Николай Евдокимов
Аутодафе

«Неужели это возможно…»

Неужели это возможно —
Тот ребенок издалека
Озабоченностью подкожною
Появился вдруг у меня.
Эти детские полутрусики,
И касания в полутьме,
Невоздержанность и распущенность,
И любовь, что плыла во мне.
Что-то тонкое, дружба и призраки
В этом доме с моим приездом.
Моя ревность, измены и признаки
Невосполненности при отъездах.
Это было всегда неизменно,
Это чувство не прерывалось,
Неприязненность и измена
Лишь налетом больным оставалась.
Это имя как звук при ударе
Джека-Жека – как посвист в пролете.
Это пятнышко в ровном загаре,
Это зов утонувших в болоте.

«Как из сказок камины…»

Как из сказок камины,
Как из юбок колени,
Выползаем на льдины
Наших встреч в понедельник.
А глазища, как рыбы,
Недоверчиво, жутко,
Вечер зимний осипло
Вырастает под юбкой.
Что-то делают ноги
В перекресте неровном,
И замерзшие боги
Оживают в капроне.

«А букеты, как сигареты…»

А букеты, как сигареты,
Дымно в вазе, спившись, стоят,
И пожарищем ржавым жабою
Помидорно смотрят из ваз.
Прикоснувшись к ним, отшатнувшись,
С тихим стоном в гнилых зубах
Удаляешься вглубь и тихо,
Смотришь нагло, как беглый раб.
Как в кино, экранно, капризно
Будешь мне потом долго пенять.
Сопричастная грубым софизмам,
Головою качать, укорять.
Надышавшись от сигареты,
Насмотревшись кина и цветов,
Будем ждать, будем в зиму и лето
У порогов чьих-то торчать.

Аутодафе

Ты в желтом вся и вся в пуху.
Какая скатерть в клеточку!
Невыносимо. Пьем. В паху
Чего-то бьет и вертится.
Сегодня, может быть, за все,
За все воздастся фатумом.
И кружка звякает и льнет,
И клеточки и атомы.
Но это все – рояль, кафе —
Шокирует и радует.
В пухово-желтом аутодафе
Часы, иссякнув, падают.
И снова пусто, чистота
Зальет, захватит, слопает.
Ее здесь нет, надрез листа.
И двери, хмурясь, хлопают,
И я, как еретик изнеженный,
В остроконечной шляпе зонтиком,
С потушенной свечою бежевой
Вступаю на сожженье желтенькое.
И двор, и чернь, и королева
Прощаются со мной, позевывая.
Сползаю с раковины влево,
Захлебываясь и сплевывая.

«Клавиатура – кладбище звуков…»

Клавиатура – кладбище звуков,
Вытянувшись, выпившись жадно и хмуро,
Следим за потрескавшимся лицом у печки
Со сложенными руками. А печка
Не греет, а за окном ветер.
Это праздники зимние.
Сейчас будем пьяны.
Дом деревянный старинный,
Пианино, вялость, шаги, зябко.
Бодрящий голос сыплет
И пьяный ком – на снег, в мороз.
Трубы мягкие охапки дыма
Раскладывают на холодной синеве горизонта.
Теплые комочки женских движений
Выпадают из санок, касаются рук,
А из теплых дверей выплывают тени
Стульев, музыки, мягких звуков.
Через день в электричке, в сонной вате
Кто ж отважится вспомнить – а были пьяны —
Невнятные потные губы. Пропахшие платья
Завернуты, сложены в поля и карманы.

«Как негоже быть лысым…»

Как негоже быть лысым,
Как нерадостно – старым.
Даже здания крыши
Носят чубом кварталов.
Даже руки-морщины,
Как броню от желанья,
Даже озеро льдины,
Даже женщины платья,
Даже грешные слухи
Недомолвки, молчанья,
И ворчливо старухи
Носят в платьях желанья.

«Танцовщица беременеет грустью…»

Танцовщица беременеет грустью,
И мягко ноги – продолженье трусиков —
Выплескиваются на партер, тревожный и измученный.
Вытягиваются губы
К призрачному снадобью,
Натягивают, как пуловер грубый,
Как хлесткий выстрел
В статую дробью.
И вертятся девчонки холеные,
Танцовщицу умершую охаивая.
Глаза судей намокли злобной болью
Бабьей.

«Цветные линии дождя…»

Цветные линии дождя
Надел на плечи сквер осенний.
И тихо падают, скрипя,
Машины у подножья теней.
На Трубной площади огни
Глядят под юбки магазинов.
Колени их удлинены
И удивительно красивы.
Смешные девочки в плащах,
Немного пьяный, неуклюжий
Ждут под обвалами дождя
Трамвай, спускающийся в лужи.
Сырые стены площадей
В короткой юбочке асфальта
Глядятся в призрачных людей
Сердитым переплетом альта.
А руки голые дождя
Ласкают каменные ноги,
Но оголяясь нехотя,
Они насуплены и строги.
В подъезде девочки смеются,
Спадают тонкие чулки,
И у подъезда отдаются
Дождливой прихоти тоски.

«Не управившись, отказавшись…»

Не управившись, отказавшись
На ровном месте, неустойчиво
Во славу всем павшим
Завсегдатаем покойницкой,
И даже не отвлечешься,
И даже игры проигрываются хмуро.
В рабочую тогу сухонькую
Залезаешь,
Как в постель любовницы.
И люди, подражая и запутываясь,
Хмуреют, влезая в общение,
Неожиданное, тяжелое и искусственное,
Как капроновые изделия.

«Ты гримируешься устало и безвольно…»

Ты гримируешься устало и безвольно,
Садишься в кресло, грустное, как прошлость.
Слова и звуки падают довольно,
Как в песнях умирание мелодий.
С женой, смотрясь, как из колодца, на виденья,
Невольно грим твой надеваю белый,
Невольно запрещенность и свирепость
Я приношу, как в лепрозорий лепру.

«Покойники сродни невестам в платьях…»

Покойники сродни невестам в платьях.
Сегодня дождь и мокрая земля,
Цветы несите на мою могилу,
Их головы склоните на меня.
Красиво будет пусть, пусть будет мило.
Холодные и мокрые кусты
Раздвинут руки, мы вопьемся в небо
Через глаза и мокрые цветы,
Которых нет, и не было, и было.
Но не было поминок обо мне,
И ты не плакала, стихи качая днями.
Я умер тихо, замирая в сне,
А не болтаясь на оконной раме.
Цветы не принесут на мокрую траву,
Следы не смоет дождь, и не растают
Духи в цветах и темень на мосту,
И колокольни нас не обласкают.
Хочу цветы, о как хочу цветы.
Хоть обманите, будто бы с цветами,
Я буду думать – это вы пришли,
А не осенний дождь над головами.
А дождь, и дождь, и мокрая земля.
Возможно, принесли, а их украли,
А небо смазали соленые глаза,
Ресницами дождей запаковали.
Сегодня дождь и мокрая земля,
Цветы несите на мою могилу,
Я буду думать, платьем шелестя,
Ты приходила, и вернусь в квартиру.
Надежды у покойников легки:
Они, как дети, знают – нет, и верят,
А в черных ртах шевелятся стихи.
Из глаз, ввалившихся, как в выставленные двери,
Выходят звезды – мокрые дожди.

«Начиналось в Обвале…»

Начиналось в Обвале
Неожиданной мягкостью слов,
Ты все время все знаешь:
Я как заяц в облаве,
И томящийся запах духов.
Пыльный город, клоповые койки,
Серый бред, липкость линий и снов,
И наплывом усталость и скованность
У углов.
Даже резкость движений,
Угловатость, неправильность, всю
Я впервые люблю,
И бесцельно броженье,
И бравадою слов не удержишь из сказки мечту.
Я люблю – это пошло и, верно, избито,
Ты практична, спокойна, умна,
Только смотрится зайчиком, наскоро кем-то убитым,
Отскочившее сердце, и в серых подпалах стена.
Только боль и бессилье,
Только скованность, бред и игра,
Сигареты и линии
Продолженьем тебя.
Только сухость во рту, как с похмелья,
Над Провалом красива, как стон.
У мгновения нет продолжения,
Только отзвуки за окном.
Ты прекрасна, и ты королева,
Тривиально звучит, но душе не звучанье, а мгла.
Я впервые любил, был впервые смешным и нелепым,
Будь же проклята жизнь, бред надежды и я.
Разбежались, ну прямо лужайка поп-арта,
И цветочком взлетающий ТУ.

Это я все придумал, гадая на картах,
А любить, не влюбляясь, надо,
К черту мечту!
Только все же щемящее что-то,
Только все же и бред, и мечта,
Только снится и видится кто-то
За границею серого сна.

В Одессе

В зеленой церкви
Серенький ублюдок,
Заутреню стоял я
Среди юбок.
Иконы целовал,
Как бешеный
Впивался
В живую кровь и плоть
Причастия,
Цеплялся
За юбку девки
С красной мордой сна,
В подтеках синеньких,
С узлами на ногах.
А церковь-колокол
Грубей, чем патефон,
Как баба, с криками
Рожала гуд и звон.
Церковный запах,
Специфичный запах
Стелился по полу,
Мы им пропахли.
Холодный пол
Сминался, как штаны,
И красный грех
Окрашивал хоры.
Тогда притихшие,
Запомнившие стон,
Мы уползли
В мелькание колонн.

В больнице

Восковые фигуры в бойницах,
Тонкие, как слова,
Ты грустишь, тебе хочется близкого,
Тихого, сладкого,
А воздетые по больницам
Руки, сестры, врачи
Тебя мучают, пачкают.
На кровати, в углу,
В белом, нечистом, рваном
Подчиняешься ультиматуму —
Посетителей нет еще, рано ведь.
И глаза как снежинки, как капельки
Застывают на стенке на кафельной
С умывальником.
А кровати на ножках-прутиках
Составляются, тикают, шамкают,
Но придут ведь, сотрут их в прах,
И больницу выследят, сцапают.
Но никто не приходит – рано ведь,
А больница хозяином, деспотом
Разжигает тяжелую раны медь,
Как детство зло.

«Проваливаясь в небытие…»

Проваливаясь в небытие,
Я узнаю черты оседлости
Среди знамен, усталости и серости,
Как среди красок черное лицо.
Подрагивая на ходу, выдавливая взгляды,
В мгновения запаздывающие вглядываясь,
Как люди по трамваям в ватниках,
Я и в движении на якоре.
Разросшееся раньше убираю,
Сворачиваю устремленья, как газеты
И скверы, пыльные, как лето,
Тоскливо спят в кольце трамвайном.
Лишь движется твое лицо, и руки, как две ленты
В пределах скверов и трамвайных остановок,
И эти ощущения как новость,
Как одичалость, счастие и верность.

В Риге

Орган, чередующий муки,
И вроде совсем любовь.
Кафе и соборы, как мухи,
И трески разорванных слов.
На этих старинных проулках
Застывшая статуей сна,
Ты вяжешь притворство из звуков,
Созвучное вязкости дня,
Косые проулки в просветах,
Негрубая яркость цветов
Одежды, пропахшей рассветом,
И руки длиннее мостов.
Как музыка тонкие тени
И шевеленье шагов,
Белья кружевное движение,
Спадающего с куполов.
Разъезды всегда, как похмелье,
И было иль не было все,
Быть может, за замкнутой дверью
Свершалось притворство мое.
Звонков отрешенных гуденье,
Спокойствие вязкое слов.
Как глупо искать продолженье
Истории прошлых веков.

«Так много ртов и так немного пищи…»

Так много ртов и так немного пищи.
Во ртах, как ролик, катится напев,
За окнами пурга, в ней бьется пепелище,
И в окна кто-то смотрит, отупев.
Я брошу все и выйду, и присяду,
Обступит окнами глаза слепящий снег,
Я буду сине и смешно из сада
Глядеть в глаза за окна, спрятав смех.
Грешно подумать, я хотел отмщенья,
Себя измучить, вывернуть и сдать
Им, как пальто. Так только отпущенье
Приходит в комнаты, и музыка под стать,
Она обсела все углы и плачет
Пьяниссимо и тонко, как фарфор,
Я с ней уйду, не глядя, наудачу,
И в спину нам уставится укор.

«Разрезы листьев, бульканье воды…»

Разрезы листьев, бульканье воды,
Смешение и резкость, как усталость.
Мне ничего в гостиной не осталось.
Удары клавиш, как удар судьбы.
Притворство, и натяжка, и привычка
Тянуться без желания достать,
Дотронуться без влажности и встать,
Уйти, как вынырнуть, и соскользнуть вторично,
И в слякоть лечь, и в жиже умереть,
Прислушиваясь к долгим мукам плоти.
А вычурность во мне черней дыры полотен,
Замызганных от сотни раз глядеть.
И снова резкость, как охрип зевка
Усталостью, венчанием конца.

«В лиловом, быть может, от теней лиловым…»

В лиловом, быть может, от теней лиловым
Казавшимся платье, в лиловых чулках
Играла чего-то, казавшимся долгим
И нежным отрывком из розовых фраз.
И паузы были тихи и покорны,
Как платье лиловы. Высокая трель
В коробке тяжелых и низких аккордов,
Тяжелые фразы, холодный апрель.
Но май будет жарким и солнечным, нежным,
И будем лежать, загорать и стеречь,
Но больше не будет лиловых и прежних
Под мячики музыки тоненьких встреч.
Покорно и нежно, глядясь в эту память,
Чего-то надумаем, вспомним, зачем,
То потянемся к центру, как лен —
Та,
Как сель.
Но там будет черный, пустой и тревожный,
Рассудочный, ложный и душный апрель.

«Столько зелья, и цветов, и звуков…»

Столько зелья, и цветов, и звуков,
Как в импрессионистских маленьких картинках,
В этом имени, как обостренье слуха,
В этом неожиданном – Марина.
Столько отражений, боли, счастья,
Столько неожиданных сомнений,
Столько – обострение напастья —
Новых чувств и новых вожделений.
Столько стертых, так недавно нужных,
Разных рук, гостиных и каминов,
С этим новым милым полукружьем,
С этим миром – именем Марина.

«Мне преподали в школе безразличья…»

Мне преподали в школе безразличья
И равнодушья. Я спокоен сам.
Прощай, Марина, все пройдет отлично,
Я все же благодарен Вам
За эти дни тревоги, боли, счастья,
За возмужание мое.
Замкнулись рассужденья и запястья —
Все.

«Я люблю тебя, чудесная, родная…»

Я люблю тебя, чудесная, родная,
Не боясь пустых и глупых слов,
Милая Марина, дорогая,
Новой складкой правится любовь.
Я ревную, я тащусь, мне больно,
Всю неделю жду на уик-энд,
Ты же равнодушно и покойно
Одного бросаешь в этот энд.
Ты все время разная, другая,
В полутьме твой профиль так хорош,
Как полуживые изваянья
Сказочных богинь и складки тонких кож.
То ты в фас довольно резко, броско,
Как в октаве третьей нота си,
Смотришься немного сине-жестко,
Как следы в снегу у Дебюсси.
Все ж ты всех прекрасней и чудесней,
Я в тебя влюблен, как носорог,
Но еще не начинались «Вести»,
Ты явилась вдруг. Спасибо. Кончен срок.

«Все кончилось, почти и не начавшись…»

Все кончилось, почти и не начавшись.
Тоска тоскливей скисшего вина,
Греховная, конечно, воля к счастью
В который раз опять вела меня,
Но в этот раз так мило и обманно,
Почти что идеал, чудесна и легка,
Растягивая голосом забавно —
По…ка
Зачем я влез, ненужный и картонный,
Волнуясь и картавя свысока?
Прощание с любовью однотонно —
Пока.

«Все эти волоски и мягкость, нежность кожи…»

Все эти волоски и мягкость, нежность кожи,
Гулянье с Нэдой, пьянство и заря,
Мне ничего с тобою не поможет —
Влюбляться так не умно, да и зря.
Зачем-то музыка все ночи шумом вялым.
Высокая, красивая, – больна?
Я брошен так спокойно и устало,
Как кошка у закрытого окна.

«А вправду ль любовь была…»

А вправду ль любовь была?
Библейским горним сказаньем,
Как пепел упала на
Пушистый ковер с цветами.
Дохнул – и нету строки:
Чернила как люди бренны,
Касания так легки,
И память о них мгновенна.
Ты ходишь, сидишь, и пьешь,
Целуешь, и любишь, и плачешь.
Что ж, нам не столкнуться вновь,
Обрадовавшись по-собачьи.
Болтаясь по сквознякам
Ненужных больных сказаний,
В бреду почудится: нам
Не сладко ведь. С опозданьем
Семья, телевизор, вино
И горький кофе – не нам ведь.
Устало, ритмически, зло
Твержу запретную заповедь.
Но нет, лишь тебя люблю,
Ты – идеально-горькая,
Из-за тебя не сплю,
Боясь раздраженья невольного.
Так трепетны отраженья,
Тревожные и невнятные,
И так холодят раздраженья,
Забавные и внезапные.
Уже не люблю ничего?
Уже не любишь и память ты?
Из прошлого из всего
Лишь расставанья остались нам.

И вправду ль любовь была,
А не касанья мерные?
Как пепел упало б все на…
И верное, и неверное.
Но нет, лишь тебя люблю,
Надеюсь и жду, и падаю.
Тебя и себя сотворю
Правдою и неправдою.

«Марина – взбаловошность котенка…»

Марина – взбаловошность котенка,
Непредсказуемость стези.
Как игры взрослого ребенка,
Капризы легкие твои.
Я упорядочен и нервен —
Рефлексия и полутон,
И потому-то так, наверно,
Я увлечен.
Но куклой быть довольно больно —
Объектом игр.
Невольно и непроизвольно
Я переигрываю мир.
Готовый даже подчиняться,
Подыгрываю, как тапёр.
Готов, все смыв, запеленаться
В Маринин флёр.
Я заворачиваюсь рьяно
В него – забыть,
Не замечать, не знать изъянов —
И лишь любить.

«Руки тонкие, как струны…»

Руки тонкие, как струны,
Плечи острые с утра,
Кисти сильные и губы
Огоньками у костра,
И немного тяжелее
Ноги, бедра и спина
Диссонансами белеют,
Опушенные с утра.

«Моя последняя подружка…»

Моя последняя подружка,
Прости, прощай.
Мне дали поиграть игрушку
Так, невзначай,
И как нарочно, так красива,
И дорога
Вдруг неожиданно ворчлива
И так строга.
Что бы ни сделал – распиздяйство,
Коснись не там – опять не так,
Смотреть нельзя и гладить пальцы,
Куда ни кинь – не целовать.
Я, маленький игривый мальчик,
Все поломал,
И только оцарапал пальчик

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.