неуклюже. Арлинг еще сомневался, что мальчишка, действительно, собрался топиться, когда ученик на ходу накинул петлю на шею и с камнем в руках бросился в воду. Похоже, Цуф давно простился с жизнью, по-своему определив для себя Испытание Смертью.

Царивший на этом берегу полумрак не давал серкетам разглядеть, что произошло. Погруженные в молитвы, они не обратили внимания на всплеск от падающего в воду тела. Для Арлинга же он прозвучал оглушительно громко. Радуясь, что мышцы были разогреты тренировкой, он прыжком преодолел расстояние до берега и нырнул за Цуфом.

В школе иман заново научил его плавать и даже драться с противником на поверхности воды, но, когда дело касалось подводного плавания, Арлинг становился беспомощным. Привычное ощущение мира сбивалось, а кожа немела, превращаясь в бесчувственный покров. Оставалось надеяться на удачу и интуицию. Первой халруджи не доверял, а со второй редко находил общий язык.

Он наткнулся на Цуфа сразу, крепко схватив его за волосы и ругая себя за то, что не вытащил кинжал из потайного кармана заранее. Мальчишка брыкался, пытаясь освободиться то ли от его рук, то ли от веревки с камнем, которая неумолимо тянула на дно обоих. Некстати подумалось о том, что подземное озеро скрывало под собой затопленный город серкетов, и что в нем могли водиться не только хищные рыбы. Наконец, Арлинг нащупал лезвие и, разделавшись с веревкой, потянул барахтающегося Цуфа наверх. Увы, Аттей не научил своего ученика плавать.

На берегу Цуф долго кашлял и плевался, но халруджи был рад, что помощь лекарей не потребовалась. Что-то подсказывало: их неожиданное купание лучше было оставить в тайне.

И хотя Арлинг не ждал благодарностей, Цуф его удивил.

– Спасибо, – пробормотал он, отдышавшись. – Не стоило, конечно, но… Спасибо.

Регарди пожал плечами и, усевшись на каменный причал, стал снимать сапоги, чтобы вылить из них воду.

– Снова порог не прошел? – буркнул он, не скрывая недовольства. Запоздало вспомнилось, что запасной одежды у него нет, и до вечера нужно было где-то просохнуть.

Наступило молчание. Регарди подозревал, что мальчишка собирался с духом, чтобы что-то сказать, но чужие тайны и слабости ему были не нужны. Он и сам не знал, почему вытащил его из воды. Право на смерть было у каждого, но… только не в Пустоши. Ему давно казалось, что последняя цитадель серкетов еще не рухнула только потому, что питалась погибшими в ней душами.

– Не я должен был ехать с Аттеем, – наконец, вымолвил Цуф. – Учитель всегда брал с собой пятнадцать учеников, магия цифр для него много значила. В нашей школе отбирают по порядку, а не по способностям. Я оказался шестнадцатым и понял, что не смогу ждать еще год. Поэтому в день отъезда я напоил одного из избранных отваром пустынного лопуха, отправил его в больницу, а сам стал пятнадцатым. Надеюсь, «настоящий» пятнадцатый не ушел на тот свет. Мне бы не хотелось платить и за его душу тоже. Впрочем, можно было догадаться, что ничем хорошим этот поход не закончиться. Знаков было достаточно.

– От настойки пустынного лопуха не умирают, – знающе произнес Регарди. В первые годы обучения в школе, когда в нем видели только чужака и соперника, старшие ученики как-то напоили его таким напитком. День, проведенный у выгребной ямы в попытках исторгнуть из себя еще что-нибудь, был мучителен, но все же закончился.

– Нет хороших предзнаменований, нет падающих цветов, – процитировал он, вспомнив поэму одного сикелийского поэта. Ее часто повторял иман, увлекающейся поэзией. Впрочем, Арлинг не удивился бы, если бы ему сказали, что половину стихов, которые читал ему учитель, тот написал сам. Иман был шкатулкой, полной тайн и загадок.

– Все равно спасибо, – уверенно произнес Цуф, отжимая рубашку. – Если бы я убил себя, то попал бы в ад. А я туда не хочу.

– Ад – плохое место, – согласился Арлинг. – У меня на родине верят, что это сдирание кожи в горячей смоле, но некоторые говорят, что ад – это зрелище зол, которые ты натворил в жизни. От него не избавиться никогда.

– Не знаю, о чем я думал. Просто … мне нужно сбежать отсюда. Я хотел быть первым, а стал последним. Да, я прошел один порог, но с твоей помощью, мастер Амру. Веор сказал, что завтра – затмение, и все ученики, даже те, кто не прошел пороги, отправятся на Испытание Смертью. Это конец. Я не готов.

Цуф был не единственным, кто хотел покинуть стены обители. Арлинг безуспешно искал выход из нее уже вторую неделю. А вот то, что серкеты неожиданно заторопились, действительно, было странно. Возможно, это было как-то связано с приездом Азатхана. Полукровка мог прибыть не один, а с друзьями Подобного. Если так, то Бертран вел собственную игру, правила которой были пока неизвестны.

Ему захотелось подбодрить Цуфа.

– В нашей школе говорят так: «Тот, кто хочет, добивается больше того, кто может», – произнес он. – Не стоит стремиться быть первым или последним. Средний путь – не плох, если он твой. И за смертью не спеши. За ней вообще далеко ходить не надо. Не заметишь, как она разобьет твою судьбу, словно стекло.

Слова утешения прозвучали пафосно, и халруджи недовольно замолчал. Ему пора было уходить, но какая-то неведомая сила заставляла его сидеть на этом причале и ждать, пока ученик Аттея не изольет ему душу. А между тем, Цуфа прорвало.

– Говорят, что если кот, выпав из окна, стукнется носом, он перестанет чувствовать запахи. Так вот я – кот, стукнувшийся носом. Это не те серкеты, не та Пустошь. Не то место. Что мне делать, мастер Амру? Я запутался и ничего не понимаю. Мне кажется, я никогда не смогу больше учиться.

Сравнение с котом Арлингу понравилось, но как помочь Цуфу он не знал. Разве что снова процитировать учителя, который вспоминался ему так часто, словно специально думал о нем все это время.

– Человек учиться всю жизнь, Цуф, – сказал халруджи, прислушиваясь к голосу имана внутри себя. – Сначала он учится, но из этого ничего не выходит. Тогда он полагает, что и он сам, и другие ничего не умеют. Я был таким до того, как попал в Сикелию. На этом этапе человек ничего не стоит. На следующем пороге человек все еще бесполезен, но он уже умеет ощущать собственные недостатки и способен видеть недостатки других. Продолжая учиться дальше, он начинает гордиться своими способностями, радуется похвале других и сожалеет о недостатке способностей у друзей. Этот человек ценен. Но это еще не конец. Он учится снова, и…

– И… – повторил Цуф, потому что Арлинг, задумавшись, замолчал.

– На высшем этапе человек выглядит так, словно ничего не знает, – закончил халруджи, поняв, что должен сделать. – Вот, держи.

Он протянул Цуфу мешочек, который слишком долго хранил у сердца. Пора было им расстаться.

– Что это? – спросил ученик Аттея, с интересом разглядывая мокрую вещицу.

– Не развязывай. Хорошенько высуши и возьми с собой, когда отправишься на Испытание. Это прах моего лучшего друга. Его звали Беркутом. Он был Скользящим, тем самым, настоящим серкетом, о котором писал Махди. Возможно, он был последним. Найди себя, Цуф. И запомни. Если будешь держать свой дух высоко, победить тебя будет трудно.

Глава 3. Испытание смертью

В комнате настоятеля пахло жасмином, гвоздикой и розой. Ароматы, которые возбуждали сознание мощнее, чем чашка крепкого кофе. Сегодня спать не будет никто.

Арлинг ожидал ловушку каждую секунду: следуя за Веором по тайным ходам Пустоши, пересекая лабиринт цитадели, поднимаясь по лестнице. Им никто не повстречался, хотя Регарди чувствовал присутствие серкетов повсюду. Настойка ясного корня, которую он случайно нашел в комнате, где лечили Сейфуллаха, как всегда, оправдала себя, обнажив чувства и обострив внимание. Он позаимствовал у серкетов не только ясный корень, но и другие лечебные порошки, которые при определенном смешивании давали обратный результат. Не зная к чему быть готовым, халруджи взял с собой весь арсенал метательных игл, стрелок и ножей, привезенных из Иштувэга, и сожалел только о том, что не успел обработать их ядом. Потайные карманы были готовы треснуть по швам, но Арлинг решил не пренебрегать ничем. Эта ночь должна была стать последней, и он не знал, сколько врагов придется убить на пути к цели.

Напряжение достигло апогея, когда они приблизились к покоям настоятеля, и обостренный травами слух Регарди уловил голоса нескольких человек – Бертран был не один. Воображение нарисовало армию серкетов во главе с Азатханом, который уже прибыл и успел рассказать, кто скрывался под маской мастера Амру. Но когда дверь распахнулась, и из комнаты появились двое серкетов с кадкой мыльной воды, разочарование было почти непреодолимым. Он хотел драться.

Комната изменилась. По звукам шагов Регарди понял, что мебель сдвинули к стенам, образовав в центре площадку, обставленную свечами и курильницами. Арлинг сомневался, что она была приготовлена специально для него. Многочисленные запахи, которыми раньше не пахли покои Бертрана, подсказывали, что некоторое время назад в комнате находилось гораздо больше серкетов, чем сейчас. Так пахло на Огненном Круге после целого дня напряженных тренировок. Запах пота улавливался с трудом, так как его перебивали сильные ароматы благовоний из курильниц, расставленных по кругу. Нотки жасмина и гвоздики различались легко, но кроме них в комнате витал целый букет цветов, собранных, казалось, со всего мира. Настораживали не эти запахи, а другие – едва уловимые. Сладкий аромат журависа уже выветрился, но его присутствие Арлинг мог определить где угодно. К нему добавлялся и вовсе знакомый запах. Капли крови были тщательно стерты с пола, однако он мог поклясться, что час назад они обильно орошали весь пол.

Проследив запах крови, Регарди обнаружил настоятеля, который с помощью других братьев умывался в тазу. Халруджи не нужны были глаза, чтобы понять, что вода в нем была розовой не от благовоний. Возможно, на теле Бертрана имелось куда больше царапин, которые уже перестали кровоточить, став невидимыми для Арлинга, но две он различил хорошо, так как они все еще сочились кровью. Халруджи умел чувствовать возбуждение, которое оставалось в воздухе в тех местах, где дрались люди. В движениях настоятеля ощущалась усталость, но атмосфера в комнате была мирной. Похоже, серкеты не устраивали здесь драк или тренировок. На ум приходило только одно. Настоятель проводил ритуал, который, возможно, прошел не так, как был задуман.

– Вы пришли раньше, – пробормотал Бертран, отфыркиваясь. Его слова заглушил звук воды, которую брат-серкет вылил ему на голову из кувшина.

Веор принялся извиняться, но настоятель махнул рукой.

– Ничего, я уже почти закончил. Думаю, мастера Амру не смутит беспорядок. Мы немного протянули и не усели прибраться.

Арлинг сомневался, что Веор привел бы его раньше назначенного времени, но гадать о причине поведении настоятеля не стал. Посетившая его мысль была неожиданно удачной.

– Для меня честь снова встретится с вами, – с поклоном ответил он. – Разрешите, я помогу вам закончить туалет. Пусть братья потратят время на молитвы.

Лучшего момента для смертельного касания было не придумать. И хотя Бертран ответил сразу же, согласно кивнув, Регарди показалось, что прошло несколько часов. Вечность накануне мгновения, которое решит все. Уговаривая себя не торопиться, он медленно направился к настоятелю, изучая новую расстановку мебели и на ходу внося изменения в план комнаты, который запомнил во время прошлого визита. Он возьмет полотенце, накинет его на голову настоятеля, помассирует ее и шею, опустит пальцы до нужного места – на два пальца снизу от мочки правого уха. Сон, в который погрузится Бертран, будет долгим и закончится смертью.

Настоятель внимательно наблюдал за ним, не вынимая рук из таза, откуда поднимались благовонные ароматы. Это было хорошо – вода расслабляла.

– Надеюсь, молитва прошла успешно, – улыбнулся Арлинг, слегка кивая в сторону центра комнаты, где все еще горели свечи. Оставалось не спутать полотенце с одеждой Бертрана, и можно было считать, что дело сделано.

– Не совсем, – скривился настоятель, ополаскивая лицо. – Знаешь, нередко рыбы, играя, выпрыгивают из родных стихий.

Настойка ясного корня действовала хорошо. Взяв полотенце, Арлинг не удержался и, сделав вид, что вытирает воду, провел рукой по плечу настоятеля – там, где чувствовался запах крови. Царапина впечатляла. Распухшая линия с рваными краями не могла быть оставлена ни одним холодным оружием и больше походила на след от клыков зверя. Ядовитого зверя.

Догадка осенила внезапно, заполнив недостающие пустоты в мозаике. В комнате пахло не цветами. То был запах септоров – сладкий, приторный, почти забытый. Много месяцев назад также пахло во дворце нового правителя Балидета, который решил отпраздновать победу древним ритуалом – септорией. Тогда Арлингу не повезло. Первая в его жизни септория закончилась смертью змея-септора, что было запрещено правилами. Он и сам погиб бы от яда, если бы не бывший друг, неожиданно восставший из прошлого. Сопоставив царапины на Бертране с его плохим настроением и запахами в комнате, халруджи догадался, что настоятель пытался провести септорию Первого Исхода – ритуал, который был призван отослать Нехебкая из мира людей и восстановить равновесие. И если верить словам Азатахана о том, что серкеты Пустоши давно перешли на сторону Подобного, проповедовавшего свой вариант септории – Второго Исхода, было не удивительно, что настоятель проводил такую важную церемонию в своих комнатах – тайно и только в кругу доверенных. Судя по всему, ритуал закончился неудачно. Змеев-септоров пришлось убить, но перед смертью они оставили следы на руке настоятеля, которые со временем превратятся в длинные, рваные шрамы. Таких у настоятеля было не мало. Они говорили о многом, но прежде всего том, что Бертран не первый раз пытался завершить септорию. И каждый раз – неудачно.

Впрочем, это не спасало кучеяра от смерти, к которой приговорил его Арлинг. Настоятель сделал свой выбор, а Регарди – свой.

– У тебя такие теплые руки, – произнес Бертран, по-своему истолковав прикосновение халруджи. – Я хочу взглянуть на них.

Что мог увидеть опытный серкет на его ладонях? Все что угодно – от Магды до солукрая. Этого нельзя было допускать, и Регарди аккуратно накинул полотенце на голову Бертрана. Долгожданный момент почти наступил.

– Непременно, о настоятель, – ответил он, изобразив волнение в голосе. – Если вам так угодно. Но позвольте, я сначала высушу вам волосы.

Действовать нужно было прямо сейчас.

Бертран оказался хитрее. Неожиданно поймав его руку, кучеяр скрутил ему запястье в болевом приеме, одновременно схватив его за волосы и вывернув голову далеко назад. Пытаясь освободить руку, Арлинг ответил ударом свободного локтя в горло противника, но настоятель ловко увернулся и, присоединившись к его движению, свернул ему кисть еще дальше. Арлингу нужны были пальцы, и он позволил повалить себя на пол. Уперев локти в пол, он атаковал ногой, но прием закончился неудачно. Бертран оттолкнул его ногу в сторону ударом локтя и, не отпуская запястья Регарди, которое превратилось в большой ком пульсирующей боли, перевернул его на грудь, наступив на предплечье и не ослабляя давление на мизинец захваченной руки.

Через секунду Арлинг корчился от боли на полу, гадая о том, как мягкотелый Бертран сумел его одолеть. Не прилагая видимых усилий, настоятель полностью обездвижил его, скрутив в тесный кокон, из которого нельзя было освободиться, не потеряв руку или ногу. Опустившись рядом и удерживая его запястье, Бертран внимательно разглядывал его, а Регарди не мог вспомнить ни один прием, который помог бы проиграть не так позорно. Мешала злость, клубившаяся в голове черным дымом. Она застилала сознание и путала мысли.

– Не всегда идя напролом, можно добиться успеха, – нравоучительно произнес Бертран. – Умение избегать конфликтов, не применяя силу, приносит больше пользы, чем грубое и неразумное действие. Так говорил последний мастер солукрая, великий Махди.

– Вы меня перепутали, – выдавил из себя халруджи в попытке отвлечь внимание настоятеля и найти силы для контратаки. Бертран вовремя вспомнил о Махди. «Жертвуйте в «малом», чтобы выиграть в «большом», – писал старик. – Отдайте часть своего тела, чтобы иметь возможность поразить врага насквозь». Боль в правой руке стала естественным и неотъемлемым ощущением мира. Он был готов с ней расстаться.

– Не хитри, я вижу тебя насквозь, – тем временем, усмехнулся настоятель, и Арлинг понял, что опоздал. Комната заполнилась серкетами. Все – в белом, все – воины Нехебкая. Одолеть их без одной руки будет трудно, а право рисковать он уже потерял. Неожиданно Регарди поймал себя на мысли, что думал не о том, что план по спасению имана оказался на грани провала, а о том, что потерпел поражение, не заметив расставленной ловушки, в которую попал так наивно. «Атакуй там, где враг не ждет», – учил Махди. Бертран притворился жертвой, наблюдающей за охотником. Поменяться ролями оказалось не трудно. Полученный урок был бы не так горек, если бы от него не зависела жизнь слишком многих людей.

Регарди не удивился, когда среди серкетов заметил Сейфуллаха. Мальчишка не был ранен, но дышал быстро и прерывисто, как дышат сильно напуганные люди. Впрочем, Арлинг надеялся, что это была просто игра.

– Ты не отличаешься от других наемников Санагора, – продолжил настоятель, – хотя сначала я думал, что его людям удалось завербовать кого-то из етобаров. Я ошибался. Етобар предпочел бы оторвать себе руку, чем потерпеть поражение.

«Рано делать выводы, Бертран», – мысленно ответил ему Арлинг. Значит, он был не первый, кто пытался спасти имана. Почему Сахар не сказал ему об этом?

– У Белой Мельницы нет фантазии, нанимают одних и тех же, – наивно посетовал настоятель. – Одни выдают себя за учеников, другие за учителей. Чтобы внести ясность – школа Джемагула прекратила существование два года назад. Санагор сам разгромил ее, когда узнал, что Джемагул перешел на сторону Подобного. А теперь правда. Из какой ты школы?

Бертран слегка повернул его запястье, и Арлинг сжал зубы, так как был уверен, что болеть сильнее уже не может. В последнее время он часто ошибался.

– Я не наемник! – яростно прошипел Регарди.

– Не нужно отпираться, мальчишка во все признался, – настоятель кивнул в сторону Сейфуллаха. – В отличие от тебя он умеет отвечать на вопросы. Эй ты, повтори, что рассказал нам сегодня.

Укол совести был не таким болезненным, как захват Бертрана, но вполне ощутимым. Пока Арлинг отдавался воспоминаниям и тренировкам в учебном зале, серкеты допрашивали Сейфуллаха. Оставалось понять, почему их не схватили сразу, а позволили оставаться гостями Пустоши несколько недель? И что заставило Бертрана прервать игру именно сейчас?

– Я сын бедного лавочника из Иштувэга, – тем временем, заныл Сейфуллах, бухнувшись на колени перед настоятелем. – Когда заболел Белой Язвой, за мной пришли ивэи, чтобы отвезти в Башню. Потом кто-то вытащил меня из телеги. Это был он, – Аджухам кивнул в сторону Арлинга. – Дальше одни провалы. Очнулся я уже в пустыне. Он сказал, что я обязан ему жизнью, и если я не буду делать так, как он велит, то меня бросят на растерзание пайрикам. И мою семью убьют – если не он, то люди из его клана. Велел мне притворяться учеником боевой школы, хотя какой из меня ученик? Я своей вины не отрицаю. Мы обманом проникли в сокровенное место, но клянусь добрыми богами, я действовал не по своей воле. Раскаиваюсь и молю о прощении.

– Ах ты, песий сын, – вскричал Арлинг, подхватывая игру Аджухама. – Да он помутился рассудком после болезни!

– Сам такой, – огрызнулся Сейфуллах.

– Если ты думаешь, что мы не отличим ученика боевой школы от обычного мальчишки, то ты заблуждаешься, – хмыкнул Бертран. – А ну, «ученик», покажи ладонь.

Аджухам поспешно протянул руку, которая тряслась вполне натурально.

– Здесь все ясно, – заключил настоятель. – Тяготы болезни и долгого пути наложили свой отпечаток, но это рука торговца, купца или писаря. Мозоль на среднем пальце весьма характерна. Мальчишка чаще держал в руках перо, чем меч.

Отпустив Сейфуллаха, Бертран вывернул ладонь Арлинга.

– Занятия боевыми искусствами накладывают трудно скрываемый отпечаток. Указательный и средний пальцы утолщены на суставах, большой палец был вывихнут и не раз…

Настоятель задумался, вглядываясь в его руку, и Регарди дернулся, желая отвлечь его внимание.

– Я убью тебя, мелкий поганец, – прошипел он, выплевывая слова в сторону Сейфуллаха. – Ты умрешь медленной и мучительной смертью, как я и обещал!

– Никого ты не убьешь, – усмехнулся Бертран, отвлекаясь от его ладони. – Мальчишка виноват, но мы ценим честность. Он отправится обратно домой, в Иштувэга, а вот ты останешься здесь. Навсегда.

Больше халруджи было знать и не нужно. Пусть и временно, но пока Аджухаму не угрожала опасность. А значит, появился шанс перейти к запасному плану.

«Одержать сто побед в ста сражениях – это не вершина превосходства, – учил Махди, – Подчинить врага, не сражаясь – вот подлинная вершина мастерства».

Регарди бился тысячи раз – с успехом и с поражением, но предстоящая битва должна была стать особенной.

– Я солгал вам во всем, кроме одного, настоятель – произнес он, надеясь, что за время, проведенное в Пустоши, сумел правильно прочитать Бертрана. – Так вот, правда в том, что я действительно мастер танца. И очень хочу жить. Предлагаю заключить сделку. Я покажу тебе танец, которому обучил меня один человек перед смертью, и если мне удастся поразить тебя, ты наградишь меня свободой. Отпусти меня в пустыню без воды, пищи и оружия – пусть пайрики решают, жить мне или нет. Если же мое представление тебе наскучит или не понравится, то ты разделаешься со мной так же, как и с другими наемниками, которые приходили спасать Санагора.

Арлинг слышал, как задержал дыхание Сейфуллах, как усмехнулся Бертран, как шевельнулся один из серкетов, нервно поправив ножны. Все понимали, что он затеял какую-то игру и сейчас усиленно пытались разгадать ее правила. Оставалось надеяться, что любопытство настоятеля, подогретое долгими годами отшельничества, окажется сильнее его благоразумия. Если бы халруджи был на месте настоятеля, он свернул бы шею такому «танцору», не задумываясь, но Бертран, к счастью, не смог побороть свой интерес.

– Что ж, – пробормотал он. – Я выжидал две недели, думаю, что смогу подождать еще полчаса. Но не рассчитывай, что сможешь меня обмануть. Мои братья будут держать тебя на прицеле.

Арлинг и без его слов понял, что несколько серкетов достали метательные трубки. Терпкий запах миндаля и вишни подсказал, что стрелки или иглы были предусмотрительно смазаны ядом. Пусть. Тридцать минут хватит, чтобы повторить танец Атреи, который он изучал с иманом много лет после ее смерти. Он вспомнил о нем, когда едва не упал в ров в тренировочном зале и был благодарен судьбе за подсказку. Уверенности в успехе не было, но Регарди решил положиться на удачу, хоть и понимал, что решение опрометчивое. Танец Атреи был оружием, которое стоило применять с горячим сердцем, но на холодную голову. У него же давно все было наоборот.

Настоятель, наконец, отпустил его руку, и Арлинг заботливо прижал ее к себе, чувствуя, что временно лишился одной конечности. Она была абсолютно бесчувственной. Впрочем, для его замысла достаточно было и одной руки.

Серкеты тщательно обыскали его, выложив перед настоятелем весь боевой арсенал Арлинга. Регарди не возражал, довольный тем, что его не заставили снимать одежду. Татуировка вызвала бы ненужные вопросы.

– Вы не против, если я попрошу мальчишку отбить ритм? – обратился он к Бертрану, который внимательно разглядывал его оружие. – А если у вас найдется баглама, то скучно точно никому не будет.

– Раскомандовался, – вспыхнул Аджухам, но настоятель кивнул, и из комнаты принесли нужный инструмент. Регарди не сомневался, что при желании в покоях Бертрана можно было найти и другие предметы для чувственного наслаждения.

– Давай что-нибудь вроде газаята, – обратился халруджи к Сейфуллаху, который, как и Скользящие, усиленно пытался разгадать задумку Арлинга. Аджухам был искусным игроком на багламе, но Регарди специально выбрал газаят – народный танец, любимый всеми кучеярами. Даже мальчишка из семьи лавочника, далекий от музыки, мог наиграть его простую мелодию.

Впрочем, исполнять Арлинг собирался отнюдь не его.

Начать оказалось легче, чем продолжить.

Свечи плавились, курильницы тихо шипели, легкий ночной ветер играл шелковыми тканями, которыми были убраны покои Бертрана. Чувствуя цепкие взгляды Скользящих, он осторожно прошел к кругу из свечей, еще не убранных после септории. Халруджи поднял руки к плечам, стараясь держать пальцы в пределах видимости серкетов. Ему не хотелось, чтобы их ядовитые иглы испортили его представление. Второго шанса не будет.

Запретив себе думать о том, что от того, насколько хорошо он запомнил уроки имана и его сестры, зависела жизнь последних дорогих ему людей, Арлинг начал кружиться.

И по мере того, как тело вспоминало нужные движения – простые, как счастье, удивительные, как мир, – голова освобождалась от лишних мыслей, вымывая песок и оставляя золото.

Забудь себя и свои желания. Помни, что ты заблуждаешься чаще, чем думаешь. Не осуждай слабость других. Откликайся сразу, когда просят. Помни о служении. Посвяти этому всю жизнь.

Слова из золотой главы Великой Книги Махди пришли на ум случайно и вскоре унеслись в бесконечность, осыпав халруджи песчаными искрами. Но в центре комнаты кружился уже не он. То был Арлинг Регарди, молодой и дерзкий сын канцлера, погибший много лет назад где-то на пути из Согдарии в Согдиану. На нем была золотая ливрея, расшитая синими лилиями, а его золотые кудри сверкали в блеске люстр бального зала. Он наслаждался танцем, вниманием, миром и жизнью. Он любил, но его любовь была мартовским снегом. Она растаяла с первыми лучами безжалостного весеннего солнца – дающего жизнь одним и забирающего ее у других. Арлинг Регарди кружился, не зная, что держал в руках пыль.

Время превратилось в тягучую патоку и лениво застыло в воздухе причудливыми узорами. Они дрожали, как хрустальные капли, пока налетевший ветер не разбил их друг о друга.

Сын канцлера исчез, задохнувшись в песчаной буре. Воздушные потоки превратили его тело в пыль, которая, кружась, осела в комнате настоятеля пушистым облаком. Теперь халруджи был самумом. Раскаленным, свободным ветром пустыни, убивавшем все на своем пути. Он кружил и кружил, уничтожая покои Бертрана, цитадель с серкетами, подземелье с учениками. Самум плясал, вытанцевывая из прошлого забытые голоса и звуки.

Гулко бил колокол Алебастровой Башни, предвещая гибель великого города, «васс`хан», – шептали на ухо губы Атреи, сухая пустынная трава колыхалась на ветру, царапая ладони жесткими колосками. На сверкающее лезвие клинка с тихим звоном опустилась пыль. Через секунду она исчезнет, утонув в потоке крови, которым вдоволь напьется высохшая глотка смерти.

На губы Арлинга скатилась капля пота, во рту стало горько. У него закружилась голова. Она лежала на коленях Магды, от которых исходил дивный аромат луговых васильков и свежей травы. За их недолгую весну, он так и не узнал ее, а теперь не узнает никогда.

Снова поднялась буря. Из распахнутого окна башни она перекинулась на глиняный такыр, взметая маленькие смерчи на его сухой коже. В горячих вихрях беспорядочно крутились песок, пыль, обломки веток и растений, захватывая в хоровод все новых танцоров. Еще немного и эти робкие смерчи превратятся в красновато-коричневые струи взбесившегося песка, которые хлещут сильнее ливня с градом. Вместе с пылью и песком полетят камни, превратив мир в прах.

Яркий свет ослепил его и вошел во тьму, ставшую новой твердью мира. Ее окружали небеса, хаос, бездна и ветер. Правое вошло в левое, а левое хрипло рассмеялось ему в лицо. Гибель и возрождение настоящего со скрипом открыли ворота, ключ от которых он искал слишком долго. Первый Исход сменился вторым. А за ним наступил Третий – последний.

На каждом шагу мы оставляем клочки наших жизней. Нельзя, чтобы враги подобрали их. Враги везде. Он кружили с ними в бою, но их было слишком много. Так было всегда, так будет вовеки. Воин помнит своих врагов. Всех до единого. Они стали его совестью, которая никогда не спит. Он будет сражаться, даже если поражение кажется неизбежным. Будет безрассудно бросаться вперед, не думая о победе. «Поступая так, ты освободишься от грез», – обещал иман, но на пути халруджи оказалось слишком много дорог.

Учитель подобен игле, ученик подобен нитке. Я пришел за вами, Тигр Санагор. Я сварю в масле того, кто предал вас. Слышишь, Бертран? Я нанесу неожиданный удар по твоим сомнениям. Ударю по твоей решительности. Сокрушу твои порядки. Воспользуюсь твоими ошибками. Проникну в твои мысли. Извлеку выгоду из твоего страха.

Я – дракон, поднимающий коготь. Дьявол, озирающий океан. Феникс, танцующий с ветром.

И тут он услышал Магду. Ее слова были нежны, как капли дождя в выжженной пустыне.

– Когда моросит, кажется, что с неба падают бесчисленные волосы, – прошептала она. – Когда волосы человека меняют цвет, он стареет. После смерти нет ничего.

Остановись, Арлинг.

Халруджи показалось, что он с размаху врезался в каменную стену, которую кто-то возвел у него на пути. В голове затрещало, пыхнуло жаром, лицо опалило пламя, оставив след на щеках. Твердый пол стукнул его по коленям, шлепнул по ладоням, оглушил ударом по голове. Заставив себя подняться и стараясь не замечать волны тошноты, подкатывающейся к горлу, Регарди потушил пламя, жадно метнувшееся от упавшей свечи к ковру. Все чувства взбунтовались. В комнате не должно было пахнуть свежей весенней грязью, и грачей, которые водились только в Согдарии, здесь тоже не могло быть. Но они хрипло и надрывно кричали, зовя его пройти по сожженным мостам. Драгоценные минуты ушли на то, чтобы подняться. Его шатало, а ноги дрожали так, словно он обежал весь Балидет, не останавливаясь.

Сбив несколько столиков с декоративными фигурками, которые собирал Бертран, халруджи пополз туда, где оставил Аджухама. Как и все другие люди в комнате, Сейфуллах сидел, неподвижно застыв, словно восковая статуя. И хотя Арлинг ожидал подобного, результат удивлял. На тренировках в школе иман всегда останавливал его после часа кружения, на словах объясняя, что произойдет, если продолжить танец дальше. Когда Веор привел Арлинга к настоятелю, еще не было полуночи. Сейчас же за окном начинал брезжить рассвет.

Коснувшись Сейфуллаха, Регарди понял, что не знал, как выводить людей из того состояния, в которое повергал их танец. Иман рассказывал ему о гипнотической силе этих движений, но ничего не говорил о том, что делать после. Нашарив таз с водой, оставшейся после умывания Бертрана и удивляясь его тяжести, халруджи вылил его на голову Аджухама. Им нужно было спешить. Он не знал, сколько пройдет часов, прежде чем Бертран и другие серкеты очнутся. Возможно, у них были минуты. Хлопая Сейфуллаха по щекам, Регарди поймал себя на мысли, что думал о чем угодно, только не о том, что ему нужно убить предателя. То, что так хотелось сделать во время танца и до него, сейчас лишь усиливало тошноту. Он разберется с ним после, когда спасет учителя из Солнечной Комнаты.

Наконец, Сейфуллах зашевелился, и халруджи почувствовал облегчение. На какой-то миг ему показалось, что иман обманул его, и танец Атреи – еще одно оружие смерти.

– Что это было? – прохрипел Аджухам, тряся головой. – Откуда дым?

– Туман в глазах скоро пройдет, – устало ответил Регарди, поднимая его с пола. Больше для того, чтобы повиснуть на Сейфуллахе самому. Лучше не становилось, а тошнота в горле плавно переходила в усиливающуюся боль в животе.

– У нас мало времени, – прохрипел он, – Я не знаю, когда очнется Бертран, но утром сюда наверняка заглянут слуги. Нужно найти Солнечную Комнату. Дверь должна быть где-то здесь.

– Ты не станешь его убивать? – спросил Сейфуллах, указывая на настоятеля. Бертран сидел, откинувшись на подушки и, казалось, грезил наяву.

Арлингу не хотелось отвечать, и он неопределенно махнул рукой. Плохое предчувствие подсказывало, что у них было мало времени не потому, что скоро наступит утро, и в покоях настоятеля появятся Веор и другие серкеты. Халруджи волновало другое. Танец Атреи не только ввел в транс зрителей – он изменил его самого.

– Тогда это сделаю я, – фыркнул Аджухам и потянулся к мечу одного из серкетов.

– Нет, он умрет и без нашей помощи, – остановил его Регарди, – если не сейчас, то очень скоро.

Впервые ему не хотелось чьей-либо смерти.

***

В покоях настоятеля оказалось всего две комнаты. Та, в которой Бертран принимал гостей, и спальная. И хотя Арлинг не надеялся, что дверь в Солнечную Комнату, будет гостеприимно открыта, он был уверен, что они легко найдут ее. Комната, где спал Бертран, была круглой и находилась на большом карнизе, который выступал над телом башни, словно старый нарост. Вдоль стен тянулся ряд высоких окон, закрытых стеклами – редким материалом, завезенным из Согдарии. В Сикелии только самые богатые дома позволяли себе иметь стеклянные окна. Помимо стекла в спальне Бертрана хватало роскоши. Одеяла из тончайшего шелка, пухлые подушки, расшитые золотом, шкатулки с редкими минералами и драгоценностями, изящные вазы с засахаренными фруктами больше подходили для обстановки будуара сикелийской красавицы, чем для настоятеля древнего ордена отшельников.

Тщательно обыскав комнату и не найдя в ней потайного хода, Регарди со злости сорвал тяжелую ткань, которой было закрыто одно из окон. Мощный поток света залил тесное пространство, ослепив Сейфуллаха и заставив Арлинга почувствовать себя беспомощным. Ночь ушла, уступив место могучему пустынному солнцу. Сколько часов или минут понадобится Веору и другим серкетам, чтобы понять, что с настоятелем что-то произошло? Сколько времени будет спать Бертран, он тоже не знал. В голове настойчиво звенела мысль, что настоятеля лучше убить, но пока Арлинг отгонял ее, заставляя себя подождать еще немного. Впрочем, чего он ждал, тоже не было понятно.

Оставив ругающегося Сейфуллаха бегать по комнатам, халруджи присел на край роскошной постели, сопротивляясь желанию растянуться на шелковых простынях. Танец Атреи постепенно отпускал его, но в голове еще кружились золотые капли воспоминаний. Он не пытался освободиться от них, зная, что они останутся в нем надолго. Солукрай никогда не уходил быстро.

Они что-то делали не так. Слишком надеялись, слишком спешили. Слишком верили. А если не было Солнечной Комнаты? Если Бертран солгал ему, увлекшись игрой в слова?

– Что там наверху?

Вопрос Аджухама отвлек от мрачной меланхолии и заставил думать по-настоящему.

– Наверное, крыша, – пожал плечами Арлинг. – По словам Веора, это последний этаж.

– Странно, – хмыкнул Сейфуллах, высовываясь из окна. – Если смотреть снаружи, то до крыши еще салей пять или больше. В этой комнате потолки не высокие. Значит, над ней есть что-то еще. Карниз начинается отсюда, но тянется выше, почти до крыши. Голову даю на отсечение, что там Солнечная Комната. Если это она, лаз должен быть на потолке. Или нам нужно поискать лестницу.

Окрыленный идеей, Аджухам бросился обыскивать покои настоятеля с новыми силами, а Регарди заставил себя подняться и подойти к окну. Танец Атреи забрал у него больше сил, чем он думал, и халруджи чувствовал себя, как после изнурительной драки, которая закончилась не его победой.

Выглянув из окна, Арлинг с наслаждением втянул пустынный ветер, который, казалось, впитал все запахи мира. Ветер звал его в дорогу, но он застрял в этой башне, прирос к ней, словно лишай, который обильно покрывал стены Пустоши. Вытянув руку, Регарди погладил шершавый бок крепости и, отломив кусочек нароста, скинул его вниз. Ветер легко подхватил его, унеся к солнцу. Сумеет ли он поймать халруджи, когда его голова закружится, а пальцы разомкнутся? Арлинг никогда не умел летать – даже во сне.

– Сейфуллах, – окликнул он Аджухама. – Я заберусь на крышу, посмотрю что там. Если нагрянут серкеты или очнется Бертран, попробуй убедить их, что тебя тоже заколдовали, и ты очнулся недавно. Но лучше убегай.

– Не учи меня, – огрызнулся Сейфуллах. – Ты ведь говорил, что у тебя кружится голова. Если упадешь, я даже останков не соберу. Высота такая, что тебя размажет по стенам. Да и ветер слишком сильный. Может, выйдем из комнаты и поищем дверь снаружи, из коридора?

Но теперь Арлинг был почти уверен, что ему нужно наверх. Все указывало на то, что стоило поверить ветру еще раз.

– Я быстро, – ответил он, поспешно собирая декоративные шнуры, которыми были скреплены занавеси на окнах. Они не могли заменить хороший канат, но, сплетенные вместе, должны были выдержать вес человека. Или двух.

Сейфуллах пробурчал, что упрямство всегда было его худшей чертой, но задерживать не стал.

– Поторопись. А то мне придется открывать дверь Веору.

Арлинг махнул ему и вылез из окна. Туманная башня была выше, и ветер у ее стен бил сильнее, но шесть салей до крыши Пустоши дались с трудом. Голос внутри шептал о том, что ему лучше обвязать себя веревкой из шнуров, а другой конец обмотать вокруг ножки кровати Бертрана, но Регарди повесил самодельный канат на пояс и предпочел не думать о нем, пока пальцы не зацепились за козырек крыши. Если бы в тот момент, пока он полз по стене, в комнату ворвались серкеты, веревка, уходящая в окно, указала бы, куда исчез мастер танца. А он не хотел давать Скользящим подсказки. Хотя, когда однажды пальцы сорвались, ему подумалось, что драка с серкетами была бы лучшим вариантом, чем полет в неизвестность. Переведя дыхание, Арлинг нащупал край крыши свободной рукой и втянул себя на вершину цитадели.

Регарди не был зрячим, но, оказавшись на самой высокой точки башни, почувствовал, что у него захватило дух. Сухая корка такыра осталась далеко внизу, а небо давило на голову мягким брюхом. Несмотря на то, что солнце еще сливалось с горизонтом, от крыши веяло таким жаром, что халруджи поспешил скорее оторвать ладони, чтобы не обжечь их. Площадка была небольшой и находилась на отдалении от основного массива крыши крепости, которая ощущалась вдали. Уже занеся ногу для шага, он вдруг передумал и, опустившись на колени, пошарил руками впереди себя. Интуиция не обманула. Вместо камня пальцы нащупали стекло, которое успело нагреться. Вся крыша карниза была плотно усеяна каменными ячейками, в которые древние мастера искусно вплавили стекло. На ощупь оно отличалось от стекол, обычно украшавших окна жилых домов. Здесь оно казалось толще и теплее. В полдень крыша должна была превращаться в настоящую жаровню.

Халруджи задумался, не зная, что делать со своим открытием, когда снизу послышался голос. И доносился он не из раскрытого окна покоев Бертрана. Приглушенный, звук мог исходить только из одного места – из комнаты со стеклянным потолком, на крыше которой стоял Регарди. Из Солнечной Комнаты. И халруджи знал этот голос.

Разбить одну из стеклянных ячеек оказалось не просто, но Арлинг забыл о том, что состоял из плоти и крови. Близость учителя придавала сил. Через несколько ударов сапогом, стекло поддалось, треснуло и, наконец, осыпалось вниз острым дождем. Регарди оставалось только надеяться, что имана не задело.

Ячейка была узкой, но Арлинг сумел протиснуться, оцарапав плечи и ладони об осколки стекла, застрявшего в раме. Уже прыгая вниз, он вспомнил, что забыл определить высоту комнаты. Пол оказался ближе, чем он думал, и столкновение с ним болезненно отдалось в ногах. Регарди было наплевать. Он уже почувствовал имана и бросился к нему, надеясь, что тот еще жив.

Тигр Санагор лежал в центре на возвышении, похожим на низкий стол. Халруджи заставил себя не спешить и быстро исследовал комнату в поисках ловушек. Помещение было небольшим, он пересек его в пять шагов и наткнулся на каменную стену, уже нагретую солнцем. Комната оправдывала свое название. Солнечные лучи беспрепятственно проникали сквозь стекло, заполняя ее ярким светом и нагревая воздух. Если когда-то она и служила местом для изучения небесных тел, то сейчас превратилась в жестокую пыточную. Арлинг не знал, сколько иман находился в ней, но был уверен, что долго человеку в такой комнате не протянуть. Каким бы сильным и выносливым он не был. С него уже ручьями стекал пот, хотя он пробыл в ней всего минуту.

– Учитель, – позвал он имана, опускаясь рядом. – Очнитесь, я знаю, что вы живы. Я слышал ваш голос.

Он слышал не только его голос, но и дыхание. Хриплое, тяжелое дыхание человека, уставшего бороться за жизнь. На имане оставались какие-то тряпки, раньше бывшие одеждой, а сейчас едва прикрывающие израненное тело. Осторожно касаясь учителя, Арлинг быстро исследовал его. Большинство ран оказались ожогами, многие участки кожи были вздуты и покрыты волдырями, но переломов или глубоких повреждений он не обнаружил.

– Тише, Лин, не кричи, нельзя будить пайриков, – неожиданно прошептал иман.

Арлинг улыбнулся, пряча за улыбкой желание расцеловать кучеяра в сухие, впалые щеки. Он нашел учителя. Пусть раненого, зато живого. Большего не требовалось.

– Здесь нет пайриков, это я пришел за вами, – от волнения голос Регарди сорвался. – Я, васс`хан.

Он хотел сжать руку учителя, но вдруг обнаружил, что не может не только приподнять ее, но даже сдвинуть с места. Она была твердой и так плотно прижималась к каменной поверхности стола, словно приросла к нему, став его частью.

– Разве кто-нибудь может быть лучше тебя самого? – пробормотал иман, и Регарди понял, что тот бредил. Что ж, лучше, чем смертельное молчание.

– На одного человека рождается десять демонов. Они следуют за ним повсюду, нападая в самые уязвимые периоды жизни. И вонзают острые клыки под кожу. Такие горячие, обжигающе ледяные. Можно отдернуть руку от источника боли раньше, чем испытать ее. Мышцы движутся быстрее боли. Если не превратятся в камень.

Арлинг прикусил губу до крови, стараясь справиться с приступом страха. Пугал не бред имана, а то, что он не мог сдвинуть его с места. Оставив в покое руку учителя, Регарди взялся за плечи, потом за голову, подергал ногу. Результат был тот же – иман словно приклеился к камню. Обнаженные участки кожи спины и конечностей настолько плотно прижимались к столу, что он не смог бы вставить между ними и лезвия. Там же, где тело учителя было прикрыто одеждой, к столешнице намертво прилипла ткань.

Стена за иманом вдруг задрожала и начала отползать в сторону. Дверь, которую они искали в покоях настоятеля, все-таки существовала. Нехорошо усмехнувшись, Арлинг извлек два ножа, спрятанных в рукаве – первое, что попалось под руку. Ему было все равно, чем убивать врагов.

– Если чего-нибудь затеваешь, кончай быстрее, – заявил Сейфуллах, появляясь в проеме. – А вот и вы. Эй, кого я вижу! Это же знаменитый Тигр! Царям подобает умирать стоя, а вы тут отдыхаете. Как он? Жив?

Мрачно выслушав Сейфуллаха, который наклонился над учителем, Арлинг заглянул в открывшуюся нишу. Она была небольшой, с широким ходом в углу, из которого спускалась лестница. Похоже, Сейфуллах не терял времени даром и отыскал тайную дверь. Это радовало. Арлинг не мог представить, как стал бы вытаскивать раненого учителя через разбитое окно в потолке комнаты.

– Как ты сюда попал? – спросил Регарди, прислушиваясь к шуму внизу и догадываясь, что у Сейфуллаха все прошло не совсем гладко.

– Как попал, обратно уже не выйти, – отмахнулся Аджухам. – Надо торопиться. Пока ты тут наслаждался общением с учителем, я наблюдал в окошко. К пустоши едет группа всадников, человек двадцать. Должно быть, твой Азатхан пожаловал. Едва я об этом подумал, как в покои стали ломиться серкеты. Когда они выбили дверь, я проскользнул в коридор и забежал в первую незапертую комнату. Ей оказался какой-то шкаф. Снаружи замка не было, а изнутри висел приличный такой засов. Я не подумал, дернул его, он рухнул и, похоже, намертво закрыл дверь. Ее теперь не открыть – ни изнутри, ни снаружи. Механизмом давно не пользовались, вот он и сломался. Потом я услышал твой голос, нашел эту лестницу и поднялся наверх. В общем, серкетам потребуется время, чтобы нас достать отсюда. Чудо, правда? Только и нам придется другую дорогу искать.

– Всадники далеко?

– Думаю, через полчаса здесь будут.

– Лин, – прохрипел учитель, и Арлинг бросился к нему, стараясь не слишком радоваться тому, что учитель пришел в себя.

– Это ты, Лин?

– Вот, хлебните-ка, – всунулся Аджухам, наклоняясь над иманом с какой-то флягой в руках. – Стащил у Бертрана. Настоечка хороша, мертвого поднимет.

Сделав первый глоток, учитель закашлялся, но тут же потянулся губами за вторым. В воздухе приторно запахло сладкими персиками.

– Мне самому понравилось, – довольно произнес Сейфуллах. – Бычачья моча на фруктах. Тебе, драган, не понять. Только настоящий кучеяр может оценить такой напиток. Правда, его еще готовить надо уметь.

– Вставайте, учитель, нужно уходить, – Арлинг снова потянул имана за руку, надеясь, что настойка как-нибудь повлияет на его странную неподвижность.

– Зря ты пришел, – ответил Тигр, все еще задыхаясь после щедрого угощения Сейфуллаха. Но, похоже, напиток действовал. Голос учителя стал бодрее и увереннее. – Я не хотел этого. Тебе Сахар рассказал?

– Бросьте, – смутился Регарди. – Если не можете идти, я вас понесу. Поднимемся на крышу, спустимся по стене…

План рождался в голове быстрее, чем солнце отрывало свое массивное тело от горизонта. Но что-то было не так.

– Не могу его поднять, – пропыхтел Сейфуллах, дергая имана за руку. – Приклеили его что ли?

Регарди опустился на колени и ощупал площадку, на которой лежал иман. Она поднималась над полом не выше трех пальцев и в точности подходила под рост человека. Пальцы задержались на шершавом материале, и Арлинг с трудом сдержал озноб, пробежавший по телу. Он узнал курагий. Стол был изготовлен из цельного куска редкого минерала, который добывали керхи у подножья Гургарана. Считалось, что он обладал мистическими свойствами, помогая отличить ложь от правды или отыскать воду в пустыне. Кусочек курагия величиной с ноготь стоил на рынках Сикелии безумно дорого, но чаще всего за него платили кровью. Арлинг и не предполагал, что он встречался таких больших размеров. Впрочем, ему никогда не рассказывали, что курагий умел «приклеивать» людей. Он еще надеялся, что странная неподвижность учителя была вызвана чем-то другим.

– Нет, все верно, – прошептал иман, словно прочитав его мысли. – Курагий не отпустит меня. Это древнее растение с высокогорья Царских Врат. Много лет назад оно погибло после извержения одного из вулканов Гургарана, но не истлело, а превратилось в подобие «камня». Каждый кусочек курагия продолжает жить… особой жизнью.

– Не верю, – возмутился Аджухам, дергая учителя за ногу. – Чтобы какой-то камень был живым? Сказки серкетов.

– Попробуй отрезать у меня палец, – спокойно произнес иман. – Дойдешь до кости, но перерубить не сможешь. Это Ложе Покоя. Его придумал Махди. Вначале оно предназначалось… для других целей. Однако хитрый Бертран придумал ему иное применение. Я лежу здесь уже много дней. Та дверь, через которую ты проник, никогда не запирается, потому что Ложе Покоя не отпускает никого. Бертран изменил его, приучив к себе. Теперь только он знает слово, которое заставит курагий отпустить лежащего на нем.

На какой-то миг Арлингу показалось, что к иману вернулся бред: окаменелый паразит, колдовские слова… Все это звучало бы странно, если бы они были в другом месте. В Пустоши Кербала, сердце серкетов, было возможно все.

– А засов изнутри? – спросил Аджухам. – Зачем он?

– Тот замок остался со времен, когда Махди проводил в комнате опыты с солнцем, – горько вздохнул иман. – Он запирался в страхе, что после такого общения станет опасным для людей. Бертран пытался разобраться в устройстве замка, но лишь сломал его и запретил трогать. Поэтому комната не запиралась. О двери можно забыть.

– Но должен быть какой-то выход! – прошипел от отчаяния Регарди. Теперь он четко различал шаги и голоса серкетов. Скользящие топтались и кричали внизу, в коридоре у покоев Бертрана, но пока никто из них не пытался открыть дверь в Солнечную Комнату. Это означало, что настоятель еще не пришел в себя. Как только он очнется, их время истечет. Взломать дверь будет нетрудно.

– Да, выход есть, – произнес иман. Его голос стал тверже, словно с каждой секундой в учителя вливалась жизнь, наполняя его силой. Арлинг не знал, что было тому причиной, потому что в комнате становилось невыносимо жарко. Вдыхая раскаленный воздух, он ощущал себя так, словно на нем в любую секунду могли загореться волосы.

– Я имел в виду не то, как выбраться отсюда, – смущенно пояснил Регарди.

– Я тебя понял, – ответил учитель. – Сейфуллах, поищи что-нибудь острое.

Аджухам, чувствующий себя бесполезным, обрадовался заданию и бросился обыскивать комнату. Арлинг хотел возразить, что его карманы ломятся от острых предметов, но иман остановил его, и Регарди понял, что это было предлогом. Учитель хотел что-то сказать ему одному.

– Времени нет, – быстро зашептал учитель, когда Арлинг склонился к нему. – По моим подсчетам, Подобный может завершить Септорию Второго Исхода через месяц, а то и раньше. Тогда война закончится, и будет уже неважно, сколько городов успеет разрушить Маргаджан. Но у нас есть шанс. Когда я последний раз встречался с Зерге, она сказала мне, что в мире родился Видящий. Знаешь, что это значит? Ни одна септория не будет иметь смысла, если Видящий заговорит с Нехебкаем. Он найдет для него врата, откроет их, и тогда Подобный потерпит поражение. Тогда я не поверил ей. Ведь небо часто ошибается, а Зерге давно сошла с ума. Род Видящих исчез с земли много столетий назад. Они стали легендой, в которую не верят даже старейшие. Переход Маргаджана через Гургаран стало чудом, которое совершил Подобный. Чтобы победить, нам придется последовать его примеру – сотворить собственное чудо. Поверить в легенду и оживить ее. Сейчас, когда Септория Первого Исхода потеряла значение, только Видящий сможет заставить Нехебкая покинуть мир людей.

Учитель замолчал, но Арлинг понимал, что его ответа не требовалось. Положив руку на грудь имана, он кивнул, борясь с эмоциями, которые хлестали его изнутри, словно жестокий самум. Страх, ненависть, боль, облегчение и любовь сменяли друг друга, заглядывая в его душу разными ликами.

– Я знаю, как найти Видящего, – продолжил иман. – Знаю, как отличить его от других. Знаю, что сказать, чтобы заставить его вспомнить, кто он. Знаю, как защитить от Подобного, который тоже ищет его. Я должен выйти отсюда, Лин. Ты понимаешь меня?

– Да, учитель, – кивнул Регарди, готовясь к тому, что должно было произойти дальше.

– От курагия можно освободиться только одним способом – предложив ему другую плоть. Мы не можем предложить ему Сейфуллаха.

– Нет, не можем.

– Ты станешь моим партутаэ?

– Стану, учитель, – кивнул Арлинг. – А вы присмотрите за Сейфуллахом.

– Аджухам отправится со мной за Видящим и разделит участь того, кто поднялся против Подобного.

– Пусть будет так. Что мне делать?

– Порежь руку и положи ладонь рядом с моей. Как только курагий почувствует твою кровь, то потянется к ней. Ложе Покоя рассчитано только на одного человека. Ему придется выбирать между мной и тобой. А так как я лежу здесь слишком давно, курагий выберет тебя. Постарайся не сопротивляться. Расслабься и не думай, что делаешь.

«Не думай, что делаешь» – повторил про себя Арлинг, следуя словам учителя. Ему казалось, что время что-то изменило в их отношениях, но на самом деле все осталось прежним. Если бы иман велел ему прыгнуть в пропасть, он сделал бы это, не задумываясь. И не важно, сколько лет прошло с тех пор, как Арлинг покинул школу. Он навсегда остался васс’ханом, индиговым учеником.

Долго ждать не пришлось. Очень скоро в порезанной ладони появилось непривычное чувство тяжести. Халруджи с трудом сдвинул пальцы и коснулся руки учителя. Это было последнее движение, которое ему удалось. Рука каменела быстрее, чем солнечные лучи проникали в комнату. Между тем, пальцы учителя пошевелились, и их связь разорвалась. Иман со стоном оторвал руку от курагия и принялся ее разминать.

– Теперь давай локоть, – хрипло произнес он.

– Что вы делаете? – в изумлении спросил Сейфуллах, подбегая к ним с острым камнем.

– Спасаем меня, – хладнокровно произнес иман и с трудом сел, уцепившись за Аджухама. Курагий еще держал его ноги, но уже с наслаждением цеплялся за голову и плечи Арлинга, плотно прижимая их к себе. Больно не было. Регарди вообще ничего не чувствовал. Единственное неудобство было связано с неподвижностью, но учитель обещал, что оно скоро пройдет. Халруджи умел быть камнем. Когда-то иман обучил его и этому.

– Арлингу придется остаться здесь, а мы с тобой отправимся спасать мир, – едко ответил учитель, задерживая руку Сейфуллаха, которая метнулась к Арлингу.

– Его нельзя трогать, иначе курагий испугается и не отпустит мои ноги, – пояснил он, растирая свободной рукой колени.

– Да что же это такое? – растерянно пробормотал Сейфуллах. – Зачем это? Я без тебя не уйду, слышишь, Регарди? Ты мой халруджи, я тебе запрещаю!

– Он больше не халруджи, – ответил учитель, сбрасывая одну ногу и укладывая на ее место ногу Арлинга. – Сейчас ты освободишь его от клятвы.

– Пошел ты к дьяволу, мы так не договаривались! – вспылил Аджухам. – Не знаю, что вы там задумали, но если с этой штуки можно подняться только так, то на месте халруджи должен быть я. Уверен, что Арлинг лучше справится с почетной ролью по спасению мира.

– Ты нужен учителю, Сейфуллах, – терпеливо произнес Регарди. – Не думай обо мне, думай о Балидете. И о том, кому ты должен отомстить. Война продолжается, а мы проигрываем. Я свою часть уже отвоевал, дальше – твой черед. Ты пойдешь с иманом и поможешь ему найти Видяшего. Тебя знают в Самрии, ты – наследник Балидета. Тебе его поднимать.

– Мы можем положить на этот проклятущий стол другого! – закричал Сейфуллах, повисая на руках имана. Учитель уже полностью освободился и сидел на краю площадки, крепко стискивая Аджухама поперек туловища. Вставать он еще не решался.

– Там, в башне, полно серкетов! Арлинг мог бы выкрасть одного, мы бы привязали его к столу, а сами сбежали через крышу…

Сейфуллах бредил и понимал это. Арлинг уже ничего не мог. Руки и ноги превратились в камень. Голова налилась свинцом, невидящие глаза закрывались. Единственное, что мешало ему, это жара, которая усиливалась по мере того, как солнце поднималось от горизонта, заливая комнату ярким светом.

Рядом раздались звуки борьбы. Кажется, иман отвесил Аджухаму пощечину. Зря он так. Неожиданно Арлингу стало жаль Сейфуллаха. Захотелось сказать ему что-то хорошее, простое, более искреннее, чем вычурные слова о спасении мира. Но в голове уже не было мыслей. Они превратились в камень, заставив его желать только одного – чтобы иман с Аджухамом поскорее ушли отсюда.

– Вам пора, – хрипло произнес он. – Если Бертран очнется, то догадается, что мы проникли сюда через окно. И тогда вам закроют последний выход. Иман не сможет справиться со всеми серкетами. К тому же я уже прирос и, кажется, понравился этому чертову камню. Сомневаюсь, что он променяет такого рослого и крепкого драгана на какого-то серкета. Все, Сейфуллах. Давай, говори, что нужно говорить, и уходи. Надеюсь, я был хорошим халруджи.

– Ты был отвратительным, самодовольным, наглым ублюдком, – произнес Аджухам, склоняясь над ним. Похоже, тумаки имана подействовали, потому что Сейфуллах говорил спокойно и дышал ровнее. Хорошо, если бы это было действительно так. Пусть злость Аджухама прольется после, когда они окажутся далеко от Пустоши серкетов. Тогда она будет уже проблемой имана, а не Арлинга.

– Я никогда не освобожу тебя от клятвы, – прошептал Сейфуллах. – Ты остаешься моим халруджи. И как халруджи, ты обязан спастись, чтобы найти меня и продолжить служить, как прежде. Ты найдешь меня, Арлинг, слышишь? Потому что ты нужен мне, проклятый драган, нужен!

– Перестань, – оборвал его иман, разматывая веревку, которую принес с собой Регарди. – Не стоит хоронить его заранее. Когда Бертран узнает, что он мой ученик, а об этом непременно расскажет Азатхан, то настоятель не сможет убить его, хотя бы из любопытства. А когда Лин признается, что я передал ему солукрай, то станет для Бертрана ценнее всех людей. Настоятель ни за что не отдаст его Подобному, и даже, возможно, попытается с ним подружиться. Поверь, Лин сможет сбежать из Пустоши. Но если так случится, что при побеге он будет убит, то станет проклятым халруджи, потому что умрет несвободным. Он столько сделал для тебя, Сейфуллах. Ты должен отпустить его.

Иман мог уговорить и глухого, бесчувственного чурбана. Сейфуллах был внимательным, чутким хитрецом, который слишком привязался к своему халруджи. И поэтому позволил себя обмануть.

– Отпускаю, – наконец произнес он, и Арлинг вздохнул с облегчением. Он боялся, что если бы Сейфуллах заупрямился, иман сделал бы с ним что-нибудь нехорошее. Учитель был похож на натянутую струну, которая могла порваться в любую секунду. С трудом верилось, что еще недавно он лежал без сознания и был похож на труп, обожженный солнцем. Халруджи успел забыть о том, что иман умел удивлять. Учитель мог стоять прямо тогда, когда все вокруг гнулось и стелилось по земле, не выдерживая ударов ураганного ветра жизни.

– Отпускаю, – повторил Аджухам, – но не прощаюсь. Арлинг, я не прощаюсь с тобой.

– Все, пора уходить.

Учитель подтащил Сейфуллаха к веревке и стал обматывать его. Регарди внимательно слушал, как они возятся, стараясь запомнить каждый звук и жест. Он так и не нашел, что сказать им на прощание. У него всегда было плохо со словами.

Пока иман поднимался с Сейфуллахом на крышу, Аджухам постоянно шептал «не прощаюсь», и каждый раз у Арлинга нехорошо сжималось сердце. Наконец, в комнате наступила тишина. Он остался один.

Регарди ждал. Курагий по-прежнему крепко прижимал его к себе, но Арлинг уже привык к нему и почти не замечал плена. Труднее было справиться с солнцем. Кожа на лице и руках натянулась и начинала зудеть. Впрочем, ожоги были не так страшны, как слова, которые должен был сказать ему иман. Арлинг был уверен, что учитель вернется, чтобы проститься с ним, и надеялся, что он успеет сделать это раньше, чем в комнату проникнут серкеты.

Учитель успел.

– Сейфуллах внизу, ждет меня, – сказал он, присаживаясь рядом.

Регарди не сомневался, что с иманом Аджухам будет в безопасности. Возможно, в куда большей безопасности, чем с халруджи.

– Ты умрешь, Лин, – грустно сказал учитель и погладил его по голове.

– Я знаю.

– Когда Бертран узнает, что ты мой ученик, тебя станут пытать. Мне придется взять с тебя клятву молчания. Ни серкеты, ни Подобный не должны узнать тайны солукрая. Ты заберешь их с собой.

– Клянусь.

– Хорошо, – голос имана был ровным и плоским, словно такыр после ураганного ветра. – Теперь ты свободен. Ты больше не халруджи. Не бойся. Свобода от страха – больше, чем храбрость. Страх – детище слабых. Ведь важно не как ты умер, а как ты жил. А ты жил достойно, Лин.

– Я помню, учитель. Жизнь одних есть смерть других.

– И вообще жизнь есть смерть, – продолжил иман, низко склоняясь к нему, словно пытаясь запомнить каждую черту его лица. Арлинг и раньше без труда различал его дыхание, сейчас же оно обжигало его щеки горячим ветром-теббадом.

– Если хочешь, я могу убить тебя. И тогда все закончится раньше. Только попроси.

– Нет, – Арлинг и сам удивился, с какой поспешностью ответил учителю. – Пусть все идет так, как идет. Пусть позже. Я… еще не готов.

– Тогда прощай, васс`хан.

Иман на мгновение задержал руку на его груди – там, где бешено колотилось сердце – и исчез. Теперь уже навсегда.

Конец бывает разным, писал Махди, но есть общее, что объединяет всех. Какой бы страшной не была кончина, какие бы страдания не пришлось испытать перед смертью, у человека всегда был выбор. Выбор не следовать ничтожному в себе. Арлинг чувствовал, что после долгих блужданий, наконец, свернул в нужную сторону. Его дорога молчания оказалась короткой.

***

В одиночестве Арлинг пробыл недолго. Солнце, обильно заливающее комнату светом, еще не успело раскрасить его тело ожогами, когда через крышу проник первый серкет. Иман оказался прав. Сейфуллах навсегда закрыл дверь, оставив единственный вход – через стеклянные окна на потолке. Один за другим Скользящие заполняли комнату, словно капли расплавленного солнца. Арлингу досталось несколько пинков и тычков, но скоро братья догадались, что бить его бесполезно. Халруджи чувствовал только жар от раскаленного светила, с любопытством заглядывающего в комнату сквозь разбитые стекла. Затем появился Веор и скомандовал спускать его вниз.

Регарди было любопытно, как Скользящие освободят, но процесс оказался неинтересным. Веор присел у изголовья площадки, другой серкет занял место у подножья, еще несколько братьев положили руки на курагий по бокам ложа, и они все принялись шептать. Слова были кучеярские, но халруджи не узнал ни одного. Возможно, серкеты пользовались диалектом. Арлинг так и не понял, как действовал механизм приклеивания, но постепенно камень стал его отпускать. Неприятным последствием оказалось то, что, получив свободу, тело осталось ему неподвластным. Он чувствовал, как Скользящие снимают его ноги с камня и связывают их веревкой, но не мог пошевелить и пальцем. Как же учитель, пролежавший на площадке из курагия не один день, смог сразу вернуть себе подвижность? Вероятно, эта тайна уже не откроется ему никогда. Вспомнив, что иман разговаривал, находясь еще в плену у курагия, Арлинг мог только удивляться. Ему удавалось дышать только носом. Губы и язык, как и другие части тела, исчезли, существуя только в памяти.

Арлинга спускали с крыши, словно мешок с мукой. Братья наверху держали веревки, на которых он висел, а несколько серкетов пытались поймать его из окна спальни Бертрана. Им мешал ветер, который раскачивал его из стороны в сторону. Каждый раз, когда Регарди стукался о стену крепости, он надеялся, что удар поможет избавиться от неподвижности, но тело продолжало оставаться чужим. На какой-то миг ему показалось, что онемение усилилось, и он не может дышать, но то был лишь ветер, бьющий в лицо. Давний друг и товарищ, пустынный ветер, звал его с собой, тоскливо завывая о том, что не повторится никогда. Как было бы хорошо, если бы веревки порвались. Его полет был бы недолгим. Ветер забрал бы его с собой, превратив в песчаную пыль, которая осела бы прахом в долине Миане – там, где когда-то возвышался город, ставший ему домом. Но серкеты опускали его медленно и осторожно, словно опасались того же. Поэтому у Регарди было много времени, чтобы подумать и… послушать.

Курагий не изменил его слуха, который остался таким же чутким. Арлинг слышал, как песчинки скребли по подножию цитадели, рисуя на ней невидимые узоры, как стелилась по такыру трава, цепляясь за глину сухими стеблями, как быстро бежали лапы верблюдов, уносящих на себе имана и Сейфуллаха. Животные были уставшими, ведь учитель украл их у Азатхана, который пробыл в пути не один день, прежде чем добраться до Пустоши. Верблюды нуждались в отдыхе, но Регарди знал, что иман умел добиваться от животных того, на что, казалось, они не были способны. Как и от людей.

Слышал Арлинг и звуки погони. Серкеты выслали несколько групп всадников на лошадях и верблюдах, которые, словно смерчи, рассеялись по такыру в разные стороны. Животные Скользящих были отдохнувшими и полными сил, но учитель был хитрым, а Сейфуллах в опасности проявлял чудеса изворотливости. Они спасутся. Впрочем, погони могло и не быть, потому что, болтаясь на веревках над пропастью, можно было услышать, что угодно.

А вот голоса, которые раздавались из распахнутого окна комнаты Бертрана, были настоящими. В покоях настоятеля столпилось много серкетов, но среди встревоженного человеческого гула четко выделялись два голоса. Бертран и Азатхан стояли у окна, наблюдая, как спускали вниз халруджи, и негромко переговаривались друг с другом. И хотя они говорили почти шепотом, их слова звучали для Регарди громом в небе.

– Я не понимаю, брат, – шептал Азатхан, серкет, много лет назад заманивший Арлинга на Бои Салаграна. – Танец Полуденных Грез знают только жрицы Нехебкая. Санагор не мог обучить его ему.

– Когда нарушают один запрет, очень скоро нарушают все остальные, – тяжело махнул рукой Бертран. – Теперь я понимаю, о какой женщине он говорил. Десятая жрица, Атрея. Не стоило оставлять ее с братом без присмотра. Мы спохватились слишком поздно. Нужно было отправить ее в пустыню, как только Тигр Санагор ушел из пустоши. Ты сам ответил на свой вопрос. Искусством этого танца владеют только женщины, жрицы Нехебкая. Разве можно было предположить, что наемник из Белой Мельницы будет использовать его?

– Предполагать сегодня – роскошь для нас, – сурово ответил Азатхан, – Тогда, на Боях Салаграна, я тоже предполагал, что все пойдет, как мы задумали. Слепого убьют, а его тело станет доказательством того, что Школа Белого Петуха нарушила запрет и приняла участие в играх. Школу должны были закрыть, но гораздо сильнее Санагора расстроило бы то, что под угрозой распада оказалась бы его любимая Белая Мельница, которую он так долго создавал. Тигр не стал бы рисковать и согласился бы на наши условия.

– Стоит признать, что тогда он оказался хитрее нас, – вздохнул Бертран. – Превратить слепого в халруджи было изящной задумкой. Школа потеряла с ним связь и освободилась от его дел и поступков. Стоит ли сейчас удивляться, что слепой занял место Санагора на ложе покоя. О верности халруджи своим учителям ходят легенды. А в искусстве подчинять себе людей у Тигра нет равных.

– Прошу заранее простить меня, настоятель, но если бы вы убили слепого, как только он попал в Пустошь, все было бы проще.

– И я тебя прошу простить меня, Азатхан, но все было бы еще легче, если бы ты убил его на Боях Салаграна, – парировал Бертран.

– Вероятно, нам стоит подумать о другом, – примиряющим тоном сказал Азатхан. Подобный по-прежнему ожидает, когда мы доставим ему Мельника. Три недели назад я сказал Джаль-Баракату, что он уже в пути. Сезон самумов, который начался в Карах-Антаре, может помочь нам, но долго обманывать Подобного опасно. Если мы не отправим Санагора за Гургаран в ближайшие дни, боюсь, нам придеться…

Азатхан замолчал, потому что Арлинга, наконец, перетащили через окно в комнату и бросили на пол. Регарди ожидал торжественной речи Бертрана, но тот, едва взглянув на него, направился к подушкам, на которых он неподвижно просидел всю ночь. В его движениях чувствовалась неуверенность, а шаги звучали неровно. Похоже, настоятеля еще мутило после гипноза. Догадка подтвердилась, когда Бертран потребовал принести мятной настойки. Впрочем, состояние настоятеля вряд ли могло повлиять на судьбу халруджи. Все было решено еще там, в Солнечной Комнате.

Казалось, что в покоях Бертрана собрались все серкеты Пустоши. Многие братья, в том числе, и те, которые испытали на себе воздействие танца Атреи, пристально разглядывали его, словно за ночь у него отросли рога и появился хвост. Слова «Бои Салаграна» и «убийца Сохо» звучали слишком часто. Похоже, Азатхан его уже представил, и халруджи стал резко знаменитым. Когда Арлинга волоком подтаскивали к месту, где сидел Бертран, полукровка не сводил с него глаз. Запах Азатхана всплыл в памяти за секунды. Как и прежде, от него пахло острой смесью мускуса и черного перца, которая выделяла его среди безликих серкетов лучше, чем исполинский рост, доставшийся ему от предков-арваксов. А сейчас от Азатхана пахло еще и дорогой. Вероятно, плохие новости застали его, едва он успел слезть с верблюда. Регарди успел по-настоящему соскучиться по запаху дорожной пыли, поэтому с наслаждением потянул носом воздух, когда его опустили на колени перед Бертраном. Настоятель по-прежнему молча смотрел на него, словно танец Атреи лишил его не только крепости тела, но и умения разговаривать. Зато Азатхану с нетерпением хотелось поговорить.

– Здравствуй, Арлинг, – почти ласково произнес полукровка, наклоняясь к нему с высоты своего роста. Было похоже, будто он приветствовал любимого родственника, но в его голосе звенели быстрые клинки и острые стрелы. Они готовы были резать на куски.

«Началось», – подумал Регарди, даже радуясь, что не пришлось ожидать слишком долго. Последняя игра будет недолгой.

– Наверное, ты чувствуешь себя героем, – продолжил Азатхан. – Это прекрасное чувство, которое окрыляет до тех пор, пока солнце не опаляет крылья. А потом ты падаешь и начинаешь ощущать боль еще до того, как земля примет тебя в объятия. Тогда, на Боях Салаграна, наше знакомство было недолгим. Я бы его продолжил. Только не здесь, а там, где обстановка располагает к более доверительным разговорам. Например, в пыточной. Ты совсем не изменился, слепой. Все так же бросаешься на первый кусок мяса, как голодный пес.

«Но ведь кусок мне все же достался», – подумал Арлинг и попытался ухмыльнуться. Ему удалось растянуть губы в гримасе. Похоже, действие курагия ослабевало, но Регарди еще не понял, хорошо это было или плохо. С одной стороны, онемение обещало избавить его от боли в пыточной серкетов, с другой, лишало его шанса на побег.

– Победа Санагора будет недолгой, – произнес полукровка. – Он не уйдет далеко. Мы пустили по его следу псов. Тебе, конечно, ничего не известно о желтых гончих, но, поверь, они найдут беглецов еще до заката.

– Поторопитесь, – прошептал Арлинг, радуясь, что к нему вернулась способность говорить. Молчание давалось тяжелее, чем ожидание пыток у серкетов. – Скоро здесь будет Джаль-Баракат. И тогда одному из вас придется много и долго лгать о том, почему Подобный не получил своего подарка. Вряд ли Чистый поверит в сказки о самумах в Карах-Антаре. Бури служат ему давно – дольше, чем вы.

Азатхан ударил его не сильно, но губа почему-то лопнула, оросив пол кровью. Арлингу показалось, что Бертран поморщился. Интересно, что ему не понравилось больше – то, что вспомнили Подобного или то, что его красивый ковер, привезенный из далекого Шибана, испачкали кровью? От удара немного прояснилось в голове, и Регарди захотелось, чтобы его ударили снова. Возможно, так онемение пройдет быстрее. Почему ты молчишь, настоятель? Разве тебе нечего сказать ученику своего врага?

– Слишком много болтаешь, драган, – выплюнул слова Азатхан. – Кстати, давно хотел тебя спросить. Что с тобой сделал Тигр, когда узнал, что ты убил его любимого сына?

– Позволил полежать вместо него на вашем чудесном камне, – на этот раз ухмылка почти получилась, и Арлинг воодушевился. – Зачем нам это вступление? Учитель хвалил вас, как искусных палачей. Так, может, приступим? А то болтаем, как дамы после обеда.

– Рад, что наши желания совпадают, – прошипел полукровка. – С нетерпением хочется узнать, как ты относишься к боли. Иман обучил тебя многим способам ее не замечать, верно? Чем лучше ты освоил его уроки, тем интереснее нам будет. Я заставлю тебя не только почувствовать боль, но и потерять способность ощущать ее вообще. Правда, до этого редко кто дотягивает. Смерть наступает гораздо раньше. Хотя у тебя есть шансы, ведь у тебя такое крепкое и сильное тело.

Азатхан помолчал, всматриваясь в него, но лицо халруджи оставалось бесстрастным. И хотя онемение уже исчезло со щек и лба, ему хотелось, чтобы враги думали, что он еще во власти курагия. Впрочем, полукровку было не так легко обмануть.

– Больше всего меня интересуют твои глаза, – произнес Азатхан, поглаживая его по голове. – Глаза – самое лучшее, что бог дал драганам. Я начну с них. Что ты почувствуешь, когда я вырву твои глазные яблоки и прижгу их раскаленным углем? Затем я стану отрезать от тебя по кусочку плоти, но не бойся – быстро ты не умрешь. Особенно большое внимание я уделю твоим пальцам. Наверное, они у тебя особенно чувствительны, ведь ты ими смотришь, слепой. Будешь ли ты стонать и покрывать позором своего учителя? Прежде чем песок в часах твоей жизни иссякнет, мы успеваем отрубить тебе ступни и снять скальп. А когда я устану от твоего бреда, то отрежу губы, а потом язык.

Когда Азатхан замолчал, Арлингу хотелось смеяться. Хорошо, что говорил полукровка. Отчего-то он был уверен, что если бы заговорил Бертран, ему было бы гораздо труднее сохранять спокойствие духа.

– Какая у тебя скудная фантазия, серкет, – ответил Регарди, позволив кривой улыбке расползтись по губам. – Там, где я родился, скальпирование и отрубание частей тела давно устарело. Это скучно. Наши палачи применяют более прогрессивные способы. Ты слышал о волшебном сапоге? Его называют волшебным, потому что он может разговорить любого, даже арваксов, которые славятся своей выносливостью. Когда применяют сапог, многие из присутствующих не выдерживают, разбегаются даже судьи. Обнаженную нижнюю конечность помещают в железный корпус в форме сапога. Между телом и стенками этой штуки вставляются деревянные клинья, которые забивают внутрь молотком. Клинья рвут плоть, ломают и дробят кости. Ходить после такой процедуры уже нельзя. А чем тебе не нравится дыба? Только послушай… С дрожащих губ срываются безумные стоны, кровь хлещет из разорванных сухожилий рук, бедер и коленей, а тело всей тяжестью висит на рвущих плоть веревках. Еще можно бить жертву по лицу дубинками, чтобы заставить умолкнуть ее протестующий голос. А порка? Это же королева пыток…

И Арлинг собирался выложить серкетам все, что узнал о порке от Вазира в Подземелье Покорности, но Азатхан снова ударил его. На этот раз Регарди почувствовал боль. Желание рассмеяться стало почти непреодолимым. Халруджи полагал, что готов ко всему, однако страх уже начинал клубиться в недрах сознания. Еще немного и он превратится в полыхающий костер, который уничтожит его раньше, чем пытки серкетов. Последняя игра оказалась непростой. Радовало, что и Азатхан не обладал железным терпением. Возможно, Арлингу удастся вывести его из себя, и полукровка убьет его до того, как халруджи превратится в истекающий кровью обрубок плоти.

– Отведите его в нижний зал, – распорядился Азатхан. – Все приготовьте, но без меня не начинайте. Мне нужно поговорить с настоятелем. И свяжите его, как следует.

Полукровка хорошо рассчитал время. Пока Арлинга волокли по лабиринту цитадели, ноги еще не слушались. Зато онемение стало исчезать сразу, как только его привели в пыточную. Плеск воды, исходивший, казалось от самих стен, и тяжелый запах сырости подсказывали, что комната находилась ниже озерного зала, в затопленном городе серкетов. Капли воды собирались на потолке и падали вниз бесконечной чередой. Мокрый каменный пол когда-то был устлан соломой, но сейчас от нее остались лишь осклизлые комки, воняющие гнилью и кровью. Следы крови ощущались повсюду. Оставалось гадать, кому она принадлежала – братьям, чьи проступки были настолько серьезными, что одного хождения вокруг озера оказалось недостаточно, или врагам серкетов?

Где-то в углу горел камин, но даже его жар не мог справиться с холодом, пробирающим до костей. У очага возились два серкета, пытающиеся развести его пожарче. Получалось плохо, и они незлобно переругивались друг с другом. Еще один брат перебирал что-то на высоком столе, который, похоже, был единственной мебелью в комнате. Арлинг ощущал еще какие-то предметы, но знакомых очертаний они не имели. От них исходило тяжелое зловоние засохшей крови и железа, и он предположил, что это были пыточные машины.

Насчитав восемь штук таких приспособлений, Регарди, словно очнулся от сна. Ему не нужно быть здесь. Побег – единственный достойный выход. Пока Азатхан разговаривал с Бертраном, у него было время. Он знал этот прием палачей – оставить жертву наедине с собой, чтобы она, слушая запахи и звуки пыточной, довела свой страх до состояния паники. У него забрали одежду, в которой были спрятаны ножи и лезвия, оставив исподнее и повязку на глазах. Ее надел ему один из серкетов, когда Азатхан сказал, что Арлинг слепой. Впрочем, даже лишившись ножей и лезвий, которыми были напичканы рукава и карманы его одежды, Регарди оставался учеником Школы Белого Петуха, а ученики имана умели развязывать любые узлы.

Убедившись, что Скользящие были заняты и не смотрели в его сторону, халруджи приступил к задуманному. И только тогда понял, что Азатхан имел в виду, когда велел «связать его, как следует». Регарди сидел на коленях, его руки были заведены за спину и стянуты с ногами в одной точке. Большие пальцы рук были перекрещены друг с другом и обвязаны той же веревкой, что туго обхватывала большие пальцы ног. Выпутаться из этого состояния с помощью техники подвижных суставов оказалось невозможно. Кость между первым и вторым суставом пальцев, к которой была привязана веревка, была гораздо уже, чем подушечка, которой заканчивался большой палец. Попытка расшевелить узел привели к тому, что он затянулся еще туже. Регарди удерживала всего одна веревка, но он многое бы отдал, чтобы променять ее на кандалы, которые висели на стене рядом.

«Ничего, – успокоил он себя, – дойдет очередь и до кандалов». Но внутренний голос подсказывал, что, когда это случится, он вряд ли будет способен добровольно выворачивать себе суставы. Побег откладывался. Халруджи поерзал на месте и обратил внимание на Скользящих. Один шуровал кочергой в камине, а два других чем-то звенели на столе.

– Нет, этот не пойдет, – негромко бормотал Скользящий с запахом уксуса изо рта, – мы будем разогревать его до четвертой луны. Давай начнем с щипцов. Они раскалятся за минуту.

– Азатхан придет еще не скоро, – возразил ему второй брат. – Разговоры с настоятелем быстро не разговариваются. У нас еще часа два, а то и три, чтобы все подготовить по-хорошему. Ты же слышал – это ученик самого Мельника. Нужно уделить ему особое внимание. Тут одними щипцами не обойдешься. Я эту штуковину заказал у керхов и еще ни разу не пробовал.

– Ладно, клади ее на решетку, только давай и щипцы рядом положим. На всякий случай. Когда имеешь дело с Азатханом, лучше перестараться, чем потом тумаки огребать.

Серкеты переговаривались вполголоса и не рассчитывали, что Регарди их слышал. Но он различал каждый их вдох и выдох, биение сердец, шевеление волос от жара, поднимающегося от очага. Температура в комнате нагревалась, и вместе с ней менялось душевное состояние Арлинга. Там, в покоях Бертрана, пытки казались вымыслом, игрой в слова. Тогда он чувствовал себя героем. Реальность происходящего обрушилась на него только сейчас, здесь, в пыточной серкетов. Все, что было до этой комнаты, постепенно погружалось в туман.

– Я умею терпеть боль, – прошептал Регарди. – Я не боюсь ее, она пустота.

Лгать себе было трудно. Одно дело – получить ранение в бою, когда клинок врага пронзает твою плоть, разрубая кости, хрящи и сухожилия и делая тебя калекой на всю жизнь. Это был честный проигрыш. Совсем другое – лежать под ножом палача и чувствовать, как твое тело режут на куски. Медленно, с наслаждением. Иман называл такую смерть «последней игрой» и считал ее благородной. Раньше Арлинг с ним согласился бы, но сейчас, чувствуя, как нагревается железо на огне, понимал, что ничего благородного в такой смерти не будет. Храбриться в покоях Бертрана и рассуждать об изощренных пытках в далекой Согдарии было легко. Когда Азатхан поместит его в одну из машин, подпирающих стены пыточной, он, Регарди, индиговый ученик Санагора, скорее всего, будет визжать, как свинья на скотобойне.

Страх уже не просто шептал в его голове – он оглушительно кричал на все голоса, заставляя Арлинга чувствовать себя крошечным и ничтожным. На этот раз ему не спастись. Прежде чем иман доберется до города, где его встретят преданные ему люди, пройдут недели. Но с чего он взял, что учитель станет посылать их в Пустошь вытаскивать его труп? И с чего он решил, что в Сикелии вообще остались города? Пока он искал Сейфуллаха, а потом спасал имана, минул не один месяц. Время, достаточное, чтобы Маргаджан спалил все кучеярские города дотла. Это были плохие мысли, и Арлинг поспешно прогнал их прочь.

Лучше думать о том, что иман на свободе. Он возродит Белую Мельницу и найдет Видящего, который остановит Маргаджана. Возможно, учитель будет вспоминать о своем слепом ученике, но Арлинг надеялся, что Подобный не оставит ему не это времени. К тому же Регарди был не единственный, по кому мог скорбеть учитель. Маргаджан уничтожил его школу, убил друзей и соратников из Белой Мельницы. Потеря Индигового Ученика – капля в моря. Сейфуллах, конечно, будет страдать от разлуки с ним, но ненадолго. Его деятельный, кипучий ум захватит война. Месть сильнее, чем любовь. Увидев города, уничтоженные Маргаджаном, Аджухам воспылает ненавистью и забудет о халруджи. Все сложилось правильно. Арлинг был не нужен в этой войне.

Зато теперь он знал, что стало с другими наемниками Белой Мельницы, которые пытались освободить учителя. Они закончили свои жизни здесь, в темнице Пустоши, оглушая ее равнодушные своды криками боли и страданий. Впрочем, он верил, что они мужественно молчали и не сказали палачам ни слова. Арлинг будет думать о них именно так, ведь возможно, это их кровь сейчас глядела на него со стен.

«Но ведь ты сам можешь выбрать свою смерть» – неожиданно прошептал внутренний голос, и халруджи встрепенулся. Жаль, что он раньше не вспомнил об этом. Ведь иман обучил его не только убивать других, но и убивать себя. Способов было много – заставить сердце остановиться, прекратить дышать, захлебнуться слюной. Арлинг всегда скептически относился к таким методам, не веря, что это возможно, но сейчас у него появился шанс попробовать выученные уроки на практике. Оставалось решить – будет ли он общаться с Азатханом, испытывая на прочность свое мужество и верность учителю, или убьет себя, не дожидаясь проверки храбрости?

Там, за границей смерти, его ждала Магда, там, кончались сомнения, там начиналось счастье.

Но халруджи, как никогда, хотел жить. И чем острее он чувствовал звуки и запахи будущих пыток, тем сильнее в нем разгоралась эта неутолимая жажда. Он всегда выбирал жизнь. Тогда, в Согдарии, когда будучи юнцом, не сумел вонзить в себя кинжал после смерти Магды. Тогда, на горячих улицах Балидета, когда решил, что лучше останется нищим бродягой, чем вернется на родину. Тогда, на Боях Салаграна, когда пошел до конца.

Погрузившись в это неожиданное чувство, Арлинг не заметил, как дверь темницы открылась.

– Что-то рано, – пробормотал один из серкетов, и его слова эхом отразили мысли Регарди.

Вошедшим был Бертран. Блики очага замерцали на его белых одеждах, и халруджи удивило, что он еще обращал внимание на такие детали. В таком же наряде настоятель встречал учеников Аттея несколько недель назад. Неужели Бертран настолько уважал учителя, что решил пытать его ученика в лучшем платье? Жаль, что их разговор с Азатханом длился недолго. Щипцы уже нагрелись. Арлинг уже несколько минут вдыхал кисловатый запах раскаленного железа. Хотя с чего он решил, что настоятель будет пачкаться его кровью? Новая догадка повеселила. В Согдарии перед тем, как к жертве приступал палач, ее навещал священник Амирона. Часто, не выдержав давления, пленник сам рассказывал ему все, не дожидаясь начала пыток. И хотя потом его признания все равно проверяли на дыбе, роль священников в допросном деле Согдарии была велика. Может, и Бертран решил поговорить с ним до того, как им займется Азатхан?

Но, возможно, все было проще, и настоятель наедине хотел отомстить ему за ночное представление. Судя по его нетвердым шагам, Бертрану до сих пор нездоровилось. Велев братьям выйти из комнаты, он привалился к столу, небрежно сдвинув в сторону разложенные на нем инструменты.

Арлинг не выдержал первым.

– Чего медлишь, серкет? – сипло прошептал он, удивившись, что у него пропал голос. Вышло трусливо, и халруджи замолчал, недовольный собой. Пытки еще не начались, а ему казалось, что он уже чувствовал прикосновение лезвий. «Ты боишься боли, которой нет», – подумал Регарди, пытаясь отвлечься на новую мысль, но получалось плохо.

– А ты меня удивил, – наконец, произнес Бертран. – Я видел этот танец несколько раз, но мне никогда не было так скверно после. А все от того, что ты неправильно начал. После первых ста кружений жрица останавливается, чтобы зрителей не мутило. Результат был бы тот же, минут через двадцать мы бы погрузились в грезы, но ощущения после танца были бы сравнимо с хорошей порцией журависа. Я же чувствую себя так, словно меня запихали в мешок, привязали к верблюду и покатали по всему такыру.

Арлинг молчал – сказать Бертрану было нечего.

– Санагор так тщательно прятал тебя от нас – сначала за стенами школы, потом за маской халруджи, что мне даже жаль его, – задумчиво продолжил настоятель. – Ты стал ему больше, чем васс`хан. Трудно представить, что творилось в его сердце, когда он оставлял тебя на Ложе Покоя. Какого черта ты пришел за ним в Пустошь?

Регарди показалось, что он перестал понимать людей. Неужели Бертран упрекал его в том, что он причинил иману страдания своим появлением в крепости?

– Как же нужно было любить тебя, чтобы раскрыть тайну, в которой он отказал даже Цибелле? Той, которая родила ему убитого тобой Сохо. А может, иман тебя ненавидел? Ведь передать человеку солукрай означает обречь его на страдания. Я никогда не понимал Санагора, а он не понимал меня. Тигр как огонь. Ради победы он готов уничтожить и тех, кто любит его, и даже себя.

Зря Бертран рассказывал ему это. Ведь Арлинг был почти мертв, а мертвым не было дела до живых.

– Иман – прекрасный стратег, но даже великие люди ошибаются. Вступать в бой с сильным противником – глупость, которая ведет к поражению. Нет ничего позорного в том, чтобы признать врага более сильным. Осознание этого позволяет выжить, остальное сделает время. Санагор не захотел признать, что Подобный сильнее его, но это не так. Война – это путь обмана. Одержать победу в битве легко, а вот удержать ее – трудно. Это его слова. Сейчас Сикелия обречена, но пройдут годы, и Подобный увязнет в ее песках, как путник на незнакомой тропе. Выжидание – единственный способ победить.

– Выжидание ценой предательства? – не удержался Регарди, хотя понимал, что Бертрану не нужны были его слова. Это был монолог, непонятная исповедь палача перед жертвой.

– Я никогда не отослал бы Тигра за Гургаран! – резко ответил настоятель и быстро подошел к Арлингу, словно хотел его ударить. Но он лишь взял его за волосы, заставив поднять голову.

– Санагор был и остается моим братом, – прошипел он ему в лицо. – Я люблю его и готов на все, чтобы он вернулся ко мне. Но Подобный навязал ему войну, которую Тигр проиграет. Мой брат потерял веру в Нехебкая, но не замечает, что все больше становится на него похожим. Словно Индиговый, он слишком сильно привязался к людям.

Бертран отпустил голову Арлинга и продолжил уже спокойнее.

– Ты обвиняешь меня в предательстве, но серкеты не предавали Нехебкая. Мы просто хотели выжить. «Если вы уступаете противнику в силе и не можете одержать победу, заставьте его потерять преимущество – перейдите в жесткую оборону. Подставляйте под удары колени и локти, и выжидайте удобного момента для атаки». Это ведь написал твой Махди. В этой войне не обойтись без травм. Колени и локти – это те города, которыми придется пожертвовать ради победы. Пустошь Кербала – не последний оплот серкетов. Есть еще одно место, о котором не знает никто, даже твой учитель. Город первых видящих, который считался легендой, существует. Мы нашли его под Гургараном, спрятанным глубоко в недрах гор. Серкеты спрячутся в нем и подождут, пока Подобный не увязнет в Сикелии, словно в зыбучих песках. Мы начнем действовать тогда, когда враг уже не сможет остановиться и изменить замысел. Этот способ сравним со стрельбой из лука по движущейся цели, когда нужно совместить во времени и пространстве полет стрелы и траекторию движения мишени. Если правильно рассчитать выстрел, стрела и мишень встретятся в тот момент, который нам необходим.

– Чего же ты ждешь? – спросил Арлинг, не веря ни одному слову Бертрана. – Почему не ушел в свои горы?

– Я ждал Санагора.

– Ах да, – усмехнулся халруджи. – Вы не могли оставить врагу солукрай.

– Глупец, – фыркнул Бертран. – Ты думал, я держал его в плену ради солукрая? Еще одна твоя ошибка. Тигр провалялся столько недель на Ложе Покоя из-за своего упрямства. Я не хотел его страданий, но Солнечная Комната была единственным местом, где его можно было удержать.

– Все равно ты предатель, – произнес Регарди, – Те, кто ищут возможность выжить, погибнут. Это путь слабаков.

Разговор затягивался. Он не понимал, чего ждал Бертран, но уже мечтал о появлении Азатхана. Пусть все начнется скорее. И закончится раньше, чем он поймет это.

– Я чувствую твой страх, – неожиданно улыбнулся настоятель, проводя пальцами по его волосам. – Ты боишься, и это правильно. Мой брат Азатхан предложил отправить тебя Подобному вместо Санагора. Негусу нужен солукрай, и мы думаем, что иман передал его тебе. Хорошее решение, учитывая, что Тигра мы могли бы поймать только в том случае, если бы он отправился тебя спасать. Но он это знает и не вернется. Он тебя уже похоронил. Ты стал его выкупом, и я готов его принять. Если бы у меня был выбор, я бы согласился рассказать все тайны серкетов драганам, их Бархатному Человеку, чем связываться с Подобным. Но у меня нет выбора. В Пустоши Кербала двести братьев, а я их настоятель. Они – последние, потому что учеников у нас нет. Подобный использует Испытание Смерти, чтобы увеличить кровавую дань Нехебкаю и завершить Септорию Второго Исхода. Моя цель – сохранить последних.

– Променяешь солукрай на их жизни?

– Не нужно поспешных выводов. Я никогда не хотел, чтобы Подобный узнал тайны солукрая. Многие мечтают о том, чтобы владеть тем знанием, которым одарил тебя Санагор. И я не верю в твое молчание. Возможно, ты сумел бы выстоять под пытками Азатхана, но против Подобного у тебя нет шансов. Поэтому, когда я узнал, кто ты, то подумал, что лучше всего тебя убить.

– А разве тебе самому не хотелось узнать солукрай? – ехидно спросил Регарди, начиная уставать от затянувшегося разговора.

– Никогда, – решительно покачал головой Бертран. – Это ноша, которая досталась Санагору, и которую он должен был передать другому серкету после смерти. Я просил его вернуться в Пустошь и выбрать васс’хана, который хранил бы эту тайну в себе до тех пор, пока не настала очередь передавать ее следующему хранителю. А так как лучший способ спрятать тайну – оставить ее на виду, то мы обучили ложному солукраю учеников некоторых боевых школ, которые распространили его по всему миру. Так было всегда, до тех пор пока иман не решил сделать из тебя орудие мести за утраченную веру. Солукрай – не подарок, а проклятие. Когда-нибудь ты поймешь это.

– Не думаю, что этот счастливый момент наступит, – произнес Арлинг. – Ты сам сказал, что лучше всего убить меня. Чего ты ждешь?

– Не торопи смерть, халруджи. Она сама найдет тебя, если ты не пройдешь Испытание.

Арлинг хотел сказать ему, что он уже не халруджи, когда до него дошел смысл сказанного.

– Испытание? – переспросил Регарди, не понимая, куда клонит Бертран.

– Сначала я действительно хотел убить тебя, но когда Азатхан сказал, что ты ученик Санагора, то понял, что Нехебкай дал мне второй шанс. Я мог бы даже отпустить тебя, но Подобный станет охотиться за тобой, потому что Азатхан продал ему свои глаза. Поэтому я поступлю иначе. Ты станешь серкетом, Арлинг. Иман не успел закончить твое обучение, и в этом отчасти виноваты мы, заманив тебя на Бои Салаграна. Будем считать, что настал час расплаты. Я не буду больше преследовать Санагора или мешать ему. Пусть убивает себя в войне с Подобным. Ты – его жертва мне, и я ценю это. И хотя я не уверен, что ты сумеешь пройти Испытание Смертью, все же надеюсь, что солукрай поможет тебе. А когда это случится, серкеты покинут Пустошь Кербала и отправятся в Гургаранские горы. Там начнется твоя новая жизнь. Со временем ты выберешь васс’хана и передашь ему солукрай. Традиция не должна прерываться.

– Я никогда не стану серкетом! – яростно прошептал Арлинг.

– После Испытания все будет иначе, – почти ласково произнес Бертран. – И твои мысли, и твои желания. Но я должен быть честным с тобой. Скорее всего, ты умрешь.

***

Когда Арлинга уводили из пыточной – еще целого и невредимого – он почти физически ощутил разочарование серкетов, которые так тщательно разогревали инструменты для допроса. Судя по их растерянности решение настоятеля было неожиданным не только для Регарди. Ему было интересно, как Азатхан отреагировал на решение главного серкета, но судя по тому, что Веор постоянно останавливался, прячась в тени, чтобы не столкнуться с другими братьями, понял, что не все Скользящие знали о задумке Бертрана. Возможно, настоятель решил не бередить умы братьев заранее, а возможно, людей, преданных ему, а не Подобному, осталось в Пустоши не так много.

Сбежать по дороге не получилось. Проведя Арлинга по лабиринтам крепости на прицеле арбалетов и метательных трубок, серкеты погрузили его в повозку, связав одной веревкой руки и ноги. Когда Веор надевал ему на голову мешок, Арлинг заметил, что в его случае это не имеет смысла, но серкет невозмутимо объяснил, что правила ритуала неизменны для всех – и для слепых, и зрячих. Место, где проводится Испытание, не должен знать никто.

Мешковина почти не препятствовала звукам и запахам, но несмотря на то что Регарди усиленно запоминал дорогу, вряд ли смог бы найти обратный путь самостоятельно. Места были незнакомыми, а запоминающихся объектов не встретилось.

Дорога стелилась по плоскому такыру – ровному и однообразному. Ни холмов, ни деревьев, ни оазисов, которые могли бы стать ориентирами. Ехали долго. Арлинг пытался думать об учителе и Сейфуллахе, о злой шутке судьбы, которая все-таки решила сделать его серкетом, о Магде, голос которой постоянно слышался в стонах ветра, но трясущаяся телега выбивала из него все мысли. В конце концов, он прекратил попытки разобраться с собой и стал бездумно слушать звуки мира, в которые иногда врывались голоса серкетов. Их было немного. При желании можно было сделать попытку оторвать себе пальцы, освободиться от веревок и устроить последнюю битву, но Арлинг с удивлением понял, что такого желания у него не было. «Наверное, это старость», – подумал он. Если ему было суждено пройти Испытание Смертью, пусть так и случится. Иногда нужно позволить себе плыть по течению, а не против него.

Повозкой управляли двое серкетов, воинов Нехебкая, а Бертран и Веор ехали рядом на верблюдах, изредка перекидываясь словами. В основном, говорил настоятель, а Веор согласно кивал.

– Продай одну лошадь с конюшни, а Хазела и Рокуса отошли в Иштувэга предупредить ивэев, – распоряжался Бертран. – Пусть возвращаются на пятую луну. Азатхану скажем, что отправили их с пленным к Подобному. Он не поверит, но изменить правила не сможет. У нас все готово. Осталось дождаться его, – настоятель кивнул в сторону Арлинга.

– А если… ученик Санагора не выживет? – спросил Веор, запнувшись на имени Регарди.

– Что ж, тогда это будет другая игра. Но я верю, что он пройдет Испытание и отправится с нами к убежищу. К этому времени очищение Пустоши закончится, неверные встретят смерть, а истинные служители Нехебкая обретут новую веру. Если же он умрет, то мы похороним его, как и других учеников, не прошедших Испытание. Достойно и с почестями.

«Хоть умру красиво», – подумал Арлинг, стараясь оставаться спокойным. Это было трудно, так как колеса телеги скрипнули последний раз и остановились.

Посреди бескрайнего такыра, похожего на океан, вылепленный из глины рукой искусного скульптора, их ожидала группа серкетов, прибывшая на место раньше. Высоко в небе тоскливо завывал ветер, нещадно палило солнце, слабо шелестел ковыль, которому не повезло расти в сухой глине пустыни. Ни построек, ни алтарей, ни храмов, ни площадок для битв. Разве что засохший колодец, от которого не пахло даже сыростью. Определив, что у некоторых серкетов в руках были лопаты, Регарди предположил, что они пытались углубить источник, пока дожидались их приезда. Жаль, что у них ничего не вышло. Колодец в пустыне – это жизнь. Наверное, поэтому он был мертвым там, куда должна была прийти смерть.

Арлинг приготовился к длинному ритуалу, так как уже знал, что серкеты были неравнодушны к церемониям. Но все случилось быстрее, чем он думал. Стащив Регарди с повозки, братья опустили его не на землю, а в длинный ящик, который удивительно напоминал гроб. Именно в таких коробках хоронили в его далекой родине – Согдарии. Кучеяры же оставляли своих покойников на высоких башнях-дахмах и не закапывали их в землю. Подумать, откуда к Скользящим попал этот драганский обычай, Арлинг не успел. Сверху захлопнулась крышка, отрезав его от звенящего пустотой такыра, изнывающих от жары серкетов и прошлой жизни, которая обещала закончиться очень скоро.

Судя по тому, как пахли стенки гроба, он был не первым, кому пришлось в нем оказаться. Возможно, когда-то здесь лежал Беркут. Сделав несколько глубоких вдохов, – больше для того, чтобы успокоиться, чем от нехватки воздуха, – Регарди подумал, что чувствует его запах. От Беркута всегда пахло травами, словно он постоянно принимал лекарственные настои. Вот и сейчас в гробу настойчиво выделялся густой травяной аромат. Хотя объяснение могло быть простым. Скорее всего, серкеты обрабатывали гроб специальным составом, чтобы вызывать у адептов видения или погружать их в сон. Догадок могло быть бесчисленное множество, и Арлинг решил быть терпеливым. Скоро он сам все узнает.

Тем временем, на крышку ящика кто-то сел. Халруджи понял, что это был Бертран, еще до того, как серкет заговорил. От настоятеля все так же пахло мятной настойкой, которую он принял от дурноты после представления Арлинга.

– А я все гадал, когда же начнутся торжественные речи, – усмехнулся Регарди.

– Слушай меня внимательно, – произнес Бертран, наклонившись. Определив, что губы настоятеля находились на уровне его лица, Арлинг пожалел, что у него были связаны руки. Доски не создавали впечатление толстых. Наверное, он смог бы их пробить и удивить Бертрана еще раз. Но его руки оставались крепко стянутыми за спиной и соединенными с большими пальцами ног. Как освободиться от таких пут, он еще не придумал. Впрочем, времени у него будет достаточно.

– Обычно Испытание Смертью проходит в более торжественной обстановке, – продолжил настоятель, словно оправдываясь за отсутствие пышной церемонии. – На ритуале присутствуют все воины Нехебкая, первые серкеты, приглашенные жрицы, но сегодня мы вынуждены подчиниться обстоятельствам.

– Никогда не любил зрителей, – вставил Арлинг. Бертран его проигнорировал.

– Ты не проходил пороги, поэтому я дам тебе несколько подсказок. Не пытайся бороться с Нехебкаем. Умереть в борьбе с богом – это страшно. Здесь ты родишься заново, но этот момент наступит нескоро. Время покажется тебе вечностью, которая станет худшей пыткой, чем та, которую обещал тебе Азатхан. Научись управлять смертью. Сначала ты почувствуешь давление, потом тебе станет холодно, словно ты погрузился в ледяную воду. Холод перейдет в жар. Огонь погрузится в воду. В какой-то момент ты потеряешь контроль над мускулами, потом лишишься слуха и обоняния. Начнутся спазмы, и ты потеряешь сознание. Если смерть подчинит тебя, ты умрешь по-настоящему. На пятую луну мы выкопаем тебя и приветствуем, как брата.

«Теперь понятно, почему все серкеты чокнутые», – подумал Арлинг. Желание, которое когда-то было самым заветным в его жизни, становилось комедией. Много лет назад он предал школу и имана ради попытки стать одним из Скользящих. Теперь он согласился бы еще раз опустить руку в котел с кипятком у керхов, лишь бы не оказаться в этом гробу. «Ничего, – успокоил он себя. – Я пролежу здесь недолго. Пятая луна должны наступить через два или три дня». Ему приходилось пробивать древесину и не такой толщины. А с братьями, которые останутся его охранять, он как-нибудь разберется. Испытание Смертью успело его разочаровать, еще не начавшись.

– Если у тебя есть, что сказать, сейчас самое время, – произнес настоятель.

– Развяжите мне руки, – попросил Арлинг, не надеясь, что к его просьбе отнесутся серьезно, но серкеты его удивили.

– Разумеется, – ответил Бертран без тени насмешки в голосе. Вслед за этим крышку гроба приподняли еще раз, и один из Скользящих наклонился над ним с ножом в руке.

Арлингу даже стало обидно, что серкеты настолько его недооценивали, но прежде чем лезвие освободило его от пут, к гробу наклонился другой серкет, и на грудь халруджи скользнуло юркое и холодное тело. Тут же в воздухе остро запахло цветочной пыльцой, а память услужливо вытащила из прошлого образ септора – змеи, обитавшей в горах Гургарана и считавшейся вымершей. Только эта змея имела характерный цветочный запах, который выделяла в момент опасности. Несомненно, извлечение ее из уютной корзины, которую подтащили к гробу серкеты, расценивалось, как угроза. Вслед за первой змеей в гроб скользнуло еще шесть гибких тел, и Регарди перестал дышать. Змеи были крайне раздражены – хватило бы малейшего движения, чтобы остаться в этом гробу навеки. О том, как действовал яд септоров на человека, он помнил слишком хорошо. Ему потребовалась неделя, чтобы прийти в себя после своей первой септории, которая закончилась неудачно. Если бы не драганский колдун, Арлинг давно бы встретился с Магдой.

Осторожно наклонившись к нему, серкет, наконец, разрезал веревки, освобождая его руки и ноги, а второй Скользящий поспешно закрыл крышку, оставив Регарди наедине со змеями.

Испытание Смертью начинало обретать иное значение.

– Если ты будешь лежать неподвижно, септоры тебя не тронут, – сказал на прощание настоятель. – Многие адепты погибают от того, что пытаются их убить. С тобой семь змей – ровно по числу врат Нехебкая, как в септории. Ты успеешь убить одну, может, две змеи, но останутся еще пять. Такая смерть будет мучительно больной. Постарайся не пугать их. Когда септоры боятся, их тела покрываются слизью, которая ядовита для человека. Доверяй себе, ученик Санагора. Это мой последний совет.

Арлинг его не слушал. Скользящие подняли гроб, устроив в нем настоящую качку, и Регарди больше волновало, как не задеть септоров неосторожным движением, чем последние слова настоятеля. Уперев локти и колени в стенки ящика, он напряг тело, представив, что висит над пропастью с огненным ручьем на дне. Роль ручья сыграл септор, который забрался под его спину, устроившись в районе поясницы. Еще два исследовали его ноги, один тревожно бил хвостом в углу над головой, остальные извивались клубком на груди – там, где они очутились, выпав из корзины. Труднее пришлось, когда ящик стали опускать вниз, задевая глиняные откосы ямы. Теперь Арлинг понял, что за колодец копали братья. Глупо было надеяться, что его оставят в гробу под открытым небом.

Когда на крышку упали первые комья глины, септоры беспокойно зашевелились, и в тесноте ящика приторно запахло цветами. Стараясь не дышать, Арлинг подумал, что многие ученики погибали в самом начале Испытания, даже не пытаясь убить змей.

«Как же долго они закапывают эту проклятую яму».

«Воздуха надолго не хватит».

«Глина сухая, почти песок, лежит неплотно. Ты умрешь от яда септоров раньше, чем успеешь задохнуться».

Мысли беспокойно метались в голове, создавая хаос в чувствах и мешая следить за змеями. Спина, которую пришлось выгнуть, чтобы не задеть септора на дне ящика, начинала ныть от напряжения, но Арлинга больше тревожил змей, который устроился на его голове, обмотав шею хвостом. По всем правилам, гадины должны были забиться по углам, но их тянуло к человеку.

Наконец, серкеты забросали яму комьями глины, и наступила тишина. Какое-то время Регарди следил за движениями всадников, но вскоре исчезли и они. Никто даже не остался его охранять. Мир стал пустым и безмолвным.

«Теперь ты всего лишь глиняный холм посреди такыра», – подумал он.

Наступившая тишина была необычной. Под землей не было слышно ни ветра, ни шелеста травы, ни насекомых. Он помнил, как было тихо в лесах Мастаршильда по утрам, когда с гор спускался туман, застилая долину плотным покрывалом, не пропускающим ни звука. Помнил тишину Холустайской пустыни в полдень, когда от солнечного зноя кружилась голова, а всякая жизнь прекращалась на многие сали вокруг. На уроках в Школе Белого Петуха иман учил его не замечать шум города, чтобы услышать настоящую тишину, но даже тогда, когда учитель хвалил его, Арлингу никогда не удавалось добиться настолько полного растворения всех звуков.

Тишина давила и подминала, заявляя о себе тошнотой и слабостью в теле. «Это от запаха септоров», – попытался объяснить он, но правда была простой. Арлинг ненавидел тишину – она возвращала ему слепоту, убивая надежду и превращая его в бродягу без смысла и цели существования.

Постепенно змеи успокаивались, а вслед за ними успокаивался и он. Септор выполз из-под него, и Регарди прижался спиной к дну ящика, чтобы не позволить другой змее свить под собой гнездо. Септоры еще ползали по гробу, но двигались вяло и неохотно, и Регарди надеялся, что они скоро заснут. Мысль о сне, как об оружии, которое могло бы помочь победить время и дождаться пятой луны, была заманчивой, но засыпать в одном ящике с септорами было опасно, а он все еще надеялся выйти из гроба живым.

Испытание Смертью оказалось таким же фальшивым, как и весь орден серкетов – пережитком прошлого, смешным и нелепым. Арлинг не знал, чему можно было научиться, лежа в одном гробу со змеями, но уже понял, что должен был сделать, когда Скользящие придут за ним. Они будут разочарованы, так как найдут мертвое тело еще одного провалившего Испытание. Иман обучал его техникам, которые помогали временно останавливать сердце. Арлинг использовал их только однажды – когда проходил экзамен в Школе Белого Петуха. Сейфуллах как-то раз просил его показать «труп», но Регарди отговорился, что все забыл. Он лгал. Уроки учителя не забывались никогда. Порой ему казалось, что еще вчера он занимался на Огненном Круге и бегал по крепостной стене Балидета. Жаль, что между «вчера» и «сегодня» минула вечность.

Ящик был длинным, словно серкеты специально подбирали его под рост Арлинга. Низкорослым кучеярам в нем должно было быть просторно. Цветочный запах, исходящий от септоров, еще ощущался, но стал слабее. Похоже, змеи поверили, что он являлся частью гроба. Оставалось поверить в это самому.

Ему понадобился час, чтобы заставить сердце биться слабее, хотя, возможно, времени ушло больше. Или, наоборот, промелькнули секунды. Неудобства не имели значения. Септоров не существовало. Пить не хотелось. Плоть растворилась в древесине, а мысли перестали скакать по острым камням чувств и эмоций, пустившись в плавание по волнам сознания. В такие моменты слепые глаза начинали видеть.

Сначала Арлинг представил имана. Учитель сидел на кромке бархана и глядел на догорающее солнце. Последние лучи умирающего светила окрасили его лицо и одежду в багряные тона, отчего казалось, что учитель с головы до ног был облит кровью. Его глаза были закрыты, а пальцы сплетены в знак иф. Можно было подумать, что он молился, но Регарди знал, что в сердце учителя зияла дыра, оставшаяся после того, как Нехебкай перестал быть его путеводной звездой. Он надеялся, что когда-нибудь эта дыра заполнится новой верой, которая придаст учителю силы победить в войне с Подобным. А пока вместо имана будет верить Арлинг. Верить, что у Тигра Санагора все будет хорошо.

Рядом с иманом спал Сейфуллах. Болезнь и тяготы пути измотали его куда меньше душевных переживаний. Лицо молодого Аджухама искажали волнения последних месяцев, порождая морщины, которые не разгладятся никогда. Сон Сейфуллаха был тревожным, а его пальцы крепко сжимали рукоять джамбии, но Арлинг был за него спокоен. Аджухам прошел свое Испытание Смертью и выдержал его достойно. Регарди отпустит его так же, как Сейфуллах освободил его от клятвы халруджи.

На взгорье Малого Исфахана глядел вдаль Великий Судья керхов, которого Арлинг когда-то знал под другим именем. Из учеников Школы Белого Петуха в живых остались только двое. Большинство были убиты Маргаджаном после взятия Балидета, Беркут погиб при загадочных обстоятельствах во дворце наместника, Ола, окончательно помутившегося разумом после Испытания Смертью, убил сам Арлинг в недрах Туманной Башни. Подчиняясь воле учителя, Сахар отправился к керхам и занял место Великого Судьи, получив возможность диктовать кочевникам свою волю, которая была отражением хитрого плана учителя. С его помощью иман хотел уговорить керхов нарушить клятву, данную Подобному много лет назад, и заставить их покинуть армию Маргаджана. Арлинг надеялся, что у Сахара все получится. Он будет верить и в него тоже.

Жаль, что серкеты забрали сверток, где лежал курагий, подаренный Сахаром ему на память. Регарди достал камень со дна кипящего котла и с тех пор хранил его в нагрудном кармане, надеясь изучить лучше, когда будет время. Сейчас у него появилось много времени, но не было курагия. Между тем, Арлинг был уверен, что осколок, который иман назвал окаменевшим растением, как-то влиял на солукрай, дремавший в его теле уже многие дни. Арлинг не знал, как разбудить то, во что не верил.

Украденного свертка было жаль не только из-за курагия. В нем хранилась прядь волос Альмас, которую она подарила ему на прощание. Когда Арлинг жил в Балидете, то мало знал о богатой наследнице семьи Пир, но после их встречи в Иштувэга, его отношение к ней изменилось. И не только потому, что гибель Жемчужины Мианэ превратила девушку из первой городской красавицы в бедную служанку дальних родственников. Жалость всегда была плохим чувством. Он не любил, когда ее испытывали к нему, и старался не оскорблять ею других людей. В Иштувэга Регарди встретил иную Альмас – сильную, ненавидящую, свободную. Он не смог взять ее с собой, но дал шанс, который, возможно, уже привел наследницу Пиров к гибели. Путешествие в Самрию через несколько пустынь в компании каторжника и вора могло закончиться, даже не начавшись. Вулкан поклялся ему, что проводит девушку до столицы и будет присматривать за ней позже, но Регарди не знал, чего стоило слово вора. И все же он надеялся, что Альмас Пир найдет свою дорогу к свету.

«Прежде чем заставить сердце остановиться, нужно его замедлить, – звучали в голове слова имана. – Сначала представь месяц. Молодой, хрупкий, робкий. Он несмело плывет над барханами, не зная о своей силе. Она появится позже и убьет его юность, превратив в тяжелое чудовище, истекающее собственным соком. Торжество плоти будет длиться недолго, но посеет семена безумия, которые дадут опасные всходы. Луна начнет умирать, исчезая под собственной тяжестью, пока не станет ветхим стеблем, скрюченным от старости и болезни и не имеющим ничего общего с юным месяцем. Он родится позже, и хотя его жизнь коротка, и в ней мало света, он – путь, который дает надежду».

Иман всегда говорил туманно, но со временем Арлинг научился его понимать. Не нужно вслушиваться в слова. Нужно лишь представить месяц. Увидеть слепыми глазами то, что когда-то было неприметным в его жизни. Как часто молодой Арлинг смотрел в ночное небо? До появления Магды – никогда. После встречи с ней его больше интересовали звезды, которые были так похожи на волшебную дочь Фадуны. Итак, как же выглядел молодой месяц?

Арлинг не мог его представить. Это было неприятным открытием. Почуяв тревогу человека, септоры беспокойно зашевелились, и ему пришлось задержать дыхание, чтобы они вновь улеглись по своим местам.

Интересно, чем питались змеи, и как давно их кормили?

Мысль была неожиданной и не относилась к небесному светилу, образ которого он усиленно пытался вызвать. Но она вдруг заняла все его воображение, которое охотно нарисовало ему, где находили еду септоры, закопанные под землей наедине с человеком. Смерть учеников, не прошедших Испытание, получила новое объяснение. Может, ему стоило попытаться убить змей до того, как они станут убивать его?

«Думай о проклятом месяце», – велел он себе, и чтобы успокоить сознание, принялся считать. Странно, что ему не удавалось достичь равновесия духа. Как-то он тайно проехал в крытом фургоне Маргаджана, зажатый между мешками маиса. Ему без труда удалось сохранять неподвижность и управлять жаждой несколько дней. Почему же не удавалось повторить этого сейчас? В Школе Белого Петуха и на службе у Сейфуллаха он тысячи раз погружался в созерцание внутреннего мира, как учил иман. Достичь такого состояния было трудно для новичков, но Регарди, овладев им, всегда с легкостью добивался желаемого. О каком временном умерщвлении могла идти речь сейчас, если у него не получалось даже достичь согласия между телом и разумом?

«Это старость», – решил он, и задумался о том, сколько ему лет. В Согдарии каждый день рождения наследника Канцлера отмечался пышным балом с фейерверком и богатыми дарами от многочисленных друзей и поклонников. Арлинг плохо их помнил, так как обычно напивался с утра и приходил в себя только через неделю. В Сикелии дни рождения не праздновались. Кучеяры отмечали года зарубками на палочках, которые дарились младенцу при появлении на свет. Такие палочки хранились всю жизнь, а после смерти складывались в урну с прахом умершего. Арлинг получил свою палочку уже в школе от имана, но выкинул, когда принял клятву халруджи.

Арлинг не заметил, как досчитал до десяти тысяч, но добился лишь того, что едва не заснул. Спать было нельзя. И он вернулся к воспоминаниям.

Регарди хотел представить Аршака и Цибеллу, керхов, которые помогли ему встретиться с Сахаром, но вместо них в голове хрипло засмеялся Маргаджан.

– Я ищу тебя, – сказал он, обдавая его крепким запахом табака.

– А я не прячусь, – ответил Арлинг, разрубая образ Даррена саблей. Худшие враги получались из лучших друзей. Маргаджан не стал уклоняться, а распался на песчинки, которые подхватил ветер и, покружив в небесах, сложил в барханы – высокие кручины, неподвластные времени. Такие холмы остались на месте Балидета, уничтоженного свирепой бурей. Песок похоронил под собой тысячи жизней, отобрав у Регарди то, чем он дорожил больше всего на свете.

– Ненавижу тебя, – прошептал он, и его слова повторили голоса мертвых. Славная кухарка Масуна звала сына, ушедшего воевать на стороне Маргаджана. Кричал Майнор, даже в момент смерти пахнущий лакричными палочками, которыми отбеливал кожу. А еще были Сальма и Хильда, верные служанки дома Аджухамов, которые пекли пышный хлеб и красиво пели. Как много их было – людей, которых он не замечал, живя в Балидете, но которые вдруг стали безумно дороги тогда, когда от них осталась лишь память в сердцах тех, кто выжил.

Каково это – потерять родных? Арлинг никогда не любил отца – Элджерона Регарди, отдав все сыновьи чувства иману, зато Сейфуллах глубоко уважал Рафику Аджухама и всегда выполнял его волю. Когда-то Арлинг лишился той, которая за короткий срок их знакомства стала ему ближе всех. Была ли его утрата похожа на трагедию Сейфуллаха? Наверное, вряд ли. Каждая потеря тяжела, но тяжесть этой ноши у всех разная. В Балидете у Сейфуллаха жило много родни. Кроме отца и матери у него было шесть сестер, четыре кузена, множество дядьев и теток, имена которых он часто путал, а Арлинг даже не пытался запомнить. Из рода Аджухамов спаслись только Сейфуллах и его дядя Сокран, который мечтал избавиться от племянника, чтобы заполучить наследство его отца и кресло наместника Балидета. Арлинг не знал, где сейчас Сокран, но надеялся, что Сейфуллах перестал быть его врагом. Ведь на месте Жемчужины Мианэ сейчас завывали пустынные ветры, наметая барханы там, где когда-то стоял самый красивый город Сикелии.

Вспоминать мертвецов было тяжело, и Регарди вернулся к счету. Однако на десятой сотне вместо цифр вновь стали всплывать имена. В Школе Белого Петуха у него появилось много хороших приятелей и несколько настоящих друзей. Почти все они погибли. Первым ушел Финеас – его убили на Боях Салаграна. Беркут-Шолох стал серкетом, но встретившись с демоном Подобного, превратился в прах на руках у Арлинга. Сахар, керх, изгнанный из родного племени, был обречен на вечное одиночество под маской Великого Судьи. Ол всегда разговаривал с пайриками и, наверное, знал тайны мира, но лишился рассудка, выбрав сторону Подобного. Арлинг убил его в Туманной Башне, страшном месте, память о котором останется с ним в кошмарах до конца жизни.

А еще были Итамар, Роксан, Ихсан, Марак, Парвас – они сгорели вместе со школой во время драганского погрома. Вместе с ними погибли и учителя, которые могли уехать после взятия Балидета, но остались верными иману и защищали школу до последнего вздоха. Повар Джайп, садовник по прозвищу Пятнистый Камень, сторож Санхав, учитель географии Джор… Попав в круговорот войны, Арлинг не успел осознать их гибель. Он думал о живых – о том, как найти учителя, как спасти Сейфуллаха, как быть с собственным прошлым, которое слишком неожиданно ворвалось в его жизнь. Зато сейчас он был свободен, и его окружали только мертвецы.

Добрый хозяин кормы «Черный святой» по имени Джаль, который всегда угощал его свежим аракосом, госпожа Тамасхан, богатая вдова, жившая по соседству с Аджухамами и знаменитая тем, что привечала у себя в саду сотни кошек со всего Балидета, травник Толмай и его сын Хатым, которые любили торговаться до хрипоты в горле, но никогда не обманывали, кукольник Теферон, представления которого любили все горожане, булочник Джафар, который пек самые вкусные в мире коричные плюшки. Сотни прохожих и незнакомых людей, которых он встречал на улицах города, бездумно отмечая их шаги и запахи, сейчас обрели особый смысл и значения. Он не видел их лиц, но помнил голоса – все до единого.

Арлинг прикусил язык. Вкус крови придал силы, заставив вернуться к спасительному счету. Тысяча, две тысячи, много, много тысяч. Всех мертвецов было не счесть. Их было больше, чем песка в Холустае. Больше чем, камней в Гургаране. «Жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь» – иман так часто любил повторять эти слова, что Арлинг привык к ним, не задумываясь над содержанием букв и звуков. Кажется, их смысл дошел до него только сейчас.

А скольких убил ты сам?

Септор на лбу беспокойно зашевелился, словно вопрос был задан ему. Юркое тело скользнуло по лицу, и в духоте гроба запахло цветами. Это был плохой запах, опасный. Сначала Регарди подумал, что нечаянно шевельнул пальцами, но вскоре понял, что ошибся. Объяснение было простым. По его щекам уже давно текла непрошенная влага, и он ничего не мог с ней поделать. Запоздалые слезы скорби по мертвецам были горькими и жгли, словно огонь. Ему хотелось верить, что это был яд септоров, капающий на губы.

Из глубин души встрепенулась Магда и нежно коснулась его ладонью. И хотя ему больше всего на свете хотелось остаться с ней, он мягко отстранился. Фадуна была цветком свободных полей Мастаршильда – ей не было места в затхлом ящике, полным скорби и отчаяния. Пусть лучше она ждет его там, наверху. Там пел песни смелый ветер такыра, рисуя пылью причудливые узоры на горячей глине. Жаль, что он не мог проникнуть под землю. Духота терзала сильнее жажды. На какой-то миг ему показалось, что у него не осталось тела – оно расплавилось от жары, слившись с септорами и став золотистым хаосом, остро пахнущим цветами и смертью.

Арлинг заснул.

Ему приснился приятный сон, где он был зрячим. Магда крепко держала его за руку. Они лениво брели по осеннему полю, от которого еще пахло цветами и медом. Регарди не сразу понял, что было не так. Тучные нивы привычно шелестели под ветром, но колосья были ярко-лиловыми, а вместо зерен алели кровавые капли. В небе сверкало роскошное солнце. Большой огненный диск был ядовито зеленым и ронял вниз голубые капли рассеянного света. Мир был странного цвета.

А на самом закате свирепый лев растерзал привязанного к пальме белоснежного верблюда.

Я не здесь, но я и не где-то еще.

Выбор между великим и ничтожным в себе под силу не каждому. Лучше я стану пылью – ярче солнца, тоньше эфира, чище снега.

Очнувшись, Арлинг не сразу понял, где находился. Ему показалось, что он лежал в одной из комнат Туманной Башни, а над ним громоздились горы из живых трупов – умирающих от бледной спирохеты людей, собранных ивэями по воле Подобного. Септория Второго Исхода завершалась. Даже сам Подобный не знал, сколько мертвецов нужно собрать, чтобы даровать Нехебкаю победу над другими богами. Количество убитых в Сикелии измерялось уже не тысячами. Уничтожен Балидет, сожжен Муссаворат, армия Маргаджана вот-вот возьмет Хорасон и двинется к столице Самрии. Бледная Спирохета, болезнь, которую Подобный наслал на сикелийцев, наступала с севера, собирая кровавую жатву не хуже меча. Война застала Сикелию врасплох. Регулярная армия драганов, для службы в которой ссылались неугодные Канцлеру офицеры, погрязшая в лености и обремененная бюрократией, была не способна противостоять мощному натиску Маргаджана. Белую Мельницу, созданную иманом для охраны Сикелии от вторжения Подобного, постигла та же участь. От ее некогда могучего тела остались голова и пара конечностей, но нанесенные Подобным раны были слишком тяжелы, чтобы она могла оправиться в ближайшее время. В Солнечной Комнате иман сказал ему, что все закончится через два месяца. Жаль, что учитель не уточнил, чью победу он имел в виду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.