Юлия Пахоменко
Дожить до премьеры

Глава первая, в которой меня пугают

– Аля, Алечка, спасай меня!

Не успела я открыть дверь, как моя подруга Бронислава ввалилась в квартиру и помчалась на кухню. Красная, мокрая, запыхавшаяся – не иначе, не стала ждать лифта и бежала пешком на четвертый этаж. Ну сколько можно говорить, что это опасно! Не девочка уже – схватит сердце, и поминай как звали!

– Броня, ну что ты, успокойся! Что стряслось?

Бронька, как специально, чтобы меня позлить, молча ринулась к графину с водой, налила в стакан и стала жадно пить, проливая струйки на куртку. Еще и оделась не по погоде: теплая куртка, шерстяной шарф поверху. В такой зимней куртке в нашем теплом декабре и не бегая употеть можно. Да что же она все молчит да молчит! Броня!!! Говори сейчас же!!!

Моя драгоценная подруга выпила уже наконец всю воду, вытерла рукавом лицо и уселась на кухонный стул. Она смотрела на меня, я смотрела на нее – и постепенно начинала понимать, что ничего уж сильно ужасного не случилось. Но что-то безусловно случилось, и Бронька прямо сейчас подбирает правильные слова, чтобы мне об этом рассказать. Ладно, подождем.

– Аля, только ты можешь меня спасти. Пожалуйста, не отказывайся. Я знаю, что ты сможешь! Пожалуйста! Не отказывайся сразу, выслушай меня!

Можно подумать, что я отказывалась. Правда, зная Бронькин неугомонный характер и вечные ее несусветные придумки, я могла себе представить, что наотрез откажусь участвовать в ее очередной авантюре. Но сначала выслушаю, конечно. Лучшая подруга все-таки! И кроме того, мне даже любопытно. Я вся внимание, говори.

– Аля, напиши нам сценарий для спектакля! Это очень важно. Ты сможешь, я знаю! Послушай – она схватила меня мокрой рукой и неожиданно сильно стиснула. Ну всё, пиши-пропало, Бронька вошла в раж, теперь ее так быстро не угомонишь. Ладно, время у меня сегодня есть, а лучшие подруги для того и существуют, чтобы сидеть и слушать. Я отцепила ее влажные пальцы – Бронечка, успокойся, я ничего не понимаю, расскажи по порядку.

– Хорошо, только ты не перебивай. – Нам нужна пьеса. Нашему театру, ну ты знаешь. В этот раз мы решили не брать классику, и современное нам тоже не нравится. Мы встречаемся уже четвертый раз, перебрали все возможные варианты и ни на чем не сошлись! Мы уже переругались все и я боюсь, что труппа развалится… Ты же знаешь, последнее время наши старички хандрят и капризничают… И вот я подумала, что надо что-то оригинальное, что-то, что есть только у нас! Тогда мы привлечем больше внимания и будет гораздо интереснее!

Отчаянное Бронькино лицо моментально стало восторженным.

– Мы привлечем настоящую публику, а не только родственников! И я… я уже сказала, что ты напишешь сценарий, – закончила она быстро и посмотрела на меня с видом человека, который ни в чем не виноват. Или с видом человека, который сгоряча сделал глупость, но ни за что не признается в этом. Уж я-то знаю Броньку. Она заднего хода не дает. Тем более, если дело касается театра!

Театр занимал в Бронькиной жизни особенное место. В прошлой, ленинградско-петербуржской жизни, она была завзятым театралом. Ходила на все премьеры, знала всех актеров, могла бесконечно рассказывать театральные байки и закулисные сплетни. После переезда в Германию моя подруга сильно упала духом, ничем не интересовалась, ходила как тень. И тогда я своими собственными руками сосватала ее в маленький, но дружный самодеятельный театральный коллектив „Der alte Sack“, который обретался в местном доме культуры. Как можно было понять из названия (которое переводится как „Старикан“), в этой труппе собрались древние, но бодрые дамы и господа, не без чувства юмора и с большим желанием поразвлечься напоследок. С тех пор Бронькина любовь к театру получила второе дыхание и не угасала ни на минуту.

Про свой стариковский театр моя подруженция рассказывала постоянно – ведь она была его активной, если не активнейшей участницей. Четверг был святой для нее день – вечером проводились репетиции. Примерно раз в год игрался спектакль и это было важнейшим событием для Брониславы и ее коллег-актеров. В зале торжественно сидели дети и внуки актеров, а сами актеры, от 60 и старше, горели на сцене почище любых профессионалов. Аж с сердцем плохо бывало! До сих пор мурашки бегут по коже, как вспомню выход благородного рыцаря Герхарда Кёппке – в середине своего пламенного монолога он схватился за грудь и стал заваливаться на бок – и я сначала подумала „как натурально изображает“! А потом из-за кулисы побежали другие актеры, началась суета, охи и ахи, спектакль пришлось отложить. Но слава богу, ничего плохого с ним не случилось. И это было пока только один раз. А в основном все проходит блестяще. Под бешеные апплодисменты и с букетами цветов актеры кланяются до умопомрачения, а потом, потные и довольные, как есть в театральных костюмах, идут праздновать свой успех в ближайший биргартен. Да, и не надо делать такое лицо – я вставляю в свою речь немецкие словечки! Если они действительно подходят и трудно найти подходящую замену. Знаю, что для некоторых живущих здесь это как красная тряпка для быка. Волапюк! Суржик! Конечно, не надо перебарщивать и делать русско-немецкий словарный салат. Я и сама не любитель таких острых блюд. Но без пары-тройки слов, как например, биргартен или термин, обойтись нельзя. Всё, возвращаемся к сценарию.

Значит, моя разлюбезная подруга, желая спасти ситуацию, пообещала своим принести готовый сценарий – оригинальный, на современную тему, всё как полагается в лучших театрах Парижа. А мне, значит, теперь расхлебывать? С какого переляку?

Конечно же, я стала отказываться, и конечно же, Бронька была к этому готова. К моему же собственному удивлению, я довольно быстро почувствовала, что внутри потихоньку начинал работать моторчик радости… судьба приготовила мне неожиданный поворот и вызывала меня на маленький, но забавный бой: написать что-то необычное и полезное! Мне предстояло приключение, предстояла новая и интересная работа. Но Бронислава должна была почувствовать, что она у меня в неимоверном долгу и еще неизвестно, как все обернется. Так что я отнекивалась и отказывалась, при этом внимательно слушая все дифирамбы, которые рассыпала моя подруга. Я и письма пишу замечательные, и стихи сочиняю на дни рождения лучше всех, и когда-то давным-давно, в прошлой жизни, была же я журналистом и умела же я складывать слова в подходящие предложения? Вот и сейчас надо сделать то же самое.

– Делов-то, пьесу написать! – распалялась Бронька. – Во-первых, берем детектив, это легче пареной репы! Сколько мы с тобой детективов за последние годы просмотрели? А? И сколько раз мы просчитывали как нефиг делать примитивные попытки авторов нас запутать? Сколько раз мы угадывали, что произойдет, кто что скажет? Сколько раз мы придумывали гораздо более элегантные, красивые сюжетные ходы, чем в этих убогих сериалах? Ну, ты что, до сих пор трусишь? Да я сама в два счета напишу эту пьесу, только надо будет сказать, что ты написала, а то мое старичьё мне не поверит!

Что-то в этом и правда было. Много, много вечеров провели мы с Бронькой на диване, глядя бесконечные сериалы про милиционеров (далее полицейских), частных детективов, авантюристов, преступников, адвокатов… Много, много раз мне хотелось повернуть сюжет с накатанной дорожки, по которой он как правило катился, куда-нибудь в неизвестное. Много, много раз мы слышали реплику "я кое-что узнал. Нам надо встретиться" и тут же кричали: "убьют! не дойдет!" и так же бесились, когда главный герой говорил своей жене/подруге "я тебе потом все объясню". Не подвернулся ли мне хороший шанс взять дело в свои руки и наконец-то сотворить нечто свободное от клише и стандартного хода событий? Но все-таки мне было страшно. Не для себя сочинять буду, для коллектива! Для зрителей – детей и внуков! А вдруг опозорюсь? Нет, духу не хватает…

– Хорошо, – услышала я свой собственный голос. – Сочиню вам сценарий. Только не торопи меня. Мне надо будет как следует подумать.

Потом мы еще гоняли чаи, смотрели новости, ругались о политике. И мне все больше и больше хотелось остаться одной и скорее что-нибудь сочинить, но я держала марку. Не хотела показывать Броньке, что ее задание пришлось мне по душе. Когда она ушла, надо было срочно сварганить ужин, потом уборка на кухне, и в итоге я взялась за сочинение лежа в кровати.

Во-первых, нужен труп. Это не клише, а факт. В любом детективе все крутится вокруг трупа. Может быть, конечно, и отсутствие трупа (похищение) или кража, или финансовое преступление, но я консервативна. Труп и никаких компромиссов.

Пусть это будет женщина. Такая обычная, милая, на первый взгляд ничем не примечательная. Ну как я. Никто ее не замечал, и вот она убита. И в ходе расследования выясняется, какая она была хорошая, как ее все любили. И в ящике ее стола даже находят какую-нибудь вещь исключительной важности – предположим, исследование, или роман. И теперь все окончательно видят, что она была совсем не простая серая мышка, а умный, талантливый, особенный человек! И пусть они теперь кусают себе локти и жалеют, что во время не рассмотрели такого ценного члена общества! Конечно, этой женщине все равно – ее больше нет, да и не было, потому что я ее просто выдумала, – но зато зрители, дети и внуки, пусть задумаются, не мало ли внимания они последнее время уделяли своим мамам и бабушкам, и сидя в жарком зале пусть пообещают себе почаще звонить им по телефону и спрашивать о здоровье, настроении и делах. На этой приятной мысли я заснула.

Глава вторая, в которой мы должны обойтись без женских трупов

– Никаких женских трупов, ты что! – вопила Бронька по телефону. – Только через мой … тьфу, запутала ты меня. Да ты знаешь, кто должен будет его играть? Конечно, я! Ведь мне же отдают самые неприятные и бессловесные роли! Ведь меня же в нашей труппе делают козлом отпущения!

Вообще-то Бронька преувеличивает. Никто не делает ее козлом. Наоборот, все участники студии ее очень любят и берегут. Еще бы, ведь Бронька – вечный двигатель этого театра престарелых: она заботится, чтобы все приходили на репетиции, придумывает детали костюмов и по всем знакомым собирает нужные шляпы или сапоги, подбирает музыку, устраивает посиделки с чаем и пирогами… Бронька – самый молодой член труппы, только шестой десяток разменяла. Ее коллеги, стариканчики лет 70-ти, относятся к ней нежно, как к дочке. Вот только роли ей стараются дать поменьше и, по возможности, без слов. Ну что поделать, не дается Броньке немецкий язык. Да еще на сцене. Так-то, в жизни, она вполне может объясниться и даже поболтать обо всем на свете, но это в непринужденной обстановке. Когда же волнуется, то глотает артикли, слоги, целые слова, переставляет слова местами или же просто мычит, помогая себе жестами. После того, как она завалила пару шикарных ролей, а зрители весь спектакль должны были переспрашивать друг у друга: что она сказала? что? что? ей пришлось довольствоваться выходом в эпизодах. Родственники и знакомые артистов, подученные заранее, хлопают ей особенно интенсивно, а после спектакля ее талант расхваливается особенно энергично… и все равно неутомимая бронькина душа требует более важных ролей и тоскует по образу Джульетты или Офелии.

Ладно, уговорила. Труп будет не женский. Так… ребенка исключаем однозначно… Остается мужчина. Итак, в начале спектакля находят труп мужчины. Как находят? Только не дворник, не бомж и не кто-то, кто выгуливает собаку. Не жена. Не любовница. Эти варианты уже на зубах навязли, в каждом втором сериале одно и то же. Дальше. Как правило, кто нашел труп, тот и первый подозреваемый. Поэтому, чтобы усложнить задачу, сделаем так, чтобы труп был найдет при большом скоплении народу… так-так-так… Идея! Смерть на сцене! При этом: спектакль в спектакле, самый что ни на есть модернизм. Или постмодернизм? Я их все время путаю. Ну да ладно. Какой бы выбрать спектакль? После некоторых раздумий я остановилась на "Макбете" – во-первых, он мрачный и смерть к нему подходит. Сюжет не помню, каюсь, но помню, что там было много жестокостей и кто-то все мыл руки, пытаясь смыть с них кровь (но не Пилат). Во-вторых, у наших замечательных актеров будет возможность нарядиться в красивые, старинные костюмы – они это любят.

Итак, большой городской театр. Идет спектакль известной труппы, зал полон народу и прессы. В финале, когда актеры выходят кланяться под бешеные овации, на сцену неверным шагом выходит еще один человек – многие думают, что это автор пьесы или режиссер и хлопают еще громче. Но человек падает прямо под ноги артистам. Шум, паника, зовут врача. Через некоторое время становится известно, что человек не принадлежит к труппе или обслуживающему персоналу театра, что он никому незнаком и что он мертв. Занавес опускается.

х х х

После такого удачного и быстрого начала дело почему-то застопорилось. Я несколько дней пыталась понять, кто же был этот мужчина и почему он перед смертью сделал такой экстравагантный поступок. Наверное, хотел что-то этим сказать? Показать? Открыть имя своего убийцы? Как он попал в театр? Сколько ему было лет, был ли он немец или приезжий? Я пыталась вглядеться в того, что лежал на сцене под яркими софитами; лежал как тряпичная кукла, нелепо раскинув руки и ноги. Утром, днем и вечером я вглядывалась в его лицо, рассматривая его до самых мелочей. Со временем я могла видеть его во всех подробностях: пожилой, лет шестидесяти, лысоватый, довольно худой, небритый. Явно небогатый, хотя и не бомж. Поношенный серый плащ, нечищенные ботинки. Что-то такое в нем было несчастное еще при жизни, это явно чувствовалось. Я могла представить себе, как он шел в театр – по большой широкой улице, набитой народом; среди веселой, нарядной публики, собравшейся на известное представление, одинокий, невзрачный, сутулый. Никто не замечал его, он был как пустое место – до тех пор, пока он не вышел на сцену и не упал.

х х х

В среду я поняла, что по неопытности начала не с того конца. Мне надо было сначала придумать само преступление, заранее знать убийцу и его мотив, и потом уже описывать расследование. А у меня был всего лишь труп и больше ничего. Мне нужна была помощь, поэтому я стала думать о том, кто будет это дело расследовать. Идея пришла почти сразу, но можно ли было ее осуществить? Я позвонила Броньке.

– Слушай, а молодых ваши дамы играют? Или я должна всех участников держать на уровне не моложе сорока?

– Что ты, что ты! Чем моложе, тем лучше! Знаешь, как они обожают играть принцесс и фей? Перевоплощение, дорогая, это вторая жизнь! Для хорошей актрисы сделать скачок лет на тридцать – раз плюнуть! Учитывая отличный грим, который делает чудеса… Давай молоденьких, без разговоров!

Я обрадовалась. Значит, моя идея пойдет. Как только я подумала о следователе, мне сразу представилась следовательница: молодая, совсем девочка. Но это она просто так молодо выгялдит. На самом деле она уже делает стремительную карьеру благодаря своему уму и сообразительности. И, конечно же, она из наших, из эмигрантских. Я всегда любуюсь на детей и внуков наших знакомых, какие они энергичные, сильные, умные, смело шагающие вперед. Мы частенько сидим и весь вечер говорим только о них. Показываем фотографии, перебираем все оценки и все достижения последних месяцев. Честное слово, я люблю их всех, не только своих. Для меня они все "наши": из Ленинграда, Москвы, Риги, Днепропетровка, Омска. Они оправдывают наши эмигрантские муки и фантомные боли, наши депрессии и бессонные ночи. Если у них все хорошо сложилось, значит мы сломали свои жизни не зря. И как упавшее дерево дает новые ростки и корни, так и мы держимся и живем нашими детьми и внуками, которые дают нам возможности прирастать и укореняться в этой чужой земле.

Чтобы как следует обкатать свои мысли, мне был нужен хороший собеседник, точнее слушатель. А кто может слушать лучше тети Шуры? Даже и не думайте, она в этом деле непревзойденный мастер! И я пошла к тете Шуре.

Глава третья, в которой я предаюсь воспоминаниям

Тетя Шура старше меня всего лет на десять, и мы на ты, но я все равно называю ее „тетя Шура“, так повелось. А она меня – Саня-джан. И не скажешь, что мы тезки! Я выхожу на лестничную площадку, поднимаюсь на восьмой этаж и по дороге вспоминаю, как тетя Шура нам в свое время здорово помогла устроиться в этом доме. Подумать только, почти 25 лет назад, а помню как сейчас: мы вышли из такси и вытащили огромные клетчатые сумки, сложили их небольшой горкой во дворе и встали перед парадной. Мама, я и Глеб. Мама была совершенно убита происходящим, у меня было ощущение, что после пересечения границы у нее просто сели батарейки. Она старалась делать все, что я ее просила, но видно было, что у нее нет никаких сил сделать лишнее движение. Так и сейчас, она просто стояла с каменным лицом, ожидая – нет, даже не ожидая, что я скажу. Просто стояла, и все. А Глеб сердился, что мы уехали из общежития, потому что там у него остался друг. Он засунул руки в карманы с видом „вы еще пожалеете“ и заранее ненавидел дом, из-за которого ему пришлось расстаться с Павликом. Я была совершенно растеряна. Месяц назад я смотрела здесь квартиру – смотрела в полглаза, потому что заранее решила, что мы ее снимем; у меня не было времени на перебор вариантов – надо было срочно обзаводиться жильем и записывать Глеба в школу, через неделю начинался учебный год. Также вполглаза я подписала договор аренды, мечтая, чтобы вся эта канитель поскорее закончилась и у нас появилась бы крыша над головой. Лежа без сна на узенькой койке в общежитии, я мечтала о собственном жилье – конечно, о собственном не в смысле владения недвижимостью, нет, мне просто хотелось иметь квартиру, в которой живет только наша семья, и больше никого. Никаких общих кухонь, туалетов, мытья коридоров, ссор из-за того, кто сколько проговорил по телефону. Мне казалось, что как только у нас появится „свой дом“, все наладится, все пойдет по-другому. И вот теперь мы стояли перед этим домом – огромным, многоэтажным, отчаянно чужим, и я даже не помнила, на каком этаже наша квартира. Пока я копалась в сумке, пытаясь найти бумаги на квартиру, на крыльце показалась тетя Шура. По случаю жаркой погоды она была в ярко-оранжевом платье-балахоне, и мне показалось, что нам явился ангел.

– Новенькие? – тета Шура подошла к нам и протянула маленькую, узкую и шершавую руку. – Добро пожаловать, будем соседями!

И всё как-то очень быстро образовалось. Глеб был отправлен к тете Шуре домой, моментально задружился там с ее сыном Артуром и очень скоро забыл о своем ужасном горе. Маму усадили на балконе – там от прошлых жильцов осталось плетеное кресло, – и она сидела, глядя на небольшой зеленый двор с детской площадкой. Мы с тетей Шурой первым делом наладили жизнь на кухне: мойка там уже стояла, электрическую плитку на две конфорки мы привезли с собой. Тетя Шура притащила пару ведер, тряпки, чистящие средства и мы два часа подряд терли кафель на стенах и на полу. Всего лишь за один день мы умудрились превратить квартиру в жилое пространство; пусть спать нам пришлось на чьих-то старых матрацах, а вместо стола была доска на двух коробках.

Я-то думала, что буду биться об этот мир, как муха об стекло, а тетя Шура взяла, да и открыла для меня окно! И уже на следующий день я проснулась с удивительно приятным ощущением – я дома, я дома!

За время чистки кафеля мы успели подружиться на все последующие двадцать лет. Отрывочно, из небольших рассказов и обмолвок я узнавала про ее прошлую жизнь. Шурочкина мама родилась и жила в Ленинграде (ага, я же сразу почувствовала родную душу!), а в самом начале войны, слава богу, успела эвакуироваться в Ташкент. Там и осталась, работала учительницей русского языка и литературы. Шурочку родила поздно, в 34, и шурочкин папа как-то незаметно прошел по касательной, очень скоро удалившись в неизвестном направлении. Шурочка была отличница и спортсменка. „Бегала на длинные дистанции“, – без особенного хвастовства, но достаточно внушительно сказала она. И я сразу представила: худенькая, но крепкая девочка под палящим солнцем – бежит, бежит, бежит, финиш еще далеко… Она потом так и жила: сосредоточенно, напряженно, с полной выкладкой.

Мечтала поступить в институт на биологический, очень хорошо закончила школу – и в это лето мама слегла с рассеянным склерозом. Поэтому вместо института Шурочка устроилась в недавно открытый НИИ вирусологии лаборанткой. На личную жизнь сил не хватало – надо было заботиться о маме, которая медленно но верно отступала по всем фронтам: день за днем уходила память, зрение, слух… Отец Артурчика пришел и ушел так же, как и ее собственный отец – незаметно, скользнув по касательной и исчезнув в водовороте жизни. После Перестройки из НИИ пришлось уходить – денег не платили, серьезной работы не велось, каждый старался выжить в одиночку, как мог. В это время ушла и мама – как будто поняла, что дочку надо освободить. Шура оглядывалась по сторонам, придумывая как выжить и спасти подрастающего сына от армии. Пришлось связаться с дальней родней в Ленинграде – как-то получилось, что мало общались, но открытки на новый год и 8 марта слали регулярно. Откликнулись по-человечески, хотя всем тогда было хреново; помогли с переездом и устройством на первое время. Только приехали, познакомились получше со своими родственниками и их друзьями – и оказалось, что почти все уже сидят на чемоданах. Германия принимает евреев! Оказалось, что пятая графа может приносить не только неприятности. Кто уже был „настоящий еврей“, подавали документы на постоянное место жительства. Остальные побежали копаться в своей родословной. Тогда и родился анекдот „Ты еврей? А я не смог“. Но многие смогли, и Шура со стремительно подрастающим Артуром тоже влилась в эти потоки, текущие на запад. „Пропадать – так с музыкой, вот как я думала тогда! – смеясь, говорила мне тетя Шура. – Мне только Артурчика хотелось увезти в новый сияющий мир, где призыв в армию не несёт смертельной опасности. А сама, думаю, уж как-нибудь доживу. Кто бы мог подумать, что жизнь моя только начнётся?“

Да, кто бы мог подумать, что все мы тут начнём новую жизнь, – думала я, остановившись на верхней ступеньке. Неожиданно для себя я запыхалась, голова кружилась. Последнее время со мною такое постоянно: делаю что-то на автомате, как привыкла, а организм вдруг начинает бастовать – то сахар упадет, то давление подскочит. Вот так и начинаешь чувствовать возраст… В таких случаях я вспоминала Надьку, веселую дивчину с немецких курсов – нам тогда было под сорок и мы коротко задружились на почве общего интереса к йоге – она говорила: „А я не буду стареть, вот увидишь! Возраст – он в голове. Если про него не думаешь, не будешь чувствовать себя старым. Переверни нашу поговорку про здоровое тело и здоровый дух! При молодом духе и тело будет молодым!“ Наши пути с Надькой давно разошлись, а мне время от времени интересно делается посмотреть – как она, справилась ли, осталась ли молодой? Как по мне, возраст не в голове, увы… возраст, он в печенках…

В таком не очень бодром настроении я позвонила в дверь к тете Шуре.

Глава четвертая, в которой я объясняю то, что сама не понимаю

Тетя Шура появилась на пороге в рабочем костюме: треники, фланелевая рубашка навыпуск, волосы, еще очень густые, подняты в высокий пучок. Вот это я вовремя зашла! Обожаю смотреть, как тетя Шура работает. Особенно если она выжигает по дереву – об этом я догадалась по прекрасному запаху, который облаком выдвинулся на меня из квартиры – чудесный запах прижженного дерева и раскаленной проволочки пирографа. Каждый раз он окунал меня в детство – так пахло в моем родном ДК им. Кирова, где мы с девчонками паслись после школы, переходя из кружка мягкой игрушки в кружок художественного слова. В кружке выжигания я не задержалась, но запах обожала, и всегда рада была пробежать мимо комнаты, где мальчишки трудились над своими деревянными шедеврами.

– Теть Шур, есть тема.

– Проходи.

Мы прошли в рабочий кабинет. Сколько лет прошло, а я каждый раз вспоминаю, что раньше это была Артурова детская. И они с Глебкой тут часто тусовались… Сейчас Артур – косая сажень в плечах – живет в Мюнхене, работает на Сименсе. Глеб тоже далеко… Эх, детки наши детки. Детки Перестройки. Именно о них я и пришла поговорить с тетей Шурой!

– Теть Шур, как Артурчик поживает?

– Хорошо, чего ему сделается.

Мне не терпелось закруглить вежливое вступление и начать излагать свою идею.

– Теть Шур, а ведь он молодец!

Тетя Шура строго посмотрела на меня через толстые линзы очков:

– Чего ты полонез танцуешь? Ты с чем пришла?

Я с облегчением начала излагать:

– Теть Шур, вот смотри, наши дети родились в восьмидесятых. Твой – в восемьдесят первом, а мой в восемьдесят пятом. Это поколение называют миллениалы, слышала?

Тетя Шура много чего слышала, и она только нетерпеливо дернула головой: давай, мол, дальше.

– И я везде читаю, что миллениалы – это первое за все время жизни человечества балованное, изнеженное поколение. Которое жило без войны и больших потрясений, которое провело свое детство в комфорте и сейчас они гораздо более инфантильны и капризны, чем предыдущие поколения. Но ведь наши дети – дети Перестройки, они совсем другие! Их детство пришлось на то время, когда даже самые простые вещи, как игрушки, сладости, одежда, которые были худо-бедно доступны в 70-х годах, стали дефицитом. Они росли, когда родители были по горло заняты своими проблемами и были перегружены информацией. А теперь еще прибавь эмиграцию в подростковом возрасте. Таких детей, как Артур и Глеб, не так уж мало. С начала 90-х в Германию приехало больше двух миллионов человек из бывшего Советского Союза, среди них большой процент детей. И многие, очень многие из них очень сильно постарались, прижились здесь и многого достигли. Мне хочется рассказать об этих детях, о том, что они молодцы.

Я прямо запыхалась – выложила все залпом, чтобы не сбиться. Тетя Шура спросила:

– Кому ты собираешься рассказывать, Саня-джан?

– Я хочу рассказать это немцам, пусть знают, какие молодые ребята живут в этой стране, что им пришлось пережить. А то сейчас только знают о беженцах из Африки.

Тетя Шура одобрительно наклонила голову:

– Ният¹. И как ты это думаешь сделать?

Я напишу пьесу для Бронькиного спектакля. И там будет девочка Светлана – ровесница наших мальчиков. Вот послушай, я тут записала на бумажке, чтобы ничего не забыть.

Светочка родилась в первый год перестройки. Счастливые родители не подозревали, что старая жизнь уже начала ломаться и спокойное, сонное время застоя никогда не вернется. В ее детстве не хватало самого необходимого, еду выдавали по талонам, шоколадные конфеты в простом магазине можно было купить только чудом. Одежда донашивалась за старшими детьми – да, и раньше так было, но теперь уже без оглядки на цвет или размер. В какие-то годы в полный рост вставала проблема купить хоть каких-то продуктов, чтобы не ходить голодным.

– Помню, – сказала тетя Шура, не отвлекаясь от картинки на деревянной дощечке. – Пришел Артурчик домой, щеки мокрые, нос в соплях. А ему уже лет девять было, не привыкла я видеть его в слезах. Что такое, подрался? А он говорит: я лучше умру, чем буду есть собак. Что??? Оказалось, что ему кто-то из старичков во дворе рассказал, что вот будет зима, будет голод, и придется есть кошек и собак… Я думала пойти, сказать им пару теплых слов, зачем ребенка напугали, да передумала. Блокадники, блин-компот, чего с них возьмешь. Пообещала, что ни за что не будем есть собак, успокоился.

– Моя героиня, Света, еще была маловата, чтобы понимать сложность положения. Время от времени ей перепадала какая-нибудь вкусняшка, и ладно. У малышни свои маленькие радости… А потом появились вещевые рынки и ларьки около метро – а в них „Сникерсы“… По случаю праздника родители могли купить „Сникерс“ или „Баунти“…

– Райское наслаждение!

Я рассмеялась на Тетьшурину реакцию.

– Да, еще и „Твикс“ – сладкая парочка. А вот про „Сникерс“ была реклама, я не припомню?

– Была… Но слогана я тоже не помню. Наверное, „Сникерсу“ и не надо было хорошей рекламы, он был самый вкусный. Помню, Артурчик тоже копил на „Сникерс“. И на солдатиков особенных, у которых руки и ноги сгибались.

– Да, детям проще, один супер-солдатик или пачка шипучего напитка – и ты надолго счастлив. Но до того ли было их родителям? Кто-то из них потерял работу, кто-то продолжал работать, не получая зарплату. Любая трата вроде новых зимних сапог или куртки пробивала в семейном бюджете дыру, и весь корабль кренился. И вся страна, как большой корабль, пострадавший в бурю, ходила ходуном и могла вот-вот потонуть. С этого корабля шло массовое бегство: бежали в Америку, Израиль, Германию. Кто во что горазд, точнее, у кого какой пятый пункт был в анкете. Евреям, как всегда, везло больше всех: можно было выбирать, на историческую Родину или еще куда. В посольствах Канады, Австралии стояли очереди: народ давился в очередях, чтобы получить анкеты и маленький шанс на лучшую жизнь. Светочкины родители раскопали у себя немецких предков и подали документы на переселение в Германию. С тех пор они назывались „аусзидлеры“ – это было первое немецкое слово, которое они выучили все втроем (мама, папа и дочка). Остальные слова пришлось учить стремительно: приглашение на переезд в Германию на постоянное место жительства пришло очень быстро. Времени и сил хватило только на то, чтобы распродать или раздарить домашнее барахлишко и уложить оставшиеся, самые дорогие сердцу вещички в клетчатые баулы.

– А мы назывались „кон-тин-гент-флюхт-линг“! – подняла палец тетя Шура. – Как услышала я это слово, думаю: может, не ехать мне в Германию, я же этот чертов язык не выучу ни в жизнь!

– Да, было страшно и непонятно. Но выбора особенно не было. Родители стремились убежать из темного леса, в который превратился их спокойный, предсказуемый советский парк. Где аллеи заросли лианами и больше не было ясности, определенности, четких правил. Где из-за любого куста мог выскочить кто-то зубастый, а потому считающий, что „имеет право“. Нахлебавшись „свободы“, мама и папа стремились к надежности и безопасности. А дети? Их-то выдернули из милой, привычной жизни! Из класса с учительницей, временами вредной, но предсказуемой. От одноклассников, друзей, соседей по подъезду. Некоторых разлучили с бабушками-дедушками, тетями, кузинами. Маленьким эмигрантам было тяжело представить себе, что их ждет впереди, а то, что они потеряли, стояло перед глазами.

Так Светлана в 10 лет оказывается в чужой стране, в Германии. Идет в третий класс, хотя ее ровесники уже в четвертом. В классе она оказывается самой взрослой и самой бессловесной: ее бросили в воду чужого языка и надо барахтаться изо всех сил, чтобы не потонуть. Но кому хочется идти в школу, где непонятно, что объясняет учитель, что написано на доске, о чем смеются за твоей спиной? День начинается со слез. Но родителям не до дочкиных капризов – у них у самих миллион проблем: языковые курсы (шпрахи), оформление бесчисленных документов и бумаг, поиски квартиры, работы. Почтовый ящик выглядит как ящик Пандоры: почти каждый день он извергает новые сообщения, в которых непонятно примерно каждое слово. Если жизнь в постперестроечной России была жизнью в дремучем лесу, то жизнь в Германии – это ходьба по лабиринту с препятствиями. Идешь маленькими шажочками и все время поворачиваешь неизвестно куда.

Со временем коридор в этом лабиринте становится все шире, повороты не так часты – просматривается перспектива и ты сам решаешь, куда тебе повернуть. Ход семейной жизни налаживается. Неожиданно все вокруг наполняется смыслом: ты знаешь, о чем говорит телевизор, к чему призывают рекламные плакаты, что именно тебе говорит продавец в магазине. Получив несколько хороших оценок в школе, Светлана входит в азарт, теперь ей надо получать только самые лучшие баллы, быть самой лучшей в классе. В школе. Это получается, хотя цена за это – дни и ночи упорной работы. Пусть! Тусовки и пати ее не интересуют. Школа закончена на отлично. Куда дальше – ясно без сомнений: школа полиции. И всё выглядит так, как будто это нормально – идти по жизни победительнцей, получать отличные оценки, удивлять учителей хорошими результатами. Но только мы знаем, что нашим детям надо трудиться гораздо больше, чем тем, кто родился здесь; что родители не могут помогать им так, как помогают своим детям немецкие семьи – советами, информацией, финансово, наконец. Наша Светочка выучилась и стала следователем. Я хочу, чтобы она блестяще расследовала „мое“ преступление и чтобы немцы поняли, что наши миллениалы – не изнеженные бабочки, а трудяги и бойцы.

Я перевела дух. Замолчала. С одной стороны, мне понравилось, как я все эту линию выстроила и изложила – сколько я об этом думала, ни разу не сформулировала свои мысли о „наших детях“ так длинно и красиво. С другой стороны, я поняла, что моя задумка вставить в спектакль не только следователя Светлану, но и всю ее историю – дохлый номер, никакой детектив такой нагрузки не выдержит.

Поэтому я обескураженно молчала. Как я сразу не поняла, что это две совершенно разные вещи – детектив со смертью в театре и рассказ о девочке-эмигрантке?.. Только опозорилась перед тетей Шурой со своими наполеоновскими планами.

Мы сидели, молчали, я смотрела, как раскаленный наконечник неторопливо движется по карандашному узору. Иногда линия велась плавно, иногда делала точки. Прибор был, очевидно, современный – мне смутно помнилось, что когда-то у нас были такие зеленые коробочки с одной большой черной кнопкой-колесиком, и наконечники были из закругленной проволочки. А прибор тети Шуры был похож на аккуратненький паяльник с иголкой на конце. Он медленно, штрих за штрихом проявлял бледный карандашный узор и разворачивал прихотливую вязь переплетенных виноградных лоз с листьями и гроздьями ягод. Я знала, что работа предназначена для благотворительного базара в клубе „Куёшь“ – этот клуб объединял эмигрантов из Ташкента. Районные власти выделили им комнату в местном доме культуры – и тетя Шура с подругами превратили это скромное помещение в сказку „Тысячи и одной ночи“. Уму непостижимо, как они умудрились притащить сюда волшебной красоты ковры, переливающиеся всеми цветами радуги, но в первую очередь – золотым и желтым, недаром их клуб назывался „Солнце“. Несколько диванов были застланы пестрыми покрывалами, а в подушках можно было закопаться навеки. На открытых полках красовались чайники, расписанные пиалы и блюда со сказочными цветами и птицами. Я всегда с удовольствием помогала тете Шуре, если надо было что-то принести-унести, подготовиться к выставке или базару. Ташкент, который находился в тысячах километров отсюда, казался совсем близким. Нет, пожалуй, не так: казалось, что в этой комнате находится тайный ход, который хитрым образом ведет прямо в Ташкент, и если очень постараться, то можно шагнуть и оказаться на старом рынке Чорсу, под палящим солнцем и среди одуряющего запаха овощей и фруктов.

В этой комнате „куёшевцы“ праздновали свои любимые праздники, готовили любымые угощения, пели песни, слушали музыку. Раз в году делали большие ярмарки своих работ – и чего там только не было! Шелковая вышивка, искусная керамика, самодельные куклы – я каждый раз ходила на эти праздники формы и цвета, чтобы полюбоваться на яркие, сочные, южные краски и поддержать соотечественников (ведь все мы по большому счету советские люди, чего уж там). Часть вырученных денег всегда посылалась на Родину, на благотворительные цели. В отличие от многих эмигрантов, тетя Шура и ее подружки не хотели рвать связи с прошлым и помогали тем, кто там остался. И между собой они, как ни

странно, много лет уже жили дружно и не разделялись на группы и подгруппы. Время от времени мне хотелось погреться у их теплого костерка, но приходя на их посиделки, я чувствовала себя чужаком; меня преследовало ощущение, что мое присуствие их как-то смущает, и я быстренько сматывала удочки.

Тетя Шура посмотрела на меня поверх очков:

– То есть ты собираешься написать пьесу-детектив?

– Да.

– И там будет следователь Светлана?

– Да.

– И ты хочешь показать ее прошлое, сделать как бы обобщающий рассказ про наших детей, приехавших в 90-е годы из Союза?

– Да… – я отвечала все более упавшим голосом, потому что понимала, что пришла к тете Шуре с совершенно непродуманным проектом и следущей ее фразой будет „не морочь мне голову“.

– Так сделай флэшбэки, – сказала тетя Шура. – Меня Дора водила на фильм, там были флэшбэки… – (мне показалось, что тетя Шура передает Дорину интонацию, как будто Дора сейчас научает нас, глупых, как надо делать сценарий) – и все было понятно: что за герой, какое у него было детство.

Дора была из той дальней ленинградской родни, что помогла Шуре переехать в Ленинград и потом перебраться сюда. Язык не поворачивался назвать ее иначе, чем „дама петербургской закалки“ – да и вообще не поворачивался особо разговаривать в ее присутствии, потому что Дора была строгой поборницей правильного произношения, не терпела суржика и за неправильное ударение могла посмотреть как рэпер Оксимирон на рэпера Гнойного во время рэп-баттла. Обычно я Дору сторонилась, но сейчас была готова прибежать к ней и крепко обнять: идея с флэшбэками оказалась просто потрясающей. Не закрывая глаз, я отчетливо увидела, как это будет: полутемная сцена… почти совсем пустая, только в центре стоит стол с компьютером… Светлана сидит, сгорбившись, уставившись в экран… время от времени что-то печатает… а на заднем плане – нет, не на заднем плане, а где-то наверху, на подвешенном экране – воспоминания из ее детства. Вот она идет по заснеженной дороге, расчищена только узкая тропинка посередине. И в этой середине – серое месиво из снега, песка и соли. Светланка медленно идет от метро к остановке – по обе стороны дорожки стоят киоски, светятся сказочным светом и таят в себе сказочные богатства: сникерсы-марсы-баунти, пепси-кола, жевательные резинки, заколки для волос, пластмассовые динозавры и монстры… Она смотрит снизу вверх и мечтает накопить денег и купить фломастеры. Или шипучку „Юпи“. Света идет вдоль линии ларьков, как будто гуляет по пещере Али-Бабы, полной сокровищ – денег у нее нет и не предвидится, но главное удовольствие – это просто смотреть и мечтать.

Я очнулась и обнаружила себя в комнате у тети Шуры.

– Теть Шур, а как ты думаешь, немцы поймут?

– Не знаю… может, и нет.

– Ну и пусть.

Глава пятая, в которой я веду следствие

Несколько последующих дней я провела в приятной компании следователя Светланы. Сначала я постаралась составить себе впечатление, как вообще в Германии можно стать следователем, в данном случае – следователем по убийствам (Kriminalkommissar). Моим уязвимым местом было то, что немецких детективов я почти не смотрела. Как и вообще немецкого кино. Вовсе не потому, что как-то сторонилась немецкого языка или культуры; наоборот, считала своим долгом быть в курсе новостей, а уж книги читала примерно поровну: на русском и на немецком (и потом иногда не могла вспомнить, на каком языке что читала, если это были переводы). Иногда смотрела фильмы, которые особенно нашумели в прессе, или фильмы с моими любимыми немецкими актерами, в первую очередь с Морисом Бляйбтроем. А детективы навевали на меня тоску. Так что в этом плане я была не очень подкована. Но я решила, что и зрители мои не будут так уж сильно подкованы, чтобы придраться к общей канве сценария. Кроме того, в своих поисках я напала на статью, которая громила все самые популярные немецкие детективы, утверждая: то, что в них происходит, не имеет ничего общего с дейcтвительной работой полиции. Это меня очень подбодрило: чем хуже моя пьеса? Пусть там тоже будет немножко неправдоподобно, зато смотрибельно.

Итак, это первое большое и самостоятельное дело следователя Светланы Котовой. Я дала ей такую фамилию, чтобы зритель сразу догадался, что она русская. Звучит просто, и окончание на „ов“ – попробуй, не сообрази! Вместе со Светланой работает старый противный тип по имени Ханс Лёхлер – так звали завхоза в общежитии, где мы поселились сразу после приезда в Германию. По-моему, именно так должны звать занудного старикашку, которому порядок важнее живых людей. Этот Ханс очень зол на то, что дело отдали не ему, а девчонке – он все время подкалывает Светлану, критикует отсутствие результатов и пытается выставить ее в плохом свете перед начальством. Должен же в нашей пьесе быть отрицательный герой!

Если бы я писала сценарий для сериала, то могла бы раскатать следственные мероприятия на полную катушку: осмотр места происшествия, осмотр тела и одежды, опрос свидетелей, опрос работников театра. Мне даже захотелось повозиться с этим со всем, шаг за шагом описывая скрупулезную работу нашей Светланы. Но у меня на всё про всё было часа полтора, и чтобы зрители не задремали во время спектакля, нужен был драйв, движение и эмоции! Поэтому я сразу нашла первого подозреваемого: главный режиссер театра во время опроса очень сильно нервничал, путался в показаниях и в итоге был уличен во вранье. Будучи прижатым к стенке, он признался, что тайком бегал в гримерку к своей возлюбленной (немолодой даме пышных форм). Почему тайно? Потому что настоящему режиссеру полагается западать на молодых и длинногих актрисулек, и этому режиссеру не хотелось разрушать свой имидж „крутого парня“. Он все время мутил романы с девчонками, мечтающими о первых ролях, а душу свою отводил с гримершей. Когда-то я прочитала в романе Акунина, что каждому из главных персонажей пьесы надо выделить по эффектному монологу. Поэтому я постаралась написать две эффектные речи: режиссера, который много лет был заложником своей роли альфа-самца (игра смыслов – он режиссер и он же актер своей собственной пьесы) и гримерши (много лет она находилась в тени и преданно служила убежищем и пристанищем для ветренного кавалера). Надеюсь, что зрители начнут доставать носовые платки уже в середине первого действия!

Несмотря на то, что за несколько дней я неплохо продвинулась по ходу пьесы, я совершенно не продвинулась в ходе следствия! Это меня немного озадачивало. Мы со Светланой излазили всю сцену, где упал неизвестный мужчина, и ничего не нашли. Обшарили его одежду – ничего особенного, обычный житель обычного немецкого города; доход, возможно, ниже среднего, но и не бедняк. Никаких документов. Мы прошлись по помещениям театра, разговаривая с актерами, билетерами, костюмерами. Для правдоподобности я представляла себе здание боннского театра „Brotfabrik“, где я была пару раз. Он действительно находился в здании бывшей пекарни и был абсолютно не похож на то, что я (житель Ленинграда и Петербурга) подразумевала под словом „театр“. Чтобы попасть в него, надо было пройти через арку и миновать скромный дворик; главным входом служила обыкновенная стеклянная дверь, какие бывают в офисах; внутри можно было потеряться в череде разнообразных закутков и помещений. Атмосфера там царила самая непринужденная и совершенно неофициальная.

Мне представлялось, что несмотря на премьеру и на то, что на ней ожидались важные гости (ну, важные по меркам небольшого и не очень известного театра – например, районный бюргермайстер и пара журналистов) никакой охраны в театре не было, через служебный ход заходили все, кто про него знал, и наш герой (если можно так выразиться) легко мог пройти на сцену незамеченным. Камер наблюдения, которые так часто выручают российских следователей, почти наверняка не было – немцы последнее время просто с ума сходят по поводу прав человека на свободную, ненаблюдаемую жизнь.

Прошло еще несколько дней, и мне стало казаться, что я стою на кочке посреди болота – ступить некуда, вокруг темная вода, а под ней опасная трясина. Вместо того, чтобы бодро придумывать какую-то историю про умершего на публике мужчину, я должна эту – уже свершившуюся историю – расследовать, а у меня не получалось. Всё время, пока я завтракала, мыла посуду, ходила в магазин, шила, убирала в квартире – я крутила и вертела свои предположения по поводу бестолковой смерти в театре. Почему он пришел на сцену – ведь его в театре не знали, значит, он пришел в незнакомое место? Или он был тайным почитателем этой труппы? Этого режиссера? Какой-то актрисы? Или он был завзятым театралом, и зная, что вот-вот умрет, решил сделать это на сцене? Или его отравили? Как-то случайно я стала называть его Пришлым – потому что он просто пришел на сцену и умер; вот такое короткое у него получилось выступление.

В какой-то момент, разозлившись, я решила выкинуть неудачное начало и написать пьесу заново. Но не смогла. Что случилось, то случилось – надо набраться терпения и закончить начатое. Жизнь не перепишешь. Смерть, получается, тоже.

Так незаметно подошла среда.

Глава шестая, в которой наступает среда

По средам мы с девочками собираемся на посиделки. Это была идея Лидуси, моей второй подруги. Я познакомилась с Лидусей уже здесь, в Германии – она продавала русские книги на маленьком воскресном рынке нашего района. Торговать на блошином рынке в Германии – не значит находиться за чертой бедности и продавать последнее, дабы как-то выжить. Нет, это зачастую хобби, развлечение на выходных, небольшой приработок или возможность избавиться от накопленного за многие годы барахла. Бывает, что за столиками стоит целая семья, и нет ничего зазорного, когда дети тоже продают свои вещички: пусть заработают свою копеечку. Конечно, есть и профессиональные торговцы со своим профилем товара (фарфор, домашняя утварь и так далее). Но настоящие специалисты этого дела собираются на особенные, антикварные рынки – там совсем другое качество и совсем другие цены. Я люблю иногда прогуляться по такому антикварному рынку – как по выставке прекрасной ручной работы прошлых веков. Там можно увидеть удивительные образцы высокого искусства! А наш районный блошиный рынок – это простая барахолка, выставка ненужного старья. Немножко жалко бывает смотреть на потрепанные шубейки на вешалках, ухайдаканные дорогами сапоги или босоножки, потертые кожаные куртки. Когда-то они были модными, а теперь вряд ли кто-нибудь купит их даже за евро. Но все равно продавцы тащут их на свет божий в надежде, что кому-то это старье понравится или пригодится. Ну что же, однажды я купила какой-то замызганный пиджак – Глебу он был нужен для школьного спектакля. Вот продавец удивился! Кто знает, с какими целями еще приходят на блошиный рынок?

Лидуся приходила туда, чтобы пообщаться. Когда-то она приехала из Днепропетровска с большим грузом русских книг, и теперь приносила их на продажу – не корысти ради, а для удовольствия. Лидусе нравилось, что ее подопечные, старые советские книги и русские классики уходили в хорошие руки; что их, очевидно, собираются читать. Кроме того, всегда можно было поболтать с теми, кто задерживался у лидусиного столика – у этих посетителей можно было не осведомляться, говорят ли они по-русски. Мы с Лидусей очень быстро разговорились и почувствовали родственную душу. После нескольких таких воскресных встреч я помогла Лидусе тащить книги домой (машины у нее не было, как и водительских прав). За чаем выяснилось, что у нас похожие читательские пристрастия, хотя поспорить тоже было о чем. Споры и разговоры – внезапно, на двадцатом году жизни в эмиграции, я поняла, как мне их не хватало! Всё уже было в моей налаженной жизни – обустроенная квартира, работа, налаженный быт, – но кроме чтения книг и чтения в Интернете у меня не было никакой интеллектуальной жизни. И даже смешно было как-то об этом заикаться – все равно что жаловаться на недостаток жизни сексуальной. Все беседы со знакомыми крутились вокруг здоровья, удачных и неудачных покупок, успехов детей, проблем с родственниками, рассказов о тех, кто остался „там“. Лидуся была первая, кто спросил меня: что ты сейчас читаешь? Нравится? Посоветуешь? И я почувствала просто бешеное желание рассказать ей обо всем, что прочитала за последнее время, спросить о непонятном, поспорить о том, что задело. Лидуся не стеснялась говорить о глобальном; например, могла завести разговор, а стоит ли выходит из зоны комфорта, или честно ли жить вполсилы, и что такое вообще „честность“ относительно человека и общества. Скоро к нашим беседам присоединилась Бронька. В какой-то раз Лидуся предложила учредить „клуб кухонных разговоров“ и встречаться по средам. Мне было непонятно, почему надо „официально“ встречаться по средам, если можно встречаться когда угодно. На что Лидуся справедливо заметила, что „когда угодно“ как правило значит „никогда“, потому что у всех какие-то мелкие дела, кто-то занят в один вечер, кто-то в другой. А если среда будет точно намеченным временем наших встреч, то это уже почти наверняка.

Так и вышло. Мы положили собираться в первую среду месяца. Сидели у меня на кухне (кухонные ведь разговоры!), пили чай, а к чаю я специально покупала печенье „Зоологическое“ в русском магазине. Это было самое любимое у нас всех троих. Иногда мы спорили до реальных обид (и непременных последующих примирений), иногда – и это было главным удовольствием, конечно, – сходились во взглядах. И весь следующий месяц проходил под приятным знаком подступающей Среды. Когда я набредала на интересную или спорную мысль, то откладывала „для среды“ (а иногда записывала на бумажках – голова дурная, забуду!). В основном в спорах сцеплялись Бронька и Лидуся. Бронька в наших спорах занимала правый фланг, Лидуся – левый, а я в основном болталась посередине, стараясь найти приемлемые компромиссы. Чего мы только не обсудили за чаем с печеньками! Политкорректность, новую чуткость, феминитивы, актуальные выборы (уж этих-то всегда было в достатке, что американских, что российских, украинских и немецких). Запретов на какие-либо темы не было. Нет, вру, были: в среду мы не говорили о своих болезнях и родственниках. Для этого в нашем распоряжении были все остальные дни месяца.

Сегодня Лидуся пришла на наши посиделки пыхая паром как чайник. Я ей сто раз говорила, не гори на работе, не принимай так близко к сердцу! Но Лидусино сердце не очерствело за пять лет работы (она работала воспитательницей на продленке в начальной школе). Беду каждого ребенка она принимала как сигнал, что этот мир надо менять. И с этим решительным намерением она приходила ко мне и к Броньке.

– Представляешь, Давид сегодня сидел голодный! Все ели обед, а у него ничего не было.

– Но как же это может случиться? Ведь родители оплачивают продленку на месяц. И вы заказываете определенное количество обедов у специальной фирмы. Почему ему не хватило?

– Нет, у нас теперь (и уже довольно давно, кстати) новая система. Какие-то дети записываются на горячий обед и оплачивают на месяц вперед, а какие-то приносят еду с собой. Так решили, потому что долгое время нам приходилось воевать с теми, кому полагался горячий обед, а они не ели. Ну где-то я детей понимаю, иногда такую бурду привозят. Короче, разрешили есть домашнее. Даже несколько столов организовали – для „горячего обеда“ и для „снеков“. Давид должен приносить свою еду. Но сегодня не принес. Сидел за столом перед пустой салфеткой. Мне было его ужасно жалко.

– И что же, другие дети не поделились с ним?

– Да, неудачно получилось. Из „необеденных детей“ кроме него было только двое. И у них самих было чуть-чуть. Они не могли поделиться. Вообще-то у нас дети делятся… но сегодня не вышло. А на кухне сказали, что Давиду порции не положено. Я очень рассердилась: ну ведь всегда немножко остается! Ну поскрести с кастрюли было бы можно! Нет, Давид не записан на обеды, и точка.

– Лид, ну что ты хочешь. Ты здесь первый год живешь, что ли? Орднунг мус зайн! Не записан – не получишь.

– Я вообще не об этом. Сандра, которая заведует кухней, ни в чем не виновата. Но родители! Как можно было отправить ребенка в школу без коробочки с едой? Ведь они поставили его в унизительное положение. Ведь ребенок сидел голодный – и не просто так, а когда остальные ели!

Я заметила, что для нас, приехавших из Советского Союза, это вообще пунктик. Как можно есть, когда другой рядом с тобой не ест. Еда была священным символом равноправия, и если кто-то оказывался обделенным, то нарушались базовые принципы справедливости.

В итоге оказалось, что Лидуся пришла с целым проектом: она предлагала учредить экзамены на право стать родителем. Значит, прошел педагогические и психологические курсы, подковался, потом сдал экзамен и пожалуйста, рожай себе на здоровье.

Я поразилась: Лидуся, ты поменяла политическую ориентацию? Ведь это дело правых: ограничивать и не пущать! Где твоя человеколюбивость?

– Именно в этом! – горячилась моя подруга. – Я люблю детей и не хочу, чтобы безголовые и безответственные родители заводили их, совершенно не думая о последствиях. Кое-как отправят в школу, а ребенок должен отдуваться: то у него нет резинки, то карандаша, то клея – и он должен побираться по всему классу. Я уж не говорю, что родители обязаны одевать своих чад по погоде – но нет, вырядят девочку в тоненькие обтягивающие лосинки и она мерзнет на переменке!

Бронислава сразу заняла позицию, обороняющую права людей плодиться и размножаться без контроля. Я хихикала про себя, представляя себе, как она воевала бы против этой точки зрения, если бы Лидуся не вступила неожиданно на ее собственную территорию.

Я участвовала в разговоре без особенного запала. Во-первых, понятно, что ничего тут не поделаешь. В обозримом будущем никакого экзамена на „родительские права“ представить себе невозможно. Да и не хочется, честно говоря. Во-вторых, у меня сегодня было элегическое настроение. Как хорошо, что у меня есть такие классные подружки. Как хорошо, что мы собираемся по средам и отводим свои души. Ведь в этом и есть большой секрет для маленькой компании!

Бронька, когда заводится, совсем девочка. Трясет своими рыжими непослушными кудрями, пищит еще более тоненьким, чем обычно, голоском. Не скажешь, что внешней жизни она уважаемый специалист, повар-кондитер. Когда Бронька приехала сюда, она бралась за любую работу и вкалывала на горячих кухнях в ресторанах самого разного пошиба. Потом устроилась в хороший, престижный ресторан. Потом стала специализироваться на десертах. А потом оказалось, что она совершенный гений в производстве необычных пирожных. Попросила хозяина ресторана сделать в меню строчку „десерт-сюрприз“ и давала волю своей фантазии. Могла сделать пирожное с крабами или с жареной картошкой. Могла соединить курагу с кокосами. Орехи с морковкой. Хозяин ресторана понял, что у него появилась та самая изюминка, которая нужная любому качственному заведению. Кроме того, в его ресторане часто проходили свадьбы и он стал предлагать свои фирменные (конечно, на самом деле Бронькины фирменные) торты. Бронислава непременно лично встречалась с заказчиками и пыталась понять, какой формы и содержания торт им подходит. И каждый раз угадывала. Теперь она уже не должна была работать восемь часов в день. Да это было и невозможно – болели ноги, спина, шея (долгие годы, проведенные на ногах, давали себя знать). По-идее, Бронька могла уже и не работать, а усесться на скромную, но достойную „социальную пенсию“, но ей нравилось творить воздушные замки из теста и крема.

Лидуся тоже горячится – краснеет и машет руками. Она вся – огромное доброе сердце. Сердце, пышущее любовью к детям – причем, любым, и даже скорее к заброшенным, неухоженным, невоспитанным. Мне казалось, что около нее можно было греться, как у печки – и дети это понимали. Она возилась с теми, кто не делал домашние задания (в том числе и потому, что у них не было своего стола, своего угла, тишины или помощи). Она разговаривала с теми, кто был не разговорчив (из-за проблем в семьи или элементарно потому, что не умел говорить по-немецки). Она приносила кроссовки тому, кто был вынужден просиживать спорт на скамейке из-за отсутствия подходящей обуви. В коробке у Лидуси всегда было можно найти клей, ножницы, цветные карандаши, резинки, скотч. Для продленочных детей Лидуся была островом добродушия и заботы, и они липли к ней от начала до конца смены. Доброта была и её уязвимым местом, ахиллесовой пятой. Не раз и не два Лидуся рыдала у меня на диване – потому что какие-то маленькие наглецы позволяли себе обзывать ее или передразнивать. Я сама имела возможность увидеть, какие кривые цветочки вырастают иногда в атмосфере „любви и свободы“ – детишки не знали правил поведения и путали берега, пользуясь своей безнаказанностью. Пару лет назад Лидуся уговорила меня поработать у них на продленке – людей постоянно не хватало, зарплаты копеечные, а ответственность большая. Я продержалась там полгода. В какой-то момент я поняла, что могу просто не сдержаться при виде какого-нибудь малолетнего хама, весь вид которого выражал: а что ты мне сделаешь? Побоявшись, что я-таки сделаю ему чего-нибудь нехорошее, я сбежала из школы. Нет, с современными детьми могут работать только люди с железными нервами…

– Аля, ты вообще участвуешь? – мои подруги укоряюще смотрели на меня. – Мы тут копья ломаем… А ты витаешь в облаках!

– Девочки, это же так классно, немножко повитать! – оправдывалась я. – А давайте, я еще чайку разогрею?…

Перед сном я старательно подумала, не пригодится ли наш разговор в моей новой шедевральной пьесе. Вышло, что не пригодится.

Глава седьмая, в которой я пытаюсь работать систематически

Несколько последующих дней сценарий не трогался с места ни на сантиметр, сколько я с ним не билась. Что бы я ни делала в течении дня, он мешался мне, как камешек в ботинке. А ночью я вертелась и крутилась, как принцесса на горошине – только вместо горошины под матрасом горбился чертов сценарий. Хорошо, что Ян был в командировке и не видел ни моих дневных, ни моих ночных мучений! Устав от бесплодных размышлений я вспомнила своего любимого Фоку-на-все-руки-доку (вот уж кто написал бы сценарий пьесы одним легким движением руки!). И сказала сама себе: тут надо технически!

Очевидно было, что я переоценила свои способности: решила написать пьесу одним махом, особенно не задумываясь. И начала не с того конца, и застряла напрочь. Да с какого переляку я решила, что могу расследовать преступление, которое еще не написано? Это ужасно глупо. Надо сначала придумать и распланировать все преступление, а потом уже помочь следователю Светлане найти следы и разыскать преступника. Вот как надо действовать!

Полностью смирившись и признав свое писательское ничтожество, я полезла на сайты „литературного мастерства“. Ведь во всемирной Сети можно найти любого коуча: тебя научат, как похудеть, решать семейные конфликты, зарабатывать деньги, найти гармонию с природой и ещё черта в ступе. Окей, Гугл: научи меня написать первоклассный детектив!

Примерно с той же скоростью, с какой я нырнула в бурные воды Интернета, я оттуда же и вынырнула. Мудрые советы, я с них смеюсь! Большинство советчиков были никому не известны как писатели, а это уже что-то да значило. И еще более большое большинство давало для приманки два-три совета, а остальные советы (безусловно, высшей литературной пробы!) обещали за умеренную плату на закрытой странице. Спасибо, я пешком постою.

Хорошо, кто у нас главный литературный гуру на данный момент? Если не брать Пелевина (что-то у меня с его романами не сложилось), то, конечно, Быков (прошли те времена, когда надо было уточнять, что Дмитрий, а не Василь). По поводу Быкова у нас на средах бывают великие битвы! Лидуся его на дух не переносит: боже, как вы можете его слушать/читать, он же провоцирует! Бронька его обожает: да, он провоцирует – провоцирует думать головой! Провоцирует на спор, а чтобы спорить, надо уметь размышлять! Я отношусь к творчеству Быкова и к самому Быкову с большим уважением: он и жнец, и швец, и на дуде игрец, а какая масса знаний у него в голове! После каждой прослушанной лекции хочется зарыться в книги и тоже стать эрудитом, как он (слава богу, это быстро проходит). В любом случае, я благодарна Дмитрию Львовичу за то, что пристрастил меня к аудиоформату. Я долго не могла начать слушать тексты. Хотя с бумажной книги на электронную перешла довольно быстро и безболезненно. Но воспринимать книгу на слух? У меня был какой-то барьер. И вот однажды, когда очередной осенний грипп накрыл меня тяжелым горячим одеялом, я взяла телефон и наушники и провалялась весь день под лекции „Прямая речь“. Это оказалось лучшим лекарством и открыло мне двери в аудиомир. С тех пор я с удовольствием слушала тексты во время пробежек, томительных ожиданий у врачей или во время скучных домашних работ. Большей частью это были все те же лекции Дмитрия Быкова – его интересы и удивительное знание материала простирались по всем странам, временам и жанрам. Так кто же даст мне лучший совет по литературе, как не он?

Довольно быстро я наткнулась на лекцию, где перечислялись все основные схемы для детектива. Ура, ликовала я: это то, что мне нужно. Четкая инструкция для автора: выбирай подходящий вариант и додумывай детали. Я вообще любитель всяческих списков и обожаю проходить по пунктам, выставляя галочки. Ну, поехали!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хорошее намерение (узб.)

Вернуться