Мерцание зеркал старинных
Странная любовь
Светлана Гребенникова

Книга создана при содействии медиума, говорящей с призраками – Марианны Нафисату

Автор не претендует на историческую достоверность и все совпадения с историческими фактами – считать случайными.

© Светлана Гребенникова, 2021

ISBN 978-5-0055-6627-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 143. Путешествие

Мрачное небо низко нависло над Петербургом, дожди который день поливали землю. Хандра и уныние, казалось, обволокли всё вокруг. Да еще и Федор непрестанно ныл, как больной зуб, мучил меня, вопрошая, когда же состоится наша свадьба. Я ссылалась на недомогание папеньки и умоляла подождать до осени. Хотя отец чувствовал себя неплохо, мы с ним решили говорить так Федору, чтобы максимально оттянуть свадьбу.

Душа томилась неопределенностью, и я знала: нужно что-то менять. «Что принесет в мою жизнь лад и покой?» – ответа на этот мучительный вопрос не находилось. Тоска усиливалась, я практически не выходила из своей комнаты и никого не хотела видеть. Нужно было нечто, что дало бы мне силы, взбодрило душу и тело.

По дороге на службу Федор собирался заехать к графу: он в последнее время часто туда ездил, но я ни о чём не спрашивала. Во всём его поведении была таинственность, он напускал на себя солидности, точно выполнял важное государственное поручение. Я скептически улыбалась, видя, как ему не терпится поделиться, но он сдерживался и лишь сердито бубнил себе под нос:

– Зря ты, Наташка, смеешься! Вот посмотришь, будет толк из твово мужа. Я тебе нос еще утру! Щас к графу поеду…

– Да поезжай ты куда хочешь – хоть к графу, хоть к чёрту лысому!

Мой женишок насупился и двинулся к выходу.

– Федь! – окликнула я. – Ты самое главное не забудь. – Федор насторожился и внимательно посмотрел на меня. – Промеж делами успей мужем моим стать. А то понапрасну спину перед графом гнуть будешь.

Федька зло зыркнул в мою сторону:

– Да что ты всё языком-то мелешь? Ну право слово, точно помелом. Говорю же: вот не сойти мне с этого места, я еще вас всех переплюну!

Я швырнула в него подушкой и усмехнулась: «Мели, Емеля! А плевать ты, и верно, мастак». Федор махнул рукой и торопливыми шагами сбежал вниз.

Папа, видно, ждал, пока будущий зять уйдет, и не замедлил этим воспользоваться. Увидев отца, я вскочила.

– Папенька, я так рада! Представляешь, Федька тут грозился в большие начальники выбиться. Смешно, право…

Отец, которому я никак не давала вставить слова, топнул ногой.

– Да помолчи ты, Наташка, хоть немножко! Всё я знаю: думаешь, граф со мною не делится? Пес с ним, с твоим Федором, ты послушай лучше, с чем я к тебе пришел. Шереметьевы… – услышав эту фамилию, я приободрилась, – ждут нас с визитом в Москве, – продолжал отец. – Я, к сожалению, поехать не смогу – служба обязывает в Петербурге оставаться. У меня задание от императрицы: до зимы нужно обмундировать наш полк, шинели там новые… ну и еще всякое разное.

– Папа, – прервала я отца, – больно интересно мне о шинелях! Ты о Шереметьевых.

– Да не перебивай ты меня, несносная девчонка! С детства привыкла поперек моих слов говорить. Одна, стало быть, поедешь…

– Может, я тогда Федора с собой возьму?

Отец сделал брезгливую гримасу и тоном, не терпящим возражений, отрезал:

– Только через мой труп он там появится! Ни в коем разе! Нет!

– Но как же я одна-то, папенька? Неприлично это! Шереметьевы уже знают, что он мой жених… а я одна приеду.

– Неприлично за такого козла замуж выходить! Все остальное очень даже прилично. Сопровождение тебе дам, понятно, одну в такую дальнюю дорогу не отправлю. Что опять-то не так? Стараюсь для тебя, а ты всё недовольна… – Отец сердито засопел.

– Да будет вам, папа, кипятиться! Точно самовар, не остановишь. – Я нарочито вежливо обратилась к отцу «на вы». – Федька вам точно кость поперек горла… Может, довольно?

– Да замолчи ты, несносная! Учить она меня вздумала!

Я улыбнулась, глядя на разошедшегося отца. Как мне нравился этот праведный гнев! Несмотря на сердитый тон, каждое слово было наполнено заботой, сочувствием и нежностью. Как же он меня любит! Я примирительно обняла его.

– Папа, если ты не считаешь неприличным для девицы путешествовать одной, конечно же, я поеду.

– Всё будет очень даже чинно и благородно, – улыбнулся отец. – Тебя пригласили к ним в дом на несколько дней, а именно на три. Собирайся, выезжать надо сегодня же. А с Федором я сам всё управлю! – Отец вытянул в мою сторону раскрытую ладонь, как бы останавливая поток ответных речей. – Собирайся, дорога будет нелегкая. На тракте есть путевые дворцы для особ высокого чина, граф похлопотал, чтобы тебя там приняли. В Новгороде, в Твери и в других городках – возничий всё знает – встретят как должно. Там отдохнешь, а ужо перед самой Москвой на постоялый двор завернете, там и приведешь себя в подобающий вид. Я вперед тебя нарочного с письмом отправлю, предупрежу. Распоряжусь лошадей закладывать. Чтобы через два часа была готова! – Я двинулась было собираться, но отец, лукаво улыбнувшись, продолжал:

– Наташа, ты видала, граф карету новую прислал – там она, внизу. – Я покачала головой. – О-о-о, супротив прежней – как есть царская. Тебе в ней удобно будет. Книжек побольше возьмешь – дорога короче покажется.

От предвкушения такого удивительного приключения я запрыгала на месте и захлопала в ладоши, как маленькая девочка. Папа поставил передо мной небольшой медный сундучок.

– Что, егоза, обрадовалась? – он заулыбался. – Да, вот, передашь… письма здесь важные. Документы кое-какие повезешь да подарки благородным хозяевам. Вот бы тебя, Наташка, за их сынка просватать… Николашке почитай 26 годков стукнуло, давно пора остепениться. Жених он завидный, и Петр Борисович любит тебя, точно дочь родную…

Отец с прищуром посмотрел на меня.

– Много кто хотел меня замуж взять, но ты ведь знаешь…

– Знаю, знаю. Можешь не трудиться. Всё про тебя знаю! Собирайся, внизу ждать буду. До заставы провожу тебя, так оно надежней. А уж опосля в графский дом. Граф намеревался твоего стервеца в полк отправить, вот и потороплю его с решением, да пусть сделает так, чтоб этот… твой… лихоманка его возьми… сегодня же и отбыл. Я его тут без тебя никак не потерплю!

Я усмехнулась, но спорить не стала, поцеловала отца в щеку, и как только он скрылся за дверью, сладко потянулась. Вот оно, мое новое приключение! Вот, что развеет грусть-тоску мою. Ах, как я люблю путешествовать! Когда мы ездили за границу, и граф, и отец с трудом переносили длительные переезды, а я, наоборот, только радовалась новым впечатлениям, потому что знала: впереди меня ждет что-то удивительное! Я чувствовала себя путешественником, который открывает новые земли…

Распахнув гардероб, я достала дорожное платье. Прошка сшила мне еще несколько брючных костюмов. Такое неприлично носить в обществе, но как же в них удобно на конных прогулках: ничто не стесняет движений. И для столь длительной поездки такой костюм был как нельзя более кстати.

Служанки вертелись вокруг меня, упаковывая в сундуки выбранные наряды, обувь и белье. В особый длинный кофр бережно уложили бордовое бархатное платье, в котором я намеревалась блистать у Шереметьевых. Два часа пролетели как одна минута.

Отец уже ждал меня внизу. Увидев новый экипаж, я обомлела от восторга. Он был больше, чем наш парадный, и снаружи отделан полированным деревом, похожим на черный лед, сверкающий на солнце. Казалось, карету сначала опустили в воду, а потом выставили на мороз. Изящные золоченые планки обрамляли окна, большие передние и огромные задние колеса сверкали позолоченными спицами. В упряжке – четверка лошадей, которых будут менять на почтовых станциях, чтобы двигаться без промедления. Впереди место для кучера, а сзади – для слуги: он будет и охранять экипаж, и по мере необходимости подменять возницу.

Дверца отворилась, я ступила на подножку, и сердце замерло от восхищения. Просторная карета, обитая вишневым бархатом, напоминала шкатулку. На окошках – занавеси из кисеи и тяжелого шёлка…

Опустившись на мягкий диван, я с удовольствием отметила, что в экипаже можно спать, не скрючиваясь в три погибели, а значит, длительное путешествие будет комфортным. Все принадлежности для сна нашлись в выдвижном ящике под диваном. В изголовье красовался герб графа Орлова. «Видимо, папенька сделал это специально, чтобы я никогда не забывала о своем рождении, о том, к какому дому принадлежу» – подумала я.

Потолок был обит кожей, рядом с диваном разместился округлый столик, одной стороной прикрепленный к стенке кареты. Но что меня удивило больше всего: в углу располагался стульчак, и специальной педалью я могла открыть и закрыть отверстие в полу. Такого удобства я не видела даже в экипажах графа!

Слуги вынесли всё необходимое для путешествия, папенька сел рядом, и мы тронулись в путь. Я была удивлена мягким ходом экипажа. Отец улыбнулся и объяснил, что карета закреплена на особых пружинах, что позволяет почти не чувствовать тряски.

– Граф выписал этот дормез из-за границы для себя, но, узнав о приглашении Шереметьевых, подарил его тебе, Наташа. Ты ужо помни его щедрость.

– А-а-а, – протянула я. – Dormez, по-французски – карету для путешествий, граф себе заказал. А я, глядя на герб, подумала, что он наконец-то признал меня.

Отец кашлянул в кулак, но ничего не ответил.

При выезде из города папа приказал остановиться, прижал меня к себе и поцеловал в темечко.

– Я, дочка, дальше не поеду. Чему суждено… Господь и без меня управит. А ты, милая, помни, что я тебе наказывал: кланяйся от меня Петру Борисовичу.

И, бурча себе под нос: «Авось услышит Господь мои молитвы», – он спешно вышел и пересел в коляску, следовавшую за нашим экипажем. Далее я отправилась одна.

Пять дней путешествия прошли не слишком тягостно. Я читала, валяясь на мягком диване, уплетала диковинные фрукты из графских оранжерей и всякие вкусности, прихваченные из дома. По Федьке поскучала, но недолго. «В конце концов, нам нужно было отдохнуть друг от друга. Он так стремился получить повышение в военном чине, вот и пускай теперь помесит сапогами грязь. Ему разлука только на пользу… да и мне тоже», – беспечно рассуждала я, откусывая сочный персик и болтая ножкой в такт мерному покачиванию кареты.

Несмотря на все удобства, дорога действительно была утомительной. Как и советовал папа, мы сделали остановки в Новгороде, Твери и еще в нескольких городках. Нас принимали в путевых дворцах для высокопоставленных особ, где предлагали вволю вкусной горячей еды, умыться и переодеться. Последняя на Тверском тракте остановка была подле самой Москвы. После многодневной тряски мне требовался отдых, чтобы прибыть в Первопрестольную во всем блеске, как подобает барышне из высшего общества.

Разминая затекшие ноги, я прогуливалась в огромном парке подворья Петровского монастыря. Неподалеку достраивался огромный путевой дворец, где, путешествуя между двумя столицами, намеревались останавливаться венценосные особы. Это действительно было роскошное здание, не то что «дворцы», где я ночевала в пути и меня встречали «как королеву». Я залюбовалась затейливым замком из красного кирпича, отделанным белокаменными деталями, напоминающими узорчатые наличники древнерусских церквей. Овальные окна и главный вход с белыми колоннами выглядели удивительно гармонично. Основной корпус венчал узорчатый купол. Кирпичная стена с зубчатыми башенками смотрелась как крепостная, возможно, потому, что вокруг был вырыт глубокий ров, а через него перекинуты каменные мосты. Дворец еще не был закончен, но уже поражал красотой и величием. «Ах, как жаль, – подумалось мне, – что я не принцесса! Сидела бы в таком замке и ждала своего принца».

Мои мечтания прервали, учтиво окликнув:

– Наталья Дмитриевна, прибыла карета из дома Шереметьевых. Пойдемте, голубушка, вас ожидают.

Два великолепных экипажа один за другим неслись по булыжной мостовой. Из окошка я наблюдала за восхищенными взглядами проходящих мимо москвичей. Они останавливались и долго смотрели нам вслед. Это были совсем другие люди, более открытые и простодушные, нежели петербуржцы.

Мы промчались по Тверской и въехали в центр города. Всё, что было видно в окна, скажу честно, стало для меня открытием. Я совершенно забыла про усталость и с интересом изучала, что происходит вокруг. Патриархальная старая столица поразительно отличалась от Петербурга. Москва, с ее кривыми улочками и узкими переулками, ничем не напоминала мой город, с его прямыми как стрела улицами, буквально кричащей роскошью дворцов, теснящих друг друга, обширными площадями и гранитными набережными.

Блистательный двор находился в XVIII веке в Петербурге. Москва считалась городом старозаветным и архаичным. Блеск, мода, новшества, богатство – всё было сосредоточено в Северной столице, а в Москве жили в основном опальные вельможи.

Чем дольше я всматривалась в Москву, тем больше удивлялась контрастности этого города, в котором словно встретилось несколько миров. Помимо каменного Кремля, прекрасного Покровского собора и Китай-города с его палатами, я увидела откровенную нищету. Рядом с богатыми домами ютились грязные трактиры и жалкие лачуги. Белокаменная была похожа на лоскутное одеяло, где с куском драгоценной парчи, расшитой каменьями, соседствовал кусок дерюги. В Москве было так много церквей, что то и дело тут и там раздавался колокольный перезвон, зовущий горожан на службы. Все храмы были настолько непохожими, что, казалось, сошлись в одном месте из разных эпох: некоторые купола крыты медью, иные – жестью, золоченою или окрашенною в зеленый цвет. В одних кварталах люди сновали, точно муравьи, а другие выглядели совершенно пустынными. Центральные улицы были вымощены камнем, а в переулках виднелись деревянные настилы. Одеты все тоже по-разному… Я гордо вскинула носик, радуясь, что родилась и живу в Петербурге: «Да меня сюда и калачом не заманишь! Пусть у нас холодно и ветрено, пусть каждый день дожди, но свой город я ни на что не променяю!»

Впрочем, в старую столицу уже стали перебираться знаменитые роды – я слышала, например, что князь Голицын после смерти Никиты не захотел более жить в Петербурге. Петру Борисовичу Шереметьеву после смерти жены и дочери Москва тоже показалась более подходящей для проживания. Стали обосновываться здесь Долгорукие, Волконские, Салтыковы, Юсуповы, Бутурлины… В городе селилось и новое дворянство: Разумовские, Апраксины, Демидовы и родственники моего батюшки – Орловы.

Я хорошо знакома с Алексеем Григорьевичем Орловым-Чесменским. Он часто бывал в доме графа, и наше с папенькой скромное поместье тоже посещал. Граф Алексей Орлов делал мне подарки, и они с братом не раз появлялись на нашем подворье с красавцем-скакуном в поводу.

…Многие интересные факты, о которых я не ведала тогда, теперь, «с высоты прожитых веков», мне уже известны, и я с удовольствием поделюсь своим знанием с вами, мой дорогой читатель…

Алексей Григорьевич переедет в прекрасный дом на берегу Москвы-реки – в Нескучном саду возле Донского монастыря – и будет славиться богатством, роскошью и хлебосольством. Чего стоили хотя бы «карусели» – конные состязания, похожие на те, зрителем которых я была в Петербурге: участники на скаку метали кольца на штыри и рубили головы картонным туркам и рыцарям…

Глава 144. Прибытие в Кусково

Так состоялось мое повторное знакомство с Москвой, где я не была с самого детства.

Мы свернули на загородную дорогу и через некоторое время въехали в летнюю резиденцию Шереметьевых. Моему взору предстала удивительная картина! Кусково походило на райский сад: гондолы и изящные лодочки бороздили бесчисленные пруды и каналы; перила мостов сияли каменьями; гроты, беседки, правильно остриженные липовые аллеи – всё это произвело на меня неизгладимое впечатление. На лугах, дожидаясь графской охоты, паслись гордые олени и пугливые косули. Я точно попала в сказку: куда ни погляди – всюду невиданной красоты природа, укрощенная искусной рукой садовника. В зеркальной глади большого пруда отражался нежно-розовый дворец. К парадному входу поднимался центральный марш белокаменной лестницы, а с двух сторон располагались пологие пандусы, по которым гости могли подъехать прямо к дверям. Их венчали фигуры сфинксов – фантастических существ с женской головой и туловищем льва.

Дверцы кареты распахнулись, и лакей подал мне руку в белой перчатке. Два других склонились до земли, распахнув двери. Слегка робея, я прошла внутрь, неся в руках отцовский медный сундучок, и попала в залу, стены которой украшали фламандские шпалеры. На них красовались фрагменты парка, очень похожего на окружающий усадьбу. На одной из шпалер была во всем величии изображена императрица Екатерина.

Камердинер с поклоном принял от меня дорожную накидку, а лакей предложил следовать за ним. Мы прошли в малиновую гостиную, и я слегка вздрогнула из-за неожиданно раздавшегося звука: украшающие небольшой органчик часы пробили три, и на них под плавную красивую мелодию в танце закружились затейливые фигурки. Проходя по анфиладе, мы попали в комнату, где стены были сплошь покрыты прекрасными картинами западноевропейских мастеров.

Перед следующей дверью мы остановились, лакей приосанился, ступил на порог и торжественно произнес:

– Наталья Дмитриевна Ярышева.

Он сделал приглашающий жест. Моему взору открылась большая Зеркальная зала, где, видимо, устраивали балы и танцевальные вечера. Череда окон левой стены выходила в парк, а с другой стороны были развешаны зеркала, что делало залу еще больше. Натертый до блеска паркет сиял так, что я боялась поскользнуться.

Навстречу мне с распростертыми объятиями шел сам Петр Борисович. Помня наставления отца, я поклонилась ему, не поднимая глаз, отдала сундучок и пролепетала: «Здравствуйте».

– Здравствуйте, здравствуйте, милая Наташа. Дмитрий Валерьянович вас одну отправил, сам приехать не удосужился? Жаль. Отец ваш мне почитай как брат. Ну да, знаю, матушка императрица на него большие надежды возлагает. Кто ж все дела в полку лучше управит, чем наш Дмитрий Валерьянович?!

– Да, – сказала я, боясь пошевелиться.

Он протянул мне обе руки.

– Что вы, милая, так смущены, куда смотрите? Глаз-то ваших я и не вижу вовсе… Наташенька, дай мне обнять тебя! Ведь не в гости приехала – домой! В петербургском имении всего два раза была, а здесь и вовсе впервые у нас. Но хочу, чтобы твое пребывание тут стало доброй традицией.

От такой теплой встречи и радушных речей графа сердце мое растаяло. Я думала, что Петр Борисович припомнит мне побег из Фонтанного дома, но он об этом даже словом не обмолвился, и страхи мои отступили. Наконец, подняв голову, я взглянула на него и улыбнулась. Ох, как же статен был этот уже немолодой высокий мужчина! Благородная седина в бакенбардах и прическе нисколько не портила его, а наоборот, придавала важности. Мундир был густо увешан наградами. Я отметила, что таких нет ни у первого моего отца, ни у второго.

– Ну, доставьте удовольствие старику!

Он протянул мне руку, и мы проследовали вглубь залы. Возле стен стояли диваны, на которых степенно сидели барышни, о чём-то неспешно и лениво разговаривая.

– Дамы, разрешите вам представить: Наталья Дмитриевна Ярышева.

– Ярышева? Ярышева… – раздался шепот. – Та, которая Орлова. Орлова… – разлетелось по зале.

Я поняла, что меня давно знают, знают и тайну моего рождения. Вот только граф почему-то всё усложняет… Какой в этом смысл?

Я сделала всем глубокий реверанс. Одна дама подошла ко мне и взяла за руки.

– Очень рада, душенька, приветствовать вас в нашем доме. Меня зовут Варвара Петровна.

Старшая дочь хозяина, Варвара, была замужем за Алексеем Разумовским, племянником бывшего фаворита императрицы Елизаветы Петровны. В светских кругах поговаривали, что брак их не слишком счастлив. Разумовский имел огромное влияние на супругу. Варвара была на год старше своего брата Николая, а выглядела, словно романтичная барышня, а не солидная замужняя дама. Она прятала смущенный взгляд, словно за что-то извинялась. «Эх, – подумала я, – видно, не стоит торопиться замуж выходить, а то буду, как эта Варвара, смотреть на всех глазами затравленного зверька». Всё в ее поведении так и просило пожалеть, а жалкие люди не вызывали во мне никаких чувств, кроме брезгливости.

Что-то заставило меня оглянуться. В дверях, сложив руки на груди, стоял молодой человек, в котором я узнала Николая. Он с интересом разглядывал меня. Я смущенно отвернулась и продолжала мучительно вслушиваться в то, что говорит его сестра, но от волнения, вдруг охватившего меня, уже мало что понимала. Слова собеседницы таяли в воздухе, и казалось, она как рыба открывает рот, а оттуда не доносится ни слова. Николай буравил мне взглядом спину.

Наконец-то Варвара отпустила мои руки со словами: «Ну что же вы, душенька, присаживайтесь. Сейчас чай подадут». Я зашуршала юбками и села на свободное место.

– Нет-нет, поближе к нам! Варвара Петровна, мы хотим поскорее услышать все столичные новости.

– Конечно, конечно, Наталья Дмитриевна, – она на правах хозяйки жестом пригласила меня сесть рядом с дамами.

Как удивительно здесь всё было – совсем другая обстановка. Московский свет так не похож на высшее общество Петербурга. Ни следа надменной чопорности, ни намека на холодные оценивающие взгляды, пронизывающие до костей. Казалось, у этих людей всё так хорошо, что совершенно не важно, кто посетил их дом. Но на самом деле это было не так. Их истинные лица тоже скрывали маски, только более благодушные. Они знали, кто я, знали тайну моего рождения, просто держали себя иначе.

В зале был накрыт большой стол, уставленный сладкими яствами. В центре высилась горка диковинных фруктов. В кусковских оранжереях круглый год созревали персики, ананасы, апельсины и лимоны, клубника. В светских кругах была хорошо известна бравада графа Шереметьева, который любил блеснуть, послав в декабре в подарок знакомым корзинку с персиками из своих оранжерей. Слуги раскладывали на маленькие фарфоровые тарелочки пирожные и разносили гостям, удобно устроившимся небольшими компаниями на креслах и диванах вокруг столиков и ведущим светские беседы. Также подавали кофий или чай, кому что больше нравилось.

Обведя залу взглядом, я вдруг увидела знакомое лицо – Анечку Белосельскую. Извинившись перед собеседницами, я поспешила присоединиться к ней.

– Анечка, как ты здесь оказалась? Я очень рада тебя видеть!

– Здравствуй, Наташа, я тоже очень рада. Мы здесь с визитом – я и дядя. Он думает сосватать меня… – и Аня украдкой взглянула на кого-то за моей спиной. – А я вот думаю, глупости всё это, дядюшка слишком торопится выдать меня замуж.

Я в страхе обернулась, поняв, о ком она.

– Да ты что… За самого Николая Шереметьева? У вас что, уже всё решено? Или ты еще раздумываешь? Не люб он тебе, что ли? Посмотри, какой кавалер!

Не зная почему, я уже не хотела отдавать его. «Ну что за дурацкая натура, – мелькнуло в голове, – всё у меня есть, замуж собираюсь… Откуда такие мысли?»

Аня поняла, что я разгадала ее тайну, и густо покраснела:

– Нет, нет, Наташа. Нас пригласили просто с визитом, а дядюшка… Они о чём-то говорили с Петром Борисовичем, но о чём, мне неизвестно.

Я поняла, что Аня чего-то не договаривает, но мне не хватило времени додуматься, что именно, – к нам подошел Николай и учтиво поклонился.

– Здравствуйте, барышни! Наталья Дмитриевна, рад новой встрече.

Мы с Анечкой расположились на диване, а Николай сел напротив, в кресло.

– После вашего спешного отъезда… я уж и не чаял свидеться. Как вам Москва? Не находите, что здесь скучнее, чем в Петербурге? Хорошо ли вас встретили, всё ли вам нравится? Желаете чего-нибудь? Может быть, шоколаду?

Он так и сыпал вопросами, не давая мне опомниться. Смущение мешало понять, как следует себя вести. В поведении Николая чувствовалось что-то необычное: он был слишком уверенным, я бы даже сказала, слегка надменным, и это выводило меня из равновесия.

– Благодарю вас, Николя, не стоит беспокоиться.

Возвестили о приезде нового гостя, молодой хозяин встал и слегка поклонился.

– Я покину вас на минутку, милые барышни, не скучайте, я не заставлю себя долго ждать.

Аня в недоумении переводила настороженный взгляд с меня на Николая, и было видно, как она сперва напряглась, а потом, когда он ушел, насупилась, опустив глаза в пол. Только минуту назад она говорила, что всё это глупости, но как только молодой граф стал оказывать мне знаки внимания, обиженно отвернулась.

– Анечка, – наклонилась я к ней, – ну что ты?

– Наташа, вот вечно ты, – недовольно буркнула она. – Не успела приехать, и тут же всё перебаламутила. Зачем ты вообще явилась в Москву, сидела бы в своей столице…

Улыбнувшись, я пожала плечиками:

– Меня отец прислал.

Заиграла музыка, звуки медленного гавота наполнили залу, и к нам вновь подошел Николай. Анечка затрепетала в ожидании приглашения. А Николай галантно поклонился и протянул руку мне.

– Наталья Дмитриевна, дорогая гостья, окажите честь танцевать со мной.

Я смущенно встала и вложила свою руку в его.

– С большим удовольствием, милый граф.

Глава 145. Пикантная ситуация

Мы закружились, меняя фигуры, легкость наполнила мою душу, смущение отступило, и я открыто взглянула в глаза Николаю:

– Вы прекрасно движетесь, я давно не танцевала с таким великолепным партнером.

Он ничего не ответил, лишь улыбнулся уголками губ. Мы сделали несколько туров по залу, прежде чем он заговорил.

– Вы удивительно хороши, очаровательная Наталья! Там, в Петербурге, вы ослепили меня своей красотой, я долго не мог забыть вас. Я видел вашего жениха… вы по-прежнему собираетесь замуж, милая барышня? Если мой вопрос не оскорбляет ваших чувств, не томите, ответьте. Мне так интересно, что случилось, почему отменили свадьбу в нашем дворце…

Мне было стыдно признаться ему во всём, я слегка покраснела, но вдруг кто-то словно подхлестнул меня: «Да что же я робею перед ним? Эта нагловатая улыбка… взгляд… Словно он видит меня насквозь… Да не бывать этому!» Я вскинула голову и ответила как можно беспечнее:

– А может, я передумала выходить за него замуж!

– Что так? – улыбнулся он.

Я не смогла быстро сообразить и подобрать слова, чтобы ответить что-то вразумительное и правдоподобное. А ответить нужно было обязательно. Николай неотрывно смотрел мне в глаза, и это волновало всё сильнее и сильнее.

– Ну, может быть, я полюблю кого-то другого… Вот прямо сейчас, на этом самом месте, – вдруг выпалила я.

Услышав такой ответ, Николай смешался, а меня позабавила его растерянность.

– Да-а-а… Я, оказывается, совсем не знал вас. Ох и дерзки же вы, барышня! И мысли ваши, и речи. – Я ничего не отвечала ему, лишь поглядывала краешком глаза. – Но вы знаете, мне нравятся и ваша дерзость, и ваши речи. И вы. Скажите, Наташа, что я могу для вас сделать?

– Что сделать… – я мечтательно подняла глазки и, чуть подумав, ответила: – Я еще не решила. Скажу вам позже.

Николай усмехнулся, но игра, которую я вела, ему явно нравилась.

– Ах, милая барышня, вы наша гостья. Любой ваш каприз будет исполнен.

Музыка смолкла, Николай чуть прищелкнул каблуками и галантно поклонился. Потом подвел меня к дивану, на котором я сидела прежде, и, откланявшись, исчез.

Дамы смотрели на меня как разъяренные тигрицы. И даже Варвара, которая тепло приветствовала меня и казалась кроткой овечкой, с неодобрением сдвинула брови. В этот момент она держала руку Анечки, и было понятно, что с ее губ только что слетали слова утешения. «Сестрица-то разозлилась на меня. Видно, я нарушила их планы».

Я не стала присаживаться, никто не изъявил желания завязать беседу, и мне стало скучно. Уверенным шагом я направилась к хозяину дома. Петр Борисович давал указания слугам. Дождавшись, когда он повернется ко мне, я извинилась и, сославшись на усталость, попросила позволения отправиться отдохнуть.

Граф отдал слугам распоряжение разместить меня в отдельном павильоне, где, как он выразился, я буду как дома. Тут же появился мажордом, и я последовала за ним. Мне показалось, что все с облегчением вздохнули, как только я удалилась. «Глупые коровы, – думала я, идя по коридорам. – Куда вам со мной тягаться? Испугались? Что графа вашего молодого украду? Да-а-а… он, конечно, хорош, и даже чем-то Федьку напоминает… глазами, что ли, темными… Статный такой, красивый! Что же я сразу-то не разглядела его как следует, еще в Петербурге… Но ничего, я до тебя, милый граф, еще доберусь. А сейчас – спать».

Меня проводили в отдельно стоящий дом недалеко от дворца, а там служанки распахнули передо мной двери комнаты на втором этаже, которая на эти дни была в моем распоряжении. Осмотревшись, я довольно улыбнулась: мне всё понравилось, хотя комната была совсем не похожа на мою. Не очень большая кровать с изголовьем, обтянутым узорчатым шелком, стояла в углу, а не посередине. Стены были затейливо обиты гобеленами, одна картина плавно переходила в другую. Пейзаж с красивой речкой и густым лесом выглядел настолько реалистичным, что, казалось, птичка, сидящая на ветке, вот-вот слетит с нее и закружится по комнате. Большое зеркало напротив окна отражало закат, и комната освещалась каким-то удивительно мягким светом.

Я открыла окно, и в него влетел прохладный ветерок; запахло лесом, рекой, комнату наполнил звонкий птичий гомон. Воздух был сухой и приятный, совсем не похожий на петербуржский, дышалось легко, и на душе было спокойно и радостно, словно я приехала… пусть не домой, но к очень близким людям.

Я закружилась по комнате, не удержалась на ногах и с размаху упала на кровать. «Эх, надо отдохнуть. Кажется, здесь со мной должны случиться удивительные вещи. Вся усадьба – как сказка волшебная, а в сказке что? Правильно: происходят чудеса». Так мне тогда казалось…

Нужно раздеться… В дверь постучалась служанка, но я отказалась от помощи, решив всё сделать сама. Сняв платье, я осталась в кружевной рубашке. Вынув шпильки из волос, распустила кудри по плечам и растрепала их. Подошла к зеркалу и начала строить рожи своему отражению. Это всегда веселило и забавляло меня. Мне казалось, что я еще маленькая девочка и, стоит мне захотеть, окажусь на гобелене, в лесу на берегу реки. Я беззаботно радовалась, играя с отражением.

В дверь опять постучали, и я подумала, что это та же навязчивая служанка.

– Все прочь! Ничего не надо. Всё прекрасно. Прочь, прочь, прочь.

Но в дверь продолжали настойчиво стучать. «Да что же это такое? – подумалось мне. – Кто смеет беспокоить барышню?!»

Я с негодованием распахнула дверь, чтобы высказать служанке всё, что о ней думаю. На пороге стоял Николай. Он держал в руках серебряный поднос, на котором стояли два бокала с розовым шампанским.

– Графиня, извините, что побеспокоил. Я искал вас в зале, да не нашел, вот и подумал принести чего-нибудь прохладительного.

Я совершенно растерялась, не зная, что ему ответить, а потом сообразила, что не одета, и начала стыдливо прикрываться.

– Не соблаговолите ли пару минут подождать, милый граф?

И, не дав ему вымолвить ни слова, захлопнула створку перед самым его носом так, что бокалы на подносе задрожали.

Прислонившись спиной к двери, я так громко дышала, что он услышал.

– Ну что вы, барышня, не стоит беспокоиться, – раздался его насмешливый голос. – Не дышите так громко: ваше сердце разорвется, а я этого не переживу.

Я удивилась перемене, которая произошла с Николаем: он больше не был так застенчив и робок, как в Петербурге. Накинув на плечи шаль, чтобы не оставаться в столь пикантном виде, я снова распахнула дверь.

– Проходите, коли пришли. Не ровен час кто увидит, тогда нашей репутации конец.

Он с усмешкой оглядел меня с ног до головы.

– Так-то вы печетесь о своей репутации…

– Вы меня смущаете!

– Я?! Вас?! А может, наоборот? Посмотрите, как алеют мои щеки.

Я не удержалась, ей Богу, не удержалась и спросила:

– От любви или от желания?

Он будто подавился ответом.

– Что-о-о-о?!

– От любви к шампанскому или от желания войти в мою комнату? – быстро проговорила я.

– Ну да-а-а, от желания войти, – он быстро закрыл за собой дверь.

– Право, я уже готовилась ко сну и никак не ожидала вас увидеть. Простите, что в столь неподобающем виде приглашаю вас войти.

– Ах, Натали, вы прекрасно выглядите, и эта шаль вам весьма к лицу. – Он едва заметно улыбнулся. – Попробуйте самое лучшее, что я смог найти в наших погребах. На это ушло немало времени.

Вместо того чтобы любезно поблагодарить его, я вдруг задала нелепейший вопрос, посчитав это самым подходящим выходом из щекотливой ситуации. Уж коли он не постеснялся впереться ко мне, что же я-то буду изображать из себя кисейную барышню?

– А где же бутылка? Или вы думаете, что я напьюсь одним бокалом, тем более таким тонким? Это вы своим кисейным москвичкам предложите, – я засмеялась. – Мне бы чарку побольше да бутылку подлиннее.

Он тоже улыбнулся.

– Как вы переменились, Наталья Дмитриевна…

– Вы тоже, Николай Петрович, – лукаво улыбнулась я.

Он присел на край кровати, поставил поднос на столик. Я подбежала, схватила и залпом осушила бокал. Качнув головой, он с интересом меня разглядывал.

– Шустра, ох, шустра… О чём же мы будем говорить, Наташа?

– Вы ведь зачем-то пришли, Николай? – я присела рядом. – Ах, какое вкусное шампанское! Я бы не отказалась выпить еще бокальчик этого благородного напитка.

– Чем больше я вас узнаю, тем паче вы меня удивляете, милая Наташа! – он мерно потягивал вино из своего бокала, вальяжно расположившись в кресле. – Расскажите мне, как вы живете? Как поживает ваш батюшка, как граф Орлов? О своем суженом поведайте: наверное, он какой-то особенный, раз вы собрались за него замуж? Не привелось нам поговорить с ним, да, если честно, и не хотелось… Ну не таите же ничего! Мне так интересно, право слово! Что нового в Петербурге? А то тут, в нашей Москве, скука смертная…

– А как же Анечка Белосельская? Она тоже заставляет вас скучать? Такая хорошенькая и нежная, как лебедь.

Николай улыбнулся и внимательно, с интересом посмотрел на меня.

– Увы, Наталья Дмитриевна. Скучны наши разговоры, робеет со мной Аннушка, и, сдается мне, у нее на меня особые планы…

– Никак влюблена без памяти?

– Пожалуй… – отпив еще шампанского, заулыбался Николай.

Хмель ударил мне в голову, и я вдруг, гордо подняв подбородок, выпалила:

– Ах, как глупо показывать мужчине свои чувства!

Николай удивленно глянул на меня, встал и медленно подошел поближе.

– Ах, Наталья, как вы дерзки! Не специально ли вы меня раззадориваете?

Я посмотрела на него с опаской, замотала головой:

– Нет-нет, что вы… Извините меня, пожалуйста. Я совершенно не хотела вас смутить.

– Хотя мы и не пили на брудершафт, я всё же предлагаю перейти на дружеское общение и обращаться друг к другу «на ты». Как вы на это смотрите, Наташа?

– Я не против, Николя.

– Так расскажи мне о своем суженом, Наташа, уж очень любопытно.

– Зачем вам, граф, о моем суженом знать? Не нужно это вовсе. Может, я еще и не пойду за него. Вдруг эта поездка так жизнь мою перевернет, что, когда вернусь домой, всё поменять захочу. А возможно, и за границу уеду…

– За границу? Это хорошо… А куда?

– Я страстно хочу во Францию. Я в совершенстве знаю язык и веду переписку на французском с одной очень высокопоставленной особой.

– Да? – уклончиво спросил он. – Ну, утро вечера мудренее, Наташа, спокойной тебе ночи.

– Как? Вы уже покидаете меня? – я по-прежнему обращалась к нему «на вы», не могла так сразу пренебречь условностями.

– Да, я и так слишком долго здесь задержался. Не стоило мне нарушать твой покой после столь долгой дороги и смущать даму своим присутствием… А то я не знаю, как с тобой себя вести.

Я закуталась в шаль, Николай явно намекал на мой излишне фривольный вид.

Глава 146. Шахматная партия

После этих слов он вышел. Отчего-то мне было очень обидно, я чувствовала себя набитой дурой! Мне стало так стыдно, что я неподобающе повела себя и не выпроводила его тотчас же… От стыда из глаз закапали слёзы. «Ну как? Как я могла так опрометчиво поступить? С чего я решила пренебречь всеми правилами и вляпаться в столь щекотливую ситуацию? Отчего я подумала, что он влюблен в меня? Да если бы даже и так, разве нужно было пускать его в комнату, находясь négligé? – недолго погоревав, я вытерла слёзы. – Нет, это неправильные мысли! Слезами горю не поможешь, нужно исправлять ситуацию! – разозлилась я. – Он так восхищался мною в Петербурге, а здесь словно насмехается… Почему в его отношении произошла столь разительная перемена? Почему он повел себя со мной так странно? Это дурацкое шампанское…»

Поглядев на себя в зеркало, я нашла, что прекрасна. И вдруг меня осенило: я знаю, знаю… он просто расставляет сети и заманивает меня в них. Слова подбирает, чтобы я покрепче увязла. Ах, милый граф, я вас недооценила. Ну что ж, Николенька, давай поиграем… И я усмехнулась своим мыслям. Мужчины столь высокого происхождения не так просты, тем более он намного старше и опытнее меня, как же я забыла об этом. Но знай, Николя, и я не так проста, как кажется. Мы еще посмотрим, кто кому поставит шах и мат, я играю в шахматы не хуже любого стратега! Пусть я и сделала один неверный ход, но партия еще в разгаре! Нет, этот Николай совсем другой, не то что мой Федька, и требует особого подхода.

Приняв ванну, я улеглась, и в голове моей созрел коварный хитроумный план…

– Анька, берегись, – прошептала я. – Ох, чую, не быть тебе его женой!

Зла я на нее не держала… но играть любила – и этими мыслями сладко уснула.

Проснувшись, я быстро вскочила с кровати, предвкушая прекрасный день и великолепную игру. Я еле сдерживалась, чтобы не начать бегать по комнате.

Осмотрев свои вещи, я выбрала самое закрытое, «пуританское» платье из тех, что взяла с собой в поездку. Ворот поднимался под самое горлышко, не показывая ни сантиметра моего тела. Тонкие перчатки прятали руки, поверх перчаток я не надела колец. Волосы собрала в чопорную гладкую прическу и тоже не стала украшать. Взяв веер, спустилась вниз.

Слуга проводил меня в особняк. В гостиной никого не было, кроме Анечки. Она сидела у камина и грела свои бледные худенькие ручки. Подойдя к ней, я поздоровалась и пожелала ей доброго утра.

– Как ты себя чувствуешь, Анечка, – сказала я очень учтиво, так, что от избытка сахара в голосе запершило в горле.

– Плохо, – с раздражением ответила Аня. – Отвратительно!

Я смотрела на нее, и мои брови ползли вверх от удивления. Куда делись степенность, мягкость, деликатность этой барышни? Ее тон был настолько резким, что даже мне стало не по себе.

– Почему ты так разговариваешь, словно с базара приехала, где тебе все ноги отдавили?

Она вздохнула, понимая, что с головой выдала себя, и уже спокойнее проговорила:

– Наташа, если ты мне подружка…

«Ха-ха, – улыбнулась я. Интересно день начался, что же дальше-то будет?»

– …Уезжай, пожалуйста! – вскрикнула она сквозь слёзы отчаяния. – Хочешь, золота дам. Что тебе нравится? Хочешь, ожерелье сниму? Кольца, браслеты – что угодно! Лошадей забирай, я знаю, ты в них души не чаешь. – Она воодушевилась, решив, что наконец-то придумала, что мне предложить. – Наташка, у меня от двух породистых, безумно дорогих орловцев жеребята народились. Серые, в яблоках, как ты любишь! Забирай обоих, и кобылу в придачу отдам!

Я смотрела на нее и отчего-то совсем не жалела эту девушку, которая от страха потерять жениха, по-моему, потеряла и разум.

– А ты чего так разволновалась, Аня?

– Наташа, ты ведь мне жизнь рушишь, сердце разбиваешь!

– А не ты ли мне вчера говорила, что не хочешь выходить за него?

– Ну, это я сболтнула… Не к лицу сразу признаваться. Воспитывались-то мы с тобою в одном месте, помнишь, как учили? Все барышни так говорят, все! По этикету положено. Или ты не помнишь?

– Всё я помню, не надо так волноваться. Не понимаю твоего беспокойства. Что случилось? Мне кажется, вы красивая пара, прекрасно друг другу подходите. И я совершенно не собираюсь вам мешать.

– Наташа, как ты не понимаешь, что своим появлением уже мешаешь?! Я здесь несколько дней, и до твоего приезда всё шло прекрасно. Не буду говорить кто, но мне сказали, что вечером он пошел к тебе. А сегодня не появился, как обычно, в гостиной, не поздоровался и не предложил мне кофия. Его нигде нет. Куда ты его спрятала?

– Да больно надо! Успокойся. Что ж ты думаешь, я его под юбкой укрываю? Барышня, имейте гордость, держите себя в руках! Или ты забыла самое главное правило нашей мадам? Высокородной барышне следует сохранять спокойствие, и пусть даже мир рушится, она должна улыбаться. Посмотри на меня: я не теряю хладнокровия. Я счастлива, я уверена в себе. Он мне не нужен, дорогуша, забирай его себе! Забирай!

– Кого забирай? Кто не нужен? – раздался знакомый голос за спиной.

Обернувшись, я увидела Николая. Ох, как же меня скрючило… мир всё-таки начал рушиться! «Что там нужно делать, когда рушатся стены? – пронеслось в моей голове. – Улыбаться? Вот и улыбайся теперь, идиотка, – и я обозвала себя последними словами».

Аннушка поудобнее устроилась на диване и с удовольствием принялась наблюдать, что же будет дальше. Как я, так высоко взлетев, начну стремительно падать. Увидев ее довольное лицо, я зло подумала: «Зря радуешься, где тебе со мною тягаться. Не надейся, я не доставлю тебе такого удовольствия».

Сделав неглубокий реверанс, я подала молодому графу руку для приветствия, и Николай, ничего еще толком не понявший, как воспитанный человек не замедлил ответить. Слегка касаясь руки, он поклонился в ответ и дотронулся губами до кончиков моих пальцев.

Стараясь придать своему голосу предельную беспечность, я томно произнесла:

– Ах, граф, право слово, не стану лукавить: мы говорили о вас. Я прошу вас, любезный граф, больше не посещать меня в столь поздний час и не стучать в мои двери. Ваша невеста буквально извела меня, вопрошая, зачем вы ко мне приходили. Как вы думаете, нравятся мне подобные объяснения? Вы меня смущаете, и моя репутация под угрозой…

Николай, видно, ожидал чего угодно, но только не того, что услышал. Он аж позеленел от такой наглости, попытался что-то сказать, но поперхнулся, и слова застряли у него в горле, а я как ни в чём не бывало продолжила, изображая на лице святую невинность.

– Я вас прошу, избавьте меня от подобных расспросов, – продолжила я наслаждаться возникшей ситуацией, которая сейчас работала на меня. – У вас замечательная невеста, она так любит вас, так печется о вас, что просто слезы умиления наворачиваются. Коли вы такая прекрасная пара, то я считаю своим долгом предостеречь вас от опрометчивых поступков. Да и я обручена… и моему жениху не понравится, если кто-то скажет ему, что молодой граф проник в комнату незамужней барышни, которая собирается под венец с другим. Пожалуйста, простите меня великодушно, но я вынуждена была вам это сказать, дабы сохранить и свою, и вашу безупречную репутацию.

– Это у меня-я-я-я? А-а-а… – он задохнулся, не смог вымолвить ничего вразумительного, и, лишь чуть отдышавшись, возопил, как раненый зверь. – Всё-о-о, более ни слова! От ваших речей у меня голова болит. Я, пожалуй, не буду завтракать с вами, попрошу, чтобы подали в покои.

У Николая был настолько обескураженный и растерянный вид, что я едва не расхохоталась, глядя на него, но мне было никак нельзя позволить себе это. Я сохраняла гордую невозмутимость, всем своим видом показывая, что меня здесь больше ничего не интересует. Развернувшись на каблучках, я двинулась к выходу.

– Ах ты… – от волнения он не знал, как меня назвать. – Да как ты посмела? – донеслось вслед.

Я медленно повернулась:

– Гра-а-аф, – я сделала драматическую паузу, – право слово, не к лицу вам подобные речи. Всего доброго, дамы и господа, – я сделала реверанс и удалилась, высоко подняв голову.

И это сработало! Граф был совершенно сбит с толку. И только зайдя в свою комнату и закрывшись на все замки, я смогла позволить себе побыть той самой чертовкой, которой родила меня мама.

– Мамочка! – восторженно восклицала я. – Как жаль, что ты не видишь моего триумфа! Мамочка…

Я стала тереть ладошки так, что они стали красными. Вскочив на кровать, весело запрыгала, как маленькая девочка, радостно восклицая:

– Как хорошо! Как хорошо! Какая я ум-м-м-ни-и-ца-а-а…

Расхохотавшись, я распласталась на кровати. Как же я была довольна собой! Немного поуспокоившись, я села и стала репетировать, как буду общаться с Николаем, когда он придет.

– Холодно – вот как я стану говорить с ним! И больше никакого растрепанного вида! Все должно быть очень достойно. Ведь я же приличная барышня? Да! Значит, и вести себя должна прилично!

Вволю натешившись, я привела себя в полный порядок и попросила принести кофию и чего-нибудь вкусного: от возбуждения у меня разыгрался аппетит.

– Ох, ну когда же? Мне, право, скучно… – томилась я, уплетая за обе щеки. – Он высокого рода, хорошо воспитан, а значит, обязательно должен прийти за объяснениями.

И Николай пришел… через два часа. Я думала, что это случится раньше, но не угадала. И стучал он в мои двери так, будто это не комната, в которой почивала высокородная барышня, а казарма, а он командир, пришедший вершить праведный суд, и ему непременно нужно вытащить наружу провинившегося солдафона.

– Открыва-а-ай, Наташка! – кричал Николай, барабаня в мою дверь. Вдруг я услышала, как он заорал на слуг, видно, посмевших высунуться: – Пошли во-о-он-н-н отсюда, щас всех поубиваю. – И вновь забарабанил в дверь. – Сию же секунду открой и объяснись со мной! Как ты посмела так меня опозорить? Ты знаешь, что сестрица влепила мне пощечину? Открывай!

– Кто там? – спросила я голосом невинной овечки.

– Кто та-а-ам?! – орал он. – Ты открой – и увидишь! Там тот, от которого ты нынче смерть примешь!

Я не открывала, очень ласково говоря с ним через дверь: игра продолжалась.

– Ой, граф, мне кажется, вы не в себе! Вам нужно остыть. Я не могу позволить вам войти в свои покои. Боюсь, вы всё тут разрушите, а здесь такая прекрасная комната. Ваши домашние, видимо, так старались, придавая ей столь изысканный вид.

– Наташка-а-а! Оставь этот бред! Пусть его слушает этот бедный недоносок, твой будущий муженек! Ох, как я ему сочувствую! Боже мой, – восклицал Николай, доведенный до крайности, – бедный мужчина, которому досталась столь необузданная особа! Открыва-а-ай!

Он стучал всё громче, и мне пришлось открыть. Он только занес руку, чтобы снова ударить, как она распахнулась… и его ладонь опустилась точно на мою грудь.

– Граф, – я приняла надменный вид, – что вы себе позволяете? Уберите руку! Фи-и-и…

На него словно вылили ушат холодной воды. Он отдернул руку и попросил прощения. Николя совершенно запутался и не знал, что сказать. Я стояла, сложив руки на груди, и смотрела на него в ожидании:

– С чем пожаловали, граф? Напоминаю вам, – назидательно сказала я, – что вы вновь стучитесь к незамужней барышне, которая собирается под венец.

– Да замолчи ты, несносная, оставь это! – наконец пришел он в себя. – Ты зачем такое со мной сделала?! Я тебе не нравлюсь?! Ты хочешь сделать мне больно?! Сорвать мои намерения жениться? Что?!

Я молчала, сохраняя спокойствие и делая вид, что внимательнейшим образом его слушаю.

– Где?! Где ответ на твои загадки? Где он лежит? Я схвачу его и убегу во-о-он!

– Ответ? Поищи. Ведь ты же умный. Вот и попробуй! А сейчас мне нужно переодеться, пожалуйста, удалитесь, граф!

Он дохнул мне в лицо горячим воздухом и, развернувшись на каблуках, вышел. О, как прекрасно от него пахло! Как великолепно он был одет, как статен и прекрасен в своем гневе! Я закрыла дверь и улыбалась, расхаживая по комнате. «Какая виртуозная игра! Как хорошо, что я сюда попала. Замечательно!» Я забыла все свои недуги, головные боли, даже Федька мне ни единого раза не снился. «Ах, следующая ночь – она вторая. Интересно, осмелится ли он? Как волнительно, дождаться бы… Сумерки, спускайтесь поскорее! Я жду развития событий!»

Глава 147. Усадьба Кусково

Через некоторое время в дверь робко постучали. Я чуть не подпрыгнула от радости, но услышала робкий голос служанки. Я смотрела на нее с надеждой: быть может, он послал за мной? Но я ошиблась: граф Петр Борисович приглашал гостью к обеду.

Я не замедлила явиться. За столом, кроме старого хозяина, никого не было.

– Наталья Дмитриевна, голубушка, составьте компанию старику. Я не понимаю, что происходит в доме, куда все разбежались? Вас и за завтраком не было… Может, вам не понравилось, и вы голодовку решили объявить?

– Дражайший Петр Борисович, я просто устала после долгой дороги, вот и не вышла к завтраку, но с удовольствием с вами отобедаю.

Граф улыбнулся и велел подавать закуски. Мы мило беседовали об отце, о петербуржских новостях… Мне совсем не скучно было с этим добродушным стариком, который даже к слугам своим обращался вежливо и учтиво.

– Наташенька… можно я вас так буду называть, по-отечески? – Я улыбнулась и кивнула. – Ну, коли нас никто более не удосужился посетить, разрешите предложить вам и далее составить мне компанию: ангажирую вас на прогулку по поместью. Я в ближайшие дни должен уехать по делам, так вот хочу со своей гостьей пройтись в охотку по окрестностям. Позволю себе заметить: здесь много интересного.

Это было наилучшее предложение, которое сейчас мог сделать мне граф. Нужно было приятно скоротать время до вечера, и я радостно согласилась.

Мы неспешно прогуливались по аккуратно подстриженным аллеям. Граф рассказывал мне обо всем, что мы видели, а я внимательно слушала.

– После смерти Варвары Алексеевны, жены моей, и нашей дочери Анечки жизнь в Петербурге стала для меня невыносимой. Я люблю и Вареньку, и Николая, но… это другое. Анечка была сильно привязана ко мне, а я в ней просто души не чаял… – он помолчал немного и вздохнул. – Вот завершу на земле кое-какие дела, да к ним отправлюсь, заждались они…

– Петр Борисович, что вы такое говорите… – пролепетала я, не зная, как отвлечь старика от грустных мыслей.

– Николая вот женю… – и вдруг он встрепенулся. – Наташа, а пойдемте, я вам одну диковинку покажу, думаю, вам интересно будет.

Мы шли среди ровно подстриженных лип центральной аллеи, ведущей к павильону Эрмитаж (граф называл его французским), где на невысоких постаментах красовались статуи древнегреческих богов. Петр Борисович гордо сообщил мне, что всего скульптур в парке более шести десятков.

Удивительной красоты павильон оказался совсем небольшим. К прямоугольному центральному зданию примыкали округлые выступы, образуя подобие цветка с четырьмя лепестками. Эрмитаж был предназначен только для избранных гостей хозяина, желавших уединиться во время балов и приемов, которые устраивал Шереметьев.

Граф провел меня внутрь. В одной из округлых частей павильона была кабина с диваном, присев на который, мы стали медленно подниматься на второй этаж (первый предназначался исключительно для прислуги). Каково было мое удивление: я не увидела ни слуг, ни механизма, при помощи которого это производилось, – вот уж воистину диковинка. Граф показал мне также, как изящное устройство бережно поднимает наверх накрытый для гостей стол. Мне подали кофий, а графу чай. Удобно расположившись, я с удовольствием отведала ароматного напитка. Потом граф провел меня в кабинет. Он указал на свой эскизный портрет, висевший над столом.

– Этот портрет писала Анечка, когда ей было пятнадцать. Страшная кончина помешала моей дочери его завершить… Вот так и оставил, не хотел, чтобы чья-то рука портила священный труд моей Анечки.

Я вышла из кабинета, оставив графа наедине с его тоской. Сколько лет прошло, а он так и не смирился с ее кончиной!

Я осмотрелась. Если бы кто-то захотел подслушать ведущиеся разговоры, ему бы это не удалось: здесь попросту не было дверей, и попасть сюда можно было лишь одним способом, так же, как и спуститься. Всё располагало к приватной беседе: толстые ковры, покрывающие пол, уютные глубокие диваны и кресла. Ниши в стенах в форме арок дополняли оконно-дверные проемы, ведущие на французские балконы с четырех сторон павильона. Я не успела всё осмотреть, как вышел граф, и мы спустились вниз.

Медленно шагая по аллеям, граф показывал мне самые значимые постройки усадьбы, обойти которые за одну прогулку было при всём желании невозможно. Парковый ансамбль, как я поняла позднее, очень напоминал Версаль. Я постараюсь пересказать всё, что запомнила.

Сам дворец был построен не так давно. Большой дом, как называл его Петр Борисович, поражал не столько размерами, сколько изысканностью и великолепием. В усадебном парке всё было продумано для пышных приемов и увеселений.

Справа от дворца был устроен подъемный мост. По прямоугольному Большому пруду в дни приемов плавала целая флотилия. Небольшая галера была вооружена шестью пушками – трофеями Полтавской битвы, подаренными Петром I отцу старого графа Шереметьева. Граф рассказал мне, что однажды, когда сюда прибыла императрица в сопровождении иностранных гостей, был устроен фейерверк. В честь матушки-царицы было сделано несколько тысяч потешных залпов. Все поражались, как это можно: истратить дюжину пудов пороху ради минутной забавы.

Голландский домик стоял на берегу Малого пруда, в котором водились карпы, и они приплывали кормиться на звон колокольчика. Уютные лавочки ждали стремящихся посидеть, полюбоваться прекрасным видом и помечтать о сокровенном. Местному дворянству было позволено приходить в усадьбу в определенные дни, и это заметно отличало московскую знать, стремящуюся к общению и открытости, от петербуржской, чванливой и чопорной.

Итальянский домик был похож на маленькую сокровищницу: там хранились диковинные вещи и произведения искусства, которые Петр Борисович коллекционировал; допущены туда были только избранные. Я входила в их число, и граф показал мне картины Рафаэля, Рембрандта, Корреджо и других известных европейских художников.

Напротив Менажереи, в итальянском парке, расположились удивительные домики для водоплавающих птиц. Там жили лебеди, гуси и утки необычных пород, журавли и пеликаны. Мне дали зерна, и я покормила их с руки – это было мило и забавно.

А еще украшенный диковинными раковинами каменный грот с необыкновенной прохладой внутри… За прудом зверинец, псарня, английский парк – обойти всё сразу было просто невозможно.

Проделав немалый путь и утомившись, мы с графом возвращались к дворцу. Стало немного зябко, но я все равно отметила, что лето здесь гораздо теплее, чем в столице. Привыкшая к петербуржским морозам, ветру и влажному воздуху, прогуливаясь по аллеям, я с удовольствием вдыхала сухой подмосковный воздух. Всё мне нравилось, сердечко трепетало из-за предстоящей встречи с Николаем. Я поблагодарила Петра Борисовича за прекрасную прогулку, а он, слегка обняв меня, даже прослезился.

– Не благодари, милая, это я должен быть тебе благодарен, уважила старика, – и, смахнув скупую мужскую слезу, проговорил: – Я точно с дочкой пообщался… ты чем-то на нее похожа. Не лицом, нет – открытостью души, что ли… Ах, как мне ее не хватает! Варька, та совсем другая…

Вечер прошёл, как положено в благородном семействе. Наконец-то все собрались в гостиной, не было только Николая. Мы пили чай, и я даже исполнила для общества небольшую пьесу на фортепиано. Затем a cappella спела романс на французском языке, и все мне аплодировали.

Я даже успела помириться с Аннушкой, и мы любезно с ней пообщались. Анна показала мне свои нелепые вышивки, которые готовила в качестве подарка Николаю. Она, оказывается, вышивала ему платки, но боялась их вручить. Я подумала: «Ну что за глупая девица? Никогда не надо стесняться своих чувств. Если ты любишь, если желаешь мужчину и хочешь быть с ним вместе, ты должна намекнуть ему об этом, а еще лучше – прямо объяснить свои намерения». И я, из добрых побуждений, попыталась втолковать ей это, но вдруг мерзкое чувство собственницы шевельнулось внутри, и все мои благие намерения тотчас развеялись: «Вот зачем я это делаю? Девушка она наивная и абсолютно беззлобная, сейчас наберется моей мудрости, и всё у нее с ним сладится, а я останусь с носом. Ах, право, нет никакой логики ни в моих поступках, ни в суждениях, – со вздохом подумала я, но тут же себя успокоила: – Ничего у нее не выйдет! Этот Николай не так прост, как кажется. Он, оказывается, опытный, дерзкий и уверенный в себе… И вышитые платочки, уж верно, покажутся ему полнейшей чушью».

– Аннушка, непременно подари их Николаю! Ах, как романтично это будет выглядеть! – посоветовала я Анне и, утомившись от совершенно не интересной мне беседы, нашла предлог уйти.

Прохаживаясь по залам и галереям, я рассматривала картины, висевшие почти в каждой комнате, уделяя особое внимание семейным портретам. Их род был огромным, и всех свойственников объединяла одна величественная фамилия – Шереметьевы. Она как музыка звучала в моих ушах. «Я непременно должна его заполучить! Моя коллекция была бы неполной без такого редкостного экземпляра! Мой „мотылек“, я уже приготовила для тебя особую булавку. Когда же ты прилетишь? Сумерки уже спустились…»

Подали ужин. Николай вошел в столовую и занял свое место подле отца, а рядом с собой, слегка поклонившись, предложил сесть Аннушке. Я устроилась на противоположном конце стола и отметила, что за весь ужин он ни разу не посмотрел в мою сторону. Он мило улыбался Анне, они вели неспешную беседу, и Николай, будто невзначай, иногда дотрагивался до ее руки. Конечно, это не укрылось от моих глаз: я исподволь смотрела на них и тихо злилась. Мне стоило больших усилий убедить саму себя, что, поступая таким образом, он просто нарочно раззадоривает меня. И, собрав всю волю в кулак, я решила не обращать на это ни малейшего внимания, дабы не показать вида, что его поведение меня хоть чуточку волнует.

Ночь. Я лежу одетая в кровати и жду… Никого! Никто не идет ко мне и не стучит в двери. От злости я плачу. От жалости к себе – рыдаю! От обиды мое сердце разрывается на части… Он даже не прислал никакой записки – просто проигнорировал меня. «Да как же так? Что я сделала неправильно? Ведь так хорошо всё шло… Ну да ладно, хватит мучиться догадками, обязательно нужно поспать: синяки под глазами и измученный вид точно не приведут меня к победе».

Глава 148. Еще одна жертва

Встав утром, радости я уже не ощущала. Оделась и попросила запрячь лошадь для прогулки верхом. Я начала объезжать парк. Один поворот, другой… и тут я увидела их! Они стояли возле домика, в котором проживал Николай, и целовались так страстно, что от неожиданности я резко дернула поводья, и лошадь остановилась как вкопанная. Сомнений не было: ночь они провели вместе, скрыть это было невозможно. Светлые волосы Аннушки, распущенные по плечам, светились на солнышке, как и ее лицо, которое тоже светилось – от счастья. Слегка небрежно застегнутая одежда говорила о том, что они счастливы, им неважно, как они выглядят, и ночью они не спали, а предавались сладостным утехам.

Он был чертовки хорош – разгоряченный, молодой, красивый, он крепко и страстно обнимал ее. Она хохотала, слегка запрокинув голову, а он вновь и вновь покрывал ее шею поцелуями. Ее смех душил меня, капая ядом в самое сердце, смотреть на их счастливые лица было выше моих сил…

Я подъехала ближе, засунула два пальца в рот и громко свистнула. От неожиданности Анечка подпрыгнула на месте, а Николай даже бровью не повел, что меня сильно удивило: казалось, он видел меня и ожидал любой выходки.

Вздохнув, он игриво произнес:

– Ах, это вы? И давно вы здесь? Наталья Дмитриевна, как же вы нас напугали!

Как же он был рад, что я увидела их вместе, об этом говорил весь его облик. Его естество буквально кричало: «Смотри, Наташка, я не один из твоих обожателей. Ты мне даром не сдалась!» Он ликовал, он одержал победу!

Я сделала вид, что смутилась:

– Извините, что нарушила ваше уединение. Не думала вас здесь встретить. Аннушка, я видела, там дядюшка твой вернулся и ищет тебя. Всех к завтраку созывают, неужто такой растрепой пойдешь?

Аннушка смущенно поправила волосы и, не ответив на мою колкость, обратилась к Николаю.

– Милый граф, подождите меня, пожалуйста, в гостиной.

Он нехотя разжал объятия, выпустил возлюбленную и одарил ее многозначительным томным взглядом.

– Душа моя, всенепременно дождусь. После завтрака я буду немного занят, а далее ангажирую вас на конную прогулку, – он щёлкнул каблуками заграничных туфель и поклонился.

«Ах, какой галантный… до безобразия, аж до тошноты! Фи-и-и, – подумала я, – меня мутит от твоих слащавых речей».

Аннушка ушла, совершенно спокойно оставляя нас наедине. Я ухмыльнулась: «Конечно, после такой-то ночки – чего ей беспокоиться?»

Резко дернув поводья и ни слова более ему не говоря, я направила лошадь вглубь парка.

– Наталья Дмитриевна, куда же вы? Подождите! – крикнул он мне вслед. – Почему вы с такой нервной грубостью рвете губы моей любимой кобыле? Я не позволю так обращаться со своим животным.

– Ах, не пойти ли вам, граф… – грубо бросила я и пришпорила лошадь.

Раздался резкий свист, и кобыла остановилась как вкопанная, услышав зов своего хозяина. Он подошел, взял ее под уздцы и повел вместе со мной в дальние аллеи. Сел на скамейку и, не выпуская поводьев, со вздохом произнес:

– Ах, Наталья Дмитриевна, какая сумасшедшая выдалась ночка! Ни секунды не спал.

«Мерза-а-а-авец, – подумала я, – парази-и-и-ит! Он еще и похваляться передо мной вздумал!» Я ехидно улыбнулась:

– Сочувствую вам, милый граф, а я вот прекрасно выспалась.

– Угу, – усмехнулся он. – Я вот и смотрю, лицо у вас прямо све-е-ежее. Ожидали меня? Признайтесь честно, Наталья Дмитриевна.

– Ни единой секунды не ждала! Сразу спать легла, ведь днем я так устала.

– Угу… вранье вам удается великолепно, только глаза выдают! Ну скажите, Наталья Дмитриевна, я вам нравлюсь?

– Только как гостеприимный хозяин, – отрезала я.

Мне было очень неуютно. Он улыбался, вальяжно расположившись на скамейке, а я сидела в седле, словно на иголках. Он правил и лошадью, и разговором, я чувствовала себя заложницей обстоятельств.

– Только как младший граф Шереметьев?

– Только так! Вы носите фамилию славного рода, я уважаю вас – и не более.

– Вы так и будете сидеть на моей кобыле, чтобы я кричал вам в самые небеса?

– Да, так и буду, потому что я небесное создание, а вы – низменное, земное. Поэтому и оставаться вам внизу, на земле, а до меня ну никак не дотянуться.

– Да? Смотрите, как легко!

Он резко дернул меня за ногу и успел подхватить второй рукой, пока я падала с его кобылы прямо в его объятия. Он пару мгновений подержал меня на весу и усадил рядом с собой на скамейку.

– Приветствую вас на грешной земле, барышня. Не больно было падать с такой высоты? – Николай лукаво улыбнулся и вдруг крикнул:

– Дюжка!

Услышав громкий голос хозяина, лошадь уставилась на него огромными черными глазищами.

– Иди пасись, чего встала-то? Ну-у-у, пошла, пошла!

Он поддал своей кобыле так, что она отошла от нас на несколько метров. Мы сидели на скамейке, он о чем-то спрашивал, а я пыхтела от злости. Но тут он стал говорить мне такое, от чего я буквально лишилась дара речи:

– Наталья Дмитриевна, я намерен высказать вам свою благодарность. Вы подарили мне необыкновенную ночь и юную деву, которая сама пришла ко мне, не побоявшись осуждения. И буквально съела меня со всеми потрохами, осыпав ласками с ног до головы. Я могу признаться, что это было великолепно, потому что всем этим я обязан вам! Анна поведала, что это именно вы посоветовали ей мне открыться. Премного благодарен за оказанную услугу. А теперь хочу откланяться и пожелать вам доброго дня, мне, простите, идти нужно. Заждались меня…

Он встал и словно нехотя двинулся в сторону дворца. Он как будто ждал, что я его окликну. Но я не проронила ни звука. От услышанного у меня буквально сдавило горло, и я не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы очень захотела. Он остановился, подождал еще несколько секунд и, даже не повернув головы, громко произнес:

– Как вам будет угодно, барышня! – и ушел, оставив мне скамейку, лошадь и мои непотребные мысли.

«Сволочь, убить тебя мало! Но как хорош, искусен в своей мести, умен и расчетлив! И в делах любовных он гораздо опытнее, чем я. А я-то, дуреха, ничего о нём в Петербурге не поняла, словно тот и этот Николай – два разных человека. Что же у них тут творится, в этой Москве? Надо почаще сюда ездить, может, и сама не так глупа сделаюсь».

Немного оправившись от потрясения, я встала и медленно побрела к лошади, взяла ее под уздцы и ласково погладила по морде:

– Дюжка, значит? Ну пойдем, Дюжка! – усмехнулась я. – Две кобылы мы с тобой. Ты Дюжка, а я Наташка… У тебя, Дюжка, мозгов с кулачок, а у меня, у Наташки, еще меньше – с полкулачка. Ну и пойдем, Дюжка-подружка.

Я отвела лошадь на конюшню. Подумала, что мне слишком неприятно находиться в этом доме: никак не я могу здесь более оставаться. И поэтому решила не дожидаться завершения третьего дня, а откланяться и уехать в родной Петербург, где нет таких горделивых мерзавцев. «Он мне за два дня уже всю душу вымотал и все нервы истрепал… Нет, я ни на минуту здесь не останусь!» – решительно подумала я, направляясь в гостевой домик.

Я поднялась в комнату, намереваясь вызвать служанку, чтобы она помогла мне собрать вещи. Но, подойдя к кровати, увидела записку, свернутую трубочкой и продетую в серебряное кольцо. Взяв ее в руки, я заметила, что пальцы мои мелко дрожат: «Неужели от него?» Я развернула… и, усмехнувшись, хлопнула себя по ноге.

– Точно! От него!

В ней было лишь три слова: «Приду в полночь». Я возликовала. Такого счастья я не испытывала давно.

– Ха-ха, значит, всё-таки запал!

Подойдя к зеркалу, я внимательно посмотрела на себя. «Хороша? Что греха таить, хороша!»

Собираться домой сразу расхотелось, это было уже без надобности. Я вообще не хотела больше выходить из комнаты, чтобы кто-то невзначай не испортил мое радостное настроение. Мне принесли завтрак. Выпив ароматного напитка, я пребывала в благостном настроении, пока кто-то робко не постучал.

Распахнув дверь, я увидела Анечку, которая нерешительно шагнула через порог.

– Наташа, можно к тебе?

Я взглянула на нее, как на грязную сорочку.

– Ну да, проходи, садись. С чем пожаловала?

– Наташа, мне непременно нужно с кем-то поговорить. Я никому не могу открыться, только тебе.

– С чего бы это вдруг? Подружку нашла?

Анечка была растеряна.

– Ну пожалуйста, Наташа, не злись. Давай поговорим.

– Садись, говори, я тебе не запрещаю.

Она прошла, села на стул и еще минуту собиралась с мыслями.

– Мне кажется, сегодня ночью я совершила ужасную глупость! – Она потупила взор.

– Да?!

В моей душе шевельнулось гаденькое чувство, но я сдержала себя и как можно спокойнее спросила:

– Это какую же, интересно?

– Да ты, наверное, догадываешься… – она шумно выдохнула.

– Быстрее, Анечка, – я начала терять терпение. – У меня очень много дел.

И она начала рассказывать о том, что я уже знала и без ее откровений.

– Мне теперь так стыдно… я не знаю, что делать. – Она низко опустила голову и выдавила из себя слова, которые явно приносили ей боль. – А вдруг он не женится на мне… что тогда?

Выслушав ее, я встала и, расхаживая по комнате, думала, что бы ответить.

– Да-а-а, попала ты в переплет, подружка, – покачала я головой. – Ну что я могу тебе сказать? Надейся на его благородство, ведь он так хорошо воспитан. Не думаю, что он оставит тебя.

– Да, вот только, – она теребила платок, ее пальчики мелко дрожали, – я ему уже десятую записку отправляю, а он ни на одну так и не ответил. Как думаешь, может, мне сходить к нему?

Я усмехнулась про себя: ее слова показались мне верхом глупости. Надо было, конечно, дать ей хороший совет, но я дала тот, на который в тот момент была способна:

– Конечно, сходи! – сказала я не без удовольствия. – Сходи, постучись к нему, расскажи о своих чаяниях, страхах, переживаниях. Если он любит тебя, то поймет.

Анечка услышала то, что хотела услышать.

– Спасибо, Наташа, ты придала мне уверенности. Я так рада…

– Угу, а я-то как рада… безумно! Рада, что смогла помочь тебе, Аннушка, – сказала я вслед уходящей девушке. – Ну, с Богом! Удачи тебе!

– Спасибо, Наташа.

Как только дверь за ней закрылась, я снова села на кровать. «Глупая девка! Не женится он на тебе никогда! Чего ему теперь жениться-то? Он и так уже всё видел и испробовал. Да и не любит он тебя! – усмехнулась я. – Ладно, не моя это беда… и печаль не моя. А у меня нынче радость! Тайна встречи, теплота объятий… Как интересно, какой он… Грубый или нежный? Как проявляет свои чувства? Целуется или кусается? Ах, совсем недолго осталось!»

Почти весь день я провела в комнате. Написала отцу и подробно рассказала, как преодолела дорогу, как меня встретил Петр Борисович, о нашей прогулке с ним и разговорах, о том, что я всё передала, как было велено, и что вскорости собираюсь домой. Гонцы из дома Шереметьевых регулярно доставляли почту в Петербург и обратно, так что я не сомневалась, что письмо будет доставлено раньше моего приезда.

Сославшись на недомогание, обедала и ужинала я тоже в комнате, а с наступлением сумерек вышла погулять в парк. Истомившись в ожидании, я не знала, как еще скоротать время.

Десять часов… десять с половиной… еще минуты… Время стало для меня как тягучий мед. Сладостное ожидание… сладкие капли его капают в мою чашку. Одиннадцать… две минуты, три, пять. Я потеряла им счет. «Ну когда же? Где же он? Полночь… одна минута первого, две… Он не придет: обманул! Издевается, насмехается надо мной! Срочно домой! Прямо сейчас! Что же ты сидишь? Собирайся! Что же ты сидишь, чего ждешь?» Десять минут первого… и стук в дверь! Я подхожу, еле дыша, спрашиваю:

– Кто там?

Ответ:

– Ты знаешь!

Открыла, он вошел. Схватил, прижал…

– Какая же ты сладкая! – только и смог прошептать он. – Нежная! Как белеет твоя шея, как алеют губы! Позволь мне…

– Да, мой господин, я твоя!

Ночь… Наслаждение… грезы! До чего же он хорош! Одновременно ласковый и грубый, добрый и злой! Слезы, смех, кутерьма, неподдельное чувство… Глубоко проникает… Бьет прямо в цель. Как он хорош! Ночь… Наслаждение… Неописуемое блаженство!

Утром я открыла глаза. Николай лежал рядом, держа мою руку, и ласково смотрел на меня, потом нежно погладил по волосам и тихо сказал:

– Ты волшебная, Наташа. У меня никогда не было такой, как ты! Откуда ты взялась? Мне кажется, ты послана мне из других миров. Хочешь, я отвезу тебя к той, с кем ты долгие годы ведешь переписку? Ты хорошо знаешь французский, так что сможешь лично пообщаться с ней. Выезжаем сегодня же! Никому ни слова! Ни единой душе. Никто не будет знать – только мы! Это наше с тобой приключение, и оно ждет нас! Вот тебе моя рука. Ты идешь со мной?

Я посмотрела на него глазами, полными слёз, и ничего не ответила. В душе моей разрывались тысячи маленьких салютов. Я не понимала, что со мной…

– Я так и знал! Едем! Сегодня же! Я пошлю гонца и отдам распоряжения тем, кто готовит к отплытию во Францию мой корабль. Собирайся без промедления! И секунды не мешкай! Мы отправляемся не завтра, не вечером, а сейчас же! Сию минуту!

Сказав это, он оставил меня одну. Я была абсолютно счастлива в тот момент. Но это было счастье безумца, который в одночасье лишился рассудка от свалившегося на его голову непомерно тяжелого золотого слитка. Я совершенно не понимала, как могу отправиться в путешествие, что буду говорить дома после того как вернусь, как объясню всё отцу. Не было ни одной правильной мысли, только ощущение какого-то дикого щенячьего восторга, которому я и предалась. Мне было всё равно, что произойдет дальше. «И пусть завтра наступит всемирный потоп и смоет меня с лица земли, но это произойдет тогда, когда я буду бежать к пристани, готовая вскочить на его корабль и отправиться в путешествие, так что я даже не успею пожалеть об этом». То, что он мне предложил, отправиться в путешествие на его корабле, было совершенно чудесно, великолепно, невероятно – и властно манило! Всё дальше и дальше уносило меня сладкое безумие.

Ноги мои были слабы, а руки тряслись так, что я не могла взять стакан с водой, чтобы утолить жажду. Я села, спустила ноги с кровати, глубоко вздохнула и сначала сжалась, крепко обхватив коленки, а затем резко выпрямилась – как натянутая струна. «Наташа, – обратилась я к себе. – Ты всегда хвасталась, что идешь вперед большими шагами, так чего же ты боишься?»

Я тут же покидала в сумки всё, что привезла с собой из Петербурга. Служанка пришла мне на помощь и отнесла тяжелую поклажу вниз.

Нервно теребя перчатки, то снимая, то снова надевая их, я дожидалась Николая, расхаживая по комнате, которая, как я тогда считала, теперь по праву принадлежит мне. Я была готова оставить ради него всё, настолько он покорил меня предыдущей ночью! Федора бросить, из отчего дома навсегда уйти… Он был изнежен роскошной жизнью, с рождения воспитывался иностранными гувернерами, учился за границей, но всё это, я так считала, ни капельки не испортило его. В моем понимании он был другим, необыкновенным, настоящим. Мне было очень хорошо с ним, и казалось, что он лучшее, что может быть у меня в жизни: «Счастливее, чем сейчас, я стать, наверное, уже не смогу». В тот момент я готова была связать с ним свое будущее и искренне этого желала.

Дверь без стука открылась, и вошла Аннушка. Голова ее была низко опущена, волосы не заплетены, платье смято. Она села передо мной.

– Собираешься?

– Да, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. – Домой пора, третий день пошел, заждались уже.

– А он что? – она боязливо взглянула в мои глаза. – Приходил к тебе?

Я не сразу нашлась, что ей ответить, но потом решила, что врать не буду.

– Да.

Голова ее опустилась еще ниже, она боялась взглянуть на меня.

– Ты говорила с ним обо мне?

Правду о том, что было между нами, я сказать не могла.

– Да, мы говорили о тебе. Недолго побеседовали, и он покинул мои покои.

– А что же он сказал? Неужто совета спрашивал? Наверняка стыдится…

Я, глубоко вздохнув, посмотрела на нее. Не хотелось мне больше куражиться над этой бедной девушкой, не хотелось смеяться над ней, унижать. Хотела я только одного: чтобы она поскорее вышла из этой комнаты и закрыла за собой дверь раз и навсегда. Больше не видеть ее, жалкую, словно побирушка. Ее жизнь была поломана, для меня это стало совершенно ясно. Да она и сама уже понимала.

– Аня, послушай, вот тебе добрый совет. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это привести себя в порядок. Убрать волосы, переодеть платье и тотчас покинуть усадьбу. Поезжай домой, в Петербург, дожидайся его там. Не думай о нём! Ходи на балы, танцуй, веселись! Пусть вокруг тебя будет множество кавалеров. Не пиши ему, не ищи встречи! Он сам должен тебя найти, понимаешь? Сам!

Она подняла на меня глаза, полные слёз:

– Как же это можно, Наташа? Ведь я отдала ему самое дорогое, что у меня было. Как же я теперь к родителям вернусь? Как дяде об этом скажу? Он и так на меня косые взгляды бросает.

– Немудрено! Посмотри, как ты выглядишь! Отвратительно! Даже я на тебя подобные взгляды бросаю, а ведь на мне юбки, а не кюлоты. Ни один уважающий себя мужчина не посмотрит на тебя, головы не поднимет и в твою сторону не повернет. Я сказала, что тебе нужно делать, и это твой единственный шанс!

Слёзы потекли из ее глаз, и она, запинаясь, спросила:

– Ты всё же отобрала его у меня? Скажи честно! Ну пожалуйста, не ври. Ведь ты знаешь, горькая правда – она всегда лучше, чем ложь. Ложь, она ведь потом откроется, и правду принимать еще больнее будет. Пожалуйста, не убивай меня, Наташа, скажи правду! Ты забрала его у меня?

Я не успела открыть рот, чтобы как-то ее утешить, когда дверь стремительно распахнулась и в комнату вошел Николай. На нем был прекрасный дорожный костюм, который ему очень подходил, – замшевый, темно-коричневого цвета, сшитый ниточка к ниточке. Он был великолепен в этом одеянии. Его лицо сияло, глаза блестели, губы улыбались. Он смотрел на меня, не видя или не желая замечать Анну.

– Ну что, Наташа, ты готова? Едем!

Я нервно подскочила и снова затеребила перчатки, которые уже успела натянуть. Палец за пальцем я снимала их и надевала обратно. «Горе мне, горе! Молодая девушка… Зачем я так? А, Бог с ней! Сколько дур по этой земле ходит, не могу же я каждой свою голову на плечи приставить. Вперед! Бросок… Обратно, назад. Нет! Я не должна… – Я вдруг вспомнила Наденьку, Лизу, всех тех, кому причинила столько боли… – Я должна остановиться! Через Анну, через эту несчастную влюбленную девушку искупить хотя бы часть того, что я натворила. Не могу я сдвинуться… Шаг вперед – десять назад…» Он стоял в дверном проеме, протягивал ко мне руки и отчаянно не хотел ее замечать.

– Ну что же ты? Едем! Все готово, нас ждет экипаж. В путь!

– Ни слова! – ответила я. – Закрой дверь!

– Что-о-о? – бросил он мне в лицо. – Ты отказываешься?

Он резко развернулся и вышел.

– Не-е-ет! Не-е-ет! – замотала я головой.

«Да пропади оно всё пропадом: Надя, Лиза, Аня – всё! Бегом! Десять вперед, ни шагу назад! За ним, только вперед!»

– Аня-а-а, прости-и-и! Да, я забрала его у тебя! Да, у нас всё было! Ты такая дура! Последуй хоть одному моему доброму совету! Сделай, как я говорю. Пока-а-а… – это я кричала, уже несясь вниз по лестнице вслед за ним.

Я уж не помню, как мы оказались в экипаже. Лошади поднимали копытами тучи пыли, мы неслись вперед. Нам предстояло проехать много верст.

Николай молчал и неотрывно смотрел на меня. Мысли в моей голове мелькали с такой скоростью, с какой проносились за окном деревья. А двигались мы очень быстро.

Я успела заметить, что за графским экипажем следует и моя карета, чему несказанно обрадовалась: «Значит, будет возможность уединиться… барышне, в столь долгой дороге, это крайне необходимо».

А пока мы сидели вместе, друг против друга, и восторженное волнение охватывало нас обоих.

– Ну что же ты молчишь? Расскажи мне что-нибудь, позабавь, – улыбался он.

Я подняла на него глаза и как будто посмотрелась в зеркало, увидела в нём свое отражение. Если бы я родилась мужчиной, то была бы, наверное, точно такой же: с этими красивыми глазами и волосами, длинной шеей и прекрасным торсом. И с таким же сволочным, отвратительным характером. Мы были с ним очень похожи, как брат и сестра, поэтому очень быстро притянулись друг к другу.

– Да вы сволочь, милостивый государь! – бросила я.

– Отчего же, дорогуша? – в том же стиле ответил он.

– Вы же растоптали невинную юную душу, плюнули, перешагнули и пошли дальше. Как же еще я могу вас назвать?

– Ну-у-у, – улыбнулся он саркастически, – не вам меня судить, дорогуша! Уж поверьте, я немало слышал о ваших похождениях от своих петербургских друзей. И о загубленных вами невинных душах тоже наслышан. Или думаете, я не интересовался вами? Давно мечтал встретиться, познакомиться поближе, еще до того, как увидел вас в Фонтанном.

«Э-э-э, – подумала я, – как же так? Двум гнилушкам в одной корзинке тесно… Ну и пусть! Пусть он такой же, как я!» Меня это даже забавляло, как будто у меня вдруг появился старший брат, и это мне льстило. Вглядываясь в него всё пристальнее, я как будто даже начала замечать внешнее сходство между нами. Мы безумно подходили друг другу, будто были сделаны из одного теста. Но от беспокойства всё же сосало под ложечкой… За кого я беспокоилась? За себя! Ведь я прекрасно знала, на что способна, на какие подвиги и на какие глупости. И меня останавливало лишь то, что я рождена женщиной, на мне юбки, и я стеснена правилами женского поведения в высшем обществе. У него не было юбок, для него не существовало правил. У него было всё, чего только можно пожелать! Молодой, красивый знатный повеса с огромным состоянием. Его ничто не останавливало! И если Федор был моим демоном, то тут, извините, надо было еще разобраться, сколько демонов сидит в этой прекрасной груди! «А не сожрут ли они меня? – засомневалась я на секунду, осознав наконец, чем вызвано мое беспокойство. – Надо же, какая встреча! Удивительно!»

Глава 149. Фрегат Victory

Три дня в дороге пролетели как один миг – в остроумных беседах, вспышках страсти, интересных путевых впечатлениях. Я на себе почувствовала все преимущества богатства и знатности!

И вот уже Петербург. Если бы я только пожелала отправиться домой… До Лигова было рукой подать. Но я не стремилась домой! Я хотела остаться с ним, со своим «братом». Так я и звала его все эти дни, не Николай, а «братик мой». Услышав это впервые, он разразился заливистым смехом, так же как и я отбрасывая голову назад. «Мамочки, как удивительно мы похожи, даже страшно…»

Наша карета остановилась у пристани, где на рейде качался шереметьевский корабль. Наконец-то мы достигли пункта назначения! Я увидела стоящие у причала большие торговые суда, баржи, лодки… Всюду сновали люди, кто-то громким голосом отдавал команды.

Многие товары – мебель, ценные породы дерева, посуду, одежду – привозили в Петербург из-за границы. Столичная знать желала обставлять свои дома диковинками со всего света. Морским путем получить желаемое было проще всего.

На Бирже возле порта привезенное хранили, здесь же заключали сделки. Тут и там маячили сторожевые будки, ведь товар нужно было охранять, и этим занималась специальная служба. Таможенники досматривали грузы, а негоцианты суетились вокруг и всячески угождали им, не желая разгневать грозных стражей порядка. Неподалеку купцы выбирали посуду, черепицу, голландскую плитку…

Николай отдал приказ, чтобы мой экипаж освободили от багажа, вымыли и вычистили с дороги и карету, и лошадей, а после незамедлительно отправили к отцу. Я оценила галантный жест по достоинству, но удивилась: выезд вполне мог подождать моего возвращения в графских конюшнях. Смеясь, я спросила об этом «братца», в шутливом тоне упрекая его в жадности: не объедят, дескать, тебя мои лошадки.

– А знаешь ли ты, милая сестренка, сколько времени нам предстоит провести в плавании?

Он с радостью подхватывал все мои шутки. У нас словно была одна голова на двоих. «Интересно как всё устроено…» – удивляясь такому совпадению, думала я.

– Не знаю. Быть может, несколько дней?

– Ха-ха, – бросил он в ответ, – несколько. Отсюда до французских берегов двадцать четыре дня пути!

– А-а-ах! – вздохнула я.

– И это на самом быстром фрегате – VICTORY, который принадлежит мне. Ты, душа моя, оценишь его совершенство, – Николай от сознания собственной важности даже голову выше задрал. – На каждую нашу потребу на корабле найдется специальный человек. И всё-всё, чего ты только пожелаешь, будет немедленно брошено к твоим ногам! Дни, что мы проведем в дороге, пройдут с наивысшим комфортом, и ты не пожалеешь о потраченном времени. Это будет прекрасное путешествие!

Наконец я ступила своей маленькой ножкой на палубу великолепного фрегата. Николай держал меня за руку и спешил показать всё, чем так безумно гордился. Точно так же, как я гордилась своими платьями и драгоценностями…

Мы неспешно шли, осматривая корабль, и я пребывала в полном восторге от увиденного. В центре кормы был прикреплен огромный герб Шереметьевых, поддерживаемый с двух сторон фигурами воинов. Богатая наружная отделка поражала многообразием форм и деталей, на моем пути встречались то фигура Посейдона, то наяды и тритоны…

– Нравится ли вам здесь, Наталья Дмитриевна? – я восхищенно вздохнула и кивнула, а Николай начал рассказ. – Это английское судно. Смею вам заметить, Британия – страна, где лучше всего строят корабли. Создавали его долго, и в отделке принимал участие сам Растрелли, царствие ему небесное. Такие гении – большая редкость на нашей земле. Вот, взгляните на фриз по знаменитому сюжету «Триумф Нептуна над Амфитритой», это творение десницы мастера.

Я когда-то читала этот древний миф о том, как Нептун добивался взаимности нереиды Амфитриты с помощью разных морских существ, и залюбовалась декоративной композицией, которая расходилась от носа по бортам корабля в виде сплошной горизонтальной полосы, и картинки ни разу не повторялись. Когда мы подошли к окончанию блистательного фриза, где два кудрявых мальчика приоткрыли рты от испуга и вцепились в стремительно несущихся коней колесницы Нептуна, я восхищенно вздохнула и захлопала в ладоши.

– Что, милая барышня, впечатляет?

– О, да! Это поистине прекрасно…

Мы отправились обходить корабль дальше, и Николай продолжил рассказ.

– Паруса сшиты из лучшего клявердука, специального парусного полотна. О, вы не представляете, как это восхитительно, когда паруса, поднятые и наполненные ветром, влекут корабль через открытое море. Милая, вы сможете любоваться и закатом, и восходом… это так красиво, когда на линии горизонта море сходится с небом! Пойдемте дальше, я всё вам покажу…

Помещения поражали роскошью отделки. Каюты были обиты красным деревом и палисандром, обставлены дорогой мебелью, украшены зеркалами и литой бронзой. На столиках стояли вазы с фруктами, некоторые просто для украшения: яблоки и груши там были восковые, но имели вид натуральных. Их «спелость» манила, мне сразу захотелось схватить их и вгрызться так глубоко, чтобы сок потек по моей прекрасной шее…

Николай ненавязчиво, но пристально наблюдал за мной и видел выражение моего лица… как я дивилась всему, как мне приятно было оказаться в этом кричащем роскошью великолепном месте. Оно словно было создано специально для меня. Каждая комнатка, каждый уголок этого фрегата как будто шептал: «Милая, милая Наташа! Только тебя нам и не хватало, одной тебя!» Всё было сделано для удовольствия, для услады: полы, покрытые пушистыми коврами, круглые кровати, шелковое постельное белье цвета шампанского, бледно-розовое и золотистое – совершенно удивительные краски!

Помимо матросов, которые расположились в кубриках самой нижней палубы (так пояснил мне Николай), на корабле было много прислуги. Стюарды с беспокойством расхаживали вокруг нас, заглядывая в глаза и пытаясь предугадать каждое желание.

Ничто не вызвало у меня отторжения или неприятия. Роскошь была во всём, и казалось, она изливается через край! О, да, всё это было мне по нраву!

Переполненная впечатлениями, я почувствовала необходимость отдохнуть, поэтому попросила разрешения прилечь в какой-либо из комнат – в той, которую он выберет для меня. Как вы можете догадаться, он отдал мне самую шикарную, ту, что принадлежала лично ему.

Каюта оказалась весьма внушительных размеров. Шесть больших венецианских окон, обрамленных снаружи резьбой корабельного декора, выходили на кормовую раковину, а два были прорезаны в бортах. Неожиданно было увидеть на корабле мраморный камин, а рядом подставку для каминных принадлежностей из сверкающей латуни. Стены украшали панно, помещенные в резные рамы красного дерева, кое-где они чередовались с превосходными зеркалами. Потолок был затянут ярко красным дамастом, расшитым позументами и золотом, пол устлан персидским ковром. Из мебели имелись стол, кресло и рундук с выдвижными ящиками. Большая кровать была покрыта атласным покрывалом, обшитым бахромой. Черт возьми, даже занавеси, которые закрывали окна, были сделаны словно для меня! Они так странно смотрелись в комнате мужчины… Их следовало закрывать днем, чтобы в комнате становилось темно и можно было, лежа на кровати, представлять, что за окном звездная ночь, которая так и шепчет о запретных удовольствиях, которые здесь можно испытать.

Я с радостью плюхнулась на кровать, задев занавеси, и они чуть не соскочили с карниза. Николай, сдвинув брови, недовольно посмотрел на меня:

– Барышня, вы ведь не настолько бестактны, чтобы пренебрежительно относиться к роскошествам, кои здесь наблюдаете?!

Я не обиделась, ведь и сама сказала бы то же самое, аккуратно поправила штору и сказала:

– Ах, простите меня, сударь! Обязуюсь ничего здесь не сдвигать и не ломать.

– А это вам и не удастся, Наташа. Вся мебель закреплена. Да-да, не удивляйтесь. Хотел бы я на вас посмотреть, когда при большой волне или, хуже того, при шторме корабль сильно накренится – и на вас поедет стол, или кровать будет гулять по каюте. Не-е-ет, милая, здесь всё продумано до мелочей. Ну, довольно разговоров. Видите вон ту дверь? – я молча кивнула, – так вот, это ваша ванная комната. К вам будет приставлена служанка. Если захотите принять ванну, позвоните вот в этот колокольчик, служанка будет неподалеку и всегда поможет. Милая сестренка, ты должна чувствовать себя как дома, плыть нам ох как до-о-олго!

– Я и так как будто дома.

– Хм… Мне радостно это слышать. Я покину тебя, нужно отдать распоряжения.

Я остановила его:

– Граф, позволите ли вы мне написать несколько строк домой, чтобы отец не сошел с ума от беспокойства?

– Не волнуйся, Наташа, я предугадал это желание и еще из Твери, с почтовой станции, отправил гонца к твоему батюшке. И вот тебе ответ, только что доставили прямо в порт.

Он достал из-за пазухи небольшой запечатанный сверток, протянул мне и вышел. Я дрожащими руками вскрыла сургуч, развернула пергамент – в руках оказался мой собственный дневник, из которого выглядывал уголок письма. Я развернула листок, отчаянно боясь того, что увижу. Но как только начала читать, брови мои поползли вверх от изумления.

«Доченька, Наташа!

Ты такая умница! Желаю вам доброго пути и хорошо провести время при дворе французской королевы, ведь ты плывешь именно к ней. Отправляю вместе с этим письмом твой дневничок, чтобы ты могла показать ее величеству, что ни единого дня не провела без дум о ней.

Если ты останешься во Франции и решишь, что там тебе будет лучше, я поддержу это твое решение. Плывите!

Совет вам да любовь, мои милые голубки! Николай очень хороший, он тебя достоин. Какая же ты молодец, Наташа!

А за пса своего смердящего ты не беспокойся, его граф отправил в полк, на учения. Если ты надумаешь остаться во Франции, то я скажу ему, что тебя болезнь одолела, да такая, что ты прям забыла, как его зовут.

Милая Наташа, я так горжусь тобой!

Твой любящий отец,

Дмитрий Валерьянович Ярышев»

Я отбросила записку и упала на кровать. «Ах, папенька, и ты туда же! Я надеялась, что в нашем доме есть хоть один порядочный человек… ан нет! Мне бы с самого начала догадаться, когда я только собиралась в путь. Вы спланировали мою поездку в Москву уже давным-давно… То-то ты в последнее время зачастил к Шереметьевым, папа! Вы все были в сговоре – и граф Петр Борисович, и отцы мои. В том сундучке, который ты со мной передал, я везла твое благословение, папенька… Ты ведь так хорошо знаешь меня, отец, каждую струнку моей души. Ты верно понял, что я не смогу отказаться от столь заманчивого предложения, и решил подарить мне этот глоток сладкого шампанского. Ну так что же… я с удовольствием выпью его за твое здоровье. Я люблю тебя, папа! Больше, чем кого-либо на этом свете. Спасибо!»

С этими радостными мыслями я сняла с себя дорожный костюм и с удовольствием вздохнула свободной грудью.

– А-а-ах, как же хорошо!

Глава 150. Морская болезнь

Глаза закрывались, и я погрузилась в сладкий сон, даже не подозревая, какое испытание ждет меня впереди.

От качки на большой беспокойной воде мне стало дурно, и я, бледная, худая, обессиленная, целую неделю провалялась с зеленым лицом и тазиком под кроватью. Не было никакой возможности справиться с приступами тошноты. Николай даже выдвинул предположение, что я беременна. Но я отвечала ему, зажимая рот одной рукой и показывая на него пальцем другой:

– От тебя – никогда! – и тут же бежала в уборную и отдавала ей всё, что съела за завтраком, обедом, ужином… сегодня, вчера, давно. Всё это выходило из меня такими фонтанами, что молодой граф брезгливо отдергивал руки.

– Ну ладно, ладно, полежи еще немножко. Скоро должно пройти! Я тебе обещаю.

Я грозила ему кулаком и пыталась промычать:

– Зачем ты втравил меня в эту поездку, злодей?!

Наконец, к началу второй недели, организм мой обвыкся, тошнить и шатать почти перестало. За это время походка моя стала очень смешной. Я ходила, широко расставляя ноги и стараясь удержаться на беспрестанно качающемся корабле.

В один из вечеров я выбралась из каюты на палубу подышать воздухом. Сидела в удобном кресле, чуть покачиваясь, смотрела на воду, лунная дорожка от взошедшего на небосклоне ночного светила манила меня вперед. Николай подошел, сел рядом и взял меня за руку.

– Ну что, Наташа, тебе получше?

– Когда ты со мной, мне почти хорошо. Ты совсем перестал меня посещать…

Мы не заметили, как перешли на весьма свободное обращение.

– Да ну, Наташка! – махнул он рукой. – Там у тебя такая вонь стоит… хоть бы окна почаще открывала. Сейчас отправил слуг, чтобы привели всё в идеальный порядок. Самую лучшую каюту тебе отдал, а ты ее изгадила. Ну что такое? Так долго ни одна барышня… – он осекся.

– Хм… Не беспокойся, Николенька, говори… Мне, право, интересно, сколько барышень побывало здесь до меня. И куда ты их катал на своей без конца шатающейся посудине? Все ли они выжили, или ты их уморил да за борт выкинул? И не мудрено! Я вот думала: еще чуть-чуть – и точно помру.

– Ну и язва ты, Наташка! Плавучий дворец посудиной называешь. Хорошо еще не сказала «дырявая»! А барышни, не скрою, здесь и до тебя бывали. Разные, власть имущие и невольницы, но такой как ты, Наташа, я не видел никогда. Ты мой бриллиант!

– Да-а-а?! – усмехнулась я, – язва, значит? Да мы похожи с тобой, как две капли воды. Чего удивляешься? А ты иди и в зеркало посмотрись, оттуда буду глядеть я. Ненадолго зажмурься и представь, что у тебя отросли длинные каштановые волосы, глаза из черных превратились в зеленые, и губы стали чуть побольше.

Он с удивлением посмотрел на меня.

– Об этом я как-то не задумывался… А ведь правда! Поэтому нас так влечет друг к другу, притянуло как магнитом?

Я засмеялась.

– Да! Потому что мы с тобой похожи, как два уродливых брата-близнеца.

– Почему же уродливых? – искренне удивился Николай. Посмотри, как мы молоды и прекрасны. Всё у наших ног. Неужели тебе не хочется протянуть руку и схватить…

– Боюсь обжечься, – ответила я.

Он задумался, глядя на воду.

– Попроси принести что-нибудь выпить… Водички с лимоном и мятой. А то тошнит, сил моих больше нет.

– Неужто опять тошнит? – брезгливо поморщился он. – Наташ, перестань, а то я тебя, ей-богу, домой верну. Мы так не доплывем!

– Доплывем! Доплы… – я зажала рот рукою, яростно борясь с приступом.

Николай засмеялся.

– Ну, Наташка, совсем ты на меня не похожа! Ни капли не похожа. Я вот морской болезнью вовсе не страдаю.

– Только в этом и разница! – зло пробубнила я.

Он взял меня за талию, притянул к себе, повернув спиной, и держал так долго, что перехватило дыхание. И… о чудо! Меня перестало тошнить.

– Прекрасное лекарство, братишка! Больше никаких отваров, никаких пилюль, только это!

– Что «это»? – не понял он.

– Ваши объятия, ваше торопливое дыхание возле уха, ваши поцелуи на моей нежной шее – вот что мне нужно! И я сразу же приду в себя.

Он нежно развернул меня, боясь дышать, и долго разглядывал.

– Ты такая бледная, Наташа, но от этого стала еще краше. Ты просто создана для французского двора. Там барышни добиваются аристократической бледности всякими манипуляциями, а тебе всё задарма далось.

– Я читала, Николай, что бледность лица по всей Европе вошла в моду со времен английской королевы Елизаветы I. Более утонченной аристократки в мире не сыщешь. Думается мне, что ее величество, рыжая от природы и обладающая тончайшей кожей, относилась к своей внешности очень требовательно и специальными белилами скрывала какие-то изъяны на лице. А дурочки придворные за ней повторяли. И хотя в наши дни лицо никто уже не выбеливает, бледная кожа по-прежнему считается признаком высокого происхождения, аристократизма, изысканности и благородства.

– А ты, оказывается, много знаешь… так сразу и не скажешь. – Николай лукаво прищурился и, видя, как я поморщилась, рассмеялся. – Не злись, я пошутил. Ты необыкновенная, тебе, чтобы обладать аристократической бледностью, и делать ничего не нужно.

– Так уж и ничего? Стоило проболтаться, прокачаться на корабле неделю, и я уже стала первой французской красавицей. Вот смешно! Как нездоровый вид может быть эталоном красоты?

– Ну, не знаю, – пожал он плечами, – не нам с тобой в этом разбираться. Кто же поймет прихоти европейской моды?

– Пойдем.

Глава 151. Вызов

Я вложила свою руку в его, и он отвел меня в кают-компанию – так на корабле называют салон. Там стояли глубокие кресла для отдыха, карточный и бильярдный столы.

Замечу, что бильярд появился в России благодаря Петру I. С игрой он познакомился в Голландии и по возвращении приказал поставить стол у себя в приемной: «Дабы вельможи, дожидаясь аудиенции, не занимались пустобрехством, а время проводили с пользой». Каждый богатый и уважающий себя дом старался обладать подобным роскошеством, и я бы удивилась, если бы на таком помпезном корабле не было бильярдной.

Я ступила на мягкий персидский ковер. Туфелька провалилась в шелковые ворсинки буквально по щиколотку. Скинув обувь, я начала медленно кружиться по комнате. Пританцовывая, я продвигалась вперед, увлекая за собой Николая. Он включился в мою игру, нас охватил азарт. Части моей одежды одна за другой падали на пол. Николай не прикасался ко мне – я разоблачалась сама… Платье было достаточно свободным, без корсета, поэтому снять его оказалось легко. Вниз полетела одна юбка, вторая… Осталась одна тонкая рубашка, которая лишь символически покрывала мое тело, предательски выдавая всё то, что благородные барышни старательно пытаются утаить.

– Ты красивая, – бросил он.

– Знаю, – ответила я.

– И это мне тоже ведомо, – засмеялся он.

– Ну что, так и будешь смотреть?

– А почему бы и нет? Я видел столько красивых женщин, что могу сказать тебе честно: ну не прельщают меня женские прелести… настолько сильно, как тебе того хотелось бы.

– Ты пытаешься меня обидеть?

– Отнюдь, отнюдь. Я пытаюсь сказать: меня влечет то, что находится у тебя внутри, тот дикий зверек, который прячется в твоей голове! Твои свободные речи, твои легкие губы… они произносят слова, от которых хочется бежать далеко-далеко, на край света. Но с тем, чтобы обязательно вернуться к тебе и упасть в твои объятия.

Я шумно выдохнула:

– Ну так упади! Что же ты утомляешь меня долгими разговорами? Так мне станет легче, ей Богу, легче!

Он улыбнулся и посмотрел на меня, словно я ребенок, лепечущий невесть что.

– Наташа, неужели ты думаешь, что я буду потакать твоим желаниям? Ха-а-а… тебе самой не смешно? Ты вспомни себя. Ты же говоришь, что мы похожи.

– Да, но…

Он, не дослушав, поднял руку и вышел. Я осталась одна!

Я хочу, чтобы вы поняли, что я ощущала и чувствовала тогда. Когда Федор оставлял меня без ласк любви, он выбегал за дверь и выл, как дикий зверь. Ему самому было невыносимо плохо от того, что он пытается проучить меня. Таким образом он приносил в жертву свое сердце, потребности, всё свое естество. Он рвал на себе волосы, метался от горя, из его глаз катились слёзы. Его хватало ровно на несколько часов, самое большее – на день, после этого он становился бледен, как будто его тоже всё время тошнило. Его руки тряслись, глаза лихорадочно блестели. Я была его болезнью.

Николай – абсолютная его противоположность. Своим уходом он выказал безразличие к моему телу, к страсти, которую не так давно испытывал. «Неужто пресытился?» Я со злостью хлопнула кулаком по столу:

– Ну уж не-е-ет! Ты не будешь надо мной так издеваться! Плыть нам еще долго, и я не позволю так вести себя со мной! Ты должен быть опьянен моей красотой, обязан постоянно желать меня! Деться с корабля тебе некуда, я достану тебя везде, буду зажимать в углах… что-то придумаю! Но я не позволю тебе пренебрегать мною, моими желаниями!

Тут в дверь постучали.

– Ну что же ты стучишь так робко? Заходи!

Я ожидала, что войдет Николай и начнет извиняться, поэтому развязно села прямо на стол. Но в комнату, в этот чертов салон, вошли два матроса. Увидев меня во всей красе, они застыли на месте.

– Барин сказал, – робко произнес один, – что вы изъявили желание…

– Что-о-о барин сказал? Желание?! – мне показалось, что я неправильно его поняла. Столь неслыханной дерзости я не ожидала даже от Николая. – И что, он вас прислал удовлетворить мои желания?! Я не ослышалась?! – матросы дружно закивали. – Вы что о себе возомнили?! Пошли во-о-о-о-н! – заорала я так, что меня, наверное, даже на мостике услышали.

Наглость поступка Николая не имела названия. Я от неожиданности чуть со стола не свалилась. Да, у них были красивые сильные тела, но в лицах, кроме тупости и покорности, не отражалось ничего! Матросы они были или еще кто, специально их держали «для этих дел» или нет, мне было не важно.

Они не сдвинулись с места:

– Не можем мы его ослушаться.

– Пошли вон! Вон! Вон! И скажите, что я жду его!

– Хозяин отдыхать лег.

– Ах, он устал?! – внутри меня всё кипело. – Ну, ничего, ничего! Сейчас я ему отдохну, я так ему отдохну, что он до конца поездки ни разу не утомится! – шипела я как змея. И видя, что матросы по-прежнему толкутся у двери, заорала. – Вон пошли! Я не пойму, вы оглохли, что ли?

– Мы не можем ослушаться барина. Пожалуйста, Наталья Григорьевна.

– Дмитриевна! – крикнула я.

Они пристыженно опустили головы, но повторили:

– Наталья Григорьевна…

Мои глаза раскрылись от удивления. «Да что же он за бес-то? Они стоят передо мной, как два болванчика… И не страшно им? И не стыдно?»

– Так вы желаете или нет? – смущенно переспросил один из матросов.

– Нет! Вас – нет!

– Как вам будет угодно. Мы будем неподалеку. Я – Иван, а это – Стани́слав.

– Стани́слав, что за имя такое дурацкое? – бурчала я себе под нос, нервно ломая пальцы, не в силах придумать, как мне достойно ответить на выходку Николая.

Они вышли, я попыталась выйти следом, но не смогла: они стояли у двери.

– Вам необходимо вернуться, Наталья Григорьевна. Приказ барина.

Я возвратилась в кают-компанию, в голове моей был хаос.

– Да-а-а… – только и смогла промолвить я. «Хитер! Умен! Игрок! Ты бросаешь мне вызов? – мои мысли стали спокойнее. – Значит, следующий ход за мной! Ты не со зла, не ради моего унижения, а ради игры, для интереса…»

Негодование уступило азарту, и я включилась в предложенную игру. «Он хотел, чтобы я оценила его демарш? Отлично! Но только следующий ход мой! Предлагаешь поиграть? О-о-о! Только это уже не шахматы. Как назвать игру, которую ты мне предлагаешь, Николенька, даже и не знаю!»

Я крикнула:

– Эй, Стани́слав, или как тебя там? Иди сюда!

Дверь тут же отворилась.

– Да, Наталья Григорьевна, чего изволите?

– Подойди! – я сидела на краешке столика.

Он подошел.

– На колени!

Он упал ниц. Голова опущена, на меня не смотрит, руки на коленях. Ждет… как будто поза эта ему привычна. «Бедный, бедный мальчик…» Поставила ногу ему на плечо, толкнула – свалился на спину…

«Тело прекрасное. Не знаю, может быть, от вёсел, может, еще от какой-нибудь трудной работы, но он великолепен как Аполлон! Ну и пусть тупой, зато дико красив! – Я усмехнулась. – Ну, если барин делает мне такой подарок, отчего бы им не воспользоваться? Отказываться глупо! Грязно? – я слегка дернула плечиками. – Ну, может быть, чуть-чуть».

Я медленно встала со стола. Скинула рубашку, осталась нагой. Села сверху. Не смотрит в глаза… Рукой приближаю его лицо. «Не смотрит… Я так не могу! Нужно, чтобы смотрел!»

– В глаза смотри!

– Стыдно, барышня.

Я захохотала, откинув голову.

– Стыдно-о-о? Прекрати-и-и! В первый раз, что ли?

Молчит.

– Э-эй, Наташка! А ну-ка слезь! – услышала я окрик вошедшего Николая.

Я вздрогнула. «Да чего же ты хочешь? Зачем делаешь это со мной?» – стремительно пронеслось в моей голове. Я лишь пожала плечами, оставаясь сидеть верхом на треклятом Стани́славе.

– Эй! Чего молчишь-то? Слезай! Или прикипела?

Я быстро спрыгнула… и не стала одеваться. Тряхнула головой, волосы рассыпались, закрыв грудь. Предстала этакой морской русалкой, только без хвоста. Николай смотрел на меня в упор и ждал, что я буду делать дальше. Постояв какое-то время, я откинула волосы назад и медленно села обратно на стол, на всякий случай закинув ногу на ногу, чтобы не ввергать себя в полный стыд.

– Ну что? – томно спросила я. – Отдохнули, граф? Что-то вы быстро, я тут только во вкус входить стала. Стани́слав-то… совсем неплох. – Тут я резко сменила тон: захотелось побольнее уколоть «братишку». – Ты зачем сюда приперся? Сам посылаешь подарки, и сам же не даешь ими воспользоваться. Не понимаю!

– Да всё ты прекрасно…

– Не-е-ет!

– Сядь нормально!

– Это как?

– Как барышне подобает!

Я звонко рассмеялась, видя, как он злится:

– А я не барышня, я девка! Развратная и горячая! Нет больше барышни. Вся за борт стошнилась. Осталась только вот эта! Нра-а-авится? Бери! Не нравится – вон пошел!

Стани́слав бестолково лежал на полу, и как только я крикнула «Вон пошел», вздрогнул.

– А ты останься! Останься, Стани́слав.

«Что за имя такое? Нерусский, что ли?» – опять пронеслось у меня в голове.

Губы Николая задрожали, лицо побледнело, руки непроизвольно потянулись к моей шее. «Ох-х-х, вот и он! Вот он – настоящий! Очень рада видеть вас, сударь, готова заново с вами познакомиться!» Я протянула ему руку – не для поцелуя, а для рукопожатия, по-мужски.

Николай подошел ко мне, дернул за протянутую руку, и я полетела на пол. Споткнулась о проклятого Стани́слава и растянулась прямо у ног молодого графа. Он не торопился меня поднимать, но не был груб, не хватал за волосы, как мог бы сделать Федор, чтобы поднять меня одним рывком. Только присел на корточки и прошептал:

– Оденься. Я жду тебя к ужину.

И опять ушел, но Стани́слава не забрал. Тот лежал, боясь вздохнуть или что-то сказать. Я медленно встала, прошлась туда-сюда. Злилась, и злость моя нарастала. Потом подошла и со всего маху пнула Стани́слава в бедро.

– Что растянулся? – кричала я. – Чего лежишь? Иди отсюда! Барышня тебя не хочет. Что, непонятно?! Развалился, ходить мешает! Спотыкайся тут об него!

Он вскочил и торопливо оправил одежду.

Я гаркнула:

– Пш-шё-о-ол!

– Спасибо вам! Спасибо вам, барышня! Спасибо!

Он кланялся, как болванчик, и пятился к двери. Я смотрела на него, недоумевая, откуда Николай их взял. И потом до меня дошло, мысли обрели ясность: «Да не предназначены они для утех! Просто матросы… Прислуга корабельная, как они там называются. Балуется граф, играет… Ну, ничего, ничего…»

Глава 152. Игра продолжается…

Я наскоро оделась и вернулась из салона в каюту, где ночевала. Комната была идеально убрана, впрочем, как всегда.

А на кровати лежали четыре прекрасных новых платья модных оттенков: бордо, «янтарь», «изумруд» и «розовый цветок». Я оглядела их и усмехнулась: «Да ты и впрямь не один день готовился к этой поездке. Шахматист… Игрок…» Ткани платьев были прекрасны. Пахли они лучшими французскими духами. К каждому были приготовлены туфельки и головные уборы. В раскрытых коробках стояли украшения, которые так и манили своим блеском.

Я не выбрала ни одного платья. Ни одного! Потом подошла к коробкам с драгоценностями и обвешалась всем, чем только можно. Надела первые попавшиеся туфли и вышла. Ведь ставки – ставки-то растут! И азарт растет! Мои глаза бешено сверкали.

Я уже почти дошла до столовой, когда меня посетила новая мысль. Я оглядела себя с ног до головы и подумала: «Нет! Нет-нет! Всё будет не так, я сделаю по-другому!»

Я кликнула служанку. Она возникла, словно из ниоткуда.

– Эй, как тебя там? Да не важно. Послушай, что я скажу.

Наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Хочу форму мужскую, с сапогами! И примерно на мою фигуру! Пусть найдут самого плюгавого матроса на борту и разденут донага, всё с него снимут!

– Да где ж мы такого найдем?

– Я слышала, на кораблях бывают мальчики, кажется, они зовутся юнгами. Такого найдите! Наверняка у них есть чистое белье для смены, так вы мне его и принесите: кальсоны, сорочку, подвязки, чулки, кюлоты, треуголку, камзол, манишку, воротник – всё! И чтобы через пять минут! Бегом!

Вернувшись в свою каюту, ждала я, конечно, не пять минут, а гораздо дольше. Видимо, искали самого плюгавого, как я выразилась. Но наконец-то всё заказанное ворохом лежало у моих ног.

Я собрала волосы в высокий пучок, поснимала украшения и бросила их к платьям. Так странно получилось, что каждое из них упало в аккурат возле того наряда, для которого было предназначено. В моих руках осталась последняя нитка жемчуга, от которой я не смогла отказаться. Пришлось надеть ее на руку, чтобы ничего не было на шее. Я облачилась в мужской костюм. Видно, он и впрямь был с какого-то юноши, потому что пришелся мне почти впору, лишь сапоги оказались великоваты. «Ну ничего, – подумала я, улыбаясь, – как-нибудь дошлепаю». И пошлепала, радуясь в душе: «Ох, как же сейчас будет весело, Наташа! Как же будет хорошо!»

Я осторожно постучала в двери столовой.

– Сколько можно ждать? Извини, я уже практически закончил трапезу, а твой ужин совсем остыл. Так что ты можешь воротиться в свою комнату и дальше корпеть над выбором нарядов. Иль ты опять ко мне голая заявилась? – и он рассмеялся.

«Какая же я умница! – подумала я. – Сообразила, что он предугадает мои действия! Вот ты и ошибся, Николенька», – возликовала я, радуясь своей сообразительности, и снова тихо постучала.

– Да что же это такое? Кто там такой робкий? Заходи уже!

Я не двигалась с места и постучала опять.

– Чёрт бы тебя побра-а-ал! – выругался он.

И я, услышав его тяжелые шаги к двери, с нетерпением ждала, что она вот-вот распахнется. Николай стукнул по двери с неимоверной силой, вымещая раздражение. Я стояла едва дыша, голова была опущена, треуголка скрывала мое лицо.

– Как ты посмел беспокоить меня?! В глаза смотреть, когда барин с тобой говорит! – заорал он, ведь явно не предполагал увидеть матроса. – Как посме-е-ел?!

Я услужливо склонилась перед ним низко-низко. Так, чтобы он как можно дольше не мог понять, кто перед ним.

– Чего тебе надо?! Или она с поручением прислала? С каким?

Я закивала.

– Чего язык проглотил? Или отрезал кто за болтовню? Ну, признавайся! С чем пожаловал?

Я отодвинулась от двери, давая ему возможность выйти.

– Странный какой! Да кто же это? Или она опять что-то затеяла? Ну да я быстро разберусь!

И он стрелой вылетел из столовой, а я осталась стоять на прежнем месте. Голова моя была всё так же опущена, руки сложены на груди.

Как только он скрылся, я прошла внутрь, цокая каблуками по паркету: столовая оказалась одним из немногих мест на судне, где не было ковров. Тошноту как рукой сняло, ничто меня больше не беспокоило, азарт бередил душу.

Я села на его место, хотя для меня было приготовлено удобное кресло, обитое расшитой вручную атласной тканью. Моя сторона стола была застелена белой кружевной скатертью, там лежали изящные женские приборы, стояли высокие бокалы, расписные тарелки – всё-всё, что необходимо было барышне, красивой молодой девушке, какой он, похоже, хотел видеть меня.

Но я села именно на его место: у меня было свое представление о нашем ужине. Стул ему был поставлен высокий, с подлокотниками. Чем-то он напоминал трон из красного дерева, только жесткий. Его часть стола не была застелена скатертью, на ней лежали серебряные приборы и стояли тяжелые стаканы для вина и воды. Тарелки и стаканы тоже были из серебра. Никаких излишеств. Осмотрев убранство, я подумала: это именно то, что надо.

Я не польстилась на его объедки, которые остались на тарелке. Ну не хватило мне духу полностью войти в роль. Взяла новое серебряное блюдо и приборы, положила на тарелку аппетитные кусочки мяса и сыра. Как ни голодна я была, есть старалась очень медленно, считая про себя: «Один, два, три…»

Не успела я досчитать до двадцати четырех, как дверь с грохотом отворилась, ударившись о стену. Как это было мне знакомо! Так же поступил бы Федор. Я усмехнулась про себя: «Будто снова дома оказалась». Николай влетел в комнату и огляделся. Ничего не понимая, тряхнул головой, словно сбрасывая с себя наваждение… и вновь ничего не понял. «Ха-ха, какой же ты игрок: в два счёта тебя вокруг пальца обвела! Хм…»

– Как ты смеешь сидеть на моем месте, матрос?! – взревел он. – Встать!

Я сидела. «Наверняка догадался, просто голову мне морочит. Как пить дать, морочит!»

– Встать, я сказал!

Я продолжала сидеть. Он схватился за кнут, который висел на поясе, и дважды щелкнул им в воздухе. Я сидела. Третий раз: «Щ-щ-щ-х-х…» – прямо над моей головой. Я отложила приборы и спрятала руки.

– Да что же ты, подлец, издеваешься?!

Подошел, сдернул с меня треуголку… и меня тут же выдали волосы.

– Я так и зна-а-ал!

Я по-прежнему не поднимала головы. Он подхватил меня рукой за подбородок. Мои глаза смеялись.

– Что, думаешь – обставила меня?

Я рассмеялась:

– Скажешь, не-е-т? – и я захохотала еще громче.

– Пересаживайся, ну-у! Напротив.

Я не послушалась. Он брезгливо посмотрел на тот конец стола, что предназначался для меня, сухо рявкнул: «Ладно!», сел на мое место, сложил руки в замок и смотрел на меня, ожидая, что я буду делать дальше.

– Вина! Кто там есть? Принесите!

Принесли, налили. Я взяла тяжелый серебряный стакан, а он схватил тоненький, из венецианского стекла, бокал «флейта» на высокой ножке.

– Как он идет вам, ваше сиятельство! Безумно! К вашим тонким рукам…

Ни слова.

– Ну, и за что же мы с вами выпьем? За любовь? – весело спросила я.

– За ее отсутствие! – сказал он и чокнулся со мной так, что в мой серебряный стакан упал отколовшийся кусочек его бокала.

– Ну вот, теперь и не выпить.

Я с грустью поставила стакан на место. Ну ладно…

– Простите, что я нарушила вашу трапезу. Я совершенно не хотела этого делать. Просто те платья, которые вы для меня приготовили… Я не могу их надеть.

– Это отчего же?

– Они не достойны моей белой кожи, моего великолепного тела.

– Неужели? – искренне удивился он.

– Там царапается, тут кружево плохо подшито. Здесь натирает, то маленькое, а то – большое… – жеманничала я. – Мне в них неудобно!

От злости он не нашел даже, что ответить.

– Я сыта. Всего вам доброго.

Я встала и пошла к двери. Он сидел, и я чувствовала, как нога его подергивается под столом: слышно было, как позвякивали приборы. В конце концов он стукнул по столу кулаком, вскочил, в два прыжка догнал меня и дернул за руку.

Проклятье! Ему удалось схватиться именно за то место, где была намотана та треклятая нитка жемчуга. Она тут же порвалась и рассыпалась, чем выдала, что я всё же польстилась на его подарки. Это был прова-а-ал! Бусины падали и катались по полу, приведя нас в состояние легкого ступора. Как только последняя остановилась, он спросил:

– Камзольчик-то не великоват?

– Нет.

– И как ты после потного мужика вот это надеть осмелилась? – Он брезгливо ухватил двумя пальцами край камзола.

– Он чистенький, граф. Но даже если бы это было не так, я бы пережила ради такого случая. Ничего страшного, я потом помоюсь, а вот видеть ваше лицо, ваши резкие движения в гневе – это бесценно! Можно только ради этого три потные мужицкие фуфайки надеть.

Он улыбнулся, глаза потеплели и заискрились.

– Ва-банк пойти решила, сестренка?

– Да, братик, не всё же тебе шах и мат ставить. Разочек и мне можно.

– Ла-а-адно, принимается!

– Ну, коли принимается – запишите. А я что-то утомилась… Вы же покинули меня, а Стани́слав-то остался. Я и подумала: «Ну что он без толку валяется?» И воспользовалась. И, если честно, мне после всего хорошо бы ва-а-анну принять да поспать, – томно сказала я. – Потому что Стани́слав-то хоро-о-ош! Ой, как хоро-о-о-ш! Вам бы у него поучиться.

Кулаки его сжались.

– Так ты, зараза?.. Не может быть!

– Может-может! Идите, спросите у Стани́слава, граф.

Я вышла, а он остался. Не побежал. Не умолял. Пальцем меня не тронул. Ни один волос с моей головы не упал. «Вот это да-а-а… Вот это выдержка! Федьке бы у него поучиться! Вот это мужик! Здорово!»

Придя в свою каюту, я одним движением скинула всё, что лежало на кровати, вниз, превратив роскошные наряды в кучу разноцветного тряпья. Сверху высыпала всё, что стояло в коробках, все драгоценности. Были там, конечно, уникальные, великолепные вещи. «Ну и ладно, потом посмотрю!» Одним движением скинула камзол и рубаху, с облегчением избавилась от своего маскарадного наряда. Мыться, если честно, уже не было сил, но я не смогла иначе. Дождалась, пока принесут горячей воды, наскоро ополоснулась и плюхнулась в кровать. «Сейчас – спать! Я так устала от этих впечатлений! Он за короткое время сто-о-олько мне их дал, что у него еще учиться и учиться! Но я обязательно что-нибудь перейму».

Я закрывала глаза, погружаясь в сон. Губы мои улыбались, душа была спокойна. Прежде чем заснуть, я очень плотно зашторила окна, чтобы, когда солнце встанет, оно меня ни в коем случае не разбудило. Не готова я была просыпаться очень рано.

Не знаю, сколько я находилась в царстве Морфея, но, открыв глаза и отдернув тяжелые занавеси, увидела вокруг темноту. Я по-прежнему была одна. Встав, зажгла несколько лампадок. Комната озарилась их тусклым светом. И я увидела на горе вещей сложенный вчетверо листок бумаги, где знакомым мелким почерком было написано лишь несколько слов: «Жду тебя в банях».

– В банях он меня ждет, – буркнула я. – Ну и пусть! Никуда я не пойду, дальше спать буду.

Легла… накрылась. Снова вскочила, проклиная всё и вся, зашторила занавеси. Лежу. Сна ни в одном глазу. Правый бок… левый… живот… спина… не могу уснуть! В ноги подушку, на ноги подушку… Ничего не получается: лежу, смотрю в потолок.

– Не пойду к нему, пусть сам идет!

Душно. Занавески открыла… закрыла. Жарко, снова открыла. Вскочила. «Пойду, попрошу горячего чаю с молоком. Быть может, так быстрее усну? Одеться надо. Платье, что ли, дареное надеть? Нет-нет, нет! Гнать эти мысли от себя! Гнать! Гнать! Платье, потом бани, потом – без платья… Нет! Надену рубашку и халат».

Шаг за шагом ступая по коридорам, я вдыхала приятный морской воздух, он даже ночью становился всё теплее. Села в гостиной, позвонила в колокольчик. Раз звоню, два – никого. «То проходу нет от этих оглоедов: „Барышня, барышня! Чего вам? Чаю? Кофею? Что вы хотите? Одеться? Конфетку?“ – Тьфу! А тут сижу, названиваю – и никого. Все как будто повымерли. Ни одной живой души. Рука устала телепать этот проклятый колокольчик. Никого! Специально, гад, издевается! Видать, всех отправил да сказал им, чтобы, если барышня чего хотеть будет, ни на одну ее просьбу не откликались, не прислуживали».

– Эх, – вздохнула я, – ну что же мне делать? Что придумать?

Вокруг темно, одна тусклая свечка в углу горит. Схватила ее и пошла искать кухню, вспоминая, где она здесь находится. И вдруг услышала свое имя:

– Ната-а-аша-а-а! После мужицкого костюма помыться не хочешь? Обещаю, я тебя пальцем не трону, можешь за свою честь не волноваться, – его тон был насмешлив, и мне захотелось ответить тем же.

– С чего бы это мне вдруг волноваться? Я просто не желаю с вами в одном месте мыться, граф, лучше себе ванну попрошу налить. Вы мне вот что скажите: где это ваши бестолочи шляются? Ни одной души найти не могу, никто чаю не предложит.

– А чего тебе предлагать-то? Это за барышнями ухаживают, за нежными да красивыми. За графинями, за Орловыми. А за каким-то мужиком непонятным – нечего! Чего вокруг него суетиться? Без толку. Может, он вообще не с этого корабля… Расхаживает тут, паразит, как у себя дома… Кто за таким ухаживать-то будет? Я вот и приказал: как поймаете его – тотчас за борт!

И дверь закрыл.

– А-а-а-а, – взревела я белугой. – Я больше не могу-у-у! Да когда же мы доплывем?! Ты мне всю душу вымотал, все нервы истрепал. Я больше не могу, честное слово! Папа, если бы ты только знал, куда меня отправляешь, ты бы никогда…

«Хотя нет, – подумала я, – отправил бы. Специально! А может, это всё ваш коварный план? Может, вы каждый эпизод обсудили и дурацкую инструкцию составили, как меня извести? Он, видать, ее читает и по пунктам все эти безобразия исполняет. А если так… Наташа, что если ты догадалась верно?»

Обозленная, я подбежала к его двери и начала по ней колотить. Как только Николай отворил, я тут же кинулась на него с кулаками.

– Ты-ы-ы! Ты! Ты всё знал, всё продумал. Ты в сговоре с моим отцом! Я тебя ненавижу! Высади меня! Я поеду домой по суше.

Он усмехнулся:

– А чего ж по суше-то? Я вон тебя в лодку посажу – и греби. Два весла дам! Чего струсила? Камзол мужской напялила, и с веслами справишься. А батюшке твоему отпишу, чтобы встречал в ближайшем порту.

Он настолько обескуражил меня этим простым ответом, что я прыснула от смеха, а взглянув в его беззлобное лицо, и вовсе начала хохотать. От избытка эмоций я опустилась на пол, не в силах остановить истерику. Он сел рядом и, вытирая мокрые глаза, обнял меня. Наконец-то вволю насмеявшись, мы выдохнули и поглядели друг на друга. Смотрели долго, не отрываясь.

– Ну что? Ты по ласке моей соскучилась? – сказал он, нежно гладя меня по волосам. – Обидно? Неприятно тебе, да?

– Нет! Весело мне с тобой. Мне кажется, это déjà-vu, я это где-то уже видела прежде, словно проживала в какой-то из своих жизней. Мы с тобой как в том театре, где пьесу играют, но все заведомо знают, чем она кончится.

– И чем же?

– Не скажу!

– Ты знаешь?

– Знаю! Но я нисколечко… нисколечко, слышишь, на тебя не обижаюсь. Мне интересно с тобой, весело.

Я не стала благодарить за поездку, падать ему в ноги. Просто сказала то, что чувствовала в тот момент, чистую правду.

– Ты удивительная, Наташа. Любая другая давно бы за борт бросилась. Или давай себе французскими ножами вены чирикать. А ты нет. Ты пытаешься меня понять, продумать, предугадать, это большого труда стоит. Сложные мозги нужно иметь, чтобы меня просчитать и переиграть. Не тело твое, не красота влечет меня, покрасивее видел, поверь…

– А-а-а! – чуть не заревела я от обиды.

– Тс-с-с… А внутри у тебя есть нечто особенное, чего у других нет. Именно это меня и влечет. Ты удивительная, Наташа, второй такой нет!

И он поцеловал меня. «Наконец-то», – подумала я. Он словно услышал мои слова и сквозь поцелуй начал улыбаться.

– Неужели я так будоражу твое сознание? – И он, лукаво улыбаясь, встал. – Во мне же нет ничего такого, я обычный. Наверняка ты тоже красивее видела. И жених твой, видать, какой-то особенный, раз ты за него замуж собралась. Ну, матерый, видел я его. Но ведь он чем-то другим взял тебя. Чем? Можешь сказать?

– Нет, не могу, – ответила я. – И не спрашивай о нём больше. Не смей!

– Ну хорошо. Придет время, если захочешь, сама расскажешь. Ну подойди же, чего сидишь-то? Встань.

– Не командуй тут! Раскомандовался!

Но, словно нехотя, начала вставать.

– Подойди, я жду.

Я подошла. Он действительно ждал меня и не мог отвести глаз. Свет был чуть красноватый. Где-то журчала вода, видимо, набиралась купель. Запах каких-то трав еще больше пьянил голову. Я осталась с ним, и эта ночь была нашей лунной дорогой… Наверное, я так распалила его своими играми, что он долго не мог насытиться мною. Когда я была уже совсем обессилена, он не отпускал меня из объятий и, прижимая, шептал:

– Как будто бы я часть себя держу в объятиях! Так удивительно, Наташа! Ты неповторима!

Глава 153. Принятие неизбежности

Так прошел этот день, пятнадцатый день нашего путешествия. Открыв глаза, я обнаружила Николая рядом. Он спал, отвернувшись от меня, укутанный в одеяло так, как будто ему очень хотелось остаться одному. Ах, как я его понимала! Мне этого тоже всё время хотелось. Но только пока не появился Федор, пока он не начал каждое утро оставлять меня одну в нашей кровати…

Я тихонько встала, собрала разбросанные вещи и поспешила в свою каюту. Там велела налить себе ванну. Купалась я очень долго, вспоминая и анализируя минувшую ночь. Не могу сказать, что младший Шереметьев был более искусным любовником, чем мой Федя, нет. Может быть, даже чуть похуже… Ну как вам объяснить? Ростом, что ли, не вышел… Смешно, но было в нём что-то такое, чего и в помине не было ни у одного из моих кавалеров. Какой-то умопомрачительный задор, особенный дух! Я практически не спала этой ночью, пребывая в какой-то полудреме. Даже когда он заснул, всё разглядывала его, убирала волосы со лба, как будто хотела запомнить каждую его черточку. И ушла с первыми лучами солнца. Я запомнила этот образ, он навсегда отпечатался в мозгу. Да, таких как он больше не было! «Папочка, ты сделал мне поистине неоценимый подарок!»

Я сладко потянулась и решила больше не ложиться. Посмотрев в окно, увидела, что солнце только начало окрашивать воду в розовый цвет. Я придумала полюбоваться рассветом. Выскользнув на палубу, зябко передернула плечами: было достаточно прохладно. Мокрые волосы шевелил прохладный ветерок, и мне захотелось во что-нибудь закутаться. Я попросила принести шаль, плед и горячего шоколада с добавлением сахара, молока и специй.

Удобно устроившись в глубоком кресле, я завернулась в шаль, а ноги укрыла пледом. И стала тихо наблюдать, как восходит солнце. Плавный ход корабля укачивал меня, вода чуть слышно плескалась о борта. Вставало солнце, большое и красное. Я обеими руками сжимала чашку с горячим напитком и была абсолютно счастлива. В эти редкие минуты я не думала ни о Федоре, ни о доме, ни о предстоящих событиях. Я просто смотрела на диск светила, поднимающийся над волнами. Смотрела на воду, которая окрашивалась в бледно-розовые тона, и думала о совершенно удивительных вещах. Я думала, что и без любви можно быть счастливой. Думала, что не все струны моей души тянутся обратно к дому. И если это одномоментно оборвать прямо здесь, то, наверное, можно будет добиться чего-то другого. Я думала, что радость насыщения жизнью заключается не только в соитии мужчины с женщиной. Это не так уж важно! Каждая клеточка души ощущала, что есть гораздо более глубокое взаимопонимание, более высокие чувства. А страсть, привязанности только сковывают. По сути, это плен, болезнь, зависимость – и от всего этого следует избавляться.

Я сидела и думала: чтобы почувствовать себя по-настоящему свободной, с сильными крыльями за спиной, ты должна избавиться от всего, что давит на тебя сверху. От сводов твоего дома, который стал темницей, от домочадцев, которые обрыдли тебе та-а-ак, что нет больше сил… Ты выбираешься из дома, делаешь глоток свободы и снова возвращаешься, чтобы упасть на колени и служить этому величественному каменному строению. Я подумала: чтобы быть по-настоящему вольной, надо распахнуть грудь навстречу теплому южному ветру, и тогда ты сможешь обрести свободу, и ничегошеньки не будет тянуть тебя обратно.

Я поняла: сладкая, страстная ночь может быть и без любви. Мысли могут быть легкими и приятными. Слёзы могут быть прозрачными, как алмазы. И у твоих ног будет сидеть тот, кто готов схватить их в ладони как самое драгоценное, что он когда-либо держал.

Я думала о том, что папенька, который так далеко, сейчас сидит и радостно потирает ладошки. Он ведь так услужливо позаботился о небольшом адюльтере для меня. И ему не важно, что я за несколько сот верст. И он не беспокоится за меня, не призывает вернуться и заняться чем-то противным для моего естества и сознания. А наоборот, отпустил и радуется… и надеется на продолжение.

Я думала, что Федор сейчас со всей суровостью допытывается у моих отцов: «Где же моя женушка?! Куда вы ее подевали?» И от этих мыслей меня снова посетила улыбка: «Пусть, пусть они все меня потеряют! Пусть не смогут меня найти месяцы… или годы». Но я уже знала, что этих лет не будет, не будет никаких годов и месяцев. Я знала, что всё это быстро пройдет, закончится. И мы с Николаем не сможем остаться вместе, нам с ним будет очень тяжело. Хотя…

Солнце вставало всё выше и выше и из красного начало превращаться в золотое. Становилось теплее, я снимала с себя одно покрывало за другим, пока не осталась лишь в тоненькой рубашке. Подошла к борту, взялась за него обеими руками, подставила лицо ветру. «Боже мой! Как хорошо! Что бы такого сделать, чтобы это никогда не кончалось?» Я не вспоминала ни Федора, ни Николая и уже забыла думать о минувшей ночи. Я мечтала только о том, как бы всегда вот так стоять на палубе – и чтобы ветер в лицо. «И ничего больше не надо: ни лошадей моих, ни дворцов – не хочу! Всё это темница, она стесняет меня. Я хочу стоять на палубе и плыть вперед. Чтобы сзади нагоняло, надувало паруса, и ветер нес мне новые удивительные свершения. И так – всю жизнь! А можно ли всю жизнь провести в море и ни к одному берегу ни разу не причалить? Нет, придется: воды, еды набрать… Ну, можно взять с собой кого-то, чтобы не скучно было. Надоест – высадить. И жить вот так: никому не принадлежать, себе только, чтобы все за счастье считали…

Вот представляешь, причалил ты к какому-нибудь берегу, оставил там детей, жену, мужа, еще что-то. И опять ушел. А потом, через несколько лет, причалил – а они тебя ждали, радуются, плачут. Спрашивают: «Где же ты был так долго, капитан?» А ты только улыбаешься и говоришь: «Могу с вами два вечера провести, постараюсь всё рассказать. А потом снова уйду! Ветер зовет, я пойду за ним!» И они все, открыв рот, смотрят и ловят каждое слово. Проходит два дня, и ты снова восходишь на свой корабль, раздуваешь паруса, встаешь за штурвал и плывешь… Один остров скрылся, другой. Как же хорошо! Что, интересно, для этого надо? А?»

День наступил, становилось жарко. Николай по-прежнему продолжал валяться в кровати, видимо, спал. У высокопоставленных вельмож это было в обычае. Но я всё-таки решила пойти разбудить его. Попросила сделать ему кофию: крепкого, ароматного. Но не стала относить его сама: пусть это делают слуги.

Я зашла к нему, накинув на плечи легкий плед. Он лежал на животе, беспокойно ворочаясь, руки разметались, волосы прилипли, на лбу выступили капельки пота. Возможно, ему что-то снилось. Я подошла, убрала волосы, промокнула лоб краешком платка. Он открыл глаза и сказал:

– Здравствуй, Наташа.

– Привет! – ответила я. – Ну как ты? Выспался?

– Да-а-а… знаешь, мне снилась ты. И наша ночь как будто продолжалась. Иди ко мне, – вытянул он руки.

Я поежилась и поплотнее завернулась в плед.

– Ну что же ты? Ведь мы больше не играем. Наигрались от души. Иди ко мне, мне хочется нежности.

– Нежности?

Я тихонечко села на кровать.

– Нежности… Ах, вот ты какой! Ты, оказывается, хороший, – улыбнулась я.

– Самый обычный… Я не обижаюсь на твои слова, Наташа, просто сейчас хочется нежности. Иди ко мне.

Я не смогла воспротивиться. Легла, прижалась к нему крепко-крепко. Он гладил меня по плечам, по спине. Ничего не говорил, никаких комплиментов. Мы просто тихо лежали рядом. Но я знала, о чём он думает. Николай как будто заранее прощался со мной, словно ему было мало времени, отведенного нам в этом коротком путешествии. Он всё понимал, да и я – тоже. Потому и не мешала. Он старался запомнить каждую черточку, каждый волосок на моем теле, каждую ямку, каждую родинку – всё. Он не покрывал мое тело поцелуями, просто старался запомнить меня такой, какой представлял, какой хотел видеть. Он всё понимал, и я была ему за это благодарна. Он продолжал меня гладить, и я ему позволяла. Но потом ему это наскучило, он вскочил и сказал:

– Ну, хватит сантиментов. Всё! Достаточно! Надо привыкать к тому, что мы высокородные молодые люди. И негоже нам сопли распускать: мы имеем право на большее. Ты, наверное, заслуживаешь лучшего мужа, и он у тебя, думаю, вскорости появится. А я достоин лучшей жены: более спокойной, тихой и услужливой, – он вздохнул. – Я знаю, знаю, можешь ничего не говорить. Я жалею лишь об одном: что поздно встретил тебя, что не успел в этой жизни сделать ничего такого, за что мне сверху дали бы роскошный подарок – в виде твоей любви ко мне.

Нам оставалось находиться в пути совсем немного, около недели. Это время мы провели чинно и благородно. Он был услужливым, галантным кавалером. Я вела себя как высокородная дама, надевала платья, которыми он меня одаривал, каждый день меняла драгоценности, носила высокие прически, и речь моя текла как чистый ручей.

Да, время от времени мы были близки, но связь уже не была такой игривой и яркой. Но она случалась, потому что мы были вдвоем, он мужчина, а я женщина, молодые и привлекательные. Мы с ним оба как будто что-то поняли в тот день, когда он пытался запомнить каждую ямку, каждый волосок на моем теле. Мы словно приняли эту неизбежность и знали, что от нее никуда не деться. Как будто покорились, подчинились судьбе, которая шептала, что нам не суждено остаться вместе, не суждено век наслаждаться друг другом.

Страсти наши поутихли. Я всё чаще перебирала письма юной королевы, которые папенька любезно передал мне вместе с дневником. Я всегда улыбалась, вспоминая о папеньке и держа в руках эти письма. Снова и снова вчитывалась во французские фразы, вспоминая певучий язык. Выговаривала редкие, необычные слова, тренировалась, старалась произносить их без запинок. Моим помощником в этих занятиях иногда становился Николай. Он сидел напротив, и мы разыгрывали шутливые сценки. Например, я услужливо кланялась ему, учась опускаться в реверансе как можно ниже. По этикету, когда королева будет подавать мне руку, нужно присесть так, чтобы ее силуэт выглядел намного выше и стройнее, чем мой. Николай напоминал мне о каких-то давно забытых вещах… Например, как правильно держать веер. Или правильно складывать руки, когда они спокойно лежат поверх юбки. Я совсем позабыла о таких тонкостях. Ах, мой милый, мой хороший, нестрогий мой учитель! Он был так похож на меня, так близок и далек одновременно. Я была благодарна ему за всё. Мне не было с ним скучно ни одной минуты. Я раскрепостилась в общении с ним настолько, что рассказала некоторые семейные секретики, совсем небольшие, и мы весело хохотали, например, над тем, как напыщенно ведет себя граф, когда появляется в обществе. Я даже немного рассказала ему о Федьке. Он всё время удивленно вскидывал брови и говорил:

– Ка-а-ак?! Ты-ы-ы?! Не может такого быть! Ты меня обманываешь. Ты вновь играешь со мной, шутишь, Наташа. Я прошу этого не делать. Никогда не поверю, что ты помчалась в какую-то далекую заснеженную деревню. Хотя… Наташа, всё, что ты рассказываешь, очень привлекательно и заманчиво для меня. Ведь я, честно тебе признаюсь, ни из-за одной юбки никогда не решился бы на такие мучения.

Я в красках описывала ему, гримасничая и кривляясь, свои отношения с матерью Федора, и мы оба покатывались со смеху, держась за животы. Нам было хорошо и очень весело вдвоем. Как правило, утром мы назначали беседы и занятия по этикету, а вечером я снова перечитывала переписку и вела дневник. Я всё чаще и чаще представляла, как увижу Антуанетту и что буду ей говорить. Не растеряюсь ли от нахлынувших чувств…

Глава 154. Переписка с Марией Антуанеттой

Мария Антуанетта с детства вела дневник, и, когда мы с ней начали переписываться, она прислала мне выдержки из него, те, что касались меня. А я, в свою очередь, некоторые письма, написанные Антуанетте, копировала для себя и складывала в сундучок. Иногда при написании следующего письма мне нужно было вспомнить, о чём я уже рассказывала. И вот теперь я держу нашу переписку в руках, и слёзы умиления катятся по моим щекам, хотя я далеко не сентиментальная барышня.

…«Моя милая Натали, ты очень дорога мне, я ценю нашу дружбу и хочу, чтобы ты знала, что я всегда помню о тебе и о том, как мы познакомились…»

…«Я, Мария Антуанетта, с детства веду дневник, в котором записываю самые яркие впечатления своей жизни. Я, живущая в мрачном чопорном дворце, пытаюсь поймать каждый светлый лучик, который сумеет пробиться в мои комнаты сквозь темные занавеси тяжелых гардин. Я жаждала получать свет и тепло от рук матери, мудрость – из слов отца и старших братьев. Но я отличалась от них, я никогда не была скованной, не имею жесткого нрава. Хотела просто расти, словно цветок на солнечной поляне, чтобы каждый мой день был озарен солнцем. Это достаточно трудно в нашем доме, но в моей жизни было одно обстоятельство, которое принесло мне неописуемую радость. Это знакомство с девочкой из России по имени Наташа…»

…«Мне не было еще и десяти, когда в наш дом приехали важные мужи из России с миссией к моей великой матери, королеве Австрии Марии Терезии. С ними – девочка немного младше меня, Натали. Ей было, наверное, лет семь. Румяная, с таким необычным цветом волос… до сих пор его помню. От нее исходил удивительный запах: она очень вкусно пахла какими-то булочками. И казалось, что ее с ног до головы обсыпали корицей, и даже чуть-чуть осталось на маленьком носике – в виде россыпи необычайно прекрасных, таких трогательных веснушек. Такой она показалась мне тогда…»

…«Натали сопровождали двое мужчин, один красивый и статный, а второй постарше, невысокого роста, но тоже приятной наружности. Вместе с ней они сделали небольшой круг по окрестностям моего дворца – тогда еще моего. Они редко отпускали ее от себя, но нам всё же удалось провести немножко времени вдвоем. Она тогда плохо говорила на иностранных языках. На моем родном – лишь отдельные слова, а на французском едва понимала.

Я учила французский с детства, это был мой второй язык, и мне не составляло труда изъясняться на нём, но для нее это было сложно. Потому мы просто глядели друг другу в глаза, держась за руки, и весело смеялись над своим забавным непониманием.

Благодаря ее приезду я смогла выходить из-под гнета тяжелых сводов дворца на лужайки и в парки, и матушка совершенно не следила за мной во время наших прогулок. Мы практически не понимали друг друга, но я чувствовала в ней тот самый огонек, света которого мне всегда так не хватало. «Маленькая милашка», – так нарекла я тогда Натали. Не понимая ее русских слов и странных жестов, я понимала ее природу, и мне казалось, что Наташа так же понимает мою. Ее руки были подобны крыльям, она всегда их высоко поднимала. Видя, что я не знаю ее языка, она активно жестикулировала, и мне всё сразу становилось понятно.

Пробыли они тогда совсем недолго, может быть, дней шесть или семь, и отправились далее, по делам ее отца. Я так и не поняла, который из мужчин был Наташиным кровным родственником. Мне сказали, что они направляются в Париж по каким-то государственным делам. С ней совсем не хотелось расставаться. Нам помогли с переводом прощальных слов, мы обнялись и клятвенно пообещали не забывать друг друга…»

…«Прошло много времени. Я не писала ей и практически о ней не вспоминала: моя хорошенькая головка тогда была занята другим. Но вдруг, когда мне было около тринадцати лет, я получила от Наташи короткое письмо:

«Моя милая Антуанетта, это пишет тебе Натали… Я постоянно вспоминаю о драгоценных для меня минутах нашей встречи. Про то, как мы гуляли, смеялись, и о том, что я совершенно не понимала, что ты мне тогда говорила. Но сейчас я в совершенстве выучила французский язык, и он стал для меня вторым родным. Теперь, моя дорогая, я способна грамотно излагать свои мысли и правильно писать слова, поэтому прошу твоего согласия на переписку между нами…»

…Она называла меня очень смешно: «милая», «дорогая». Эти слова не отзывались в моей природе, в моем сердце. Смешно это было, так по-русски. Но надо отдать ей должное: она действительно великолепно выучила французский, на котором мы с ней в дальнейшем и стали общаться…»

…«Дорогая Натали, я прекрасно помню тебя. Это был драгоценный момент моего детства, и я готова отвечать на каждое твое письмо. И каждый раз буду с нетерпением ждать твоего нового послания. Я постараюсь дать тебе немножко больше представления о себе. Ведь теперь, когда мы можем легко понимать друг друга, у нас есть возможность общаться свободно. Мы с тобой очень похожи. Мне особенно запомнилось, что в тебе в избытке той свободы и жизнелюбия, которых мне так не хватало в моем дворце, среди мрачных фрейлин и тягостных разговоров о благе государства. Это всё очень далеко от моих интересов, от истинных потребностей моей души…»

…«О моя дражайшая Антуанетта, как же я рада, что наша переписка наконец-то началась. Я страстно желаю снова посетить твой дворец и обязательно навещу тебя. Правда, он немного мрачноват, но ты, моя драгоценная подруга, освещаешь его, словно солнце. Очень надеюсь, что скоро мне представится подходящий случай. Я поступила в пансион благородных девиц, где нас учат хорошим манерам. Я стала прекрасно танцевать, и когда смогу посетить Вену, надеюсь заткнуть европейских дам за пояс своими новыми умениями.

Как же мне радостно обо всём тебе писать! Моим обучением ведает мадам, она обучает нас по всем правилам французского этикета, которому обязательно стараются следовать все знатные дамы в Петербурге…»

…«Мне это лестно и приятно слышать, Натали. Но, к сожалению, мы вряд ли сможем встретиться в Вене. Я уже знаю о далеко идущих планах своей матери в отношении моей дальнейшей судьбы. Я скоро должна буду покинуть не очень мною любимое, но всё же родное гнездо. А отправлюсь я прямиком в сердце Франции, в Версаль. Предстоящее замужество меня не сильно пугает, наоборот, я в ожидании счастливого приключения.

Я так обрадовалась переписке с тобой, Натали. Мне захотелось, чтобы мы с тобой подружились. Возможности обзавестись подругами на родине у меня не было. И все, кто меня окружает, имеют отношение либо к австрийскому, либо к французскому королевскому дому. Это безумно скучные фрейлины, не обладающие тем жизнелюбием, которым обладаешь ты, Натали…»

Вот еще строчки из дневника:

…«В каждом из следующих писем Натали рассказывала мне, как росла, как становилась прекрасным цветком. Говорила, что лепестки ее делаются бархатными и она превращается в девушку. Потом Натали поведала мне тайну своего рождения. Я была удивлена, что она имеет настолько благородную кровь, ведь имя ее отца известно далеко за пределами России. И при австрийском, и при французском дворе его фамилия звучала много раз. Я даже знала, что письма моей матери, направляемые прямиком российской императрице, содержали упоминание этой фамилии. Наташа рассказала мне свою тайну и попросила ни с кем ею не делиться:

«Это тайна за семью печатями, милая Антуанетта, но придет время, и каждую из печатей я вскрою своим ножичком для писем, которым так нетерпеливо открываю твои послания…»

И вновь дневник:

…«Мы условились, что, несмотря на мой новый статус, так и будем называть друг друга по имени. Я написала ей о своем предстоящем замужестве и переезде во Францию. Я была приятно взволнована тем, что должна стать дофиной французского двора, и пыталась перерисовать для нее портрет Людовика, которому меня прочили в жены яростно опекавшие меня родственники. Но так как рисовать я умела плохо, мне хорошо удавались лишь силуэты. Из моего портрета она ничего не поняла и смеялась надо мной в своих письмах:

«Антуанетта, французская дофина обязана владеть кистью так же прекрасно, как и пером. Думается мне, что австрийской и французской принцессе подобает начать учиться живописи…»

…«Я совершенно на нее не обиделась и искренне смеялась над тем, что она пишет. С каждым письмом она словно становилась старше – другой, незнакомой, загадочной Натали. С тех пор как я узнала тайну ее рождения, Наташа сообщила мне, что у нее два отчества: Дмитриевна и Григорьевна. Это так по-русски… На моей родине никто не обращается ни к кому по отчеству, называют только имя и титул.

Матушка объявила мне, что замуж я выйду скоро. Мне отчего-то захотелось сообщить Натали об этом, соблюдая русские традиции. Она многому училась у меня, а я у нее. И уже в следующем письме я написала: «Дорогая Наталья Григорьевна! Рада сообщить вам, что завтра утром отбываю из дома и готова переступить французскую границу…»

Отложив в сторону письма Антуанетты и дневник, я улыбнулась:

– Как давно и в то же время недавно это было…

Перебирая сейчас ее письма, я думала: как хорошо, что я смогу еще раз увидеть мою подругу. Вот записи Антуанетты, в которых она рассказывает о своем приезде во Францию и свадьбе, а вот письмо, где сплетничает о своем муже. Она представляла его совсем другим, но совершенно не жалуется: во Франции ей живется гораздо лучше и свободнее, чем под крылом у дражайшей матушки…

…«Наталья Григорьевна, хочу сообщить вам, что король Франции почил и в скором времени я стану королевой этой страны. И я хотела попросить вас, чтобы вы помолились за меня перед своими русскими иконами и попросили у Спасителя, чтобы жизнь в новом статусе не стала для меня слишком обременительной…»

Из дневника:

…«Я не получила тогда ответа именно на эту просьбу, но, уже намного позже, мне пришло письмо следующего содержания:

«Моя милая Антуанетта! Я, наверное, уже опоздала сжать за тебя кулачки перед ликами наших икон, но спешу огорчить тебя, моя милая подруга. Прекрасные лица святых отвернулись от меня, и я больше не могу с ними говорить. Но я прошу не лить слезы по моей безвременно потерянной душе: спешу порадовать тебя событием, которое произошло со мной так неожиданно. Я совершенно бесповоротно и очень сильно влюбилась! Милая Антуанетта, в этом письме я хочу рассказать тебе всё без утайки…

Я встретила и полюбила темноволосого обольстительного юношу, которого случайно увидела в полку, где мой названый отец занимает довольно высокий пост. Глаза наши встретились, и я поняла, что он предназначен лишь для меня и дышит лишь для того, чтобы смотреть в мои глаза…»

…«Я внимательно прочла и хочу сказать тебе, Натали, как я всё поняла и почувствовала. От твоего письма веяло граничащей с безумством гордостью молодой девушки, которой впервые удалось пережить такие сильные чувства. Знаешь, Наташа, я даже испытала некую зависть. Я уже стала королевой, я давно, как мне кажется, замужем, но ни с чем подобным не знакома до сих пор. Твоя откровенность, которая была предназначена лишь для моих ушей (то есть глаз, разумеется), я бы даже сказала, расстроила меня. Мой муж, король Людовик, интересуется всем чем угодно, только не мной… и это ввергает меня в печаль.

Прочитав о твоих чувствах, я подумала тогда: как могли они возникнуть у девушки, выросшей в столь суровой стране. Не сердись, я пишу как чувствую. Ваша Россия видится мне совершенно дремучей, очень далекой и снежной. О ней рассказывают страшное: говорят, что ты живешь в краю лютых морозов и грубых людей… и на вершине всего этого такая же грубая правительница. Таковой мне представила ее моя матушка. Из ее писем я узнала, что Екатерина, будучи иностранкой, приняла вашу веру и следует всем вашим дремучим обычаям. Как, скажи, среди всего этого можно обрести столь нежные и теплые чувства?

Ответь мне… Как ты, Наташа, смогла найти это чувство раньше, чем я? Я, живущая в изнеженной стране, где под моими ногами должен бы стелиться ковер из всех тех чувств, которые ты так ярко описывала… Каждое твое слово наполнено жизненной силой и желанием обладать этим юношей. Я жду подробностей о каждом твоем дне, пиши мне, пожалуйста…»

Из дневника:

…«Для меня ее письма сродни французскому представлению о любви. Я великолепно образована и прекрасно воспитана, в моей библиотеке множество книг об этом великом чувстве. И пусть они созданы лучшими писателями, читать их менее интересно, чем письма, наполненные любовью живой юной девушки к молодому мужчине. Ты лично знаешь эту девушку, и всё это происходит прямо сейчас…»

…«Наташа, ты написала мне еще несколько писем. Они пришли почти одновременно, и одно противоречивее другого. То ты готова была вырвать сердце из груди и вложить в руку любимому так, чтобы оно билось у него на ладони. И он слышал бы каждый его стук и, глядя на это сердце, лишь шептал твое имя. То ты уже готова вырвать из груди его сердце. Но не положить на свою ладонь, чтобы слышать его стук, а крепко сжать его, да так, чтобы из этого несчастного сердца потекла кровь. И ты жаждешь это увидеть… А третье твое письмо наполнено каким-то обреченным спокойствием – так мне показалось… Словно что-то очень тяжелое положили на тебя сверху, и оно не дает тебе поднять голову. Ты описываешь погоду в Петербурге и проводишь сравнение между нею и своим внутренним состоянием. И всё это так удручающе уныло, что я даже не смогла дочитать письмо до конца, отбросила в сторону… Нужно что-то ответить тебе, а я совершенно не нахожу слов. Но всё же попробую…

Наташа! Любовь – это прекрасное чувство, и ты похожа на голубку, которая порхает над цветущим полем и вдыхает его ароматы. Любовь не должна причинять боль! Зачем ты хочешь связать свою жизнь с дикарем из племени? Мне страшно, мне кажется… боюсь даже написать… что однажды он как людоед сожрет тебя… Нужно уходить сразу и бесповоротно, не оглядываясь на того, кто посмел причинить тебе страдания… Приезжай ко мне во Францию, я покажу тебе совсем иной мир. И вот что я скажу тебе, милая: если я раньше завидовала твоему чувству, то сейчас рада, что избавлена от подобных страстей…»

Из дневника:

…«Я пыталась подбодрить ее и всё же выяснить больше о личности этого странного человека, который вызывает в ней шторм, подобный тому, который происходит на море. Долго не было мне ответа…»

…«Имея легкий нрав и ту особенность, что, не получая от кого-либо известий, я могу запросто забыть о нём на какое-то время, я перестала ждать писем от Натали. Вокруг меня бурлила жизнь…

…Наташа не ответила. До меня доходили слухи о том, что ее родной отец посещал австрийский, а затем французский двор по каким-то государственным делам. Он с большой пышностью и весельем проводил там время, но Наташи рядом не было. Как только я слышала его громкую звучную фамилию, то думала о ней. Мне даже сказали, что так у вас называется какая-то величавая птица. Со временем я перестала думать, почему Натали мне не отвечает. Моя голова была занята множеством собственных проблем, главная из которых – мой ненавистный муж. Я никак не могла совладать с ним, а мне этого очень хотелось… Сильно раздражали меня неугодные фаворитки и сплетни нашего двора. Они всё дальше и дальше отодвигали меня от воспоминаний о Натали. Никогда мне не нравилось называть ее Натальей Григорьевной, это звучало слишком грубо и слишком по-русски…»

Это было последнее письмо, в которое Антуанетта вложила листки из дневника со своими записями обо мне. В силу того, что я бешено кружилась в водовороте событий своей жизни, я так и не ответила ей больше.

– Милая Антуанетта, скоро мы увидимся, и я всё подробно тебе расскажу. Ах, как мне хочется тебя увидеть! Только бы ты не посчитала меня грубой и невоспитанной из-за того, что наша переписка так нелепо оборвалась.

Под влиянием прочитанного я стала вспоминать то время, когда мы с ней были девчонками. Мы с удовольствием пускались в долгие эпистолярные рассуждения… две безмозглые сикилявки, одна австрийская, другая русская. Мы обсуждали судьбы наших государств и печалились, что не сумеем выйти замуж по любви: высокопоставленные родичи обязательно подсуропят кого-нибудь страшненького и совершенно беспомощного в любовных делах. Я улыбалась, перебирая эти письма. Я нюхала бумагу, на которой ее рукой были начертаны изящные строки, и с нетерпением ждала встречи.

Наконец-то мы причалили к берегу. Порт, где мы сошли, находился за несколько сот верст от Версаля, куда мы направлялись.

Николай наконец-то поведал мне, что эта поездка была им спланирована. Я больше не сомневалась, что в сговоре с моим отцом находился не только старший Шереметьев, но и граф Орлов.

Я сошла на берег с легкой грустью. С тоской обернувшись назад, увидела, как фрегат плавно покачивается и тонет в лучах садящегося солнца. Вместе с ним как бы тонули и мои мечты. Вместе с этим светом меркли мои надежды. Я поняла, что от судьбы не уйдешь! И кто бы что ни планировал заранее, ничто не может изменить судьбу. А что от моей судьбы я не убегу, так это точно! И мне надо идти вперед! Да, всё, что со мной случилось, было прекрасно. Я ни о чём не жалею!

Я спокойно стояла и ждала, пока вещи отнесут на берег и мы сможем продолжать путешествие.

Не буду описывать дорогу в Версаль. Когда до него оставалось всего несколько верст, нам подали королевские экипажи, присланные из дворца. На Николае вновь красовался его замшевый дорожный костюм, а я была одета в подаренное им великолепное платье, изумрудного цвета и шею мою украшали тоже изумруды.

Я уже знала, что нас ждут и все осведомлены о нашем приезде. Я поняла, что Антуанетта помнит меня. Она, наверное, так же перебирала мои письма, вспоминала, улыбалась и ждала. Ждала этой встречи, мне представлялось, даже с какой-то робостью, которой была наделена изначально, ведь у нее не было той свободы, которую всегда имела я. Хотя она вполне могла измениться, ведь из дофины она уже стала королевой, и кто его знает, чем обернется для меня эта встреча…

Антуанетта постаралась… Я с гордостью села в карету, прибывшую за мной. Николай устроился в экипаже, присланном за ним. Я закрыла глаза и тихо прошептала:

– Здравствуй, Франция!

Глава 155. Незабываемый версаль. Встреча

Подъехав к дворцу, я открыла рот от изумления: моему взору предстали удивительные красоты. Высокая золотая ограда отделяла нас от королевского парка – особую вычурность золотым воротам придавал герб, изображенный в виде солнца, над которым возвышалась корона. За оградой просматривался огромный садово-парковый ансамбль с четко очерченными аллеями, выстроенными будто по линеечке. Нам любезно отворили, и мы проехали внутрь.

Я сразу же узнала ее. Антуанетта стояла на пороге дворца, окруженная фрейлинами. Первым представился Николай, а я присела в глубоком реверансе, низко опустив голову.

– Натали! Как же я рада видеть тебя! Подними глаза.

– Ваше величество, почту за честь поцеловать вам руку.

Но произошло неожиданное. Королева, отбросив все условности, шагнула навстречу и крепко обняла меня. Вы бы видели глаза ее фрейлин! Они открыли рты и в изумлении смотрели на меня, видимо, сразу позабыв все самые живописные сплетни, которые обсуждали между собой. «Что же это? Что это за русская выскочка, которую наша королева одарила своим вниманием, да еще столь необычным образом?» – видимо, думали они…

…Забегу немного вперед. Я держала в руках дневник французской королевы Марии Антуанетты – ту его часть, которую она посвятила мне. Она описывала в нём самые яркие моменты моего пребывания во Франции и прислала мне это сокровище перед самой моей свадьбой. Я могла бы и сама рассказать, но уж такова моя природа – не в силах упустить случая, хочу вставить в рассказ повествование, начертанное рукою самой французской королевы…

Из дневника:

…«Прогуливаясь по парку, я непринужденно беседовала с одной из фрейлин, – пишет Мария Антуанетта. – Мы обсуждали последние сплетни, связанные с мадам Мари-Жанной Дюбарри, говорили о том, что с ней случилось после кончины короля. Она была его последней привязанностью и покинула дворец в связи с его смертью. Прошло больше трех лет, но она по-прежнему продолжала будоражить умы. Я никогда не любила ее и испытывала к ней глубочайшее презрение, но у французских ювелиров осталось на руках ее великолепное бриллиантовое ожерелье громадной стоимости. После смерти короля фаворитка лишилась всех своих богатств, и теперь ювелиры искали покупателя для этой вещи – в моем лице. Буквально перед приездом Натали они пытались через фрейлину, герцогиню де Полиньяк, склонить меня к приобретению уникальной драгоценности. За ожерелье просили непомерно много, даже для королевы, к тому же, я не могла отделаться от чувства брезгливости к бывшей его владелице… С другой стороны, украшение того стоило. Я была несколько растеряна и не знала, какое решение принять…

И тут мне доложили, что через неделю во дворец прибудет русская делегация, которую будет встречать мой супруг Людовик, и передали письмо, где сообщалось, что на одном из кораблей во Францию прибывают Николай Петрович Шереметьев и Наталья Григорьевна Орлова. Увидев в послании знакомую с детства фамилию, я не на шутку разволновалась, хотя подобные эмоции были мне совсем не свойственны. Я ждала от этой встречи чего-то особенного, сама не понимая, почему это со мной происходит. Ожидание появления Натали в моих владениях переносило меня в далекое-далекое детство. Я пыталась вспомнить эту девушку, хотела представить, как она выглядит теперь, но все мои попытки были тщетны.

Прошло буквально восемь дней, и она вступила на аллеи моего парка. Моя любимая розовая аллея… Она вышагивала по ней так уверенно, так красиво, что я залюбовалась ею, словно редким, диковинным цветком, вдруг выросшим среди привычных мне и от этого ставших уже обыденными роз. «Ах, какой же красавицей она стала, совсем не похожа на француженку!» – подумалось мне. Из маленькой конопатой девчушки с чуть тронутыми рыжиной волосами выросла такая замечательная девушка. Она была чуть выше меня, одета в роскошное платье цвета темного изумруда, точеный стан затянут в тугой корсет. Она напоминала статуэтку, сделанную гениальным художником. Длинные волосы свободно падали на плечи крупными локонами и слегка развевались на ветру, они блестели на солнце, словно ее голова была посыпана золотой пылью.

Мне так хотелось, как в детстве, забыв о королевском статусе и строгих правилах этикета, побежать к ней навстречу, крепко обнять, прижать к себе. Но, вспомнив о предписанном мне поведении, я остановилась на месте. Я Мария Антуанетта, французская королева, а Натали приехала ко мне с визитом.

Давняя переписка накладывала особый отпечаток на нашу дружбу. Знаю, она не забыла ни одного нашего письма, но это не помешало ей соблюсти правила этикета, которым, как я знала, Натали прилежно училась все эти годы. Да, она была прекрасно воспитана. Ее осанка сделалась прямой, лицо приобрело великосветское выражение. Натали медленно приближалась, а мне стоило большого труда устоять на месте. Но вдруг я увидела, что ее широкими шагами обгоняет мужская фигура. Я пыталась вглядеться в лицо гостя, но не смогла увидеть знакомых черт и поняла, что совершенно не знаю этого молодого господина с изысканными манерами и гордой осанкой. Меня удивил его нос: он слегка напоминал сладкий французский картофель. Он подошел ближе и согнул спину в учтивом поклоне.

– Шереметьев моя фамилия. Ваше величество, мой отец бывал здесь по делам государства Российского. Я не имею чести знать вас лично…

«Николай Шереметьев… меня предупреждали о его приезде, – подумалось мне, – но я совсем о нём забыла…»

Я протянула ему руку. Он взял ее, прикоснулся губами и почему-то долго не отпускал. Натали присела в глубоком реверансе, боясь смотреть мне в глаза. «К чёрту условности, к чёрту этикет! Он мне безумно надоел!» – подумала я и шагнула к ней, раскрыв объятия.

– Ma chère Natalie. Comme je suis contente de te voir! Je ne t’ai jamais oublié et je me souviens de notre amitié. (Дорогая Натали. Как же я рада видеть тебя! Я никогда не забывала о тебе и помню о нашей дружбе.) – сказала я.

Она по-прежнему стояла, не поднимая глаз. Но я разглядела лицо, скрытое под густыми волосами, – она улыбалась.

– У-у-у, сharmant. Подними глаза.

– Ваше величество, – наконец ответила она, – я почту за честь поцеловать вашу руку.

И уже потянулась было к ней… Но здесь Версаль. И особые устои, мои порядки. Здесь нет той чопорности, которая была при дворе моей матушки. Это моя свобода, здесь я устанавливаю правила и могу с легкостью их нарушать.

– Да оставь ты мою руку! Сейчас же, немедленно прекрати эти реверансы!

Я подошла и крепко прижала ее к себе. О, я видела, как потрясло это моих фрейлин, как они пожирали глазами столь дикую для них сцену. Я чуть не рассмеялась, глядя на их глупые лица. Мы постояли, обнявшись, какое-то время, а затем она посмотрела мне в лицо и прошептала:

– Такой я вас и представляла, ваше величество.

– «Тебя» – и никаких возражений! Оставь условности, Натали, для тебя я просто Антуанетта. Я приказываю, если хочешь!

– Хорошо. Тебя, милая Антуанетта, – очаровательно улыбнулась Наташа.

Я сняла перчатки, отбросила их и голыми руками взяла ее лицо в ладони.

– Натали, ты выглядишь великолепно, ты достойна этого дворца! Да что там дворца, – вся Франция будет тебе рукоплескать! Какая же ты красавица! Я даже немного завидую.

– Как приятно, – улыбнулась она в ответ, – что мне изволит завидовать сама французская королева.

– Ах, милая, оставь: королевой я стала совсем недавно, всего лишь три года назад, а дружим мы с тобой больше десяти. Ну, пойдем же. Я покажу тебе Версаль.

Взявшись за руки, мы с ней пошли гулять вдвоем под недоуменными взглядами моих фрейлин.

– Знаешь, Наташа, сколько прекрасного тебя здесь ждет!»…

Я ненадолго прерву рассказ королевы, потому что хочу передать впечатление, которое на меня произвел дворец. Антуанетте в ту пору было 22 года, а приехала она во Францию в 14, став дофиной и женой Людовика XVI, тогда еще тоже дофина и внука царствующего короля, Людовика XV. Она успела привыкнуть к Версалю, поэтому дворец уже не будил в душе у юной королевы того восторга, какой он вызвал у меня.

Антуанетта встретила меня в роскошном Мраморном дворе, устланном до блеска отполированным природным камнем и с трех сторон окруженном стенами замка, сделанными из красного кирпича, перемежающегося с белым камнем. По фасаду выстроились скульптуры, а венчали дворец фигурные зубцы, напоминающие корону, окрашенную в цвет темной ночи и позолоченную.

За окнами центрального балкона, на втором этаже, была комната короля: «Его величество сейчас занят, но я обязательно тебя ему представлю», – шепнула мне Антуанетта.

Когда мы вошли во дворец, честно признаюсь, я не знала, на что в первую очередь обратить свой взор: ничего подобного в жизни не видела. Огромное количество картин на стенах, росписи на потолках, фрески, скульптуры, вычурная мебель, шелковые ковры, гобелены, бархатные драпировки… просто невозможно перечислить – и всё восхищало своей красотой.

Дворец был огромным, более семисот комнат и залов, обойти которые, наверное, нереально. Но самые роскошные венценосная подруга мне всё же показала. О некоторых я поведаю вначале, а о некоторых расскажу позже.

Верхний уровень, бельэтаж, предназначался для королевской семьи и важных особ, нижний – для придворных. Лестница королевы на ведет на ее половину.

Большая галерея – зала невиданных размеров – с первого взгляда поразила меня своим царственным великолепием. Я подняла голову к высоченному потолку, и она закружилась от блеска позолоты, красок росписи и сверкающего хрусталя огромных люстр. «Боже, как же слуги зажигают и гасят свечи на такой высоте?» – отчего-то подумалось мне.

Семнадцать арочных окон, обрамленных шторами из синего, шитого золотом шёлка, выстроились по одной стене. Им вторили точно такие же по форме зеркала в бронзовых оправах на противоположной, и в них отражались цветники Версальского парка. Я шагнула в сказку… и в этот момент зал осветили солнечные лучи. Невозможно описать словами игру бликов, которую мне посчастливилось увидеть… Свет, усиленный зеркалами, хрусталем и позолотой, насытил галерею необыкновенным сиянием и прозрачностью, ослепляя и потрясая воображение.

Между окнами и зеркалами – роскошные пилястры из красного мрамора, их капители покрыты золотом. Вдоль стен – серебряные канделябры с изображением подвигов Геркулеса и мраморные бюсты римских императоров. Очень оживляли галерею небольшие апельсиновые деревья в серебряных кашпо. Литая мебель из серебра, вазы из порфира, мраморные столы и серебряный трон – всё буквально кричало о несметных богатствах. Здесь состоялось бракосочетание Людовика и Антуанетты, также здесь устраивались особо пышные баллы, на одном из которых посчастливилось присутствовать и мне.

Большая галерея соединяла покои королевы с Grand apartments короля, которые начинались с Салона Войны. Соответственно, половина Антуанетты начиналась с Салона Мира, большого официального кабинета королевы. Роспись на потолке там изображала Францию, коронованную славой, а над камином красовался большой овальный барельеф: дед Людовика XV, дарующий мир Европе.

Вестибюль, изукрашенный росписью, олицетворяющей добродетели, предназначался для совместных обедов короля и королевы.

В спальне Антуанетты стены покрывали золоченая лепнина, портреты и живописные панно, говорящие о статусе владелицы покоев. От обилия золота в глазах запрыгали солнечные зайчики. На первый взгляд такая роскошь показалась мне чрезмерной, но я не подала виду.

Главное место в покоях занимала огромная королевская кровать с балдахином и золоченой балюстрадой. Балдахин из роскошного шелка, где на фоне цвета шампань вытканы разноцветные цветы и павлиньи перья, был фалдами собран к потолку и украшен белыми страусовыми перьями с изображением золотого петуха. «Это символ Франции», – подсказала мне подруга. Завязанные в банты ленты с четырех сторон спускались до самого пола. В спальне витал аромат цветов и масел: Антуанетта не любила терпкие запахи, предпочитала легкие и свежие.

Она рассказала мне, что доступ в будуар ее величества дозволен лишь самым приближенным особам. «За бокалом шампанского или чашкой чая здесь, моя дорогая, обсуждаются светские сплетни, наряды, а иногда… да-да, не удивляйся… решаются судьбы», – загадочно улыбнулась королева.

И скоро я поняла, что мое первое впечатление ошибочно: в этой роскоши не было ничего излишнего, а у Антуанетты, несомненно, тонкий изысканный вкус. Безделушки, принадлежащие ей, вызывали восхищение, как и ее наряды. Мы заглянули в гардеробную: под туалеты на ее половине было выделено целых три комнаты. Королева поведала мне, что каждую неделю заказывает 18 пар новых перчаток с ароматами фиалки, гиацинта и гвоздики и 4 пары обуви. Платья тоже шились десятками: «Вот, посмотри, Натали: это платье называется „Нескромное удовольствие“, это „Волнение сердца“, а это „Сдержанные вздохи“. Вот мои любимые сумочки – не правда ли, они восхитительны?» Это не было расточительным капризом, ведь в течение дня королева минимум трижды меняла наряд. Сначала она надевала платье для утренней мессы, потом меняла его на шелковое дневное, а то – на вечернее платье из бархата. В Оперу или для бала требовался отдельный туалет, как и для официальных приемов…

Антуанетта провела меня в Дворянский салон, зал для приема иностранных послов. Там мне особо запомнилась роспись потолка – плафон, где Гермес, покровитель искусств, изображен в окружении Пенелопы, Сафо, Аспазии и Церезины.

Я в восхищении крутила головой: дворец был сказочно красив и богат. Видя, что от впечатлений у меня кружится голова, Антуанетта не скрывала удовольствия.

Дальнейшее повествование я вновь хочу уступить моей подруге-королеве…

Глава 156. Подарки королевы

…«– Натали, сейчас тебе покажут твою комнату. Она недалеко от моих покоев. Пусть мне дадут знать, когда ты отдохнешь с дороги, хочу тебе еще кое-что показать…

Часа через полтора мы с ней отправились в мои гардеробные.

– Я хочу сделать тебе подарки. Выбирай всё, что любезно твоему глазу. Сумочки, туфли, ткани для платьев… Вот, посмотри, огромная коллекция вееров с драгоценными камнями, украшенных перьями редчайших птиц. Бери, что хочешь! Вечером я устрою прием в твою честь.

– Нет-нет, нет! – остановила она меня. – Моя королева…

– Пожалуйста, Наташа, оставь эти церемонии. Вернись в детство, в счастливые моменты первых наших встреч. И вспомни меня, маленькую девочку, которая так весело проводила с тобой время.

Наташе понадобилось сделать над собой усилие, чтобы принять ту форму общения, которую я хотела установить между нами. Вначале она никак не могла перешагнуть через себя. Все время путаясь, то называла меня «на вы», то обращалась ко мне «ваше королевское величество». Смешная девочка… Но, хочу заметить, несмотря на свою «стеснительность», вещи она выбирала очень уверенно и не отказалась ни от чего, что было ей предложено – ни от изысканных аксессуаров, ни от разнообразной обуви.

Я была во Франции законодательницей мод, дамы старались подражать мне, потому о несоблюдении этикета не могло быть и речи. В новом платье я могла появиться лишь один раз. Повторение наряда было бы признаком дурного тона, а некоторые не надевались мною никогда… Веера, смею вас заверить, Натали выбрала самые лучшие, ею были отложены великолепные ткани и платья. Я улыбалась, смотря, как тщательно она отбирает подарки, и даже, скажу вам, помогала ей в этом:

– Вот этот наряд, Наташа, безупречно подойдет к твоим глазам!

Меня забавляло и радовало, как она с опаской озиралась, боясь, что я ее остановлю, но я лишь улыбалась и подбадривала ее взглядом. После этого она степенно, никуда не торопясь, шла вдоль длинных шкафов. Складывалось впечатление, что Наташа привыкла к такой роскоши.

О, конечно, она остановилась у столика, где стояли духи. Сразу было видно, что это ее слабость. Запахи, их было множество, миллионы, витали в стенах моего дворца. Ей оказался интересен каждый. Она задавала вопросы, а я показывала красивые флаконы, один за другим.

– Натали, вот духи под названием La Fleur d’Oranger, в них тонко сочетаются мои любимые ноты цветов апельсина, фиалки, розы, нарцисса, ванили, муската, ириса и жасмина. Куда бы ты ни пошла, за тобой потянется изысканный шлейф незабываемого аромата…

Она приняла в дар всё самое лучшее. Понадобилась помощь четырех слуг, чтобы донести эти сокровища до ее покоев.

Разложив полученные дары по всей комнате, она радостно захлопала в ладоши, как тогда, в детстве. Это вызвало у меня улыбку умиления: я так хотела ее порадовать, мне было ничего не жалко для этого прекрасного создания.

– Натали, я распоряжусь, чтобы тебе приготовили такую же ванну, как мне. Я забочусь о коже не меньше, чем о нарядах. Хочу открыть тебе маленький секрет. Прибыв во Францию, я была крайне удивлена тем, как французы относятся к своему телу. Некоторые считали греховным мыться, чтобы не смыть с себя святую крещенскую воду, но при этом, рardon, воняли как черти. А чтобы не пахнуть так дурно, поливали себя парфюмом. Боже, от этого они смердели еще страшнее. У моей матушки Марии Терезии были другие порядки: меня с детства приучили к чистоте. И потому, прибыв сюда, я попыталась многое изменить. Как только я стала королевой, тут же изгнала из дворца всех «вонючек», обязав придворных мыться каждый день. Для этого в парке специально построили два небольших банных домика, для разных полов.

Я позвала придворную даму:

– Сделайте смесь из очищенного сладкого миндаля, сосновых орехов, льняных семян, корня алтея и луковиц лилии и каждый день добавляйте ее в ванну для гостьи.

– Антуанетта, – смущенно спросила меня Натали, – твоя кожа похожа на тончайший фарфор, но при этом румяна и свежа. А меня убеждали, что нынче в моде болезненная бледность…

– Ах, моя милая подружка, смею заметить, эта мода устарела. Сейчас я тебе всё расскажу и покажу. – Я обратилась к придворной даме: – Прикажите принести сюда все баночки с притираниями, которыми я пользуюсь.

Дама поклонилась и вышла. Через некоторое время служанки расставили перед Натали ароматно пахнущие склянки. Я видела, как у нее загорелись глаза.

– Милая Антуанетта, что это, расскажи мне, я сгораю от нетерпения!

– Знаешь ли, Натали, как с некоторых пор стали в шутку называть этот дворец? «Парфюмерный двор», и ты сейчас поймешь почему. Вот две дюжины перчаток, пропитанных пчелиным воском, розовой водой и маслом сладкого миндаля, чувствуешь их аромат? То-то. Ложись в них спать, и утром твои ручки будут мягкими как шелк. Вот грубый мешочек с отрубями, таким меня моют, когда я принимаю ванну. Вот масла и ароматические эссенции. Это мазь, с помощью которой можно убрать все ненужные волоски. Секрет красоты прост: нужно хорошенько отбелить кожу, а потом нанести пудру, немного румян и помаду. Открой эту баночку. Не правда ли, восхитительно пахнет розой? Скажу тебе по секрету, такой помадой пользуется даже король, только ароматы у него другие. Я очень люблю цветы и обязательно покажу тебе предмет своей гордости, истинной страсти. Как только я стала королевой, мне был подарен Малый Трианон – собственный маленький дворец. Там есть садик, где я выращиваю цветы.

– Антуанетта, вы… прости… ты меня восхищаешь. Я хочу от души поблагодарить за всё. Позволь, я обниму тебя, – и она шепнула мне на ушко, – ты превзошла все мои ожидания, ты истинная королева!

Смешная девчонка, право…

Вечером того дня я снова пришла к ней. Натали сидела возле большого зеркала, рассматривала и нюхала вновь приобретенные коробочки и флаконы и задумчиво расчесывала свои прекрасные волосы. Я подошла к ней со спины и посмотрела на ее отражение. Лицо было бледно и словно чем-то встревожено. Я обняла ее за плечи и спросила:

– Натали, ты чем-то опечалена? Что случилось?

И она рассказала мне, что вот-вот должна выйти замуж, но трусливо сбежала из России, совершенно сумасбродно и необдуманно. Она встретила в Москве этого удивительного Шереметьева, родовитого русского аристократа, и соблазнила его, выиграв ту игру, которую сама же им двоим и навязала. Я с удовольствием слушала ее, а потом спросила:

– Зачем тебе всё это нужно?

Она подняла глаза и, так же смотря на меня в зеркало, ответила вопросом на вопрос:

– А может, ты мне скажешь, зачем? Потому что я не могу найти ответа…

Это было бестактно с ее стороны, но я нисколько не обиделась, наоборот, сочла это очень остроумным и засмеялась:

– Ах, моя милая сумасбродка! Ты всё та же маленькая девочка!

Мы разговаривали, словно две подружки. Разделяющих нас барьеров больше не было.

– Нет, Антуанетта, нет! Я так стремительно выросла, ты даже не представляешь… И, глядя сейчас на себя в твое зеркало, – она снова повернулась к нему, – я не вижу там девочки, я вижу старуху, сокрытую под прекрасным ликом. Да, возможно, моя внешность может ввести в заблуждение, но пусть мои слова развеют его. Я попала в жуткий переплет, Антуанетта!

Ее озадаченный вид, задумчивый взгляд – всё подтверждало сказанное.

– Ты не можешь вернуться домой? Так оставайся здесь, у тебя будет всё!

– Не могу. Я должна идти.

– Куда?! – не поняла я. – Уже темно, и ты раздета… И расчесываешь волосы перед сном.

– Нет-нет, ты не понимаешь. Я должна идти за ним…

– За кем?

– Ну как? За своим будущим мужем.

И тут она рассказала всё! Кое-что я, конечно, знала из ее писем, но то, что услышала… было ужасно! Слёзы тут же потекли из моих глаз. Она вытерла их и попросила:

– Не надо плакать обо мне, Антуанетта. Я рассказала тебе про него, но про себя-то еще не успела. А ты пригото-о-овься. Приготовься, – заговорщически сказала Натали, – сейчас ты познаешь истинную сущность подружки своего детства. И поймешь, что девочка, которую ты помнишь, давным-давно умерла и похоронена под грудой своих пороков!

Я даже отпрянула.

– Да что ты такое говоришь? Я, наверное, не всё понимаю? Смысл твоих слов плохо доходит до меня. Хотя, должна признаться, ты великолепно говоришь по-французски…

Натали как-то очень загадочно улыбнулась, но ее улыбка, мне показалось, горько пахла полынью.

– Да ты послушай, послушай! Ничего от тебя не утаю! Самое страшное расскажу. Готова услышать?

– На всё готова…

Мы сели на кровать, и она рассказала мне о своем путешествии. Как по дороге лишила кого-то жизни, как потом наслаждалась этим, считая, что свершила правый суд, а после раскаивалась… Я слушала, затаив дыхание. В ней жили сразу и лето, и зима. Сначала она показалось мне странным, неземным существом, о которых написано в заумных книжках, потом – древним демоном с самых сумрачных страниц католического писания. Я смотрела на нее и не понимала ее природы. Наконец она умолкла, а я продолжала сидеть, ошеломленная.

– Ну что, ты удивлена?

– Порядком… – протянула я, не зная, что еще сказать.

– Тебе больше не хочется говорить со мной?

– Отнюдь, что ты… очень хочется. Очень хочется узнать, кто же ты.

– О, Антуанетта, – засмеялась Натали, – на твоем месте я не стала бы залезать так глубоко.

– А расскажи мне теперь об этом юноше… кажется, его зовут Николя?

– Ну да-а-а… Николя на ваш манер. Ты знаешь, если бы у меня был брат, то он был бы как две капли воды похож на него! Он именно им и был бы. О, Антуанетта, мы бы так прекрасно проводили с ним время, если бы росли вместе с детства. Он – это я, только в мужском обличии. Потому он и привлек меня. Такой же дерзкий, гордый, необузданный, как я. И так же не может познать своей природы. Не может понять, зачем он пришел в этот мир и что несет с собой. Но знает, что нужно идти, двигаться вперед, что без этого нельзя. Я получила от него всё, что хотела, и больше он мне совершенно не интересен. Тем более, я не особенно привлекаю его как женщина, он мною не восхищается.

– Да как же тобою можно не восхищаться? – искренне удивилась я.

– Ах, ваше величество, оставьте свой высокопарный слог и эти комплименты. Я получу их сполна, когда вернусь в Россию. А здесь я хочу веселиться.

Я смотрела на нее недоуменно: «Как можно веселиться, имея за плечами тако-о-ое?!»

Она улыбнулась:

– Что же ты так смотришь, моя милая подружка? Не жалей меня, не надо, я для тебя всё та же твоя Натали. Я не взвалю этот груз на твои плечи, понесу сама. Я не обижу тебя ни словом, ни делом, ни даже взглядом, не сомневайся! Я бы могла не рассказывать тебе всех этих ужасных подробностей своей жизни, но мне почему-то захотелось, чтобы ты увидела меня настоящую. Чтобы не одурманивала себя своими собственными розовыми, похожими на французский зефир мыслями. И когда я уеду, а ты будешь веселиться, пить шампанское, танцевать на балах, я хочу, чтобы ты помнила меня. Даже тогда, когда я покину эту землю. Но ты не должна проливать по мне слезы, ты будешь вспоминать только наше время, так прекрасно проведенное вместе. Но я хочу, чтобы в твоей хорошенькой головке, помимо балов, шампанского, замечательных, красивых мужчин, великолепной музыки и всего прочего, осталась я. Такая, как есть. Пусть у меня руки в крови и голова наполнена непонятным шелестом разных непотребных мыслей, но ты важна для меня, правда, важна. Запомни меня такой. И временами я буду являться в твоих ночных кошмарах и пугать тебя так, что картинки, о коих я тебе рассказала, живо встанут пред твоими очами. Пусть будет так. Но это правда, Антуанетта, – это я! И если ты хоть капельку любишь меня, дорожишь нашей детской дружбой и многолетней перепиской, пожалуйста, не отталкивай меня сейчас. Я ведь знаю тебя, натура ты свободная и мысли твои легки, ты быстро забываешь плохое… и это тоже забудется. Но когда меня вдруг не станет, ты обязательно вспомнишь. Уж не ведаю, где я буду, наверху или внизу, и есть ли там что-то на самом деле… Но до меня донесутся твои мысли, обязательно! И от этого мне сделается хорошо…

Я с трудом понимала, о чём она говорит, настолько тяжелы были ее слова. Я не привыкла слушать мрак и так долго находиться в нём. А она с ног до головы окутала меня своим темным покрывалом. И пусть сквозь него были видны звёзды, всё равно это был плотный темный туман. Я отчаянно замахала руками и закричала:

– Натали-и-и, прекрати, пожалуйста. Я прямо с этой ночи не смогу сомкнуть глаз! Перестань! Ты так молода, нам еще так долго жить на этой земле… Почему ты говоришь, что скоро уйдешь?

– Не знаю, я так чувствую…

– Я запрещаю тебе об этом не только говорить, но и думать!

Она лишь слегка улыбнулась и ничего не ответила.

Мне тягостно было думать о словах Натали. Моя своенравная, свободолюбивая натура не выносит такой духовной нагрузки. Она жаждет развлечений, легкости во всём…

– Ну хорошо, – наконец Натали прекратила свои душевные излияния. Она встала, прошлась по комнате, а потом подошла ближе и погладила меня по голове.

– Антуанетта, как же тебе идут волосы, с которыми родила тебя мама. Как же отвратительны все эти башни на голове! Это же видно, что они не твои, разве не глупо их носить?

– Может быть, – растерянно ответила я.

– Ну-у-у, ладно. Что-то я уж очень сильно напугала тебя. Давай, расскажи мне, моя французская подружка, как мы будем веселиться. Что станем делать?

Я с облегчением выдохнула. О-о-о, это была моя стихия! Это был мой непрекращающийся бал, и я тут же погрузилась в него, как золотая рыбка в море, и начала ярко, во всех подробностях описывать наше совместное времяпрепровождение:

– Сначала, Натали, я покажу тебе Версаль, покажу всё, каждый уголок. И ты удивишься, насколько он прекрасен! Только я хочу попросить тебя, чтобы, пока ты находишься здесь, всё происходило заведенным французским порядком. Я дам тебе фрейлин и множество прислуги. Они будут умывать и одевать тебя, будут делать для тебя всё, что пожелаешь! Ты ни к чему не прикоснешься своей рукой и поймешь наконец, как это прекрасно!

– Ну, хорошо. Значит, мы будем играть в твою игру? Я согласна! И я принимаю твои правила.

Я вскочила и радостно захлопала в ладоши.

– Так пусть же игра начнется завтра! Спокойной ночи, Натали.

Глава 157. Натали осваивается во дворце

Я вернулась во дворец, как обычно, около четырех часов утра. Опущу подробности о том, где и с кем провела эту ночь. Моя темпераментная натура не нуждается в длительном сне, так что утро началось по заведенному распорядку. При моем пробуждении присутствовало положенное по этикету количество фрейлин, в назначенный час они тихо пришли в мои покои и молча ждали, когда я проснусь.

Старшая камеристка приступила к моему утреннему туалету. Мне предстояло решить, какие три платья я сегодня надену, а также выбрать корсеты, чулки и белье, перчатки и кружевные платочки, да много чего еще, всё перечислять не буду. Обычно этот процесс затягивается надолго, но сегодня мне нужно было поторопиться: я обещала своей гостье не задерживаться. Меня обслуживало множество портних и белошвеек, и ими были изготовлены маленькие копии всех моих туалетов – специально для утреннего представления. Я указала на образцы, и наряды, не мешкая, доставили в спальню.

Я должна была выполнить еще одно обязательное правило. Каждое утро, словно знатная дама, в карете ко двору прибывал господин Леонар, чтобы с помощью гребня и только ему подвластных приспособлений сотворить мне прическу. Еще год назад в моде были непомерно высокие и невероятно сложные куафюры, и он, словно архитектор, мастерски возводил их на моей голове. Все знатные дамы при дворе пытались мне подражать, иногда на них можно было увидеть настоящие произведения искусства. Наконец моей неуемной натуре это прискучило, и я придумала ввести в моду менее затейливые прически, богато украшенные страусовыми перьями и драгоценными камнями. Столь недешевая мода разорила не одну парижанку.

Натали не переносила, когда ее пытались причесывать. Однажды она наблюдала, как я несколько часов сижу перед зеркалом, пока мне укладывают буклю за буклей на высокой куафюре. Не выдержав, она убежала, сославшись на то, что ей срочно нужно найти Николя, чтобы что-то с ним обсудить. Я улыбнулась, поняв всё без слов. Наташа всегда причесывалась сама, и я подарила подруге круглую щетку, чтобы ей стало легче справляться со своими густыми волосами.

Мой король редко навещал меня, поэтому обычно я оставалась у себя еще некоторое время и могла тут же позавтракать. Но сегодня всё было иначе. Как только мой туалет был окончен, я направилась к Натали.

Я вошла к ней и в недоумении остановилась в дверях. Ее комната была наполнена фрейлинами, так что я не сразу поняла, что происходит в самом центре, за закрытыми занавесями ее ложа. Я тактично кашлянула, все обернулись и зашептали, расступаясь:

– Королева идет, королева…

Я подошла ближе и увидела, что все двадцать пять фрейлин чего-то нетерпеливо ждут, переговариваясь между собой. Я подозвала главную и спросила:

– Мадам де Руа, что происходит?

Герцогиня начала торопливо объясняться:

– Ваше величество, мы стоим здесь уже два часа и тщетно пытаемся добудиться русскую. Она никак не хочет просыпаться, задернула занавеси и бранится. Говорит, что, мол, не привыкла вставать в такую рань.

Я улыбнулась.

– Позвольте мне.

– Ваше величество, да как же можно?

– Во-о-он! Все вон! Быстро, быстро!

Понадобилось некоторое время для того, чтобы фрейлины покинули Наташины покои. Я тихонько постучала по деревянному основанию кровати.

– Натали, – негромко произнесла я, – Натали-и-и…

Тишина.

– Ната-ли-и-и…

Опять тишина.

«В конце концов, я королева! Я всё понимаю, я ее очень люблю, но есть правила, и вчера она их приняла. Я слышала ее ответ, этого достаточно!» Резким движением я отдернула занавеси и увидела, что моя милая подруга почивает, сладко посапывая носиком, точно ангелочек, и из-под одеяла выглядывает одна только розовая пятка. Я пощекотала ее, она спрятала ногу и недовольно заворчала по-французски:

– Ах вы старые гадины, опять мне спать мешаете?! Я же вам сказала, перечницы, катитесь отсюда, пока из вас весь песок не высыпался! Чем потом сорить-то будете?

– Sharman… Да как же из твоего прекрасного рта такое вылетает, Натали?

Она открыла глаза.

– Ах, это ты, Антуанетта? А я подумала, опять твои назойливые бабки. И почему у тебя такие старые фрейлины? Никакого, понимаешь ли, удовольствия… Они раздернули занавеси в несусветную рань, и я увидела перед собой их страшные морды, покрытые морщинами. Бррр! Я подумала, что, не проснувшись до конца, оказалась в каком-то кошмаре.

– Натали, вставай!

– Нет, – ответила она.

Она возразила! Возразила, не помня чинов и рангов, не учитывая моего положения. Возразила мне-е-е! Тогда я протянула к ней руку, не покрытую перчаткой.

– Что ты себе позволяешь, Натали?!

– Хочешь меня упрекнуть? Ты же сама твердила: «Давай оставим условности!»

Она передразнила меня, да таким противным голосом, что я не сразу придумала, как ответить.

– Да-а-а, оставим условности. Но давай при этом оставаться… ну, как это?.. Как это будет по-русски? Это слово твое любимое, м-м-м… – бар-р-р-рышнями!

Натали рассмеялась:

– Как смешно ты коверкаешь это слово: бар-р-р-рышня, бар-р-рышня! – и проговорила что-то по-русски, но я уловила только странное «каркаешь» да так ничего и не поняла. И не нашлась, что ответить на ее дерзость.

Она уселась на кровати, поджав под себя ноги.

– Ну ладно, Антуанетта, извини. Я поздно легла и долго не могла заснуть. И поэтому мне совершенно не хотелось вставать рано. Еще эти твои ведьмы пришли…

– Да какие же они ведьмы, милая? Сплошь герцогини и баронессы.

– Всё равно, – махнула она ручкой. – Герцогини, баронессы – чушь собачья. Завтракать будем?

Странно, я совершенно не могла на нее ни злиться, ни обижаться. Натали была настолько естественна, что это обезоруживало.

– А чего ты хочешь? Чтобы тебе подали завтрак сюда? Или ты соблаговолишь пройти в одну из столовых?

– А можно, я прямо в кровати? – хитро улыбнулась она.

– Хм-м-м… – я ответила ей улыбкой.

«Так вот она, та девочка, только веснушки куда-то подевались. Рассыпались от ее дерзости, наверное», – нежно подумала я.

– Конечно, Натали, я сейчас распоряжусь. Но я покидаю тебя. Я должна завтракать с королем, поэтому мы увидимся немного позже.

Вернувшись к себе после супружеского завтрака, я послала за Натали. В небольшом салоне на моей половине вот-вот должны были собраться самые богатые и влиятельные дамы высшего общества.

Моя спальня была проходной. Анфиладное расположение комнат и залов – норма для дворцов. Быть королем и королевой – значит жить напоказ: монаршие особы не принадлежат себе. И потому неудивительно, что мне время от времени хотелось уединиться. По обе стороны от кровати, почти в самых углах, были спрятаны двери, ведущие в мои личные апартаменты, состоящие из нескольких небольших комнаток. Больше всего мне нравился «Меридиан» – небольшой, уютный восьмиугольный будуар, элегантно обставленный мною не по дворцовым канонам, а исключительно по минутной прихоти: с диванчиком, столиками, мягкими стульями и камином.

Натали уютно устроилась на шелковом диване и с интересом наблюдала за происходящим. Меня посетила принцесса де Ламбаль, после моего восшествия на престол назначенная на высшую женскую должность при дворе. Мы были с ней дружны. Принцесса – нежная и сентиментальная натура, не властолюбивая и не алчная, с безупречной репутацией – принадлежала к одному из самых знатных семейств Франции. Но при дворе появилась герцогиня де Полиньяк, которая не питала симпатии к де Ламбаль, стремясь занять главенствующее положение подле меня. И так получилось, что принцесса была незаметно отодвинута мною на второй план: она всё реже появлялась при дворе, а время проводила в основном в Малом Трианоне.

Я играла на арфе и с интересом наблюдала, как приближенные светские дамы ревниво разглядывают Натали, а некоторые буквально пожирают ее восхищенными взглядами – настолько редким экзотическим цветком казалась она среди нас. Ее наряды не были украшены рюшами и бантиками, но выглядели настолько элегантно и красиво, что я даже приказала своей модистке Розе Бертен сделать с некоторых рисунки.

Были поданы лакомства и шампанское. Я пригласила королевского интенданта и буквально завалила его идеями, как и на каком уровне должны проходить королевские мероприятия, пока наши гости находятся во дворце, причем отметила, что всё должно быть подготовлено в кратчайший срок.

– Кроме приятных ужинов, мы намерены каждую неделю устраивать по два бала и два спектакля, силами актеров Théâtre La Comédie Français и Théâtre La Comédie Italienne. Пригласить во дворец певцов и музыкантов парижской Оперы. И сегодня в честь наших русских друзей состоится костюмированный бал.

Оказывается, к королю прибыла почетная делегация с российской стороны, и Николай Шереметьев был ее членом. Русские приехали немного раньше, чем Николя и Натали, и именно в их честь в Версале планировался прием. Дамы впервые услышали об этом от меня и, присев в глубоком реверансе, поспешили уйти, дабы успеть подготовиться.

Версаль уже давно не видел такого шумного и многолюдного праздника. Он был давно подготовлен, только ждал своего дня и часа. Собираясь, Натали была в восторге, от ее прежней грусти не осталось и следа. Все началось чинно и благородно. Лишь слегка пригубив шампанского, Наташа отставила бокал в сторону и с радостью погрузилась в атмосферу праздника в Большой зеркальной галерее. Занятые в первой кадрили гости были одеты в норвежские и лапландские костюмы, весьма изысканные.

Король появился лишь к девяти часам, прошелся по зале, поговорил с кем-то из гостей и, ни разу не станцевав, занял свое место. Натали блистала и, находясь возле королевы, привлекала к себе особое внимание. Она еще не была представлена королю, и я, увидев, что в данный момент он один, не замедлила этим воспользоваться. Наталья Григорьевна и Людовик соблюли весь церемониал, а затем мило, хотя и совсем недолго поговорили о России.

Откланявшись, мы с ней унеслись, подхваченные вихрем музыки. Натали залпом осушила бокал и весело рассмеялась, признавшись, что не волновалась и не веселилась так уже давно. В следующем дивертисменте все были одеты в костюмы XV века, в третьем танцоры нарядились бродячими актерами и акробатами, в четвертом представили тирольские наряды, а в пятом – индийские.

Король оставался на балу до трех часов ночи, мы же с Натали, прилично выпив, танцевали до семи утра. Потом моя подруга, смертельно уставшая, но безумно довольная, ушла спать, а я посетила мессу и затем тоже отправилась в свои покои.

Пятки Натали были стерты в кровь, так что на следующий день она сидела в своих покоях и кричала на служанок, требовала, чтобы от нее отстали, и заявляла, что вовсе не будет одеваться. Попросила принести ей туфли без задника. Завтракать она по-прежнему предпочитала в будуаре.

Я заглянула к ней уже в полдень, чтобы обсудить все сплетни и подробности вчерашнего бала, но она, сославшись на головную боль, отказалась беседовать и попросила, чтобы я пришла позже. Это было неслыханно! Можете ли вы представить, чтобы хоть кто-то позволил себе так ответить французской королеве?!

К своему удивлению и к изумлению тех, кто это слышал, я нисколько не обиделась, лишь хихикнула и удалилась. Она очаровала меня! Силой духа, какой-то детской непосредственностью… Словно маленькая девочка, которая не понимает, что делает и говорит. Она, надувая губки, капризничала или заливисто смеялась – естественность, свобода и легкость были в каждом ее слове и в каждом поступке. Но на самом-то деле всё было не так. Это была игра! И если сначала я думала, что смогу предложить ей прекрасную французскую игру и те правила, которые мне привычны и понятны, то я глубоко заблуждалась. Я и не заметила, как она подхватила меня под белы рученьки, перевернула и положила на обе лопатки. И вот… мы уже играем по ее правилам! Ах, я поняла это позже…

Глава 158. Поездка в оперу

В один из дней мы с Натали отправились в Париж.

Я очень любила красивые голоса оперных див, которые поют так, что душа дрожит. Я даже пыталась петь сама, но могу сказать честно, что мой голос не так хорош, как у девушек, которые постоянно этим занимаются. Опера – это прекрасно! Благодаря тому, что я часто посещала Оперу, она стала иметь большой успех у знати. Я обязательно хотела показать Наташе свое увлечение.

Но была у меня и еще одна причина желать посетить Париж. Как только я въезжала на улицы города, народ начинал сбегаться со всех сторон, чтобы хоть одним глазком увидеть свою королеву. Это необычайным образом подпитывало меня, доставляя истинное наслаждение: «Мой народ любит меня, и пусть Натали увидит, что австрийская принцесса покорила сердца французов».

Собираться начали сразу после полудня. Бесконечно примеряя наряды, мы никак не могли выбрать лучшие. Зато успели достаточно выпить, поэтому наши сборы проходили весело и беззаботно. Натали кривлялась, жеманничала, расхаживала в моих платьях по будуару, изображая королеву. А я весело поддерживала ее шутки, приседала перед ней в глубоком реверансе, низко склонив голову, и стояла так до тех пор, пока она не давала знака подняться.

В такой-то момент в будуар без предупреждения вошла мадам де Полиньяк. Натали сложила веер и ледяным тоном произнесла: Comment osez-vous aller voir la reine sans frapper? Va-t’en! («Как смеешь ты входить к королеве без стука? Пошла прочь!») Я продолжала стоять, низко опустив голову и едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Ничего не понимающая мадам де Полиньяк попятилась, и как только она закрыла дверь, мы разразились неудержимым смехом. Глотнув еще шампанского, мы с Натали обнялись и, хохоча, закружились по комнате.

Наконец-то собрались. Ехать было недалеко, и мы отправились вдвоем, без придворных дам, решив таким образом поразвлечься. Нас сопровождали лишь кучер и немногочисленная охрана.

По пути из Версаля мы проезжали вдоль полей, и Наташа спросила:

– Почему у вас нет лесов? Такое впечатление, что здесь одни бесконечные поля.

– А что тебе не нравится? Зато заблудиться невозможно, – отшутилась я.

– Так ведь и спрятаться негде.

– А зачем тебе прятаться? От кого?

– Ну откуда ты знаешь, что я задумала?

– А что ты задумала? – не поняла я. – Ой, Натали, я прошу тебя…

Меня как раз отпускала эйфория от выпитого шампанского, голова тяжелела, и я туговато соображала.

– Эй, кучер! – крикнула она по-русски. – Притормози, барышни в туалет хотят.

Кучер, не поняв ни единого слова, поглядел на Натали, потом на меня и поехал дальше.

– Ну что вылупился? Облегчиться хочу! Тормози! – заговорила она по-французски.

Кучер вновь в недоумении посмотрел на меня. Я дала согласие, и наш экипаж остановился. Натали обогнула карету, посмотрела вправо, влево и скомандовала:

– А ну пошли отсюда! Пошли! Пошли! Чего смотрите? Пешком идите – обратно в Версаль. Я сама королеву повезу!

Они сделали круглые глаза и смотрели на нее, как на безумную. Но я вновь выразила согласие. Они нехотя покинули свои места: ослушаться королеву им даже в голову не пришло. Стояли и смотрели, что будет дальше, ничего не понимая. Наташа обошла экипаж.

– Лошадей-то у тебя сколько, Антуанетта! И какие замечательные, просто загляденье!

Тут она, залихватски свистнув, вскочила на место кучера и, ловко управляя упряжкой, пустила лошадей во весь опор:

– А ну-ка, проверим, насколько ровное то поле, о котором ты говоришь. Неужели ни единой кочки? Даже пня, за который можно зацепиться? Такие колеса огромные, любую кочку проедем! А ну, пошли, залетные! Пошли!

Охранники и кучер во весь опор бежали за нами, но догнать не могли.

– Что?! Что?! – кричала я из кареты. – Залетные… что такое «залетные»? Наташа, остановись! Что ты делаешь, мы разобьемся!

Я уже кляла себя, что так опрометчиво ее послушалась.

– Не дрейфь, королева! Проедем! А ну, пошли! Пошли, залетные! Давай! Шестерка лошадей, а так тащится! Тьфу! У-у-у! Не сравниться вам с нашими рысаками. Ох, королева, знала бы раньше, я бы тебе жеребенка отправила. Какие у меня вороные народились, ты себе не представляешь! А ну, пошли! Пошли!

И она направила нашу карету прямо в поле – в никуда. Мы совершенно сбились с пути и уже потеряли Версаль из виду. Мы не ехали в Париж, а неслись куда-то в неизвестность. Это так напугало меня, что я даже хотела выскочить на скаку, но, выглянув, увидела, как бешено крутятся колеса моей кареты, в страхе захлопнула дверь и вжалась в угол. Наташу это только позабавило и еще больше раззадорило: она подхлестывала лошадей до тех пор, пока одно колесо не отвалилось и не укатилось в канаву, а карета не осела так, что я из нее вывалилась.

– Натали, что же ты делаешь?! – вскричала я. – Мы могли убиться!

Я лежала на траве. Последний хмель выветрился из моей красивой, но такой безрассудной головки.

– Ну не убились же! Вставай, подружка, чего разлеглась? Не ушибла свои австрийские косточки? Слабенькая ведь, всё время болела.

Она помогла мне встать и обняла с такой нежностью, что я перестала на нее сердиться, более того, в тот момент я ее обожала. Она была прекрасна в своем безрассудстве, я никогда не посмела бы так поступить.

– А если бы мы разбились, Натали?

– Если бы да кабы… у нас в России сказали бы: «То во рту росли б грибы», – повторила она и по-русски, и по-французски.

Я ничего не поняла и только спросила, зачем это грибам расти во рту. Натали откинула назад голову и весело рассмеялась.

Мне нравилось, когда она говорила по-русски. Это придавало ей какой-то особенный шарм. Ей было присуще что-то от древних русских правителей, что-то властное и безрассудное. Я в ужасе посмотрела на карету.

– Хватит смеяться, лучше скажи, что мы теперь делать будем.

Наташа по-деловому подоткнула юбки и, усмехнувшись, ответила:

– Колесо прикручивать, ваше величество, вот что!

– Ну а где же мы его найдем?

– Так вон оно валяется. Ваше величество, подбирайте юбки – да пойдем!

– Натали… – только и сказала я.

– Натали-и-и-и, – передразнила она. – Чего нос повесила? Если будем копаться, в жизни не доедим до твоей, как ее там… оперы…

– Опер-р-рá, – поправила я ее и рассмеялась.

Наташа тоже звонко захохотала.

– А на кой чёрт нам сдалась эта опер-р-р-рá? Может, мы что-то другое придумаем? Конечно, придумаем! – ответила она себе. – Вот только колесо на место поставим!

И она побежала, а я за ней. Мы вдвоем схватили колесо и подняли. Оно было тяжелым, и нам пришлось катить его.

Мы никак не могли надеть остов на штифт – Натали объяснила мне, что и как называется. Но наконец у нас это получилось, и Наташа легким движением, как будто делала это тысячи раз, закрепила колесо, повернув его в одну и в другую сторону.

– Во-о-от! Теперь всё в порядке, – отошла она от кареты, хлопая ладошкой об ладошку. – Только, ваше величество…

– Ты специально так надо мной издеваешься? – воскликнула я, – «Вашему величеству надо прикрутить колесо-о-о! Ваше величество, поди туда, поди сюда… – вертишь мною, как хочешь. Тогда хотя бы называй меня по имени, а то это выглядит странно. «Их величества» не прикручивают колеса, они степенно следуют по дороге в начищенной карете. Они не гоняют по полям, наступая, извини меня, в коровьи… во всякие вот эти…

– Ну смешно же ведь, весело, Антуанетта! Ничего, мы всё когда-то делаем впервые. Ну что ты? Не огорчайся! Или обиделась?

Она так смешно заглядывала мне в глаза, что я перестала злиться:

– Да ну тебя!

– Ну не злись, тебе это совершенно не идет. Твой нос так смешно морщится, и ты становишься похожа на одну из своих дурацких собачонок…

– Тебе что, и собаки мои не нравятся?

– Ни одна! Ты не видела, какие у нас собаки, загляденье да и только! Я тебе обязательно морем переправлю пару, вместе с лошадьми.

– Вот спасибо-о-о, – сказала я растерянно.

– А то как же! Пожалуйста, ваше величество!

Она начала шутливо отвешивать мне дурацкие поклоны. В ней было столько жизни… Но оказалось, это лишь одна из многочисленных масок, которые она надевала на свое прекрасное личико. Мы стояли в открытом поле, где-то вдалеке уже лаяли собаки, и я видела свет фонарей. Нас искали… А мы всё не двигались с места, сидели на приступке для охраны позади моей кареты и беседовали.

– Жизнь, Антуанетта, она такая разная… даже не знаю, как тебе объяснить. Вот смотри: сегодня ты можешь быть королевой, а завтра снимешь корону, наденешь маску и станешь никем. И вольна будешь делать всё что угодно. И никто тебе слова не сможет сказать: никто же не знает, кто ты на самом деле. Жить, не надевая маску, очень трудно, ты словно голая у всех на виду… Открыться никому невозможно: обязательно найдется «доброжелатель», и как только ты приоткроешься, плюнет тебе в самую душу. Признаюсь честно, что по-настоящему меня знает один-единственный человек. За всю мою недолгую жизнь только он сумел открыть все потайные двери моей души, и он один ведает, кто я есть на самом деле. Другим не дано. Таких людей небеса посылают нам только раз в жизни… а может, и не небеса… И ты, понимая это, хватаешься за него, как за соломинку, и боишься потерять. Потому что если ты потеряешь его, то и себя тоже. И никогда уже не сможешь отыскать себя настоящую… среди множества и множества своих масок.

Вот ты спрашивала о женихе, зачем он мне нужен, такой жестокий. А вот за этим, Антуанетта: он знает, кто я, и не питает иллюзий на мой счет! И тем самым не дает мне потеряться в дебрях моей души, в глубинах сознания… И глядя на него, я всегда помню, кто я на самом деле. Мне кажется, доля моя ужасна. Хотя… кто его знает, страшна она или прекрасна. Иногда мне кажется, что это две стороны одной монеты. А эта монета – вот она, Антуанетта, в моей ладони. Она жжет мне руку, но я всё равно буду ее держать. Странно, не правда ли? Может показаться, что мне нравится причинять себе боль, но это так лишь отчасти. Ведь когда тебе больно, ты чувствуешь, что живешь. Когда болит твое сердце, ты знаешь, что оно болит от любви. Когда болит душа, значит, она у тебя есть, и ты не бездушная скотина, а способна на настоящие чувства и эмоции. Способна пожалеть кого-то, раскаяться… Это прекрасно, не так ли? Или мне кажется? Ответь, подруга! Я пишу тебе с детства, и ты не представляешь, как я всегда ждала твоих ответов! Я хотела писать тебе каждый день, рассказывать обо всём, что со мной происходит. Вести, так сказать, летопись каждого дня, от того, как утром открыла глаза, и до того, как вечером легла спать. Мне казалось, тебе всё-всё будет интересно.

– Так и было, так и есть, сумасбродная моя подруга! – ответила я, вздохнув. – Никто и никогда не говорил со мною так откровенно.

Внезапно издали раздались громкие крики:

– Ваше величество! Ваше величество! Всё в порядке? Король обеспокоен и намеревается отправиться за вами!

– Ах! – вздохнула я. – Наше маленькое приключение скоро закончится, Натали. Нужно либо ехать в Оперу, либо возвращаться в Версаль.

– А третий вариант есть?

– Да!

И, наклонившись, я зашептала ей, как можно, спрятав лицо под маской, смешаться с толпой. Я не раз проделывала подобное и теперь предложила это Натали. Она была крайне удивлена, но, поддавшись порыву, заговорщически подталкивала меня плечом в бок и шептала:

– А давай попробуем! Пусть нас отвезут туда. Скорее!

Я плюнула на Оперу, и мы вернулись домой, чтобы успокоить Людовика.

Нам нужны были кавалеры, и я послала за своим доверенным повесой Жаном и приказала, чтобы он взял с собой очаровательного темноглазого Пьера. Кринолинов на нас не было, мы переоделись в простые платья. Ноги наши были свободны, нам подобрали удобную обувь, чтобы мы могли танцевать без устали хоть до утра. Натали быстро включилась в игру, и я попросила Жана отвести нас туда, где собирались не столь знатные особы. И под покровом ночи мы, в накинутых на голову капюшонах, одетые в неброские одежды и в масках, в окружении нашей охраны, также изображавшей гуляк, зашли в таверну. Выпили какого-то отвратительного напитка… В голове зашумело.

С Жаном я потом еще долго сохраняла близкие отношения, а Пьер безнадежно влюбился в Натали, даже хотел уехать за ней в Россию. Но перед отъездом она сказала ему всего пять слов, после чего он навсегда забыл и мечтать о ней:

– Ты омерзителен мне своей любовью!

Бедный мальчик! Хотя… наверное, так для него было лучше»…

Глава 159. Версаль глазами Натали

Вот и весь рассказ Антуанетты. Но я хочу обязательно дополнить его, иначе повествование будет неполным.

Мария Антуанетта и Людовик XVI сильно отличались друг от друга. Трудно представить себе молодых людей, которые по характеру были бы так не похожи, как эти двое. Он тяжел – она легка, он неуклюж – она гибка и подвижна, он неразговорчив – она общительна, он спокоен – она спонтанна и непредсказуема. Мария Антуанетта – жизнерадостная, самоуверенная, кокетливая мотовка, она словно пена и плеск волны на лазурной глади морского берега, согреваемого ласковым солнцем. Чем больше я наблюдала за ними, тем более разными они мне казались: его стихия – трон и всё, что с этим связано, а ее королевское величество правит так, словно танцует какой-то удивительно прекрасный балет. Его мир – день, ее – ночь, и стрелки часов их жизни постоянно следуют друг за другом, словно солнце и луна на небосклоне. В одиннадцать часов вечера, когда Людовик ложится спать, Антуанетта, можно сказать, только начинает жить, каждый раз придумывая что-то новое. Нынче она за ломберным столом, завтра на балу, а дальше и сама не знает… Но ее неудержимая фантазия обязательно что-нибудь придумает. Людовик любит утреннюю охоту, а к полудню, окруженный свитой, уже решает государственные дела. Она же только встает с постели. Они настолько разные, что, мне показалось, должны не переносить друг друга, но это было не так. Они с большим трепетом и уважением относились друг к другу, хотя, Антуанетта сама мне открылась, любви промеж них не было:

– Ах, Натали, мне стыдно в этом признаваться, но король все эти годы не посещал мои покои. Не передать, какие сплетни ползут по двору, есть даже угроза захвата престола… Но Господь услышал мои молитвы, и этой весной нас почтил визитом мой брат, Иосиф II. Нисколько не сомневаюсь, что его прислала моя матушка, которая крайне обеспокоена ситуацией. Иосиф имел приватный разговор с Людовиком… на столь деликатную тему, как ночное посещение королевы. Знаю, королю это было нелегко, потребовалось вмешательство докторов… но он преодолел преграды… разделяющие наши ложа. И, моя дорогая подруга, ты первой об этом узнаёшь, положение изменилось: мой ранее nonchalant mari («небрежный муж») буквально накануне твоего приезда стал ко мне нежнее, он уже дважды посещал меня ночью. И, смею заметить, второй его визит был более страстным, чем первый. Наутро я даже хотела отправить гонца к моей дорогой матушке… но потом испугалась, ведь это может вызвать ненужные толки, а мне хотелось бы прежде самой приобрести больше уверенности в столь деликатном деле. У меня, милая Натали, наконец-то появилась надежда стать матерью…

Но, несмотря на все изменения, произошедшие с Антуанеттой, моя неутомимая подруга оставалась верна своим привычкам. В один из дней моего пребывания в парке Версаля было устроено развлечение, которое после вызвало много толков и недовольства: я случайно слышала, как «старые грымзы» бурно обсуждали это.

Поздним вечером музыканты французской гвардии отправились играть на большой террасе в саду Версаля. Мы с Антуанеттой прогуливались под звуки приятной музыки, и наши лица были скрыты под масками. Как только я была приглашена на танец, Антуанетта тут же удалилась, увлекаемая графом де Артуа. Мою взбалмошную подружку ничто не могло остановить. Это была поистине чудесная ночь! Под покровом темноты возможны любые встречи и любые предложения… Под маской я чувствовала себя весьма свободно и с удовольствием предавалась маленьким шалостям… Король тоже проявил интерес к этому развлечению. Он пребывал в весьма игривом настроении, я даже была приглашена им на один из танцев. Поистине чудесно!

Наверное, ничего подобного тому, что я видела в Версальском дворце, мне больше не увидать нигде и никогда. Когда Людовик отбыл на длительную охоту, Антуанетта провела меня в его покои, окна которых выходили в Мраморный двор. Попасть туда, в самое сердце дворца, можно было по Лестнице королевы.

Мне интересно было узнать, что центром дворца являлись не помпезные салоны и даже не тронный зал – все важнейшие решения принимались в королевской спальне.

Кровать Людовика, с шелковым балдахином, была гораздо меньше кровати Антуанетты. Ложе отделяла от тех, кто допускался в спальню при отходе ко сну и пробуждении короля, низкая серебряная балюстрада. На стене над королевским ложем красовалось метафорическое изображение Франции, оберегающей сон монарха.

Кресла и складные стулья там обиты парчой с серебряной и золотой вышивкой, занавеси из тяжелой парчи расшиты золотом. Живописные панно и лепнина, бюст Короля-Солнце, необыкновенной красоты персидский ковер… Богатство и пышность убранства дополняли полотна великих художников – Ван Дейка, Караваджо, Гвидо Рени – в резных золоченых рамах. Наиболее ценные картины были вмонтированы прямо в деревянную обшивку комнаты.

Антуанетта рассказывала мне, как начинался день его величества: «„Король проснулся!“ – слышалось из „святая святых“. И вот уже избранные особы, низко склоняясь, подают ему кружевную рубашку, бокал с водой и бокал с вином. Они буквально ловят каждый милостивый взгляд или слово короля, каждый страстно желает быть хоть как-то отмеченным…»

Обычно утром, после мессы, король отправлялся на парадный прием в один из девяти парадных залов. Они украшены многоцветным мрамором, золоченой лепниной, бронзой, дорогими гобеленами и названы именами мифологических героев. Затем, после официального приема, он приступал к государственным делам.

С одной стороны от королевских покоев находился Кабинет Государственного совета, где король выносил самые важные решения и давал личные аудиенции. Далее следовал зал, где король ужинал и принимал незнатных подданных.

С другой стороны располагался Salon de l’œil de bœuf. Его удивительной особенностью был расположенный над окном скульптурный фриз, изображающий играющих младенцев путти. Здесь висели и портреты представителей королевской династии. В этот салон допускались титулованные и приближенные особы, чтобы в определенные моменты наблюдать за тем, что происходит в покоях короля, через специальное потайное отверстие. В этом салоне королевская семья и придворные трижды в неделю собирались вечерами для развлечений. Ах, какие это были прекрасные вечера! Казалось, что во дворце уже никто не следует этикету, и даже сам Людовик вел себя не как властелин могучей страны: он стремился быть прежде всего радушным хозяином.

Но все вечера во дворце не могли быть приватными. В зале Войны, куда вели двери из Большой зеркальной галереи, ставили круглые столы, их покрывали дорогим сукном, и приглашенная знать вместе с королем и королевой садилась играть в безопасный ландскнехт с маленькими ставками. Придворные музыканты наполняли залу чарующими звуками. Шампанское и легкие закуски способствовали прекрасному настроению и свободной беседе.

В отличие от Антуанетты, я не очень любила играть в карты, но с удовольствием слушала рассказ присоединившегося ко мне его королевского величества об удивительной истории создания этих салонов. Трудно передать всю красоту увиденного, но я поняла, что этот зал воспевает военные победы, для чего служили и росписи, и золоченые скульптуры, и украшения в виде трофеев и сложенного оружия из позолоченной бронзы… Особенно запомнился мне овальный барельеф, изображающий Короля-Солнце на коне, растаптывающем неприятеля.

Николая среди нас не было: русская делегация пробыла во дворце совсем недолго и отправилась в Париж, а оттуда еще куда-то… Я не вдавалась в подробности: мне это было неинтересно. Но Николай обещал вернуться и пробыть в Версале еще неделю, прежде чем мы с ним поплывем домой.

Тронный зал или Зал Аполлона, как назвала его королева, отличался необыкновенным великолепием и предназначался для королевских аудиенций: сюда приглашали иностранцев, с официальными визитами прибывших в Версаль. Здесь же отмечались крупнейшие праздники. По рассказам Антуанетты, декор в этом зале меняли в зависимости от времени года. Зимой восемнадцать термов с корзинами на голове перемежались с темно-красными драпировками. Летом их заменяли золотыми и серебряными вышивками. Величественный трон из литого серебра стоял на возвышении, покрытый роскошным золотым ковром, а над ним красовался балдахин, закрепленный на крюках. Боже… и в каждом зале расписанные потолки, плафоны, и все рассказывают новые истории… Здесь, например, плафон изображал колесницу Аполлона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.