Илья Сергиевский
Параллельно

Если вы собираетесь это читать, то не надо. Так ведь у Бегбедера? Ничего вы тут не найдёте, но и не потеряете. Впрочем, если у вас есть какие-то планы на неделю, остановитесь и шарахните винишка. Алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах. Уверяю. Я тысячи раз так делал.

Может, и планов после не будет. И именно где-то здесь тончайшая грань между «чуть пригубить» и «в процессе прочтения просто налупиться в слюни». Но мы эту грань не перейдём. Ибо чётко есть понимание, где кончается удовольствие и начинается срам.

А зачем планы такие, если вино важнее их? Вот задайте этот вопрос себе. И жизнь ваша станет проще. Любое действие без плана верное. Это вообще ДЗЕН.

Ну что ж, как вы уже поняли, речь пойдёт о жизни в Питере. Этот город излечивает от выгорания. Пожив в нём, однозначно скажете городу спасибо. Спасибо, Питер, за ответы. Ну, если не забудете вопросы, конечно.

Я живу в центре Питера.

Нет, не на Невском. Как можно жить на Невском?

Брррр. Я живу на одной улице, которая с Невского начинается и заканчивается на другой через километр. Улица эта в липах и немножко так сабелькой загибается к Невскому проспекту. Самым кончиком. Так кокетливо мизинчик оттопыривают, когда чай-кофе пьют манерные люди.

Фаллический изгибец такой. Изгибон. Для задоринки.

Эта улица кокетливая. Факт. Раньше она называлась Надеждинская.

От Надежды. Не Наденьки. Сестры Веры и Любви. А надежды. Последней. Тут когда-то была больница, куда свозили людей с чахоткой со всего Питера. И ничего у них не оставалась, кроме неё, родимой. Надежды.

А до этого… Если штопором вскрыть время и как пробку вытянуть прошлое. Она называлась Средним проспектом. Ого! А ещё один виток. Средняя полковая. Ух, ты. А ну глубже – Шестилавочная.

ШЕСТЬ лавок стояло. ОГО. Вот интересно же где? И чем торговали? И всё? Нет. Средняя першпектива ещё. Ух. Всё, кажется. Дальше просто дорога в лесу.

Когда на улице этой многоликой что-то делают с асфальтом, иногда можно увидеть старую мостовую. Она тут же. Где и была и никуда не делась. КТО БЫ МОГ ПДУМАТЬ, ЧТО ЕЩЁ СТО ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЕХАТЬ, НУЖНО БЫЛО ЗЕРНО И СЕНО. А ВОТ СЕЙЧАС ЖИДКОСТЬ.

Невский я не вижу. Если с балкона вправо смотрю. Мизинчик мешает. Ну, так и потеря невелика.

Вторая же улица слева сразу начинается. Почти под балконом. И прямая, как меч, летит с Литейного проспекта до Суворовского. Сомнений нет, Литейный – это гарда меча, а всё остальное клинок. Летит клинок в длинном выпаде мимо Таврического сада. И, неожиданно согнувшись, возле Суворовского музея всё же протыкает Суворовский же проспект насквозь и вязнет в каких-то уличных кривых кишках, чуть не достав до Невы. Всё же это не меч, а сабля. Хотя, возможно, и меч, но может, и сабля.

Туше!

Улица эта по лютеранской кирхе называется. Кирочная. Она тут, рядом. Тоже за углом. Древняя. Можно сказать, с самого начала и видела всё. Загадочная и таинственная, словно пустая коробка.

На моих улицах страсть как много замечательных людей жило. Есть подозрение, что этот процесс, кстати, и не останавливается.

Вот, кстати, прямо на доме моём висит доска мраморная дядьке, который что-то изобретал с воздушными шарами. Как Жюль Верн и братья Монгольфьер. Первый, конечно, ничего не изобрёл, но написал про шары столько, что теперь если шар воздушный, то и Жюль Верн тут же.

На перекрёстке через пятьдесят метров жил Маяковский.

Маяковский! Володя. Глашатай революции! Прошу заметить. Тут он ЖИЛ. А умер насмерть в другом каком-то месте. Глашатай? Вот тоже слово. То ли Глаша, а то и Шалтай-Балтай.

Гикнуться можно просто. Это ж надо такое вообразить!

«Облако в штанах»! Но это всё же лучше, чем дым в голове. Или туман в заднице.

А за углом ещё хуже. Там Преображенский собор. И у него с одной стороны Корней Чуковский жил. Тот самый, который в умывальнике видел Мойдодыра. В стране Лимпопо доктора Айболита. Муху Цокотуху и ещё много всякой здешний дичи. Ещё он писал про тараканов, и я понимаю почему. Корнея уже давно нет, а вот тараканы имеются. Вполне возможно, кстати, что те самые.

У меня написать так никогда не выйдет. Богом клянусь. Гений, одним словом. Таракан, таракан, тараканище.

Сука, столько денег уже перевёл на тараканов этих. Борьба идёт до сих пор с переменным успехом. Но нечестная, если положить руку на сердце. Я-то и выше, и сильнее, и запрещённое оружие применяю. И всё же проигрываю.

В чём сила, брат? Я думаю, в похеризме. Тараканам похер. Они и сильней.

А с другой стороны чётко по диагонали от Корнея Бродский. Иосиф. Самый известный ленинградский тунеядец и поэт.

Говорят, что он невероятный. Судя по всему, до понимания его невероятности я ещё не дорос. Есть куда двигаться. Впрочем, он тут с рождения. И у него фора. Два слона, ферзь и джокер.

Я каждый раз, проходя мимо, смотрю на его балкон с недоумением. Бродский мне не нравится.

Вот ведь хотел забыть про него, но сказал.

Кстати, даже сам наш президент зачем-то родился тоже здесь. Рядом с Леонидом Утёсовым. Но быстро уехал.

И стал президентом России. Три раза!!! Или четыре раза?

Доски пока нет.

А дальше по улице вообще, прости господи, сам Хармс.

Хармс!!!

Это первый поэт, который разорвал мой неокрепший жидкий мозг своей питерской дурью. Я раньше думал, что он сумасшедший, если честно.

Но нет, я тут пожил. Всё нормально.

Тут так! И не иначе!

Я не работаю. С Бродского беру пример. С Нобелевского лауреата. Кстати, вот не слышал я ни разу, чтобы лауреатом премии этой вдруг стал слесарь. Или токарь. Или просто водитель чего-нибудь.

Но мне это жить не мешает. Скорее, наоборот. Нет ни плана жизни, ни порядка в ней. Вы думаете, вот легко просто жить и не иметь плана жизни? И порядка?

Да!!!

Это охерительно.

Живёшь! Живёшь и живёшь. Словно хочешь кого-нибудь удивить.

Везде люди, люди, люди и рюмочные.

Как вы считаете, здесь можно думать о вечном?

Ну а где ещё? Вот разве что в горах или на море. Так этот город и есть море. Да и горы тоже.

Мой дом красноватый. Прекрасно-уродливый. С балконами. С железной крышей и какими-то круглыми окнами на чердаке. Двумя.

Оттуда вылетают голуби и рассаживаются на карнизе двухэтажного дома напротив. В моём районе это самое большое голубиное скопление. Их много, так что они вытоптали целый газон, и на нём весной трава уже совсем не появляется.

Их кормят. Многие. Но есть один чел, которого они начинают встречать издалека и нарастающим трепыхающимся облаком окутывают его. Они его знают как родного. Как своего.

Я давно наблюдаю за ним, а вот историю его узнал только недавно.

Она проста и незатейлива. Как всё прекрасное.

Жил-был один человек. И у него умерла жена. И приснилось ему, что она стала голубем. Вот, собственно, и вся история.

В ней есть всё. И любовь. И голуби. И Питер. И навсегда.

И, слава Богу, что такие люди есть.

Мой дом углом выходит на улицу Кирочную и ещё боковой стеной. А фасадом на Маяковскую. Хоть по длине он вроде равен и там, и тут. Так с чего же фасад непременно на Маяковскую? Я думаю, потому что с Маяковской два подъезда. А с Кирочной один. Но это не точно. Так как дойдёт время до нумерации квартир, сразу станет ясно, что с логикой тут беда.

Если случится война, это идеальное место для обороны. Стратегическое. Я с кунаками заблокирую сразу два направления простым смешным пулемётом. И никто не обойдёт меня с тыла. Потому что тыла там нет. Там Литейный проспект. А он мне не нравится. Потому что колючий какой-то. И ни одного деревца. Как шпага.

По нему я не хожу. В основном пересекаю. Под лязг машин и чего-то ещё. Специфически литейного.

Вот тут я и сижу сычом осенью. В доме этом. Вспоминаю и перебираю, как струны, светлые мгновения тёмного прошлого. я люблю свои грехи и упорствую в них. Греховодник и грехолюб. Зимой сижу тоже. Так как понятие осени и зимы в Питере очень размыто. Зыбкие границы между хлябями небесными и потусторонним мокрым сумраком. И даже снег ни фига не делит эти такие разные где-то сезоны пополам. Вот и сейчас за окном ничего не значащий первый снег, но который важен для меня.

Открытыми ладонями глаз я смотрю на это чудо и молчу. Маленькие замёрзшие ангелы. И каждый неповторим. Ты смотришь на них из тёплого окна своего дома и понимаешь. Это рубеж. Какой-то. Какой-то период кончился. Что-то изменилось. Вот прямо сейчас. Я бы Новый год считал по первому снегу. В этом хоть какая-то логика. А не просто переворачивать календарь.

Два газончика внизу. По Маяковской. Мы недавно решили там пшеницу посадить. Ну там, где голуби.

Или рожь. Не решили ещё. А то земля в центре города пропадает. Дворники газоны вспахивают поздней весной и траву сеют. А тут мы. Наденем холщовые белые рубахи и чистое бельё. Как выскочим ночью с пацанами. Под луной. Пусть она освещает наши бледные взволнованные лица. И пойдём босые по земле русской…

Весной тут по-другому.

Весной всегда хочется чего-то нового. Мне вот иногда хочется залезть с нехорошим лицом на дерево и не слезать. Но слезать надо, иначе вызовут ветеринара.

Да ладно с этими зыбкими сезонами. Что тут у нас сейчас?

А внизу ещё три кабака и проститутская баня. Рядом с газончиками.

Я вот прямо тут во всём этом.

Мне повезло.

Мне очень нравится сидеть на балконе и смотреть, как ведут проституток в баню. С балкона всё по-другому. Все женщины кажутся красивыми. Я полностью согласен, что снизу они какие угодно. Кривые, косые, с носами. Вот, кстати, с носами. Боже, да какие угодно у них могут быть носы. Хоть вообще без носа.

Но с балкона все красивые. Как в «Инстаграме». По воскресеньям мимо балкона ходят люди в большом количестве. Выкрикивая индийские слова. Отвечаю им так же. И чтобы порадовать ещё больше. ставлю им индийскую песню «Джимми, Джимми, ачо-ачо». И приветливо им машу. Руками. Видя меня, они радуются ещё больше, чем я, и называют меня Кришной в Раме. И ещё почему-то Харей.

Район у меня восхитительный. Консульский. Консульства сплошные прямо за любым углом. И я их с балкона вижу. Слева американское. Чуть правее литовское, а сзади, там, где я ничего не вижу, – финское.

Раньше я рассматривал дома и квартиры в бинокль. И, что характерно, когда изучал направление американского сектора, сразу же наткнулся на проститутскую квартиру. И с удовольствием потом её показывал друзьям. Даже иногда помахивал им с друзьями. Проститутки несколько раз махали в ответ, но дальше дело не пошло.

Всё же народ озлобился чуть в Питере. Могут вызвать полицию просто за то, что им приветливо помашешь членом с балкона. Иногда я чувствую, что мне это нужно для душевного спокойствия. Ничего не поделаешь. Выходишь на балкон, машешь. Ну и что? Я не обязан быть ангелом – живу не раю. Я часто веду себя как придурок, впрочем, и вам советую.

Может, я и глуп, а может, и счастлив.

Тут мой дом со мной внутри и стоит. Он стоит большей частью по Маяковской, но необъяснимой логикой числится всё же по Кирочной. В каком порядке квартиры расположены, лучше вообще не спрашивайте.

Я считаю, что просто играли в лото и так же выдавали цифры. Может, Бродский с Хармсом и играли. С них станется. Да ещё и мухлевали.

И не важно, что они жили в разные годы. Здесь это значения не имеет.

Люди, жившие тут, оставили свои души. Они всегда здесь. Рядом.

А в соседнем доме, с которым у меня стены граничат, уже сто с чем-то лет назад самого Распутина видели в ресторане, танцующего пьяным на столе и размахивающего срамной удой. Так написано в «Петербургских ведомостях».

Ей-богу, не вру. Повторюсь, ничего не поделаешь. Место, видать, такое.

Завернув за дом, можно увидеть собор. Или услышать его. Сейчас многие ходят в церковь в свободное от грехов время. Опасайтесь людей верующих. Искренне советую. У них есть какие-то боги, которые им всё прощают. Я же не хожу.

Собор жёлтой чернильницей прячется за деревьями, пушками бронзовыми огородившись. Пушки настоящие, без дураков. Наши их у турок отжали. А тем их французы поставили. Пушки эти чего только не видели. И те турецкие сражения за юг нашей страны, и революцию, и блокаду. С южной стороны ограды можно до сих пор увидеть страшные удары по ним стальных осколков. От немцев. И если проследить траекторию, можно даже понять, где эта блядская бомба упала.

Дальше Бродский и Литейный, но они мне не нравятся.

Я говорил уже? Или нет?

Дойдя до собора, мне нравится свернуть направо через микроскопический переулок и оказаться вновь на углу своего дома. Тут чуть левее, в каком-то сказочном сквере, и прячется древняя кирха, давшая название этой улице.

Ой, а что же это у меня в руке? Ба, да это же винцо. Как оно тут? Откуда? Необъяснимая магия осеннего города. Вроде и мысли были благостные. Собор опять же. Кирха. Везде святые места. Хотя в этом и ответ. Ведь алкоголь в переводе с арабского и есть Святая вода.

Ничего теперь не поделаешь. Не богохульствовать же. Мысли становятся лёгкими, как весенние капельки. Все заботы и тревоги сразу позади.

Говорят, что истина в вине, но, в каком именно, никто не говорит. Пью «Кадарку» – нет истины. Пью «Мерло» – и тут нет. Очень страшно спиться и не познать истины.

А вы?

Кем вы мечтаете стать, когда выпьете?

Дружу ли я с алкоголем? А с чего мне с ним ссориться, скажите? Бухать – это вам не отношения. Просто так не бросишь. Хотя бухать – это нечто другое.

Истина, наверно, всё же в коньяке. И в осени.

Обречённо, но как-то и радостно иду домой. Всё пропало. Никакой общественной программы не будет. Конец прогулки.

Осень. В ней начинают происходить странные вещи. Вот по обыкновению дёрнул винца и, проходя мимо зеркала, подмечаешь.

Хорош. До чего ж хорош-то. И румян, и пригож, и брови домиком. В анфас чисто лев. А в профиль так вообще орёл.

Вытянул ещё пару стаканов… Мать честная… Ален Делон как минимум. Да какое там? Лучше.

И всё у тебя гнётся в любую сторону, как у кота. А руках силища богатырская. Хоть китов души.

А ловок-то как? Вот прямо сейчас готов на дерево залезть. И даже слезть, и всё это, прошу заметить, хохоча.

И так, и эдак – ну вот всё удаётся. И мечтать больше не о чем. Нет предела совершенству. Но приходит однажды светлая, как светодиод, мысль.

Не пить, нах! Вот так вот. Так как. Вот такой я человек.

День на второй пройдёшь если снова мимо зеркала, и ну вот как-то не по себе и куча вопросов. Вроде всё так, но как-то брови домиком в другую сторону уже. Профиль не орлиный уже – это точно. Тушка явно не сосуд божий. А от льва остался только запах. Впрочем, козлы тоже так пахнут. На дерево хочется не залезть, а просто рядом постоять. Держась за него. А то и тихонечко полежать бы лучше. Под ним. А ещё начинаешь понимать, что словеса «отделал, как бог черепаху» – это про тебя. Но черепах нырнул, и никто не видит. Кроме недодушенных китов. С этими забавными мешочками, над которыми поросячьи глазки (ударение на последней букве). А тебе ходить.

Да в чём дело-то? А всё просто. В верности. В ней. И в древних богах. Уж если тебя выбрал бог веселья и вина Дионис. Да ещё это оказалось взаимно, и из всех богов ты выбрал его. Вот и не надо юлить тогда. И нашим, и вашим. Быть двуликим Янусом.

А надо быть прямым и несгибаемым. Как коммунист или сталинский штопор. И будешь и румян, и пригож, и киты будут оплывать за морскую милю.

Питер. Ленинград. Дожди. Неуловимой водяной пылью. Тёмное серое небо, лежащее на голове. Деревья, которые с тобой не разговаривают. Мокрые звуки шин. Дома, которые тебя не узнают. Женщины смотрят на тебя жадной красотой.

В голове логическая цепочка без лишнего.

Люди-палка-бить. В этом городе нет, да и да, волей-неволей становишься социофобом. Ненадолго. На денёк, на ночь, но становишься обязательно.

Мокрое везде. Идут люди, которых ты больше никогда не увидишь. Они каждый день идут куда-то. И зачем-то.

И их всё больше и больше. Плюс, что ты не увидишь этих всё больше людей никогда.

Хотя иногда с ними хочется обниматься. Это всё равно, что спонтанно выпить коньяк, только обниматься. Всё тёмное уже в четыре вечера. А как тёмное может быть коротким?

Вот и я так же.

Однажды в один из таких длинных вечеров я даже что-то понял. Но это быстро прошло.

В это время тут пьют водку, коньяк и вино. Пиво как-то не очень. В связи с этим в каждом питерском жилище должен быть штопор. А где ж его взять-то?

В магазинах?

Дудки. Нет их там, ребята. Нету!

Купить штопор можно на барахолке. Станция «Удельная». Артель «Волчий хер и сыновья». Потратить на это целый день. Почему целый день? Потому что в Питере действует настоящая штопорная мафия. Штопорная Мафия.

Нет, ну конечно, у многих найдётся какой-нибудь китайский блестящий уродец, сделанный из дряни. Блестящее такое говнецо, которое как-то надо куда-то приладить и что-то там делать. Таинственные пассы.

Ребзя, на хрен этот контрафакт.

– Это Сталинский штопор, чувак, – сказал мне злодей с рынка. У него с обратной стороны пальто висели рядами штопоры ужасающих видов и в то же время спиральной гармонии.

Галактическая бесконечность.

Ключи от всех дверей.

Я долго выходил на него. Мне не верили. Подозревали в чём-то. Но после того как я купил пули, нюхательный табак, пряжку австрийского ремня и старинную табличку с эротической надписью «Оттянуть и повернуть» через «ять», меня вывели на этого дядьку. Дядька имел неприступный вид Венецианского дофина. И разговаривал со мной с презрением.

Штопор Сталина невозможно сломать. Его можно только уничтожить, сбросив в доменные печи мартеновских цехов Магнитки. Они выковывались из штыков, согнувшихся о сердца большевиков.

Вы видели плачущих большевиков? Я нет. Вот такие у них сердца. Поэтому штопоры Сталина бессмертны.

Триста рублей за один. Два за пятьсот. Я купил. А куда деваться?

У меня вообще нет ответа ни на один вопрос, которые мне задаёт жизнь. А если они и есть, то кривые какие-то. Ну и что. Вот нет же ни одной прямой линии в винном бокале, корабле, женщине или мотоцикле! В штопоре опять же. И кто после этого ждёт от меня прямые ответы?

Я всегда хожу по Питеру пешком. Опьянённым безумием и влюблённым в свою грусть. Это если вино неожиданным броском не вернёт меня домой. Подкараулив за углом. Несмотря на церкви.

Если цель в радиусе двух станций метро. Впрочем, если четыре станции надо проехать, то сразу начинаю идти и думаю:

– Вот надо четыре станции проехать.

Иду и думаю, что надо проехать. Четыре станции. А пока думаю, как-то раз и одну станцию уже прохожу. А чего, думаю, в метро-то спускаться, три станции осталось.

Так и не езжу по центру. Спускаться или нет, думаю, три станции же осталось. Тут меня обязательно что-то отвлекает. Девушка красивая пройдёт навстречу или, наоборот, обгонит. И волнительными формами вообще выключит мысли.

Конечно, не все красивые. Поневоле о балконе взгрустнёшь.

Или вот, пожалуйста, советский кот на меня смотрит из окна. И я могу залипнуть на пару минут, наблюдая его зловещие манипуляции. Тоже ведь носитель разума. Умишка, конечно, кот наплакал. Но коты и не плачут.

– Здорово, бродяга. Март ждёшь, поди?

Ну, если яйца сберёг, конечно.

Заметил такую закономерность, кстати. Все кастрированные коты в основном живут у баб. Какая-то месть над беззащитными зверушками.

Котом быть здорово. Прикалываешься со всякой фигни и ничего не делаешь. Интересно, вот о чём они думают, когда между умыванием вдруг замирают и смотрят несколько секунд в никуда. Как буддийский монах.

– Эй, монах, о чём думаешь? – думаю я.

Замечали, что у всех котиков непропорциональная к телу голова? Уверен, там что-то про нас людей у них.

Мы смотрим друг на друга. Между глаз струной натягивается мост общения. Я отражаюсь в его глазах. Зрачок замочной скважиной в иные миры. Могу ли я остаться в его памяти навсегда?

Кстати, если увидели на улице бродячего кота и захотелось его забрать домой, знайте – началось.

Что началось? А хрен его знает. Но бродячих котов на улице мало, и, значит, это началось у многих. Кстати, есть ли место, куда свозят яйца кастрированных котов?

М-да. Грустят по осени деревья.

Печально смотрит кот в окно,

Но есть секрет для настроения —

Сухое красное вино.

Троллейбус проедет, а тут «Волга» двадцать первая стоит. Постою, подумаю. Замечали ли вы, что все старые машины имеют добрые лица? И они выглядят, как волшебники. Милые железные волшебники.

Загородный проспект ущельем. Ни листочка. Но всё же он милый. Не такой, как Литейный.

Казалось бы, шаг сделал всего. А вот станцию метро прошёл ещё одну. Ну а там, куда же ехать, если две станции осталось?

Так и не езжу по центру.

Станции в центре Питера классные. Очень красивые. При Сталине строили, от души. От души Сталина, наверно.

Москва сосёт. В Москве метро ещё и воняет. Какой-то чушью. Неуловимый запах вокзала и неприятных людей.

В Питере не так. Почти все станции на месте церквей стоят. На намоленных местах. Вот на месте станции «Площадь Восстания», к примеру, церковь была Бориса и Глеба. И станция какая-то чистая. Воздушная.

Хорошая станция «Площадь Восстания». Светлая, как церковь. Станция Бориса и Глеба.

Моя соседка по коммуналке тётя Лариса была начальником станции этой. Иду я на пересадку, а тут и тётя Лариса. А я видел её два часа назад в коммуналке и не поздоровался даже. Потому что она кашляла, а я умывался. Она всегда выходила на кухню с тряпкой на лице. А тут она меня увидела, и я её. Мы улыбаемся. Вы знали, что все люди на свете улыбаются на одном языке? Уверяю вас, это так.

Хорошо.

И ей, и мне. Хочется сделать что-то хорошее. Не обязательно даже ей. Cделать добро и убежать. С соседями всегда надо быть вежливыми и помнить: случись что, это ваши будущие понятые и свидетели.

А вокруг река человеков – это едет куда-то финансовая нестабильность нашего города. И каждый идёт куда-то, чтобы изменить жизнь и ждать момента, когда придёт его время. Но в основном жизнь изменяет их самих, а их время только проходит. В конце концов, всё просрать – тоже своего рода талант. И никто не знает, что эти серые люди в виде мышей становятся нереальными мачо в Интернете вечером и, оторви и выбрось, какими шальными императрицами. Сколько же бесполезных людей, а ведь могли быть чьими-то органами.

Мы каждый день рождаемся в этом городе. Каждый день умираем. Каждый день город даёт нам миллионы оттенков этого неба, даже если мы под землёй. И всё будет хорошо. Вы видели радугу? Вот так и будет. Я твёрдо в это верю. Но надо знать: для того чтобы держать целый мир в руках, не нужно сжимать кулаки. Нужно раскрыть ладони. И он сам мягко опустится к вам. Как пух. Да пойдёмте же со мной, я вам покажу, как не надо жить!

А на месте «Чернышевской» была полковая церковь артиллеристов. Сейчас на месте церкви станция и школа. Ну и что не так?

Жалко церковь? Может быть. Церквей и так полно, и туда всё же не все ходят. Пороки они изучают. Их пороки эти уже все знают и так на Литейном, 4. В управлении МВД. Открывают Уголовной кодекс – и вот. За этот порок восемь особого. А за вот тот – четыре общего. Всё же ясно давным-давно.

Метро полезней. Но это кто как считает. Мне всё равно.

Метро «Чернышевская» так себе. Самое некрасивое здание в районе, наверное. Мне оно не нравится. И внизу станция мне не нравится тоже. Барахло станция. Даже не знаю, почему так. Может, потому что там, внизу, под станцией, госпиталь или склад продовольствия. Мне тётя Лариса рассказывала, но я забыл. И поэтому она незаметная. Чтобы не попали. Эхо войны, так сказать.

Я как-то нашёл старые фотки. Совсем старые. Где нет ни школ, ни даже метро. А есть памятник какому-то орлу. На том самом месте. Это типа герб был полка Преображенского, что здесь квартировался.

Орёл. Но я сейчас не об этом. Рядом с орлом этим тогда дом стоял. Впрочем, он и сейчас стоит. Там почта сейчас.

А на втором этаже этого дома, когда памятник орлу открывали, в каждом открытом окне висели девки в белых передниках и смотрели. В смысле не повешенные висели. А лежали грудями своими на подоконниках. И смотрели жадно.

Смотрели, блин, как открывают памятник этому орлу. И на офицеров-преображенцев смотрели. В каждом окне по паре девок, а в некоторых даже по три.

Ё-моё, как много было в этом фото жизни!

Кто там сейчас живёт? Кто бы ни жил, а в окнах никого нет. Сидят, как мыши. Окна всегда закрыты. Бог его знает почему. Наверно, котов кастрируют.

А тогда там висели весёлые девки и смотрели на солдат. Преображенцев.

Дом остался. Там сейчас почта. Памятника орлу нет. Но я каждый раз, подходя к этому дому, теперь смотрю на второй этаж. И вижу их.

Девок. Иногда даже машу рукой в ответ.

Ну как, машу. Тихонечко так, чтобы никто, кроме них, не видел. А то спалишься, и народ тоже будет туда смотреть. А я не хочу, чтобы их ещё кто-то видел. Кроме меня.

Ну вот не хочу и всё.

Они видят меня, но пока не отвечают. Всё правильно. Я же не офицер. Кто я для них. Мужик через 120 лет. Тьфу, ничего интересного. Ни лошади, ни чести. Французский не знаю. На «вы» говорю редко.

Здесь срезы эпох значения не имеют.

Хожу по своему району с удовольствием. Дома слушаю. Это Питер всё же. Каменная музыка. И её пешком слушать надо.

Из машины не годится. Да и какая машина, если в центре живёшь. Я это ещё лет десять назад понял, когда по своему кварталу пять кругов проехал, пока втиснулся и припарковался. Отказался от машины и, о, чудо, увидел и услышал Питер. Да и как его иначе-то можно услышать, если не пешком? Идёшь проходными дворами по немыслимым переходам и синусоидам. Всё наполнено шёпотом. Слышишь те же звуки, что здесь звучали пятьдесят и сто лет назад. Обрывки слов. Неоконченные фразы. Вопросы, повисшие над двором. Свист голубиных крыльев. Вы не поверите, но город можно послушать, каким он был.

Город полон сюрпризов и тайн. Из машины ну никак их не увидеть и не услышать. Вот хотя бы на улице Чайковского под снегом весь двор рухнул. С чего бы? А оказывается, под двором дровяные подвалы были забытые. Представляете? Лет семьдесят уже про них никто не помнил. А там метров четыреста таинственных подземелий. И что там было, и кто за эти последние десятилетия?

На Лиговке малину воровскую нашли. А там кровати, патефон, ящик водки, какие-то краденые вещи. Мануфактура, как тогда говорили. Комната подвальная. Были даже керосиновые лампы заправлены. Представляете? Воры ушли на дело, стенку задвинули и не вернулись.

На одной из Советских улиц комнатку рабочие нашли. Перегородки ломали, и фьють – лом в дырку улетает. Что такое? Дырку расширили, а там комнатка такая метров в семь. И там вещи. Телефонный аппарат, пальто, шуба, посуда — не бог весть что. Брильянтов и золота не было, а так, вещи. Выяснили, инженер один жил до революции. Вот и схоронил там всё для себя ценное, что не взять.

Столько домов, квартир, комнат. А в каждой судьба человеческая. Да что судьба? Cудьбы. Люди жили. Вот вообще недалеко от меня тут в переулке с зубодробильным названием Друскеникский особнячок такой стоял. Тысячи раз мимо ходил. Удобно так угол срезать.

И что тут?

А вот. Особняк Нарышкиных. И реконструкция всего этого началась. А рядом антикварных магазинов, как на сучке блох. И как-то в один из них два таджика кубок принесли. Антиквар аж за сердце схватился. Серебряный кубок князей Нарышкиных. А все антиквары под подпиской у ФСБ. Ну, он и сигнализирует куда надо. Таджиков в две секунды нашли. Показывай откуда.

Те такие: вот, начальника, мы тут работали. И вот комнату нашли. Фсбшники в особняк бегом. А там таджикская оргия уже. Таджики в неге и похоти на серебряных подносах плов кушают. В винные кубки серебряные пиво «Балтика» разливают. Царские ордена за оборону Шипки примеряют. Тосты произносят. Канделябры зажгли. Тряпки жгут.

Смеются.

Двадцать мешков серебрища. Канделябры, посуда, боевые ордена. Всем стоять-бояться, конечно. Таджиков в пердильник. Искусствоведы с «Эрмитажа» заглядывают, а там, господи, комната между этажами четырёхметровая. Вся с серебром фамильным. Где-то на двадцать миллионов евро. Искусствоведы закатывают глаза и шарят по стенкам, на что бы опереться.

Не верят.

Как потом в газетах написали, Нарышкины брильянты и золото смогли вывезти, а серебро как-то, видать, не получилось. И закрыли комнату. Представляете? Все девяносто пять лет рядом, в сантиметрах буквально, двадцать миллионов.

Эээх, блин. Такие дела тут.

Это официальная версия. А теперь слушайте, как было. Сижу я дома. Что-то делаю. Что не помню, да шнягу какую-то по обыкновению или бухаю. Что я ещё могу дома делать?

Ведь, бывало, соберёшься день в благости провести. И тут обязательно припрутся кунаки или бляди. И накидают в печень напитков. Ну как тут просветиться? Хоть домой не ходи или дверь не открывай.

Но в этот раз пришёл Акрам. Друг-узбек. Я его знаю уже второй десяток лет. Пришёл такой и смотрит на медвежью шкуру, что на стене висит.

А до этого он с этой шкуры у меня когти медвежьи выпрашивал, и я по пьяни их ему подарил. А тут он заявляет:

– Иля, нах, мне надо вольчя писта.

– Э, зачем же, милейший, вам сия диковинка? – светски полюбопытствовал я.

– Дела плохо идут, нах.

– Связь какая, голубчик, между твоими хреновыми узбекскими делами и этим ценнейшим артефактом?

Прикинулся я знатоком этих всех вещей и в то же время с трудом представляю, как она, волчья писта, может вообще выглядеть.

Это что, как ссохшийся маленький носик? Или ушко? Пельмешка? Дальше фантазия не шла. Я работал вообще-то в цирке давным-давно. И даже слоны там были. Но как ни силился вспомнить, как выглядит это, не смог. Вот ведь, посетовал, не вовремя как всё.

– Надо, – говорит Акрам. – Зашью в мешочек, буду на шее носить. Так будет, нах.

– И что будет-то? – спрашиваю с оторопью. Много видел, конечно, уже, но чтоб с пистой волчьей на шее разгуливать…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.