Мой адрес: Свердловск, дом отдыха «Шарташ»
Тамара Худякова

Редактор, корректор Ольга Рыбина

Рисунки Тамара Худякова

Дизайнер обложки Ольга Королева

© Тамара Худякова, 2021

© Ольга Королева, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0055-6721-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается шарташским соснам

Как я очутилась на Шарташе

Меня привела на Шарташ мама осенним вечером 1961 года. До этого с папой, мамой и бабушкой я жила в городе Свердловске, на улице Маяковского в новом доме, квартиру в котором получила моя бабушка Прасковья Харитоновна. Она после войны, на которой пропал без вести её муж, её любимый Паша, с тремя детьми завербовалась из-под Воронежа в наш город и тяжело работала на строительстве улицы Свердлова. Без образования, читала по буквам, кем ей работать? Разнорабочей. Таскала тележки с раствором на этажи по сходням, кирпичи. До этого в родной деревне, в колхозе работала за «палочки». День отработала – палочка в ведомость. Но их только ставили на бумаге, денег не давали. Колхозники были бесправны, уехать не могли, все невзгоды терпели по месту жительства. Паспортов у них тогда не было на руках. Паспорт выдали, только когда решила уехать, завербовавшись на стройку. Везде она работала тяжело, и в колхозе, и в Свердловске. Надорвалась. Утешением ей и стала эта квартира в только что построенном доме, и мы были в ней первыми жильцами.

Мне повезло с родителями, в семье меня окружала любовь, только любовь, любовь узнаваемая, понятная, без утайки и принуждения. Без улыбки папа никогда не смотрел на маму, откровенно лучился счастьем. Но мама, казалось, любила его больше. Как же она говорила «Ваня!» В то время отец, демобилизовавшийся с Тихоокеанского флота морячок, почти Аполлон, в бескозырке, брюках-клёш, работал шофёром на маршрутном автобусе №66, который ездил от станции «Восточная» до Берёзовского, вечером учился в радиотехникуме, а мама работала токарем в его же автоколонне №1212. Окна нашей квартиры и выходили прямо на эту автоколонну. И если с балкона помахать в определённое время, то папа придёт на обед. Во дворе висел турник, на котором папа крутил «солнышко». Теперь автоколонны нет, на её месте небоскрёбы «Малевича».

Жили – не тужили. Я была вдумчивым, незаметным ребёнком, которого не то что наказать, а и поругать-то было не за что. Ни разу на меня не прикрикнули, не шлёпнули. Только один разочек поставила мама меня в угол, вернее, я сама туда встала, потому что разбила какую-то вещицу красивую. Папа присел возле меня, посадил на одно колено, как на скамеечку, и долго-долго рассказывал сказку «Синдбад-мореход».

Но этим поздним осенним вечером мама навсегда ушла от отца, взяла меня за руку и увела на Шарташ, без вещей и какой-либо тёплой одежды. Почему-то мы шли пешком от самого дома. Была почти ночь, и, видимо, трамваи уже не ходили, или мама хотела успокоиться в ходьбе. В те годы люди вообще много и далеко ходили пешком. Три-пять километров не были большим расстоянием. Возможно, это оставалась старая, ещё дореволюционная особенность горожан, ведь на заводы люди ходили порой через весь город, а то и из пригорода. Так, в сандалиях и сарафане, я оказалась в лесу. Мы шли, и высоченные сосны, как в сказке, тёмными силуэтами раскачивались на фоне неба, пахло влажной землёй, травой и немного близкой водой.

На ночлег попросились в барак, как оказалось, там жила Маша Орлова. Когда-то они с мамой были подружками и служили вместе официанточками в шарташской столовой.

– Нинка! Ты с ума сошла! – услышали мы.

Приглушённый свет в маленькой комнатке, высокая кровать с уже спящей кошкой, тепло – всё, что нужно было мне после долгого пути. Я уснула не раздеваясь.

Место, где я очутилась, не было посёлком. Посёлок Шарташ стоял на противоположном, северном берегу озера, а здесь просто находился дом отдыха «Шарташ». Так и говорили: живу в доме отдыха. Назову его здесь поселением, хотя так его никто никогда не называл. Территориально это место относилось к Кировскому району. Поселение располагалось на самом южном берегу озера Шарташ и чуть юго-западнее. В него входил дом отдыха «Шарташ», где отдыхали рабочие, служащие и колхозники с желудочными проблемами, принадлежащие ему хозяйственные постройки и жилые дома-дачи, около тридцати домов, тянувшихся от дач Уральского военного округа до Катеров, так называлась пристань с прогулочными корабликами. Стояли эти дачи по берегу, прямо в лесу, разрозненно, окружённые огромными соснами, хотя всё это и носило название улица Отдыха, объединяла их только асфальтовая дорога. Почти ни одна дача не имела какого-либо огородишка, цветника-палисадника, ограды или ворот. Так как принадлежали они изначально господам, то и огороды не разводили и сейчас не стали ломать традицию лениться, да и под высокими соснами какой огород? Только близкие к берегу дачи имели огородики и ягодники, но ими и сараями они уже обросли в наше время.

Вход в наш лес был с двух конечных остановок трамвая. Один с кольца «Шарташ» через лес, другой – с кольца «Втузгородок», через рыбзавод, от которого всегда уже издалека пахло вкусно копчёной рыбкой (почти все шарташские периодически работали там), мимо коллективных садов, мимо Каменных палаток. Моста Малышевского тогда ещё не было и все шли напрямую через железнодорожную линию с переездом. А объездную автомобильную дорогу, Егоршинский подход, построят только в начале семидесятых, по ней, новой и чёрно-асфальтовой, ещё не открытой для движения, так яростно мы будем гонять на велосипеде, а пока здесь лес густой. Жители ходили через лес пешочком, дорога занимала от силы полчаса. Входившие в лес сразу замедляли шаг, вдыхали чистый воздух густо пахнувшей разогретой солнцем хвои, тяжёлые сумки ставились на землю. Порой и обувь сбрасывали с наслажденьем. Здесь, у кромки леса, заботливо были поставлены скамейки. Уф! Передышка. Беспокойный, пыльный город позади. Родной лес. Они уже дома! Такими жителями теперь будем и мы.

И вот мама снова стала официанткой. Снова, потому что уже служила здесь, в шарташской столовой, после войны, шестнадцатилетней девчонкой. Бегала сюда из посёлочка Бархотки, где жила в отчем доме. Отец, Пётр Гаврилович Боровских, с товарищами основали её и построили здесь первые дома. Посёлок они назвали Бархотка, от слова «бархат», уж больно зелёный выгон для коров был на этом месте, бархатная травка. Сейчас Бархотки нет, на её месте стоит здание Блюхера, 50. А тогда мама и бегала на работу отсюда утром и вечером через линию и лес, по дороге успевала собрать горсточку земляники, искупаться. Её здесь хорошо знали, помнили и, как оказалось, любили.

Юная мама, официанточка дома отдыха «Шарташ»

Меня, как полагается, представили всем столовским и, конечно, тут же накормили, переплели косички, натолкали полные кармашки конфет, каждая подержала меня на руках, и показали всех столовских кошек. Мне понравилась такая новая жизнь в лесу. Всё было по-домашнему уютным и казалось родным: сказочные деревянные дома, как из книжек, бескрайний лес, дорожки, посыпанные жёлтым песочком, цветы, посаженные в любом удобном для этого месте, и много женщин в белых халатах и косыночках, кружевных передниках и крахмальных коронах на головах.

Ниночка! Машенька! Оленька! – звучало со всех сторон. Размеренность, покой и режим. Маленькие часики на тонком ремешке, босоножки-плетёнки на каблучке, бусики, брошечки, капроновые блузочки, крепдешиновые платьица. Хохотать по любому поводу. После смены бежали на озеро искупаться, потом в клуб на танцы или в кино.

А где же жить? А вот где. Нашим первым домом на Шарташе стало служебное жильё. На конечной остановке нашего автобуса 23-го маршрута, возившего жителей и отдыхающих от Восточной до дома отдыха «Шарташ», стояла будочка, бывшая диспетчерская конечного пункта, состоявшая из навеса со скамейкой для ожидания автобуса и комнатки дощатой.

Вот в этой балагушке нам и предложили временно пожить. Стены – два ряда досочек, между ними шлак. Засыпушка. Потолок дощатый, крыша крыта толем. На единственном окне – решётка, чтоб диспетчера не обокрали, видимо. Ну и дверь, естественно. Добрый и сочувствующий нам электрик Володя Грехов провёл электричество. У нас появилась лампочка и розетка. Кто-то отдал нам кровать, и она еле-еле поместилась у стены, комнатка-то была два на два метра. У окна тумбочка, она и стол, умывальник-рукомойник с ведром, на табуретке ведро с питьевой водой и плавающим в нём ковшиком. Из удобств – всё. Ну мы и зажили. Мама уходила утром в столовую, я была предоставлена полностью себе. Уходя, она просто говорила мне, пятилетней: «Смотри, в воду далеко не лазь!»

Эта осень оказалась тёплой, и дети купались долго, носились по лесу допоздна, ловили, да что угодно ловили сачками на озере! Прятки, мяч, новые подружки, одуряющий бесконечный простор Шарташа, осознанный как огромное богатство. Содранные коленки, заклеенные послюнявленным подорожником. Один на всю компанию кусок хлеба, помазанный маслом и посыпанный сахаром, вынесенный кем-нибудь из дома и откусанный каждым по разочку. Если в животе сильно заскулит от голода, бежали в столовую, у многих матери там работали, нас шёпотом загоняли под стол, чтоб не видела диетсестра, скатерть бархатная до полу висела. Туда толкали тарелки с едой.

– Тихо сидите! Ешьте быстрей! Диетсестра идёт! – шипели матери. Она, конечно же, всё это видела, просто отводила взгляд.

А после столовой и сам чёрт не брат. Носились как угорелые до темна.

Нет запретов! Нет преград! Не загонишь домой! А нас именно «загоняли». Матери так и говорили:

– Я свою еле загнала вечером!

А как же зима?

Да, зимой было очень не сладко. Балагушка наша не имела печки. Диспетчерская же была нежилым помещением. Мама и папа потихоньку успокоились, наладили отношения снова, и папа уже стал иногда приходить к нам, он не мог не видеться со мной уже так долго. А однажды он сделал и принёс нам «козла». Это железная, на высоких ножках, похожая на табуретку плитка с открытой спиралью, уложенной лабиринтом в керамическом ложе. Шнур в розетку! Спираль раскаляется докрасна, и «козёл» пышет теплом. Перегорающую частенько спираль чинила я сама. Но пол ледяной, прольёшь воду, и она застынет, а если отогнуть краешек коврика с оленями на стене, то под ним иней в морозы.

Я водила подружек и хвасталась, удивляла их куржаком на стене. У них-то такого не было! Мама спала спиной к стене, обняв меня и прижав к животу, чтоб я не свалилась во сне на этого «козла». Темно. Мне тепло, спиной я прижата к маме, перед лицом раскалённая докрасна спираль, глядя на которую так чудесно фантазируется. А уж в лютые морозы, когда «козёл» нас спасти не мог, мы ночевали в бараке у Маши или у нашей родной тёти Нади на остановке Мира, в бараке же.

Но пережили мы эту зиму. Спасало нас ещё и то, что мама работала в столовой и тарелочку еды всегда могла мне принести. Тарелочку, а больше и не надо. Никогда у нас не было никаких запасов, посуды и даже чайника. Зачерпни ковшиком воды из ведра и напейся. Негде было скарб держать, да его и не было. Но я ходила в садик-пятидневку, интернат, который располагался прямо здесь же, в лесу, и с понедельника по пятницу была там, пять дней и четыре ночи. Мама удачно перевела меня из моего сада на Маяковского в садик на Шарташе, заведующие моими садиками так удачно оказались сёстрами!

Новый, шарташский, располагался в огромной старинной усадьбе, дальше по дороге, за магазином, дачи 84 и 85. Поражал размах и добротность усадьбы! Два дома с очень большими верандами, застеклёнными мелким набором квадратных стёклышек, балконами, каретный сарай с конюшней и сеновалом, баня, ледник-грот с круглой беседкой на вершине (здесь удивлял столик, ножкой которому служил ствол дерева с корнями), карусель, качели, оставшиеся ещё от хозяев.

Нам не запрещали бродить по всей усадьбе, играй и залезай куда пожелаешь, но два места – ледник, который запирался на замок, и сеновал – были под запретом, чтоб не упали. За баней, в нежных первых цветах мать-и-мачехи и соломе нашли мы, садиковые следопыты, изразцы муравчатой глазури, такие облитые, переливающиеся травяной зеленью коробчатые плитки. Я сразу догадалась, что это изразцы, и всех детей просветила, тут же поняла систему облицовки ими печи, все их дырочки, проволочки. Они лежали бережно сложенные, словно человек из уважения не побил их, не перепутал. Я поняла, что печи хозяйские были изразцовыми ранее, но их сняли, видимо, когда перекладывали печи под нужды садика. Их мы понемножку взяли для своего детского богатства. Пытались даже «секретик» сделать, но ямку большую трудно копать. Мои любимые «секретики» такие: на дно ямки кладётся золотинка – фольга от шоколадки, на неё цветное стёклышко или осколок фарфора с цветочным рисунком, рядом живой, самый красивый в округе цветок. Сверху стекло, его присыпать землёй, воткнуть рядом палочку, чтоб не потерять местечко. Долго ходить потрясённой обладанием «секретика», потом привести к нему подружку и тайно показать, раскопав пальчиком землю над стёклышком. Полюбоваться восхищённым ступором подружки и своим кладом.

От бани дорога к воротам. При въезде – домик для прислуги. Сейчас там жила семья Ложкиных, они сторожили садик, мели дорожки летом и убирали снег зимой, во всём помогали вести наше беспокойное хозяйство. Лёва Ложкин, сын сторожа, потом работал в ДК «Урал» в радиоузле. Огромная ель росла между этими двумя роскошными дачами. Я подумала, что посажена она была очень давно, ещё хозяевами дач для зимы, и что её украшали в те счастливые времена к Новому году. Потому что эти два дома были с печами и можно было в них жить и зимой. Конечно же, в дачах этих жили дети и их очень любили. Дома были высокими, двухэтажными, но мы никогда не поднимались на второй этаж, я даже и не помню, чтоб была какая-либо лестница туда.

Повара и няньки садиковые были все нам знакомы, ибо были местные и жили с нами по соседству. Заведующая Тамара Семёновна Хренова жила недалеко, в 120-й даче. Поварихой у нас служила очень заметная женщина, имени её не помню, а фамилия была Шпак. Шпачиха. Уверенная, отличная повариха. Мне казалось, что и от нападения волков она весь наш садик отобьёт, случись такое. Готовила она нам омлеты небывалой вышины, мясное суфле, нежное, как тот же омлет, молочный супчик с золотинками масла, ватрушки румяные, булочки-витушки с кисленьким внутри. Каждый обед давали компот. Мы бились за стакан с урюком, от него оставалась косточка и ей можно было играть потом весь тихий час, представляя её то барышней, то лодкой.

На кухне страху и внушительности поварихе придавали и её атрибуты, все эти половники, в котором уместился бы и младенец, баки, величиной с собачью будку, подписанные для верности. Буквы на них были огромные, красные, со стекающими каплями краски, как засохшая кровь. Мы внимательно их старались прочесть. Где они брали эту краску, почему именно кроваво-красную? И этот устоявшийся по всей стране шрифт?! Всю свою жизнь я читаю эти кастрюли и баки, стоящие во всех столовых, и они, слава богу, не заканчиваются и всегда отсылают в детство. Такая константа.

На Новый год приходил страшный и одновременно желанный Дед Мороз с такими густыми бровями и такими красными щеками, что Шпачиху узнать было совершенно невозможно. Трубным голосом, стуча посохом, гонял он нас вокруг ёлки в холодном, сильно проветренном зале. Ножки наши голенькие, и по случаю праздника только в носочках, становились синенькими в пятнышках от холода. Ледяными пальцами невозможно было прикоснуться к телу, чтоб поправить сползающее платье снежинки из накрахмаленной марли. На голове бумажный ободок с вырезанной из бумаги красивой слюдяной снежинкой. Нос холодный и красный. Самый мой любимый, самый долгожданный праздник! Я любила его из- за таинственных превращений садика в царство Деда Мороза! Всё в целлофановых сосульках, в углу таинственно мерцающая ледяная пещера, куклы в шубах из ваты и марли, горка, поблёскивающая слюдой и мелко битыми ёлочными игрушками, не удержавшимися на прошлогодней ёлке, с которой мчится тройка целлулоидных коней, запряжённых в саночки, где сидит знакомая кукла, наряженная Дедом Морозом. Наши старшие шили даже куклам зимние наряды. Пол посыпан весь «снежком» блестящим, с потолка «падает снег» – шарики ватки, на ниточку нанизанные. Красота до учащённого сердцебиения. В конце праздника – подарок. Целлофановый кулёчек, где всегда одна мандаринка, малюсенькая шоколадка, несколько самых красивых, всегда желанных шоколадных конфет, которые мы редко ели, потому что они были очень дорогими, россыпь ирисок и барбарисок. Фантики не выбрасывались, а копились, золотинки тоже. Это был детский пир!

Но страшное место всё же было. Туалет. Уборная, как говорила нянька. Это была громадная, как казалась малышам, дыра в полу подиума, ещё и покрашенном светло-коричневой глянцевой краской для скользкости. Из неё всегда веяло холодом и ужасом. Каждый из нас, придя в туалет, подкрадывался к ней со страхом туда провалиться, к тому же наша бравая повариха с удовольствием рассказала, что одна девочка уже упала туда и теперь там и живёт. Не смогли достать. Чтоб мы тут не очень-то!

Наш садик отапливался печами, топили их няньки, в сарае стояли всегда полные поленницы. Сладко пахло дымком, засыпали мы под потрескивание дров. На ночь читали книгу. Это всегда была длинная сказка или история с продолжением. Чиполлино, Незнайка, Гадкий утёнок, Снежная королева. Когда воспитательница дочитывала главу и говорила, что следующая завтра, отчаянию нашему не было предела, уж очень интересные книги нам читали! Читали и днём. Вечером няньки укладывали нас и, чтоб мы не бесились, сидели тут же и вязали на спицах какие-то носки, караулили. Проснувшись ночью, мы видели воспитателя или нянечку, спящую на соседней кровати. Наши шаровары, варежки на резинке, носки – всё висело и сушилось тут же, на верёвках перед печками, ибо приходили мы с прогулки все выкатанные в снегу. «Хоть выжимай!» – по словам поварихи.

Летом спали на верандах, под комариный ной, хоть открытые окна и парусили натянутой марлей. Наша веранда была открыта всем ветрам, сон дневной, по сути, был на открытом воздухе. Мы спали под лай собак, под петушиный крик. Воспитательница выводила нас недалеко за ограду, через калиточку в заднем заборе, в лес за земляникой и черникой. Место было низкое, сплошь в ёлочках хвоща, как в зелёном мареве, мы заглядывали в купавки, ожидая найти там Дюймовочку, про которую нам только что читали в зале, а мы сидели на ковре и слушали, выискивали и нюхали малюсенькие ландыши – майник, неожиданно сильно и приятно пахнувшие, с восторгом находили орхидею любку двулистную и смеялись названию. Марлевые сачки наши хлопали мимо бабочек и стрекоз. Возвращались с новыми пуговками комариных укусов, по первости яростно чесавшимися, но если ногтем надавить крестик на вершинке пупырышка или поплевать, то уже меньше, со свежими чернильными пятнами от ягод на сарафанах и шортах, с букетиками земляники для поварихи и нянек. Вечером часто устраивали теневой театр. Гасили свет, лампой освещён был только экран. За ним появлялись тени персонажей, они волновали детей своими страстями, волк всегда приходил не вовремя, говорил дерзко, незнакомым, страшным голосом, хотелось его прогнать. Потом, уже ночью, во сне мы сражались с ним, а нянька поправляла нам сбитые на пол одеяла.

Карусель, находившаяся между двумя домами, притягивала. Это была деревянная круглая площадка, вертящаяся на очень хорошем шарнире. На ней угадывались поручни старинной работы, невиданные зацепы, детали, уже сохранившиеся фрагментами. Крутилась она как по маслу! Крутанёшь, ляжешь на этот пол, кроны сосен кружатся в вышине долго-долго! Мыслями уже успеваешь уплыть далеко. Шишки падали с сосен. Упавшая на голову долго смешила нас: «Коку съел!»

Напротив от садика, через дорогу, глубоко в лесу, что и не рассмотреть с дороги, стояла погорелая дача. Как всегда бывает со старыми пожарищами, она густо заросла крапивой, иван-чаем и малиной, почти полностью скрывавшими её обугленный остов. Но, как оказалось, она была обитаема. Жила в ней Баба-Яга. Скрюченная, с седыми распущенными волосами, старуха с клюкой. Сказала мне о ней мама и велела обходить погорелище стороной. Страшно и любопытно было высмотреть эту старуху. На ватных ногах я подошла почти к кромке зарослей, готовая мгновенно улететь при оправданном ожидании! Но она застала меня врасплох и резко крикнула сзади. Обернувшись и увидев её, я летела, не касаясь земли, до самого дома. Место это было для меня самым страшным в лесу. Став постарше, я несколько раз видела эту женщину, и однажды мама даже взяла меня с собой, когда шла к ней в погорелую дачу, но войти я не решилась, постояла на улице. Осталась загадкой причина маминого посещения этой странной женщины. Как, где она жила, ведь дома не существовало? Как жила в головёшках? Говорили, что возможно у неё там была вырыта землянка.

А в пятницу я одна шла домой. Просто говорила воспитательнице: «До свидания, я пошла домой». Нас отпускали одних, взрослые иногда не забирали детей. Но мимо этого места с обугленными развалинами я шагала напряжённо, готовая помчаться стрелой. А дальше, справа от дороги находилось овощехранилище дома отдыха. Мне оно казалось странным, потому что это была просто большая крыша, лежавшая не на стенах, а прямо на земле. А самого дома не было, потому что это, по сути, была большая землянка.

Овощи с огорода свозили в него, засыпали в бурты-отсеки, и они лежали там в темноте и прохладе. Терпели. Упрятывали глубоко под землю картошку, свёклу, морковь, чтоб они не переморозились зимой и не смогли почуять рано весну. «Спите, овощи, нет никакой весны, ещё рано», – как бы шептало овощехранилище. Но они её чуяли и начинали жить уже второй своей жизнью, сморщиваясь, жертвуя собой и выпуская на волю своих детей – бледные, хрупкие росточки. Приходили женщины, перебирали эти кучи овощей, годные увозили на кухню, остальное – поросятам. Овощехранилище и сейчас ещё цело – провалившаяся местами крыша, лежащая на земле.

Но наш домик на остановке готовились сносить из-за ветхости. Завалился-отвалился уже и навес-остановка. К этому времени никто из персонала дома отдыха не нуждался в улучшении жилья, все уже были устроены, жили уютно и не могли жаловаться. А мы очень нуждались, сейчас лето, но впереди зима, свободного домика нет, не освобождается. Даже комнатушки не находилось. Но переезжать с остановки уже было крайне необходимо, она разваливалась. И вот мы нашли себе новое жильё.

Не скажу, что мы улучшили жилищные условия, скорее наоборот. Мария Костарева, официантка, пожалела подружку с ребёнком и сдала, а лучше сказать пустила нас в свой сарай. Обычный такой сарай-дровяник, с земляным полом, щелями во всех четырёх стенах. Он на тот момент пустовал, то есть не использовался по прямому назначению, дров в нём не было. Мама предпочитала говорить, что мы живём в дровянике. Он был просторнее диспетчерской, и когда мы перенесли с ней туда кровать, осталось ещё место, например, под стол. Но стола-то и не было. Стульев тоже, сидеть можно и на кровати. Электричества в сарае не было, зато мы ложились в кровать, мама таинственным голосом рассказывала истории или наизусть «Сказку о мёртвой царевне и семи богатырях». Любимую, уже выученную, такую длинную, что меня хватало только до «…в том гробу твоя невеста». Потом мы лежали тихо и слушали, как, скрипя, качаются сосны, наши покровители и утешители. Всё равно хорошо! К тому времени у нас появилась Муська, пушистая, сибирская, серая, тигровой раскраски. Умница! Откуда она взялась? На Шарташе кошки брались из ниоткуда.

Возле сарайчика я вскопала землю и посадила рыжие лилии-саранки, клубнички кустиков пять. Никогда на этих кустиках не вызревали ягоды, а только цвели, завязывались мелкие ягодки и так бледно-зелёными и болтались. Мне этого было достаточно. Но чудо! Она, эта самая клубника, и сейчас там живёхонька: разрослась, расползлась по лесу, измельчала под соснами, но я её узнаю. Этой весной я её навестила снова. Шестьдесят лет прошло, а она живёт. Вот так любая клубника, скворечник, дерево нас и переживут. Мне и сейчас иногда снится наш дровяничок, его подпёртая палкой широко открытая в лес дверь, в нём кровать с чистой постелью, нелепый коврик с оленями на стене, совершенно неожиданно придающий уют этому непригодному для жилья месту.

Позади дровяника, в тридцати метрах – озеро, в прибрежной полосе воды, полной жизни со снующими козявками, мальками, цветущей тиной, пустыми ракушечками на дне, качается на волнах загадочный и такой не к месту невыносимо-парадный белокрыльник, как потом оказалось, похожий на каллы, а сейчас поражающий своим неземным великолепием. Поднимешь от воды взгляд, и в мареве расстояния обозначится лилипуточный противоположный северный берег и посёлок Шарташ. Прищуришь глаза и увидишь по дуге высокого места спадающие до самой воды огороды, разделённые ровными заборами. И как же им тяжело в гору вёдра таскать, огород поливать! Изнанка улицы Рыбаков. Название самое-самое, в каждой избе жил рыбак, и в конце огорода, на волнах качалась личная лодка. Рыбы в Шарташе в ту пору хватало всем с избытком. Была даже артель, ловившая сетями карпов. Иногда у нас на остановке автобуса или у магазина продавали рыбу, разложив её прямо на траве.

Такая жизнь. Открываешь утром глаза от луча, пробившегося в дырявую стену сарая, никаких обязательств, блаженный покой маленького человека. Только в холодную осень в нашем дровянике не очень. Мы там дожили до снега. Спали все вместе, трое, с Муськой. Но когда к утру стало наметать на одеяло сугробик, не выдержали мамины подружки и дружно пошли к директору Ивану Ивлиевичу Землякову просить Нине с Томкой подходящее жилье.

Свободного жилья всё ещё не находилось, мы приуныли. Но вдруг смотрю, бежит к нам Анна Исакова, черноглазая красивая женщина, по-моему, она работала завхозом. Еле дотерпела, ведь она несла хорошую новость.

– Нина! Беги скорее в контору, тебе жильё новое светит! – кричит она ещё с дороги.

На наше счастье как раз освобождался домик-башенка на втором этаже 111-й дачи, стоящей прямо на южном берегу, почти у кромки озера. Прежние жильцы, кажется по фамилии Белкины, ещё не до конца его освободили, ещё полкухни занимали стопки книг, в основном по математике, некоторые с твёрдыми знаками, старинные, и россыпи аптечных пузырьков из-под лекарств. Тогда такие порожние пузырьки и склянки принимали в аптеках за скудные копейки. Намотаны были в бумажки насушенные травы, которые тоже принимали аптеки. В аптеках даже висели плакаты с картинками принимаемых трав, временем их сбора и ценами, цены были настолько малы, что желающие не особо находились, даже среди детей. По ним я тоже учила названия трав. Я сделала вывод о рачительности хозяев. Долго ещё, почти до Нового года, вывозили они на саночках своё богатство на ЖБИ, в новую свою квартиру.

Сарай наш окончательно заледенел, и мы вселились в домик, несмотря на заваленную чужими вещами кухню. Пришла Исакова и радостно нам растолковывала, какая удача, что хорошее жильё нашлось и где у нас чего стоять будет, махала руками.

У нас появилось жилье! С печкой! Можно жить зимой. Но дачи эти, построенные для летнего семейного отдыха, хоть были очень красивы, совсем плохо были утеплены. Первые этажи были бревенчатые и ещё тёплые, а вот вторые, летние, не пригодные для зимы. Наша дверь была без тамбура, или сеней, и открывалась сразу на улицу, на открытую веранду. Большое панорамное трёхстворчатое окно с балконной дверью выходило прямо на озеро и не имело второй, зимней, рамы. Но жить было можно, кирпичная печь с плитой и духовкой придавала оптимизма, она была сложена уже, видимо, в советское время. Если зимой не минус 30, то можно натопить, правда, к утру было – бррр!

Опять мы перетащили свои пожитки на новое место. Путешественница-кровать! Стол нам сделал мамин племянник Валера, папа отдал маме швейную её машинку, привезённую им из командировки с Алтая, этажерку, столик на кухне оставили за небольшую плату прежние хозяева. Притащили ящик деревянный с какого то завода, напоминающий сундук, в него и на этажерку вошли книги, и мама купила у кого-то ещё годный шкаф платяной с одной дверцей. Ну, богачи! Вымыла мама до блеска всё, побелила стены, печь. Печь она белила каждый год весной. Покупала на рынке у пьянчужки камешки негашёной извести, гасила, заливая водой, брала мочальную кисть и возила ею по печке. И очень любила чистые окна, свежую постель, несмотря на то, что стирала в корыте, воду надо было принести на второй этаж и нагреть на печке, грязную в ведре вынести на улицу. Ни водопровода, ни канализации в шарташских домах не было. Полоскали хозяйки белье в озере, с мостков. Подарили нам даже половик, длиннющий, видимо на большие просторные комнаты был соткан, который уложился только буквой V, резать надвое рука не поднялась, он был очень красивый. Когда мамочка прибирала наш новый дом, пела «… в жизни раз бывает восемнадцать лет…». А было ей чуть за тридцать. Мама моя курила «Север», была бы побогаче, курила бы «Беломор», который стоил 22 копейки. «Север» стоил 14. Курить-то она начала в восемь лет, оставшись полной сиротой. Голодала. Сильно. Желанной едой было всё: очистки картофельные, выброшенные соседями, летом трава почти вся, побеги сосны (пестики), семена конопли, буйствовавшей абсолютно повсеместно, луковицы лесных саранок, ещё росших на Шарташе. Зимой совсем плохо. Чтоб натопить печь, ходила мама, когда уж совсем невмоготу, на железную дорогу. Поезд приближается, она с ведром, машет машинисту, он, под страхом доноса и тюрьмы, сбросит лопату угля на ходу в снег, мама потом впотьмах шарит руками в сугробе, в ямках, ищет разбросанные угольные камешки. Соберёт в ведро, что отыщет, и крадучись – домой. Нельзя, чтоб увидели, машинистов за такое сажали. Однажды в холодной избе от безысходности легла умирать на печь. Соседка знала, что сёстры старшие уже определились: Зойка в городе замужем, Надежда в ФЗО, в общежитии на Уралмаше. Дым из трубы не идёт какой день. А Нинка-то где?! Нашла её на печи, почти уже мёртвую, принесла к себе, отогрела, отпоила. Закуришь тут.

– Нина, а ты затянись и голод не почувствуешь, – уговаривали мальчишки, такие же бедолаги. Друзья же плохого не посоветуют. Дети войны. Мысли, любые, всегда сворачивали на еду. «По три дня, бывало, ничего и не откусишь», – говорила мама. Все мерялось едой. С мыслями о еде ложилась, с ними же просыпалась. Какие тут игрушки, их не было и было не до них. Наша ближняя церковь Всех Святых на Михайловском кладбище. С подружкой, китайкой Лялькой бегала в церковь огарки свечные в ларе воровать и жевать, пока бабка их не выгнала. Это были предвоенные годы. Когда чуть подросла, покупала на базаре стаканчик бобов. Положит бобик сухой за щёку, и он там лежит, разбухает-отмякает. И голод уже не страшен, вот, боб во рту. Это может показаться странным, но этот бобик создавал иллюзию достатка и сытости. Хочу – сейчас съем, а захочу – попозже. Невероятно стойкая была моя Нина. Мне и сейчас хочется прижать её ту, маленькую и страшно одинокую, голодную девочку. Но я уже не могу этого сделать. Каждый сам, в одиночку живёт, и ничего не бывает «бы». В жизни главное – набыться вместе. Мы так и сделали.

Шарташские дачи отапливались дровами, пережить зиму для всех было в те шестидесятые – маленькой победой. Но дрова не продавались как сейчас на каждом углу, буквально. До самых девяностых годов купить дрова было проблемой. В Свердловске было очень много домов, отапливаемых печами. Целые районы, даже в центре, не говоря уж об окраинах, причём и пятиэтажные дома сталинской эпохи, например, имели на кухне печь. Это сегодня грузовички с берёзовыми дровишками, уже колотыми, стоят на въезде в любую деревню и заборы уклеены предложениями. А тогда достать дрова было мучительно тяжело и даже невозможно. В «передовиках» этой нервной, ежегодной гонки были «свои люди», лауреаты, стипендиаты, начальство, заслуженные работники, многодетные, фронтовики, инвалиды и вся волна нечестивцев ещё, доставшая фальшивые справки. Мы с мамой не состояли в этих почётных рядах. И где же взять дрова?

Дровяной склад находился на перекрёстке улиц Малышева и Восточной, между железнодорожной насыпью и дорогой, и был недосягаем для нас ещё и по причине нашей бедности. А когда однажды каким-то чудом нам выписали дров и знакомый шофёр согласился их доставить, то привёз, страшно стесняясь, сырые, длинные обрезки тополей и осин. Ну, мы и такому были рады. Пилили их с мамой, кололи, а потом они дымили и не хотели гореть.

Ну как так, в лесу и без дров?! Но я же всё умею! Пилила и колола, но обычно собирала отвалившиеся от сосен сухие сучья, которые падали совсем не часто, или ящик от магазина приносила разбитый, или где ничей забор завалился совсем, доску подниму. Как ты этим, Тома, натопишь? Перебивались кое-как, день прошёл – и хорошо. Один раз мама принесла из кочегарки шарташской котельной ведёрко угля, дал его ей всё тот же сердобольный Володя Грехов. Но не знали мы, что уголь не дрова и если дрова прогорают и остаются жаркие угли, при которых, если нет пламени, хоть бы и голубенького уже, можно трубу и закрыть, то с углём это не пройдёт. Уголь надо досмотреть до полного остывания накала, а лучше вообще чуть щёлочку во вьюшке оставить, не плотно трубу закрыть, иначе…

Да. Мы угорели. Ночью, после смены, спасибо ему, наш участковый Росляков зашёл отдать маме рубль, который был должен. Барабанил так, что, почуяв запах угарный, вышиб нам двери. Понял, молодец! Выволок маму, меня, почти раздетых, валенки надел на нас и водил по дороге туда-сюда. Проветривал. Мама ещё заплетаясь и падая шла, а меня вообще, по-моему, волочили по сугробам, виски и грудь снегом натирали. Но мы очухались. Никогда у меня больше так не болела голова, как наутро. Избушка наша нараспашку стояла и заледенела окончательно. Дальше уже мы спали как на улице. Такая ночка тёпленькая выдалась.

Ну и пусть. К трудностям мы относились спокойно, без жалоб и истерик. Не обивали пороги собесов, не писали заявлений, хотя это было в ту пору в ходу. Все чего-то добивались, писали, вставали во всевозможные очереди, выхаживали и высиживали в приёмных. Ни разу мама не записалась ни на один приём и не написала ни одного заявления, ну и у меня такой привычки тоже не выработалось.

И уж не знаю почему, к зиме у меня особая любовь. Я выделяю её из всех времён года. Морозец, долгие тёмные вечера, все состояния снега люблю, хоть и поморозили нас зимы! Но, втянешь ноздрями морозный воздух глубоко и протяжно, потом, вытянув губы трубочкой, выпустишь осторожно лёгкий пар своего дыхания, и настроение сразу хорошее. Хрусталь и чистота. Белизна разрешает всё. Начинай.

Сразу же мне мама принесла откуда-то лыжи, пришёл папа и подогнал крепления. Да какие там крепления, просто ремни, в которые валенки вставишь и пошоркала тихонько по лыжне. Палки ещё эти бамбуковые. Готова лыжница. Любимое развлечение моё, я как охотник какой или геолог целый день в лесу, от рассвета до последнего краешка уже сонного, зимнего солнца каталась по всем горкам и лыжням. Без еды, а попить захочешь – снег поешь! Горки тоже. Стояли горки высокие, намороженные крепко. Их поливали, ревностно следили за жёлобом ледяным. Одна рядом с нашим домом, вторая около столовой дома отдыха – для отдыхающих. Да хоть для всех! Ледянки никакие не продавали тогда, все катались на фанерках и фанерки эти обтрёпывались до обмылочка. У каждого была своя фанерка, и спорили, чья дальше едет! Любили люди горки. Ну и понятное дело, дети любили ещё прыгать в снег. Совсем на миг, но ты летишь! Стоишь на краю, и дух захватывает от своей дерзости, прыгнуть в неизвестную глубину снега. Гаражей в лесу не было, мы прыгали с отвесной стены Каменок, которые были как раз напротив моего дома.

Татищевский карьер – так, оказывается, он раньше назывался. Там и сейчас видны ровные следы зубила по краю камней, откалываемых для городских мостовых, домов, набережной. Их на подводах возили в старый ещё Екатеринбург, Берёзовский. Летом этот карьер заливают талые воды, в нём стояла и сейчас стоит вода. Все наши жители называли это место Каменные ломки, а короче – Каменки.

Каменки. Фото из архива Татьяны Скородумовой

Каменки я считаю самым красивым местом Шарташа, хотя там в лесу у озера всё прекрасно. Но этот карьер, состоявший из двух чаш, похож на створки раскрывшейся раковины и таит внутри поистине жемчужину Шарташа.

Слоистые террасы гранитных пластов, ровные, протяжённые, словно ступени неведомых нам замыслов, подводят к высоким соснам на краю карьера. Стены будто специально выложены руками, до того они местами безупречны. Пригорки, растения расположены так, как будто всё здесь устроил вдумчивый японский садовник. Когда-то, чудом уцепившись в трещинах огромных плит, здесь росли сосны. Это были вполне уже взрослые деревья, но стволы их были причудливо извиты, ветки изогнуты и ростом сосны были маленькие. Взрослые, но карликовые деревья. В Японии их называют «бонсай». Из-за частого обрывания людьми пестиков – молодых побегов, которые просто ели, ветки получались стриженными. Вот так люди, сами того не ведая, формировали эти сосёночки. Они были прекрасны! Я научилась этому и с тех пор так и защипываю мои сосны у себя в лесу. Недавно я узнала, что японцы этот метод формирования кроны используют столетия и называется он «ниваки». Гладь воды с осоками, прозрачная глубина, обилие стрекоз, в воде тритоны-саламандры, головастики и всё это в чудесной подводной траве! Вода здесь прогревалась раньше, чем в озере, а на мелководье, где обширная гранитная плита служит дном, вообще казалась горячей! Идёшь по плите, как по дороге вглубь, по бокам изумрудные водоросли, вот уже по грудь и можно плыть. Блаженство.

В сыром тенистом углу карьера редкие виды папоротников свисают прямо из стены, растут грушавка, малюсенькие мыльнянки, мхи с невиданными нежными ростками. Всё для любования, пытливого ума наблюдателя и медитации. Вокруг Каменок обзорная тропа – гуляй, любуйся. Впервые увидевшие его замирают в восхищении, побывавшие всегда вновь и вновь выходят к карьеру, чтобы полюбоваться ещё раз. Такие колоссы стоят веками. Вы всегда можете увидеть этот карьер. И только люди, вторгаясь своими амбициями, портят красоту. Это моё любимое и самое родное место! Каждый день я обходила Каменки.

Это я. На Каменках

Лето дарило бескрайние возможности. Я была всегда одна, дети соберутся играть под вечер, а с утра целый мир ждал меня: всё внимательно рассмотреть, обо всём подумать и догадаться, всё навестить, обойти. Горка на Каменках, где «до красной земли» божьих коровок собралось в одном месте, гнездо трясогузок под ржавым листом железа на поленнице, проверить расцвели ли те, сиреневые колокольчики.

Сквозь закрытые веки чувствую свет утра, ещё не пошевелившись, понимаю, что мамы нет рядом, она уже ушла на работу: легка и выпрямлена пружинная поверхность нашей с ней кровати и я лежу поперёк. Открывать глаза не хочется, стараюсь ухватить ускользающий сон с полётами над городом, над проводами и трамвайными путями, блестящими холодными рельсами. По тяжести на ногах понимаю, что Муська сидит, следит за моими ресницами и ждёт, когда обрадоваться моему пробуждению. Мне смешно. Большое окно на озеро открыто, с ветерком залетает запах тины, горячей смолы на сухом дереве, это Самуил смолит лодки на лодочной, под окном, на берегу. Тихо так, что слышно, как лодки стукаются деревянными бортами, покачиваясь на волнах. Невыносимо лежать притворяться! Прыг с кровати на тёплые половицы и бегом на веранду, где ногам сразу становится нестерпимо горячо на солнцем нагретых досках. Босиком вниз по длинной деревянной лестнице и, стараясь не наступить на колючие шишки, – на берег. Ощетинившись мурашками, вхожу в воду, тихонько трогая пальцами ног острые камешки. Мальки! Уже мальки. Самуил посылает мне привет – кепочкой машет.

Муська наша, как собака, ходила за мной, выискивала меня, оберегала, выбегала вперёд, прикрывая меня и рыча, если навстречу шла собака чужая. Иду вечером уже в темноте домой, мне навстречу из леса протяжное и с возмущением «Мяяяяяяя!!! Где ты шляешься?» – спрашивает.

Котилась она за печкой в узеньком проёме. Только клюкой могла я осторожно выгрести уже подросших котят, поэтому всегда встреча с юнцами была сюрпризом: сколько их там обитает, парней-девок разношёрстных. Котят выносили в лес, на полянки, чего там они вытворяли! Мать металась от одного к другому, раздавая подзатыльники и оплеухи. Отдыхающие умильно сюсюкали, тискали котят, дети умоляли своих мам взять котёночка домой, такого хорооошенького! Почти всех разбирали.

Сосны стоят в лесу как на подбор, лес чистый и весь просматривается, нет подлеска, кустов или зарослей. От этого всегда ощущение простора, здорового пространства и беспричинной радости. Студенты УПИ как-то уже добежали до Шарташа, несмотря на раннее утро, отжимаются от земли, от скамеек, вертятся на турниках, а турников было предостаточно в лесу. Это зрелище со студентами уже было обыденным. Сейчас назанимаются, набегаются и напрыгаются, потом искупаются и бегом во Втузгородок, на лекции. Каждый день такое спортивное зрелище. Они и прибегали сразу с полотенцами, красивые, в майках и трико.

Лес наш пару раз за лето чистили от мусора. Приходили пожилые женщины в черных сатиновых халатах, косыночках, с мешками и палкой-пикой. Обходили, переговариваясь и смеясь чему-то своему, всё наше побережье и собирали мусор, а его было совсем немного. Бумажки, фантики, кульки натыкали на острие палки и счищали мусор в мешок из рогожи. Бутылок почти не было, потому что их принимали в магазине за 12 копеек и брошенную увидеть было не просто, бутылки люди уносили с собой, редкие брошенные подбирали дети, сдавали. Разовая посуда, редкая по тем временам, всё же была: стаканчики бумажные и тарелочки, пластика в те годы не было совсем, поэтому самым злым мусором была разбитая бутылка, блестевшая на солнце, пробка от газировки, окурочки. На личных машинах на Шарташ, к озеру никто не ездил, только на такси к ресторану. Хоть и была улица Отдыха наша проезжей для машин, машин тогда в собственности у наших жителей не было ни одной. Даже у директора не было машины. Все, что нужно, шарташские жители приносили или привозили на автобусе из города. Поэтому, когда чья-нибудь мама возвращалась из города с тяжёлыми сумками, все дети бежали «в гости». В сумках всегда был припасён гостинчик, и уж по карамельке все точно получат. Тащили осенью и арбузы в руках из города, наш магазин ими торговал совсем редко, не разворотливая была торговля. Мама мне никогда не отказывала в просьбах, если могла исполнить, просила я крайне редко, знала, что денег нет. Однажды я так упрашивала купить арбуз ещё по дороге в город, что она не устояла и купила. Целый день мы с ним в городе таскались, сводили арбуз в кино, покурили с ним на скамейке, все руки нам обеим оттянул, домой назад ещё через лес его пёрли. Мне было жалко маму и стыдно за настойчивость свою, но арбузы были редкостью, не на каждом углу продавали. В городе и мороженое продавали, а на Шарташе не продавали, молочный коктейль – детские радости от поездки. Не помню, чтоб ради этого я просилась в город, но если попадала, то как пропустить удовольствие? Выезжали в основном за крайней необходимостью, обувь, одежду купить, только самое наболевшее, необходимое. Одежду покупали в магазинах «Пассаж», «Детский мир», «Василёк», «Светлана», «Синтетика», на покупку долго копили деньги. Это были специализированные магазины, центральные, все они были наперечёт, поэтому ездили именно в них, надеясь хоть на какой-нибудь выбор. Хотя выбора-то и не было. Ассортимент был крайне скуден, с несколькими вариантами и размерным рядом. Так и тянулись через весь магазин вешала с одноцветными платьями, пальто, костюмами. Выглядело убого. Поездка за одеждой для меня всегда была испытанием. Всегда безрадостное событие, кроме того, мне почему-то было стыдно за магазины, до того это выглядело унизительно. Я не любила предлагаемую магазинами унылую жуть. Со слезами меряла всё, что велела мама, расстроенная несла потом покупку, завёрнутую в крафт-бумагу и крест-накрест перевязанную бумажным же шпагатом. Один раз я так не хотела прорезиненный тяжёлый плащ, который купили с горем пополам в Детском мире, что донесли мы его от площади только до Плотинки, и снова мама в кустах акации, точнёхонько на месте нынешнего памятника Татищеву и де Генину, развернула его и пыталась меня, плачущую, убедить, что он такой красивый, весь жёлтый и в чёрных хвоинках! Поездки в город были и желанными, и очень утомительными. Лес был уже роднее, и всё реже я радовалась городу.

Зимой нашу улицу Отдыха чистили от снега вовремя и очень хорошо, по-хозяйски. Дорога белая, борта нагребались высокие. Вдруг вижу, едет наш автобус 23-й, а впереди него, оглядываясь, чешет по дороге собачка приятной наружности: лапки высокие, мордочка лисья, а хвост пушистым кольцом. Черная с белой грудкой. Бежит, понимаю, долго, уже и не по своей воле, гонит её автобус, хоть и едет специально медленно, но высокие сугробы – отвалы снега вдоль дороги направляют её только вперёд. Я на неё топнула, крикнула, собака метнулась в сторону с дороги. Автобус проехал, наш шофёр Николай Иванович (старший, а был сменщик у него помоложе и тоже Николай Иванович) улыбается мне. И вот тут эта красота никуда не убегает, а со всех лап ко мне! Извивается-извиняется, повалила меня в снег, зализала всю от радости. Получается, я её от злого автобуса спасла? Уходить она и не собиралась, как я ей не намекала. Ну, и моя она теперь сразу стала. У меня появилась собака, я сама её нашла. Будет Жучка! Эта встреча была роковой, теперь нас двое, и это важно!

На многие годы Жучка была мне и сестрой, и подругой. Спасала и отбивала от чужих собак. В лесу для маленькой девочки лучше, чтоб рядом была собака. Она же никого не подпустит близко, не даст подойти чужому, а своих Жучка знала всех. Здесь надо сказать, что лес наш был абсолютно безопасным. Мы все жили без страха: ни разбоев, ни нападений, ничего дурного знать не знали и ведать не ведали. Ни оград, ни ворот у большинства домов. Заходи прямо из леса в дом! Горожане-отдыхающие тоже были благодушны вполне. Даже за детей не беспокоились. Четырёхлетних уже на улицу отпускали бегать. Но с собачкой мне веселее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.