Владимир Гвановский
Цветы Тирке

Цветы Тирке

Если вы спросите у крымских туристов, когда в горах полуострова цветёт крокус – нежный лиловый цветок с жёлтыми и оранжевыми столбиками, – то услышите в ответ: весной и осенью. Это верно, но с одним уточнением: весенний и осенний крокусы, или шафраны, – это разные цветы, хоть и родственники. Шафран крымский цветёт с конца февраля до середины апреля и отличается белыми бутонами с лиловатым оттенком. Шафран прекрасный можно встретить с сентября по ноябрь, его цветки – насыщенно-лиловые. Весной горы встречают нас полянами подснежников, мохнатыми бутонами сон-травы, кустами горных пионов, и среди этого великолепия крокус теряется. Но вот наступает осень, ты идёшь по сухой траве, которую поднимает волнами прохладный ветер, сбрасываешь рюкзак, ложишься на землю, а рядом с тобой в траве – эти нежные цветы. Через месяц-другой горы встретят заледеневшими скалами, бесцветным небом, первым снегом на перевалах. Шафран прекрасный цветёт на прощание с тёплой осенью.

На Германа навевал грусть не только вид любимых цветов: традиционный осенний поход заканчивался, идти на занудные лекции не хотелось. Трое друзей решили, что поход важнее учёбы, и уехали из Симферополя утром в субботу. За пять дней студенты успели искупаться в сентябрьском море у села Рыбачьего, подняться по ущелью Чигенитра вверх, в старый буковый лес с колодцем в корнях дерева, пересечь плато Караби, продрогнуть ночью у речки Су-Ат. Настал вечер среды: туристы вышли на край Тирке-яйлы, растянулись на сухой траве и наслаждались теплом осеннего солнца, сбросив футболки. Ещё десять минут на отдых, а потом нужно идти по плато к лесничеству, оттуда – вниз по Малиновому ручью до остановки междугородного троллейбуса. На поляне валялись пустая консервная банка с надписью «Килька в томате», термос в чехле из кожзама и краюшка хлеба, выпавшая из пакета. Герман закурил, облокотившись на рюкзак. Под ногами зияло ущелье Хапхал, скалы которого медленно поглощала тень. Тёплая солнечная погода – мечта туриста, но она невыносима для фотографа. Настоящему фотографу подавай вязкие туманы, первый снег на золотой листве, радугу после ливня, но не солнце на голубом небе. «Хотя когда ещё я сюда вернусь?» – подумал юноша, неторопливо вытащил из сумки потрёпанный «Зенит-ЕТ», выставил экспозицию, сфокусировался на скалах и нажал спусковую кнопку. Поход удался, и Герман вспоминал самые яркие моменты: вечер у костра в урочище Чигенитра, когда друзья сварили глинтвейн с дикими грушами, на буковых дровах; переход через Караби-яйлу, покорившую туристов бездонными провалами пещер и лошадиными черепами перед входом в самые крупные залы; ночную атаку наглой лисицы на пакет с продуктами. Но радости не было. С весны Герман ухаживал за Сашенькой, зеленоглазой студенткой-первокурсницей, и перед походом получил от девушки мягкий отказ. Юноша представлял, как любимая, принятая в походную банду, сидит в кругу его корешей у костра, кутаясь в штормовку; как вещи девушки аккуратно лежат в палатке и едва уловимо пахнут духами. Герман мечтал о дожде, шелестящем за сырым брезентом: под этот ласковый дождь так сладко спать в обнимку в состёгнутых спальниках, будить подругу нежным поцелуем в шею. А любимая во сне закидывала бы ногу на друга, не собираясь просыпаться. Герман привык ходить в гости в Сашино общежитие, обсуждать с девушкой обожаемого «Властелина колец», спорить, какой будет грядущая премьера фильма, пить чай с чабрецом. Но теперь на долгожданный блокбастер в кинотеатр «Спартак» с Сашенькой пойдёт кто-то другой, поцелует её в волшебной темноте кинозала и получит бессрочный абонемент на ласковые утренние объятия. От этих мыслей становилось тошно. Герман вернётся в город через несколько часов, зайдёт к девушке и принесёт на прощание горные цветы. А потом начнёт жить и мечтать по-другому.

Парень разрезал пополам «торпеду» – так в Севастополе называют полуторалитровую пластиковую бутылку из-под минералки, налил внутрь немного воды и аккуратно уложил крокусы. Горные цветы быстро завянут в городе, но хоть один вечер порадуют девушку. Поставив рюкзак вертикально, Герман спрятал бутылку с крокусами под клапан – за сбор дикорастущих растений полагался крупный штраф. Разбудил ребят, собрал мусор, и туристы вышли на тропу. Они оказались на остановке троллейбуса уже в густых сумерках. Подъехала «горбатая» Skoda желтого цвета, с табличкой «Алушта – Симферополь». Герман смотрел в лица пассажиров троллейбуса, и они ему не нравились. Так часто бывает после похода – окружающие кажутся приземлёнными, бездушными. А им в свою очередь не по душе прана, которой ты надышался в горах. Их раздражают твои длинные волосы, пропахшие костром, смех друзей, ваши незатравленные взгляды. Обыватели норовят наступить на ногу, ляпнуть какую-то чушь, сделать гадость – чтоб ты побыстрее вернулся с небес на землю. Отвернувшись от неприятных пассажиров, парень стал глядеть через запотевшее стекло на дорогу. На остановке «Студгородок» он обнялся с друзьями, покинул скрипучий троллейбус, выкурил сигарету и вышел через парк к Сашиному общежитию. Вдруг из массивных деревянных дверей здания вывалился пьяный парень в тельняшке и полушубке, с растрёпанными волосами и мутным взглядом, дыхнул несвежим перегаром и заорал:

– Братуха, славянин, с праздником!

– Что у тебя за праздник? – сухо спросил Герман.

– Не знаешь ещё? А, вижу, ты из лесу вышел, был сильный мороз. Америка по пизде пошла!

И, пританцовывая, пошёл вниз по лестнице. Герман толкнул дверь. В тускло освещённом вестибюле стоял чёрно-белый телевизор и бросал полосатый свет на вытянутое лицо вахтёрши, на лица девушек за стойкой. Это были студентки, которые спустились в холл на минуту, чтобы проверить, пришла ли бумажная почта, но так и остались стоять, уставившись в экран. Нон-стопом шли новости: раз за разом показывали сверкающий небоскрёб, врезающийся в него пассажирский самолёт, а потом клубы дыма и пыли. Юноше захотелось выбежать на улицу, найти студента в полушубке и хорошенько повалять его по асфальту, носом в землю. Злость накрывала волной, он уже сделал шаг к двери, как вдруг кто-то тронул его за рукав.

– Привет, Гера! Ты, наверное, к Саше пришёл? – На юношу глядела Лиза, соседка Сашеньки – красивая сероглазая блондинка, одетая в короткий байковый халат. На ногах девушки были странноватые голубые тапки с нашивками в виде хмурых обезьяньих морд: у одной мартышки не хватало уха.

– Здравствуй, Лиза. Угадала. Попросишь её спуститься?

– Сашуля уехала домой, ещё утром. Вижу, ты с цветами, давай-ка я их в комнату отнесу. Гера, с радостью пригласила бы тебя на чай, но старшая сестра сейчас в Нью-Йорке. Я на переговорный пункт ходила уже пять раз, пыталась звонить – никто не отвечает. Жду, может, какие-то новости по телевизору будут.

– Ты расскажешь мне, что случилось в Америке?

– Пока известно только, что несколько самолётов врезались днём в здания Всемирного торгового центра, небоскрёбы рухнули. Там паника, кровь, пыль и хаос.

Лиза выглядела совершенно спокойной, но её выдавали красные глаза, а правый глаз ещё и дёргался. Герман обнял девушку, и они стояли какое-то время в коридоре, освещённом только экраном с логотипом CNN. Потом отдал цветы и побрёл в своё общежитие номер 3. Открыл разбитый замок комнаты 520, переоделся, пошёл в душ. Полненькая Оксана с украинского отделения радостно сообщила, что горячая вода только на третьем этаже. Но Оксана явно имела в виду женский душ, в мужском шла холодная. Оглянувшись по сторонам, Герман зашёл в женский – мыться холодной водой в сентябре не хотелось. Кабинка оказалась совсем тёмной, с липкими от грибка стенами, к которым Герман старался не прикасаться. Так как общежитие филфака населяли в основном девчонки, они не особенно стеснялись немногочисленных соседей-парней: на кухнях по утрам умывались в легких сорочках и варили суп, набросив халатик на голое тело, ждали очереди в душ, прикрывшись коротким полотенцем, поэтому мужчина в женской кабинке вряд ли напугал бы их. Вернувшись в комнату, Герман включил электроплитку и сварил овсяную кашу, добавив в неё курагу и изюм, поужинал, потом поставил аудиокассету Led Zeppelin «Houses Of The Holy», присел на подоконник и закурил. Из окна пятого этажа виднелись платаны, на ветках которых красовались различные студенческие вещи, выброшенные из комнат, – трусики, шапки, кроссовки. Герман вдруг вспомнил чей-то рассказ, что в неблагополучных районах Бруклина кроссовки на дереве обозначают территорию наркодилера. Интересно, что бы сказали темнокожие ребята, увидев под общежитием сады из кроссовок и нижнего белья. За деревьями стоял одинокий фонарь, от которого тянулся провод к «комку» – шестигранному ржавому киоску, торговавшему «Мивиной», чаем в пачках, сигаретами, жвачкой и презервативами Wild Cat. За фонарём – пустырь и хрущёвка, населённая равнодушными жильцами, привыкшими к ночным крикам и песням студентов. Выше, на холме – чёрная громадина недостроенного завода. Сосед Германа был категорически против курения в комнате, но уехал на неделю в Киев, и соблазн выкурить сигарету под тягучую «The Rain Song» восторжествовал над обещанием дымить исключительно в коридоре или на кухне. Герман затягивался и представлял под деревьями осенней университетской аллеи Сашу, идущую навстречу в вязаной полосатой кофте с продолговатыми деревянными пуговицами, и неожиданно – фразу из романа Чейза про юную девушку: «Узкая талия и мячики под кофточкой». Он думал о том, что этим вечером весь мир оплакивает погибших под руинами людей, которые уже никогда не споют, не полюбят, не наденут перед зеркалом новую одежду, не поцелуют детей, не уснут сладко в постели. Герману покрывается потом при мысли об ужасной смерти несчастных, но всё равно снова и снова представляет себе мячики под вязаной кофточкой, которые ему не суждено ласкать.

Начался дождь – тихий, по-осеннему задушевный, шепчущий: «Сегодня ты напьёшься». Завод на холме скрылся в тумане, исчезла хрущёвка. Одинокий фонарь стоял часовым до конца, но всё равно превратился в мутное оранжевое пятно, поплыл и сгинул. Парень нервно выбросил окурок, закрыл окно и решил приготовить кофе. В комнате, освещённой люстрой без абажура, стояли две железные панцирные кровати и письменный стол, заваленный тетрадями, учебниками и кассетами. Облезлый шкаф отгораживал зону кухни. На стене висела афиша концерта «ДДТ» «Мир номер ноль» – Герман выпросил её в киоске после севастопольского концерта любимой группы. На кухонном столе, покрытом засаленной клеёнкой, валялась пластиковая бутылка из-под виски Red Label, в которой друзья смешивали содержимое «красной шапочки» с водой перед ужином. Рядом лежала отвратительно оформленная пиратская кассета «Крылья» группы Nautilus Pompilius: на обложке белый орёл невозмутимо летел по оранжевому небу.

Наконец, чайник закипел и по комнате поплыл аромат кофе «Жокей». Герман всегда заваривал кофе прямо в чашке и очень любил на замечание, что так поступают только халтурщики и лентяи, отвечать, что это способ «по-польски». Вдруг в дверь робко постучали. На пороге в тёмно-зелёном пальто стояла Саша, её мокрые волосы блестели.

– Привет, мой друг. Я днём приехала домой, а там по телеку показывают весь этот ад. И подумала, что для бедняг всё закончилось, а мы живы. Ты меня так любишь, страдаешь, вот уже всю комнату прокурил, а я изображаю из себя Снежную королеву. Решила вернуться. Я ещё очень переживала за Лизу, но её сестра позвонила из Нью-Йорка, всё хорошо. Остался ты. Вахтёрша куда-то отошла, поэтому я проскользнула, не оставив свой студенческий, и собираюсь сегодня ночевать у тебя!

Наклонилась к Герману, коротко поцеловала его в губы, и парень почувствовал знакомый манящий запах духов.

– Сашенька, сними же пальто и пойдём курить!

– Подожди. Я решила, что хочу прийти к тебе эффектно, и пришла… В сапожках только и пальто на голое тело. Правда, уже у тебя в комнате поняла, что чувствую себя очень глупо и сейчас не могу просто так снять это пальто. Дай мне, пожалуйста, что-нибудь из одежды и отвернись!

У Германа поплыло перед глазами, как будто он выпил залпом стакан водки. Он закрыл входную дверь на ключ, подошёл к шкафу и вытащил из него растянутый вязаный свитер, любимую чёрную футболку с портретом Шевчука и шерстяные носки. Отдал вещи Саше и услышал сладкие шорохи: как она сбрасывает пальто, одевается. На полке, наспех сколоченной из грубых досок, за учебниками была заначка – пачка удлинённых сигарет Lucky Strike, легендарная «сотка». Герман потянулся за ними, и в этот момент Саша прижалась к нему сзади, положила руки на грудь и уткнулась подбородком в его плечо.

– Милая, у меня для тебя кое-что есть, – сказал парень дрогнувшим голосом.

– Показывай, – Саша заглянула в его глаза, и Герман смутился, – только, пожалуйста, не называй меня так пошло, как будто мы двадцать лет в браке. Я тебя поцеловала только один раз, а уже чувствую себя обязанной быть твоей женой до смерти, а потом ещё и на небесах. Ты мне нравишься, но я тебе ничего не должна. И в верности клясться не собираюсь, ладно?

– Ладно.

– Хороший мальчик, – девушка улыбнулась. – Так что там у тебя есть?

– Я написал для тебя песню.

– Вот это новость! Я готова слушать. Не знала, что ты пишешь песни.

– Это моя первая, – Герман взял гитару и почувствовал, как его пальцы мгновенно вспотели. – Помнишь «Старые раны»? Я взял у Майка аккорды, придумал мелодию и написал свой текст. Слушай!

Герман выключил свет в комнате. Саша присела на подоконник, натянув старый свитер на коленки, посмотрела в окно на жёлтый фонарь, мерцавший в тумане. Парень распечатал пачку, закурил. От мысли, что любимая пришла к нему ночевать и сидит рядом в одном свитере, без белья, ему становилось так хорошо, что начинала кружиться голова. Он сделал пару затяжек, протянул девушке сигарету и начал петь.

Я снова, как ядом, отравлен тоской

И вновь ухожу бродить.

А в окнах вечерних свет яркий такой,

Там кто-то умеет любить.

И струны гитары скрипят, не поют,

Мой блюз не выходит на свет.

А кто-то создал семейный уют

На пепле растраченных лет.

И завтра с востока – снова заря,

И на яйле пастухи.

Любимая завтра проснётся моя,

Ко мне не протянет руки.

И вновь межу нами полсотни шагов,

И даже есть повод зайти,

Но связь обрывается вновь и вновь,

И в трубке – снова гудки.

Как волны морские, о камни дробясь,

На миг замирают в блюз,

Я, к двери твоей в темноте прислонясь,

Не знаю, умру или спасусь.

Сыграв коду, Герман отложил гитару, молча сходил к кухонному шкафу за початой бутылкой портвейна «Алушта», налил вино в белые чайные чашки.

– Герман, я благодаря тебе поняла, что рок – не только героическая поза, рёв мотоцикла и перегар. Точнее, это всё – шелуха, обёртка, а суть рок-н-ролла – умение честно выразить свою боль, не бояться выглядеть ранимым и тонко чувствующим. В наше время, когда все социальные темы исчерпаны, суть бунта поменялась. Нет диктата государства, но есть гнёт попсы, равнодушия, лени. Твои стихи – порыв против всего этого болота. Наивные и несовершенные стихи, в которых есть нерв.

Саша спрыгнула с подоконника, сделала шаг к юноше и поцеловала в губы.

– Ты уверен, что хочешь любить меня? Не пожалеешь?

– Не пожалею.

– Ну тогда начинай, пока я не передумала.

Они легли на колючее верблюжье одеяло. Герман нервно гладил ножку Саши, смелел, прикоснулся к её груди через свитер. Молчание казалось парню пошлым и неуместным, ещё хуже были ласковые слова, поэтому он без остановки рассказывал дурацкие истории из своей жизни или истории, придуманные на ходу. Потом перебрались под одеяло, где стало жарко, и Герман наконец снял с Сашеньки свитер и носки, не тронув растянутую майку с портретом Шевчука и надписью «Я получил эту роль», но когда на Германе остался лишь железный пацифик на цепочке, девушка сказала:

– Я, конечно, очень уважаю Юрия Юлиановича, но меня не покидает мысль, что нас в постели трое. Думаю, сегодня твой кумир должен уступить.

После этих слов чёрная футболка была мгновенно сдёрнута с Саши и заброшена под соседнюю кровать, где Герман никогда не подметал.

Утром начался ветер. Налетал, принося с собой листья платанов, которые липли к оконному стеклу. Холод сочился сквозь старую раму. Потом в комнате потемнело, пошёл дождь. Саша всю ночь спала беспокойно, вздрагивала. Герман пытался греть её холодные руки. Лежал на спине и смотрел в окно на старый тополь, раскачивавшийся от мощных порывов. Было сладко и тревожно. Вокруг Саши всегда вертелось много поклонников – спортивных, успешных, уверенных в себе. Ухажёры недоумевали, что же делает рядом с такой восхитительной девушкой это волосатое чучело с гитарой. Юноша должен был срочно придумать что-то особенное и предложить Саше. Лучший вариант – путешествие в экзотическую страну. Или хотя бы в другой город. Но как это сделать на стипендию студента ТНУ? Рука Германа, на которой спала девушка, затекла, и под повизгивание древней кровати парень осторожно положил любимую на бок, потом поцеловал в шею, в мочку уха с изящной серебряной серёжкой. Прикоснулся к Сашиной груди, мельком подумав, что не видел следа от купальника – это означало, что девушка летом загорала топлес. Мелькнувшая мысль вызвала сразу два чувства: жгучее вожделение к Саше и ледяную ревность ко всем мужчинам на пляже, которые видели её наготу. Герман крепко прижал девушку к себе и начал нежно ласкать её, спящую. Она всё не просыпалась, вздрагивая, потом испуганно дёрнулась, повернулась к Герману, обняла его, улыбнулась.

– Герман, знаешь, что во многих странах секс со спящим человеком приравнивается к изнасилованию?

– Ты же вчера по доброй воле легла в мою постель. Разве нет?

– Так я бодрствовала, а вот если ты хочешь меня спящую, нужно спросить заранее.

– Ага, и разрушить всю красоту момента.

– Вот хулиган! А с виду и не скажешь. Напоил вином, оставил ночевать без разрешения вахтёра, а потом давай ещё и спящую соблазнять.

– Ты вчера ко мне почти голая пришла, – со смехом парировал Герман, – если, конечно, пришла, а не прилетела на метле. И вообще, хватит болтать, давай делом заниматься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.