Оборотни
Очерки притворства и приспособленчества
Гавриил Яковлевич Кротов

© Гавриил Яковлевич Кротов, 2021

ISBN 978-5-0055-6471-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

На обложке карикатура «На то и щука в море», журнал «Червоний Перец», 1923, художник П. Мин.

Главный герой – педагогика

Автор этой книги, Гавриил Яковлевич Кротов (1910—1984), одновременно является и одним из её персонажей. Его глазами мы и разглядываем тех, кого он называет оборотнями, а с ними он сталкивался неоднократно, на разных этапах своей судьбы. Он был педагогом по призванию и по главному делу своей жизни, а также убеждённым сторонником социалистически-коммунистического воспитания. Не в духе догматического официоза, а по сути человеческого отношения к становлению личности в детском и юношеском возрасте. Поэтому педагогика тоже становится персонажем его очерков, главным её персонажем, за будущее которого сражаются те, кто строит новое, антикапиталистическое государство. Им и противостоят оборотни, готовые притвориться кем угодно и к чему угодно приспособиться, чтобы добиться своего личного процветания – пусть не сразу, но постепенно видоизменяя цели, поставленные революцией.

От очерка к очерку автор переходит от картин прямого революционного противоборства, обернувшегося безжалостной гражданской войной, к этапам становления нового государства – и новых форм противодействия ему со стороны приспособившихся к нему оборотней. Всё обострённее при этом проявляется роль педагогики, воспитания нового человека.

Педагогическая тема главенствует и в других книгах Гавриила Кротова – и в его воспоминаниях о довоенном периоде жизни («Три поколения»), в сборнике его писем с фронта, который читается как необычный роман («Мы будем вместе»), и в поздних воспоминаниях «Записки брадобрея царя Мидаса», и в повести «Волшебный сок», и в документальной книге «По существу дела», где показаны обстоятельства его многолетнего лагерного заключения, явившегося следствием нежелательной для власти педагогической активности, и в сборнике стихов «Лефортовские записи», и в тех книгах, что пока ещё не опубликованы. При жизни автора ни одна из его книг не увидела свет.

Виктор Кротов

Очерк первый.
Пути приспособления

Гане дают особое задание

Жизнь чоновцев¹ была напряжённой. Караульная служба – охрана оружейного склада на окраине города и пороховых складов за городом – сочеталась с работой по восстановлению хозяйства. Да и короткий отдых был тревожным: усиленное ночное патрулирование и выступления по тревоге для отражения нападений на склад боеприпасов (пороховой склад) были не редкостью.

По уезду и в окрестностях города бродили отряды атамана Семёнова, мелкие, но подвижные. Семёновцы пользовались поддержкой казаков, лишившихся царских привилегий, купцов, сжатых тисками комбедов, «зелёных», скрывавшихся в лесах, и белогвардейцев, притаившихся среди населения.

Отряды делали налёты на сёла и аулы, расправлялись с теми, кто поддерживал большевиков.

Но чоновцы, военкомат, партийное руководство, а тем более чекисты, понимали, что это не главное. Это только борьба нервов, психологическая война, цель которой была: по возможности разрушить ядро, уничтожить актив, запугать робких, парализовать сопротивление населения. Чувствовалось, что белогвардейцы группируют и организуют силы, действуют по обдуманной программе тихо и осторожно. В ход было пущено всё: слухи об успехах Врангеля и о помощи войск сильнейших стран, религиозные пророчества, слухи о чудесах и видениях. Даже сочувствующим советской власти подсовывали лозунг: «За советы, против коммунистов!» с густейшей примесью антисемитизма.

– Да, клин клином вышибать надо, – задумчиво произнёс Юрьев, вернувшись от начальника ЧК. – Вот, Ганьша, есть у меня особое тебе задание. Хочу послать тебя в разведку.

Вечерняя дрёма и скука моментально слетели. Замелькали образы героев книг Майн Рида, Фенимора Купера, Густава Эмара… Даже Юрьев на минуту показался вождём индейского племени.

– Дело сложное. Не знаю, сумеешь ли видеть то, что нужно.

– Чай не слепой!

– Тут не только видеть, но и замечать надо. Видеть скрытое, хитро замаскированное. Трудно заметить жаворонка на земле, выпь в камыше, белку на сосне, богомолку на стебле травы. А тут дело более сложное – надо за внешностью душу видеть. Надо и самому замаскироваться. Замечать всё, но самому быть незаметным. Смотреть внимательно, но казаться равнодушным. Всматриваться пристально, но не в упор, а боковым зрением. Не упускать из виду, но не лезть на глаза. Ты уже знаешь, что такое конспирация, но тут сложнее, чем было у рабочих со шпиками. Оденься беспризорным, поброди, вечером доложишь.

* * *

Раньше базар казался ему выставкой товаров, которые заслоняли людей. На базар привозили всё лучшее, или старались показать с лучшей стороны. Но верить базару нельзя, покупателю надо было уметь отличить красивую подделку. Сливочное масло подкрашивалось морковным соком, но к нему подмешивался творог. Мёд смешивался с патокой и прельщал своей «свежестью». Сливки прельщали густотой, но в них был добавлен мел. Горох удивлял отборной величиной, но это только с казовой стороны: смотреть надо с тыльной стороны или под спудом. Муку надо пробовать на вкус и брать щепотку, запуская руку поглубже. Рыбу надо нюхать под жабрами, курице – гузку…

Хитростей много, и надо было уметь их разгадывать. Нельзя верить внешности. Нельзя доверять своим глазам…

Теперь надо было разгадать фальсификацию людей.

Сперва пестрота базара мешала заметить и выделить кого-то по отдельности. Потом Ганя начал отличать перекупщиков и апсатарок² от обывателей. На крестьян смотреть было скучно. У них был растерянно-настороженный взгляд, неуклюжие движения. Но скоро мальчик заметил, что некоторые крестььяне не так уж неуклюжи, не так уж робки. Их движения были уверенны и чётки, взгляд суровый и пристальный, в разговорах слышался повелительный тон. Продавая товар, они не рядились, не уговаривали и без сожаления отпускали покупателя без покупки. С некоторыми рядились тихо, без азарта.

Бросилась в глаза одна особенность: после напряжённого общения с покупателем, оставшись наедине, крестьянин расслаблял всё тело: опускал руки, голову, расслаблял мускулы лица. А некоторые наоборот – группировались, распрямлялись, разворачивали плечи, расправляли рубаху, сгоняя складки большими пальцами, засунутыми за пояс.

Особенно удивлял один «крестьянин», который на своих бутылах³ чувствовал шпоры, левой рукой не размахивал, а прижимал её к бедру, снимая шапку, не хватал её за верх, а брал спереди, делая складку.

Но скоро внимание Гани привлёк нищий, не то юноша, не то захудалый мужичишка, которые просил подаяние – не у апсатарок, где шансы на скупую щедрость были повыше, не шнырял в обжорном ряду, где можно было урвать кусок, а у подозрительно-нерасторопных торговцев из крестьян. Те провожали его подозрительными и ненавидящими взглядами. Однако здесь Ганины наблюдения не дали ничего интересного. Нищий явно был одинок. Ясно, что он не заговорщик, не жулик, и уж конечно, не нищий. Надо посоветоваться с Юрьевым.

Вечером Ганя подробно доложил обо всём Юрьеву, и даже особенно о нищем, но Юрьев обидно посмеивался. Потом он позвонил по телефону и попросил прийти Рогачёва. Гане интересно было встретить известного сотрудника ЧК, которого он видел только мельком. Каково же было его удивление, когда он узнал в нём того самого нищего, правда, одетого теперь в безупречно подогнанную кожаную тужурку, галифе с леями⁴ и щегольские сапоги. Юрьев доложил ему о наблюдениях Гани. Рогачёв встал и горячо пожал мальчику руку.

– Это хорошо, что ты разоблачил меня. Хуже было бы, если бы я попал в руки к этим «крестьянам». Давай теперь, браток, вместе сотрудничать. Возьмём под наблюдение этого «крестьянина». Тебе будут помогать, но знать будешь только меня, и то через рыбака на стрелке, где будешь и ночевать. Ни к ЧОНу, ни к дому близко не подходи. Нет у тебя ни близких, ни знакомых.

Пять дней бродил Ганя по базару и городу в рваной одежде, дрожа совсем не притворно. Но это не охлаждало его рвения. Да и лишения не были таким уж необычном состоянием – наоборот: нищенство оказалось сытной и лёгкой жизнью. Главное – он учился глядеть и видеть.

Но кто-то видел больше него. Кто-то сумел разгадать в странном крестьянине полковника Мезенцева. Кто-то сумел разгадать коварный план восстания, назначенного на первое мая. Кто-то сумел застать врасплох штаб повстанцев и арестовать главарей. После чего рабочие отряды и ЧОН разбили отряды «зелёных», и в округе наступило спокойствие, которое позволило расформировать ЧОН, заместив его частями военкомата и народной милицией.

Ганя ушёл в «запас», но был вознаграждён сверх всяких ожиданий. Рогачёв вполне официально вручил ему сверкающий никелировкой смит-вессон и выдавал по десятку патронов в неделю, принимая зачёты по стрельбе. Сам он стрелял из нагана виртуозно.

Военком Королёв разрешил Гане практиковаться в верховой езде на своём англо-арабе Зевсе, когда его выводил на корде старый ремонтёр. Иногда он брал Ганю коноводом, если предполагал застрять, а коня надо было вернуть в военкомат.

По понедельникам Ганя являлся на полигон, получал обойму патронов и карабин, участвовал в стрельбах.

В начале июня он снова был «мобилизован».

Отряд по сбору продразвёрстки и организации советов отправлялся в рейс от Бухтармы⁵ до Зайсана⁶. Командиром отряда был Королёв, комиссаром – Юрьев, уполномоченным Совдепа – Ганин отец.

Это была великолепная школа классовой борьбы. Юрьев заботливо учил видеть добрую душу простых людей, чёрствую душу богачей и робко-неустойчивую душу людей «благородного труда».

Но описывать это нет смысла. Это прожитый этап истории. Время и люди имели тогда свои особенности, которые неприменимы к вам⁷ и к вашему времени – кроме того, что свойственно всем людям всех времён.

Пробивший лазейку

Против Ганиного дома, чуть наикосок, на другой стороне улицы жили муж и жена Боярские. Был у них единственный сын, работавший учеником экспедитора на железной дороге. Краса и гордость родителей, не сумевших пробиться в люди, но сына им удалось поставить на «благородный путь».

Сын Боярский был призван в армию. Вернулся он с «Георгием», но без руки. Построил себе дом и работал мирским пастухом. Работа не пыльная, хотя и не денежная, но у Боярского были какие-то деньжонки на обзаведение и содержание сына в господском доме. Родители добровольно и даже с гордостью стали лакеями своего сына, готовя ему отдельное питание, не смея сесть в его присутствии.

Однополчане поговаривали, что Боярский служил денщиком у начальника штаба полка, спас его от расправы революционных солдат, помог ему скрыться от ревтрибунала, провёл его через советскую Россию к Колчаку и продолжал служить ему. Во время карательной экспедиции вторично спас своего начальника, но был ранен и лишился левой руки. Был награждён «Георгием», деньгами и покровительством его высокопревосходительства. Боярский не опровергал эти разговоры и отвечал:

– Служил верой-правдой, как положено. И не кому-нибудь, а его высокопревосходительству, к которому не всяк офицер подойти смел.

После возвращения Боярский-отец спешно отправил сына в Омск. Вскоре тот вернулся из Омска в чине прапорщика, в новой с иголочки форме, во всём блеске великолепия и был назначен командиром взвода местной команды.

Служба в местной команде не пользовалась уважением даже у строевых офицеров белой гвардии, а народ называл их «мясной командой». В их обязанность входила охрана арестованных большевиков, «содействие при допросе», расстрел приговорённых. Но чего не сделаешь ради принадлежности к благородному сословию.

Родители, особенно мать, не могли нахвастаться сыном. Но никто не пророк в своём отечестве. Мальчишки (под влиянием родителей) из-за угла дразнили его: «Ваше благородие, свиньи в огороде! Не надо ли их выгнать, а вас загнать?».

Но вот колчаковская власть пала, и Боярский исчез. Особенно его не разыскивали. Невелика птица – прапорщик, хоть пакостник не из последних. Да уж нарвётся – не сорвётся. Отольются волку овечьи слёзы. Даже сохранилась песенка:

Раньше был приказчик,
Отправлял вагоны,
Стал потом я прапорщик,
Золоты погоны.
Но пришли большевики,
Слетели погоны,
Благо ноженьки легки —
Кто меня догонит.

Боярский как в воду канул.

Во время поездки с продотрядом, в захолустном, отдалённом городке Большенарымске, Ганя увидел Боярского в должности секретаря волостного исполкома. Юрьев выслушал сообщение Гани и вызвал председателя волисполкома, который дал самую лучшую характеристику:

– Боярский – голова! Самородок! Во всех вопросах разбирается. На нём всё дело держится. А ведь простой человек, уроженец Секисовки. Отец до сих пор пастухом работает. Не сумлевайтесь, свой человек.

Но «свой человек» ночью бесследно исчез.

След его обнаружился в Семипалатинске, откуда на запрос ГПУ сообщили, что Боярский служил в должности заведующего паспортного стола Губадмотдела. Прошёл проверку госаппарата, признан социально близким Советской власти. Уволился по личному желанию. Адрес нового местожительства неизвестен.

Проверкой ГПУ установлено, что много паспортов было выдано по подложным справкам и присвоенным документам, в числе них были установлены личности офицеров местной команды, матёрые семёновцы и анненковцы.

Задержанные оборотни не отрицали своей связи с Боярским и его связи с работниками профсоюза, которые снабжали его профсоюзными билетами и карт-бланшами. Но эти оборотни были мелочью. Они наивно старались скрыться на заимках, где встреча с охотниками-промысловиками (а на базаре и с земляками) была неизбежна. Сам Боярского найти не удалось.

Хоть ты и в новой коже, но сердце у тебя всё то же

Ганя не помнил его фамилии, но человека запомнил навсегда. Мог бы даже нарисовать портрет этого прапорщика с кудрявыми чёрными волосами, затянутого в кавалерийскую венгерку, в кожаных перчатках, не с нагайкой, а с изящным стеком в руках. Он приветливо шутил с женщинами, толпившимися у ворот крепостной тюрьмы, и с нижними чинами. Но все знали, что стек не был просто красивой игрушкой: гибкий стальной сердечник, сплетённый хромовыми ленточками, рассекал тело до кости.

Каково же было удивление Гани, когда этот красавец явился в класс в качестве учителя физики. Он сразу же завоевал расположение учеников стройностью изложения материала и удачно вставленной шуткой. Но когда он чертил на доске схемы, Ганя видел в его руке стек.

В разговоре с начальником ГПУ Ольгой Липкиной Ганя признался, что ему трудно учиться у этого белогвардейского офицера, но Липкина объяснила:

– Сами знаем. Он не из злостных. На учёте состоит, отмечается аккуратно, работает охотно и добросовестно, да и социальное происхождение у него не дворянское. У белых он был чужой, со временем наш будет совсем. А нам надо учиться. Учиться у врагов, чтобы отнять у них это превосходство в знаниях…

Правда, скоро он исчез из школы, а Ганя уехал в Омск. Позже узнал, что бывший офицер женился на дочери дворянина, махрового монархиста, устроил пышную свадьбу с венчанием в церкви, да ещё, воспользовавшись доверчивостью военкома Королёва, использовал для свадебного поезда коней и тачанку военкомата.

После революции в разговорную речь обильным потоком хлынули иностранные слова. Они порой затемняли подлинный смысл, который мог быть чётко выражен русскими словами. Так самому распространённому слову «коммунист» предпочитали «большевик», по смыслу – «большинство», «общность». Слово «коммуна» заменяли словами «артель», «общество», «община».

Очень распространённым стало слово «лояльный». Словарь объяснял его так:

Лояльный – (от франц. loyal, букв. «верный»)

1. держащийся в границах законности (иногда только внешне), выполняющий установления и требования органов власти;

2. беспристрастно относящийся к кому-либо, чему-либо.

Люди же, не задумываясь, переводили это слово как «приспособленец».

Выходец из рабочей среды стал лояльным, далёким от политики:

Пусть кто-то где-то с кем-то бьётся,
А наше дело – сторона.
И власть Советская, сдаётся,
Нам не нужна⁸.

Он одинаково относился ко всем и потому всем был хорош. С учительской работы он ушёл, поступил объездчиком в лесничество и отдался делу всей душой: организовывал заповедники, охотничье хозяйство, журнал «Охотник Алтая», сотрудничал в институте природоведения.

Он ушёл в лес и обрёл покой поцарапанной совести.

Такая личность не беспокоила органы государственного надзора, тем более что человек с воодушевлением делал полезное Советской власти (впрочем, как и любой другой) дело охраны природы и умножения её богатств. Народу, окружённому явными и тайными врагами, нужны были лояльные люди, не ратующие ни за доктрину Троцкого о перманентной революции, ни за бухаринскую концепцию о врастании кулака в социализм, и уж, конечно, не участвующие во вредительстве.

Но прапорщик остался жив и появился в образе литературного героя Рокотова. Он поднялся во весь рост в новом изящном обличии, без стека. И первое, что он сделал, – похоронил свои жертвы, свидетелей событий тех дней, и заслонил своей фигурой подлинных борцов революции.

И победа осталась за ним. Его оружие оказалось действенней.

Шло время. События тех дней стали историей. Партия не забыла своих борцов. Истпарт⁹ собирал материалы. Истинные дела были зафиксированы и сохранены. Документы и материалы собраны и подшиты. Они бережно хранятся в архивах, охраняемых государством. Это – торжественно-почётная могила, на которую приходят в торжественные дни почтить память погибших. Но кладбище хранит память, но не пытается оживить покойников. Никто не смеет тревожить покой этих могил.

И прапорщик пошёл в поход.

Время шло.

Прапорщик от инфантерии стал генералом от литературы. Он захватил позиции в литературе, на радио, в молодёжных аудиториях, даже в штабе центрального органа писателей, и вышел на оперативный простор. В его распоряжении были мобильные части журналистики, ударные силы беллетристики, умело камуфлированные художественным вымыслом, который давал право в увлекательной форме изменять факты, обращать героизм в случайность, придавать трогательное значение мелочам, выдвигая их на передний план. Изменив названия, превратить Усть-Каменогорск в Усть-Утёсовск, Ульбу в Гульбу. Подменять фамилии: Малашкин стал Милашкиным, Королёв – Богатырёвым, Дагаев – Гагаевым. Он мог всему придать желаемый характер, не считаясь с фактами. Не почтить молчанием, а убить умалчиванием подлинных героев – таких, как Юрьев, Мельников, Колмыков, Брежнев, Костюрин, Рутковский, Заплетнюк и другие, заслонив их фигурой Рокотова.

Вот повесть «Друзья», где с XIV главы, для завязки сюжета, дан эпизод восстания в крепостной тюрьме 22 июня 1919 года, сведённый к ребяческим похождениям Алёши Белозёрова. В результате трагическая история превратилась в беллетристику, где главной движущей силой партизанской борьбы оказались мальчик с заимки, по детски беспомощный Алёша, и медвежонок Бобошка.

А могилы и архивы хранили молчание.

Вот «Первая любовь», где события грозного времени, столкновение двух миров, служат лишь фоном и пьедесталом для удачливого, приятного во всех отношениях Рокотова. Но рокот волн революции заглушает ласковый шум прибоя, тонких чувств юноши, осчастливленного вниманием тоскующей жены миллионщика.

Прапорщик старается изобразить себя чувствительным демократом, которого шокирует издевательство над солдатом-киргизом. Он по-барски снисходительно относится к «своему» преданному рабски денщику. Его возмущает прогнивший быт офицерства, но это благородное возмущение не толкает его на крайности, у него и мысли нет уйти к партизанам. Он способен только морщиться и показывать кукиш в кармане. Он отважился на драку (одиночную), когда действия его сослуживца приняли угрожающий его жизни оборот, а у санитарного вагона были красные. Но красные не были для него своими. Грубая солдатня обидела его, забрав у него запас продуктов. Но, «рабскую верность храня»¹⁰, денщик спасает его барахлишко, и это позволяет ему появиться в городе в шикарном виде.

Вот лирическая альтернатива буриданова осла: выбор между женой миллионщика и дочерью председателя земской управы. Побуждает (вторая по счёту) первая любовь.

Как мирно-прекрасна привольная жизнь нежно влюблённого учителя, отошедшего от сельских детей, прапорщика, отошедшего от борьбы двух непримиримо враждебных классов, в смертельной схватке решающих судьбу народа и страны… Когда простые рыбаки оставили привычные им рыболовные снасти и вступили в бой со специалистами войны, а прапорщик наслаждался вкусом «царской ухи» из рыбы, откормленной трупами расстрелянных коммунистов.

Пока рыболовствующий прапорщик сражался с деспотичным дворянином – отцом своей возлюбленной (боевые потери – лодка, расстрелянная отцом) и с чванливым, заносчивым соперником, народ разрушил сословные перегородки и лишил дворян их привилегий. Тем самым прапорщику было преподнесено его личное счастье на тарелочке с голубой каёмочкой, и он совершил важнейший политический акт, заключив союз труда и благородства, торжественно оформив его в церкви.

По образу и подобию Рокотова созданы и герои других романов.

Вот «Ручьи весенние», где автор воспевает подвиги сына высокопоставленных родителей (помечу его буквой А). А работает в аппарате министерства и находится на вершине благополучия. Он влюблён в высокопоставленную девушку (помечу её буквой Б, добавив: «Извините за выражение»).

А совершает подвиг, отправляясь работать на периферию, под боком у дядюшки, тоже высокопоставленного, на должность простого старшего агронома совхоза. Между охотничьих удач ему удаётся наладить хозяйство совхоза при горячей помощи простой девушки-агронома, в которую он влюбляется (очередная эксцентричность).

С такими победами А возвращается в лоно семьи, порвав отношения с Б, стяжавшей лавры Мессалины. Родители, как люди передовые, смиряются (скрепя сердце) с выбором сына, утешая себя тем, что «светскость» они сумеют привить его избраннице, потому что её простота слишком примитивна в условиях высокопоставленного общества.

Сирена мещанства поёт свои песни…

Трубадур изящной жизни вышел из леса, где скрывался, как когда-то скрывались зелёные от белых и красных – в ожидании времени, когда они смогут устроить свою красивую жизнь.

Он живёт среди потомков Якова, Колмогорова, наследников Юрьева, Мельникова, Мелашкина, и они видят его.

Видят, но замечают ли мутное пятно оборотня?

А должны бы заметить. Должны бы, заметив, указать.

Вот каким увидел его Победитель, сын Крепости Духа (Габриэля), и мы словно слышим голос панночки¹¹: «Слышу, что она здесь. Мне тяжело, мне душно от ней… Отыщи её, парубок!».

Из письма Победителя, сына Габриэля

«Москва, 2 сентября 1966 года.

Был я у П. Опишу всё подробно.

Созвонился с ним, приехал, по его приглашению, к нему на дачу. Остановился у калитки, ведущей в аккуратненький сад. Прямо напротив – веранда, где сидели невысокий седой человек и две узеньких низеньких старушки. Ели. П., заметив меня, встал, пошёл встречать. Открыл калитку, поздоровался – и сразу же повёл наверх, в рабочую комнату. Комната – чистая, картинная. Большое окно. Напротив – камин с остатками пепла. Стол невдалеке от окна, заложенный листами, рукописями и книгами. Несколько низких креслиц, книжный шкаф, с «работами», книгами. В углу, на стене – голова лося, ружьё. По стенам – картины и эстампы.

Он, оказывается, думал, что ты – Яков Васильевич, а не сын его. Того он знал лично, описал его внешность (мне она знакома по фото), и всё говорил, каким деятельным человеком был Я.В.

…Расспрашивал меня о тебе, хотя, по-моему, рассчитывать на его помощь не стоит. Прочёл письмо и начал говорить. Долго и довольно самовлюблённо. О том, как он занят, о том, сколько ему приходит писем, о том, сколько людей предлагают ему материалы, о том, что он не гонится за скрупулёзностью, о праве художника переделывать факты во имя высоких замыслов. Заодно о том, сколько его издают и каким признанием он пользуется. Он, очевидно, опасался того, что ты жаждешь печататься, жаждешь упоминания в его книгах. Я убедил его, что это не так.

Он интересный человек и отнёсся ко мне (и к тебе) с большим вниманием…

…Взял твою машинопись «Три поколения», обещал тщательно, с карандашом прочесть, надеясь не только дать отзыв, но и почерпнуть что-то из прочитанного (я ему сказал, что второе-то и важно). В общем, в конце октября он вернётся в Москву, и я с ним снова встречусь. Возможно, что он напишет тебе…».

План Пастухова-Суханова

Вспомним роман Николая Вирты «Одиночество»¹².

Конечно, в литературном произведении всё отобрано, оформлено в чёткие образы, разложено по полочкам, но обобщено. Поэтому в жизни можно встретить людей типа Пастухова¹³, но реально всё это сложней, запутанней, незаметней и уж, конечно, не рассчитано на восприятие читателя-очевидца, современника, соратника.

Упрекнуть Пастухова в лояльности к монархии нельзя. Он последовательно искал действенные формы борьбы с самодержавием, дворянством, чиновниками. Находился в рядах народовольцев и анархистов, пока не остановился на программе социал-революционеров с их боевым девизом: «В борьбе обретёшь ты право своё!», допускающим любые формы борьбы. Он жаждал быть героем, возвысившимся над толпой. И он шёл на самые отчаянные дела. Не один деспот уездного и волостного масштаба пал от его руки. Петухов пережил и опасности, и напряжённость конспирации, и тюремные тяготы, и этапы, и ссылку.

И вот венец борьбы желанной! Февральская революция, совершённая быстро и почти бескровно.

Вот он – владелец 38 десятин земли. Он – природный крестьянин. Он – не Оболт-Оболдуев, который признавался:

Живу почти безвыездно
В деревне сорок лет,
А от ржаного колоса
Не отличу ячменного.
А мне поют: «Трудись!».¹⁴

Нет, уж он-то не будет

…Так вымогать, насиловать
Кормилицу свою!¹⁵

Он поставит своё хозяйство на научной основе и практике, которую наблюдал в Швейцарии, Франции, Германии, которой он уделял внимания больше, чем политическим дискуссиям. Его цель в политической борьбе была ясна – высококультурное сельское хозяйство, страна, покрытая хуторами, мызами, фольварками. Красота страны, соединённая с богатством.

Культурные хозяева земли должны стать гегемоном общества, и они поведут за собой серую массу. Пролетариат должен занять подчинённое положение, служить земле и сам участвовать в сельскохозяйственном труде. Индустрия – придаток аграрии. Пусть мелкие, бедные природными условиями страны коптят своё небо и уродуют землю, а Россия самим богом создана для сельского хозяйства.

Взять, например, Швейцарию с её 9% обрабатываемой земли, перегнать её, а с ресурсами нашей земли оставим её далеко позади.

Уже 38 десятин – в руках.

Мгновение, ты прекрасно!

Остановись!¹⁶

Но в противовес этой стройной программе появились сумасбродные планы большевиков, которые хотят установить диктатуру чуждого российской земле пролетариата в союзе с самой захудалой частью крестьянства. Они принесли с собой военный коммунизм, коммуны, комбеды, продразвёрстку – какой нелепый скачок через непройденный этап закономерной формации.

И Пастухов стал начальником штаба повстанческого кулацкого отряда. Уничтожить коммунизм, уничтожая коммунистов, коммунаров и их последователей. Но что это? Коммунизм – как Лернейская гидра¹⁷!

И вот он в «Одиночестве», затравленный, одичавший, потерявший человеческий облик. Каждый человек ему смертельный враг.

Вот он арестован. Его охраняет красноармеец, когда-то раненный им и выхоженный местными крестьянами. Часовой добродушно спокоен, как победитель, чувствующий, что победа окончательна и противнику некуда деваться. Он уже не чувствует зла к врагу, пролившему его кровь, и по-хорошему ему завидует: грамотному человеку. Он сам всё время учится читать и писать, и обращается за помощью к Пастухову.

– Что, землю отобрали, хотите и ум себе забрать? – реагирует тот.

– Не ум, а грамотность. К земле и грамоте вы нашего брат не допущали. Жили за счёт нашей бедности и слепоты. Землю нелегко было у вас забрать, но одолели. Одолеем и грамоту.

И часовой рассказал о своей сиротской жизни где-то у чёрта на куличках, в горах, в тайге, у кулаков, у казаков – то пастухом, то батраком, то плотогоном. Какая уж тут грамота!..

Пастухов стал помогать ему овладевать грамотой.

– Эх, мне бы твою грамотность! – завистливо говорил красноармеец.

«Мне бы твои документы», – думал Пастухов.

Он убил часового, забрал его документы и исчез.

Исчез из поля зрения не только писателя Вирты, но и органов государственного контроля. Мимикрия демографических данных и скромное положение среди серой массы людей скрыли его.

Пастухов исчез.

Среди людей жил Суханов.

Как и многие, он рвался в бой, но последнее ранение (которое переместилось из груди в бедро) делали его непригодным к строевой службе. Но сознательные люди на любом месте нужны. Сменили слишком заевшегося помпохоза, годного к строевой, а на его место назначили Суханова, который здесь проявил недюжинные хозяйственные способности, неподкупную честность, коммунистическую твёрдость и горячее стремление к учению. Используя писаря и кладовщика, он скоро научился бойко писать, читать без запинки, разбираться в бухгалтерских документах, выводя на чистую воду самые сложные махинации, бомбардируя комиссара самыми сложными вопросами.

После демобилизации его, не задумываясь, послали на рабфак, где он всё свободное от занятий время проводил в библиотеке, и никакая сила не могла заманить его на гулянье, в театр, а тем более на гулянки с выпивкой. Ему были чужды человеческие слабости, недостойные коммуниста.

Через год его направили в Совпартшколу, а ещё через год перевели в Москву, в ВСПШ¹⁸ при ЦК РКП (б), которую он окончил с отличием и с характеристикой кристально чистого коммуниста.

Партийную чистку он прошёл одним из первых без каких-либо замечаний. Председатель комиссии направил его личное дело в ЦК. Все сведения о Суханове были проверены по архивам ГПУ. Ничто не вызывало сомнения, после чего Суханов был вызван председателем РКИ¹⁹ Емельяном Ярославским. Ему предложили работу в органах государственного контроля.

– Куда партия пошлёт, там и буду работать, – скромно сказал Суханов и окончательно подтвердил свою скромность деловой просьбой: – Только прошу вас послать меня на периферию. Образование у меня скоропалительное, практики – никакой, разобраться в делах центральных учреждений мне будет не под силу, а вот у себя на родине мне и условия известны, и характер людей знаком, да и в родные места тянет.

И его отправили в Усть-Каменогорск для работы в Рабкрине.

Суханов облегчённо вздохнул, потому что в Москве ему не раз приходилось встречаться с людьми, знавших его как Пастухова по тамбовским делам. Удавалось ускользнуть, но лучше – подальше, пока время не изгладит память о нём.

В Усть-Каменогорске Суханов начал борьбу с нарушениями социалистическо законности и искривлением линии партии.

Первыми, кого высмотрело его недрёманное око, были члены правления потребительской кооперации: председатель Кротов, экспедитор Заплетнюк, завбазой Яроцкий и другие²⁰. Они были арестованы за «тёмные махинации» и организацию «чёрной кассы». Правда, после полугодового пребывания в тюрьме они были полностью оправданы, но во избежание «недоразумений» в кооперации были установлены незыблемые права двойной итальянской бухгалтерии, подтверждённые словами Ленина: «Кооперация – путь к социализму», «Социализм – это учёт».

Калмыков был отстранён от работы как сотрудничавший с белогвардейской прессой, Галавкин исключён из партии как бывший регент церковного хора и исполнявший отрывки из оперы Глинки «Жизнь за царя» (ныне – «Иван Сусанин»). Юрьев отстранён от управления отделом социального обеспечения за нарушения финансовой дисциплины и применение форм пособий, не предусмотренных законом. Скосырский заменён молодым врачом из-за большого количества смертных случаев во время эпидемий сыпного тифа и холеры. На их место были подобраны вполне лояльные квалифицированные люди.

Бороться с Сухановым было невозможно. Его надёжно прикрывало направление ЦК, которое не дадут первому попавшемуся. Его поддерживал однокурсник, секретарь обкома партии Ежов. Но главное было в том, что он логично обосновывал на принципиальной партийной основе свои действия, ставя их на обсуждение бюро, заставляя руководство делить с ним ответственность за возможные ошибки. Тем более что он сумел разоблачить многих белогвардейце, примазавшихся к низовому госаппарату и не прекративших своих мелко-враждебных действий: убийства из-за угла, предательства, диверсии. Всё это только больше объединяло народ вокруг партии и совдепов. Делегаты (а особенно делегатки) раскрывали враждебно настроенных людей, а Суханов передавал материал в ОГПУ, чем заслужил ещё большее доверие. Правда, Липкина и Рогачёв подозрительно отнеслись к однобокости его промахов, но скоро Липкина получила назначение в областное ОГПУ, а Рогачёв и Правдин были переведены в столицу Киркрая – Оренбург²¹. Заслуженное повышение.

Но Пастухов остался Пастуховым. Он только изменил тактику. Волк, побывавший в переделках, вырвавшийся из облавы тяжелораненым, не переставал быть волком, но научился уважать силу людей, противопоставляя ей свою осторожность.

Работу свою Пастухов строил продуманно тонко. Мстительность и злоба не застилали ему глаза. У него не было нервной торопливости. Он смотрел далеко вперёд.

Теперь «Одиночество» не угрожало ему.

В Москве он встретил двух антоновцев, не очень надёжно скрывавшихся в пёстрой толпе Сухаревского рынка. Они промышляли случайными спекуляциями, не нашли себе надёжного убежища, но научились глядеть и оглядываться в две пары глаз. Через них он встретился ещё с одним антоновцем, который устроился более надёжно, с документами безобидного часового мастера – то, что осталось от политехнического института и практики изготовления бомб с часовым механизмом, а также паспортов.

Двух друзей он забрал с собой. Там было меньше риска встретить свидетелей его тамбовских дел. В Усть-Каменогорске Пастухов – вернее, Суханов – устроил их агентами по заготовке пушнины. Это давало им возможность ездить по всему уезду, знать базар и его посетителей. Видеть на рынке то, что трудно рассмотреть и даже заметить, но они это умели.

Они поставляли Суханову сведения обо всём и обо всех, кто интересовал его.

На каждого работника города и уезда у Суханова были заведены карточки, и на некоторых незначительных, казалось бы, людей – досье.

Его основные стратегические принципы были таковы:

– Устранять твёрдое ядро, превращая конгломерат в аморфное вещество.

– Вселять неуверенность среди большинства. Неуверенность породит осторожность. Увеличенная осторожность приближается к трусости. Трусость противника – залог победы.

– Удалять фанатиков коммунизма по решению их же товарищей. Или выдвигать их на более высокие должности, не соответствующие их подготовке, отправляя не в места отдалённые, а в почётную ссылку, в новые для них условия. Таким образом, и старое дело развалится, и новое не скоро наладится. Появится причина для снятия.

– Выдвигать своих на вакантные места.

– Знать о своих противниках все бытовые факты, все промахи, все их человеческие слабости.

– Находить своих единомышленников, испытанных жизнью, умеющих ориентироваться в окружающей обстановке. Подвергать их суровой проверке и устраивать на незначительные места в госаппарате, чтоб они могли продвигаться по заслугам.

– Там, где невозможно взять руководство в свои руки, руководить руководителями, используя их человеческие слабости.

– Не щадить своих, если они негибки, ослеплены ненавистью и мстительностью, довольствуются мелочью богатства и власти.

– Быть большим роялистом, чем сам король.

Всё шло по плану Суханова. Юрьев, Кротов, Заплетнюк были ошельмованы и не могли вернуться к своей работе. Колмогоров зачислен в кулаки, обложен прогрессивным налогом, потом раскулачен. В конце концов, он умер в лагере. Раскулачены были и коммуны Заплетнюка, Винокурова и других. Состав госаппарата сменился.

Ворон ворону глаз не выклюет

Плацдарм был захвачен. Суханов уехал в Москву, к Ежову, который стал наркомом внутренних дел и…

Но познакомимся ещё с одним оборотнем.

* * *

В кабинет Суханова вошёл вызванный им обходчик местной линии железной дороги Усть-Каменогорск – Ридер²². Сухощавый, обросший бородой, дикого вида мужик в замасленном, видавшем виды полушубке.

– Чаво звал-то? И что за фасон с работы срывать? Вы тут бурукратию разводите, а там делов – напасть.

– Успокойтесь. Садитесь. Как вас называть прикажете?

– Всю жизнь Смирновым прозывался.

– Всю жизнь? А вы уверены в этом?

– Мамка сказывала, а ей лучше знать, чей я сын. Да и в метриках записано. Вот они.

Мужик достал из-за пазухи тщательно завёрнутые в тряпицу документы.

– Да, метрики Смирнова. Но не перепутали ли вы бумаги? Это, как вы говорите, бурукратизм, легко и перепутать. Бумаги разные бывают. Вот, например, письмо вашей сестры: «Брат мой был убит в будке обходчика… Труп найден в реке… Ни я, ни мать, ни его жена ошибиться не могли… Похоронен…». А вот и официальный акт: «Осмотром и опросом свидетелей установлено, что найденный в реке труп есть Смирнов, обходчик путей, житель… Убийство совершено не с целью ограбления… Захвачены документы и продукты…». Есть и другое…

Суханов встал из-за стола и пошёл к шкафу, повернувшись спиной к мужику. Тот заметил в выдвинутом ящике письменного стола браунинг и схватил его. Но Суханов быстро обернулся и, помахивая кольтом, сказал:

– Положите. Он не заряжен. Но ваш поступок заслуживает уважения: погибать – так не зря. Всё это мной продумано. Так поступает тот, кто поставил всё на битую карту. Но посмотрите внимательно: я даю вам не пиковую даму, а тройку, семёрку, туза. А потому пройдёмте ко мне и закусим, чем бог послал, господин Бугаев.

* * *

А было так:

Бугаев был сыном преуспевающего украинского хуторянина, который использовал столыпинскую земельную реформу для округления своих владений. Отец не был тёмным крестьянином или по-звериному хищным кулаком, не был и барином. Вместе с сыном, студентом архитектурной академии, в горячую пору они работали самозабвенно. Он скупил неудобные земли, улучшил почву, организовал производство черепицы и кирпича, построил мельницу, просорушку и маслобойку – с сезонным чередованием. К своим рабочим он относился внимательно, заботливо, справедливо, заботился об их быте.

Своими планами и надеждами Бугаев охотно делился с сыном и прислушивался к его мнению, во многом соглашаясь. Не удивило отца и участие сына в революционном движении, его полное одобрение программы Конституционных демократов.

Трагедии отцов и детей между ними не было.

Февральская революция была встречена Бугаевым с восторгом. Конец прогнившему самодержавию. Впереди собрание народных депутатов, конституция, строй, в котором полным правом будут пользоваться разумная предприимчивость, культурное хозяйство и люди интеллекта.

Бугаев – служитель разума и искусства – грезил прекрасным.

Но…

Большевики увлекли народ лозунгами: «Земля – крестьянам!» и «Вся власть – Советам!».

Хам вышел на улицу и предъявил свои права на собственность хозяев, на власть интеллекта, на веками созданную культуру. Хамы, один вид которых внушал брезгливое отвращение. Социалистическая революция виделась как освобождение тёмных инстинктов, разнузданных низменных страстей. Образ Хама чеканился в поэтические строки:

…Шинель кургузая
И блин – картуз,
На спину б только
Бубновый туз…²³

Ещё безобразнее Хам-женщина, противоположность Таинственной Незнакомке, с розой в бокале шампанского:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Участники вооружённых групп, создававшихся при заводских партийных ячейках.

Вернуться

2

Спекулянток. (Прим. автора)

Вернуться

3

Бутылы, бахилы, бродни – так называют в Сибири грубую и просторную крестьянскую обувь.

Вернуться

4

Нашивки из тонкой кожи, сукна или замши на кавалерийских брюках в местах, соприкасающихся с седлом при езде.

Вернуться

5

Река в районе Южного Алтая, приток Иртыша.

Вернуться

6

Город и озеро на Южном Алтае.

Вернуться

7

Обращение автора к детям, к следующему поколению.

Вернуться

8

Демьян Бедный.

Вернуться

9

Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП (б).

Вернуться

10

Из баллады «Василий Шибанов» Алексея Толстого.

Вернуться

11

Из повести Гоголя «Майская ночь, или Утопленница».

Вернуться

12

Роман «Одиночество» рассказывает о событиях, развернувшихся на Тамбовщине в годы гражданской войны.

Вернуться

13

Главный герой романа носит фамилию Сторожев. Фамилия Пастухов в тексте не фигурирует. Видимо, имеется в виду именно Сторожев, поскольку все характеристики совпадают.

Вернуться

14

Некрасов «Кому на Руси жить хорошо».

Вернуться

15

Там же.

Вернуться

16

Перекличка с цитатой из трагедии Гёте «Фауст».

Вернуться

17

Древнегреческое мифическое чудовище с телом змеи и девятью лраконьими головами, которых становилось больше, если их отрубали.

Вернуться

18

Вечерняя советская партийная школа.

Вернуться

19

РКИ, или Рабкрин – Рабоче-крестьянская инспекция.

Вернуться

20

Здесь и ниже речь идёт о реальных активистах по упрочению советской власти в Усть-Каменогорске.

Вернуться

21

В 1920 Оренбург стал первой столицей Казахстана (Киргизской АССР).

Вернуться

22

Риддер – город в 130 км от Усть-Каменогорска.

Вернуться

23

Блок «Двенадцать» (не совсем точно).

Вернуться