Александр Пушкин
Дубровский: по мотивам фильма «Дубровский»

Книга основана на сценарии фильма «Дубровский»

Режиссеры А.Вартанов, К. Михановский,

авторы сценария К.Чернозатонский и М.Брашинский

Производство ООО «Авангард Медиа», 2014

© К. Чернозатонский, ООО «Авангард Медиа», сценарий, 2013

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Константин Чернозатонский, Михаил Брашинский

– Ну что, настрелялся?

Петр Олегович Ганин, щуплый мужчина лет сорока с невыразительным лицом, оторвался от изучения винтовки, которую вот уже пять минут перекладывал из руки в руку, поджал губы.

– Да я не по этому делу, Кирилл Петрович, не могу живое, – промямлил он. – С детства как-то.

Кирилл Петрович Троекуров окинул его взглядом, будто пытаясь представить себе Ганина в детстве. Наверное, у того уже в пять лет были эти маслянистые чиновничьи глазки. Кирилл Петрович считал, что обладает специальной «чуйкой» на людей, чтобы с первого взгляда понимать, с кем имеет дело: умен ли человек или не так чтобы слишком, что это за ум (в его понимании было два основных сорта ума – «практический» и «заковыристо, но без толку потрендеть»); определять душевные качества, из которых он особенно ценил всеобъемлющее «с ним можно иметь дело» иногда дорастающее до «да с ним хоть в баню, хоть в разведку»; положение в обществе и, наконец, достаток. По правде сказать, Ганин, второй год руководивший местным Облприроднадзором, интерес для Троекурова представлял только своим родством с губернатором области, которому приходился племянником (а когда к Петру Олеговичу обращались с просьбой посодействовать в деле ему лично не слишком выгодном, родной дядя вдруг становился двоюродным и даже троюродным). Во всем же остальном… вроде и не дурак, и может как-то и что-то, но без блеска… иметь с ним дело? Что же, с чиновниками дело иметь и можно, и, пожалуй, необходимо, но с похожими на Ганина – с бо-ольшой осмотрительностью: Кирилл Петрович давно заметил, что щуплый чиновник сподличает без широты и замаха, характерных для подлостей чиновников дородных и статных, а потому гораздо более предсказуемых и понятных. В конце концов, и водку пить, и баню ходить веселей со здоровяками, а в разведку за годы службы Кирилл Петрович свое уже отходил – выйдя в отставку с поста командующего танковой дивизией в звании генерал-лейтенанта, он считал, что его дело – получать донесения и принимать решения. Бегать же и рисковать своей шкурой должны молодые – иначе как осуществится естественный отбор самых ловких и зубастых, тех, кто достоин занять его место?

– На то он и сезон, чтоб то, что переплодилось, отстреливать… – Троекуров охотно включал назидательный тон с теми, кого считал заведомо ниже себя. – Смог – убёг, не смог – не смог… Закон жизни.

Ганин улыбнулся – уж он-то понимал этот закон как никто другой.

– Да я знаю, но все равно рука как-то не поднимается, – он как бы ненароком убрал ружье в егерскую сумку, стоявшую рядом с ними на вытоптанном снегу.

– Вегетарианец, что ли? – презрительно хмыкнул Троекуров.

Петр Олегович сделал паузу, пытаясь придумать остроумный ответ, но не нашелся и просто захихикал:

– Не-е-е, поесть – это другое дело.

– Хитер, брат, стрелять – так другие, пожрать – так сам! Ты смотри, бабам об этом не рассказывай. Они больше охотников любят, а не едоков, – Троекуров наклонился и набрал пригоршню снега, которую тут же растер в ладонях.

– Да нет, – залепетал Ганин, – я-то…

Но Троекуров уже не слушал его. Щурясь, он глядел на двух егерей, сгребающих подстреленных фазанов в холщовые мешки. Птицы были выложены у машины в несколько рядов, на снегу под ними виднелись красные разводы. Егерь помоложе ловко закидывал мешки в багажную коробку мощного квадроцикла.

Ганин с опаской посмотрел на этот сомнительный натюрморт, поморщился и уже завел было про «бедных животных», в надежде продолжить светскую дискуссию с Кириллом Петровичем, известным на всю округу… По нынешним временам известными в широком понимании, помимо звезд шоу-бизнеса и политиков, бывают разве что бизнесмены – так вот бизнесменом в расхожем понимании Кирилл Петрович не был. Вернее сказать – давно перестал им быть: в те мутные годы, когда казавшийся нерушимым Союз Советских Социалистических уже корчился в агонии, а ельцинская Россия пребывала в упоительных юношеских метаниях, Кирилл Петрович не без выгоды для себя принял самое деятельное участие в выводе своей танковой дивизии с места ее постоянной дислокации в ГДР. Затем ловко вышел в отставку (о чем он, впрочем, до сих пор сожалел) и, благодаря своей природной хватке, в несколько раз приумножил свой армейский капитал, никогда, впрочем, не ввязываясь ни во что сколько-нибудь по-настоящему заметное, а потому опасное («упаси Бог от нефтянки-рога-обломанки», как он любил говаривать). В начале нового тысячелетия Кирилл Петрович в общем-то отошел от дел – он жил на ренту от разнообразной коммерческой недвижимости, паев, долей, акций и прочих дивидендов, сведя свою деловую активность к поддержанию светских связей с правильными людьми. Правильные люди и собственная усадьба – вот что занимало Кирилла Петровича. Он был помещиком, осознавал это и радовался, что это слово из романов XIX века так хорошо ему подходит: дородному, живущему с барской широтой, равному равным, не мальчику, но мужу. Стоит ли говорить, что не один только Ганин искал случая заговорить с Кириллом Петровичем, который мог устраивать судьбы, и не один только Ганин осекался, почувствовав, что еще одно лишнее слово, и Троекуров окончательно определит его в рохлей, сосунков, шибздиков. Одним словом, Петр Олегович оставил тему невинных зверушек – молча постоять рядом с Кириллом Петровичем тоже было делом вполне в этих местах почетным и даже ответственным.

На лице Троекурова отражалось сытое удовлетворение – все, как ему казалось, шло как нельзя лучше. Приглашенные им гости, не вполне способные оценить прелестей охоты, с не меньшим удовольствием толклись у накрытого прямо в поле стола, налегая на выпивку и закуски. До Троекурова с Ганиным доносились обрывки их беседы – губернатор области, ради которого, собственно, и был организована эта охота, рассказывал что-то своему заместителю, запивая чуть ли не каждое произнесенное предложение, был явно навеселе, а значит, затея Кирилла Петровича блистательно удалась: нужная галочка в нужной графе поставлена, все всё запомнили и про себя отметили: «Лаврентий Николаевич запросто приезжает к Троекурову». Никогда не знаешь, когда пригодится, а при случае можно будет набрать губернатору, случись какая нужда.

Единственным человеком, чье откровенно дурное настроение действительно беспокоило Троекурова, был его старый друг Андрей Дубровский, бывший полковник, который в эту минуту говорил со старшим егерем, будто бы нарочно давая понять, чью компанию предпочитает. В конце концов он даже снял перчатки и, не прекращая разговора, стал помогать егерям с убитыми фазанами. Троекуров хотел было попросить его прекратить это дело, но тут Ганин, видимо напитавшись значительностью момента и сам в собственных глазах став значительней, все-таки понес что-то сердобольное про отношение к животным, которое в итоге и привело его на пост начальника Облприроднадзора. Что ж, кто из нас, стоя рядом с лицом влиятельным и известным, хотя бы раз не удержался от исполнения песни собеседнику, откровенно неблизкой, но нами хорошо разученной, прочувствованной, а потому рвущейся на волю?

– Сам-то как? – спросил Троекуров, не в силах слушать вздор про подаренную на двенадцатый день рождения канарейку.

– Да все трудимся, Кирилл Петрович, – радостно отозвался Ганин, с удовольствием перескакивая на другого своего любимого конька. – Во благо, так сказать, отечества. Злоумышленников выискиваем. Вот недавно реестр землепользования обновляли. Много интере-е-есного, – он сладко протянул это слово, – вскрылось по природоохранной линии. Много…

– И на меня наискали? – поинтересовался Троекуров, буравя взглядом спину Дубровского, который копался в багажнике.

– У вас-то, Кирилл Петрович, все в порядке, в полном, практически… – проворковал Ганин. – Но вообще масса нарушений по области. Масса, – с особой горечью повторил он. – Чуть ли не каждая вторая постройка за последние пятнадцать лет.

– И что вы с ними делаете, с нарушителями?

– Сперва проверяем. Потом доказываем. Потом наказываем, – поделился своими извечным рабочим алгоритмом Олег Петрович. – Мы же власть.

Тут он замолчал, а Троекуров облегченно вздохнул и смачно сплюнул.

– Ты глянь, какая пипеточка, – воскликнул Ганин, глядя за спину Троекурову.

Тот обернулся. По полю стремительно неслась лошадь – черная на белом, она сразу бросалась в глаза. Тонкая наездница, не замедляя хода, вскинула руку в знак приветствия.

– Сам ты пипеточка, – ухмыльнулся Троекуров. Ганин тут же оторвал восторженный взгляд от удаляющейся фигурки и удивленно посмотрел на него. – Это дочь моя, Марья Кирилловна Троекурова.

И, посмотрев в глаза Ганину, веско добавил:

– Губу закатай, вегетарианец, – пристрелю.

Ганин сразу как-то растерялся и даже слегка побледнел, а Троекуров, воспользовавшись его замешательством, отошел к столу.

– Ну что, Лаврентий Николаевич, – он осторожно позволил себе некоторое панибратство, хлопнув губернатора по плечу. – Еще по одной – и по домам?

Предложение встретили с энтузиазмом. Губернатор, который не пристрелил ни единого фазана, поскольку лишь во второй раз в жизни взял в руки ружье, весь обратный путь благодарил хозяина за хорошо проведенный день и звал к себе на ответный прием, а потом начал рассказывать племяннику какой-то презабавный случай из своей семейной жизни. Тот оказался благодарным слушателем и смеялся так, что губернатор несколько запутался в своей истории и не смог вспомнить конец, в котором, по его словам, и была вся соль.

Развалившись на сиденье, Троекуров смотрел на гостей, из которых Дубровский выделялся особо. В своем затертом ватнике и облезлой шапке, надетых как будто из чувства противоречия, он выглядел как лесник, выражение лица имел соответствующее, и все это вызывало у Троекурова раздражение. Ему казалось, что Андрей Гаврилович нарочно строит эту кислую мину. Впрочем, даже если бы так оно и было, Троекуров все равно простил бы это старому другу, поскольку он один стоил всех этих людей вместе взятых.

Нельзя сказать, что их связывало лишь совместное прошлое, которое часто заставляет людей поддерживать связь по инерции или из бессмысленной вежливости. Нет, они и впрямь были настоящими друзьями – колоссальная разница в благосостоянии ничуть не умаляла их дружбы. Дубровский был готов терпеть Троекурова с его прихотями и капризами, неизбежно появляющимися почти у всякого человека, который разбогател стремительно, а затем впал в праздность. Но вся эта унылая толпа сочащихся салом чиновников и просто балбесов, имеющих достаточно денег, чтобы ничем не заниматься, вызывала у Андрея Гавриловича презрение. И скрывать его он не считал нужным.

Дубровский почти не изменился с юности – в отличие от Троекурова, благородно раздавшегося и чуть менее благородно облысевшего, он был все так же худ и сух и даже, казалось, носил все ту же кепку. Сжав губы, из-за чего вокруг рта у него образовалась жесткая складка, Дубровский смотрел на несущийся за окном бледный пейзаж, будто бы и вовсе не слушая общего разговора, благо никто в машине, кроме Троекурова, внимания на него не обращал. По приезде в поместье Дубровский сразу же ушел куда-то с егерями, оставив Троекурова наедине с гостями.

Губернатор попрощался быстро, взяв с хозяина обещание, что тот в ближайшем же будущем – «Непременно, Петрович! Слышишь? Непременно!» – приедет к нему на обед, а Ганин долго рассыпался в благодарностях, вяло сжимая в чересчур продолжительном рукопожатии ладонь Троекурова.

– Ну, – сказал он, – я побежал. Всё дела, дела…

И, отойдя на безопасное расстояние, выпалил на одном дыхании:

– Я загляну через недельку-другую. Очень надеюсь, Кирилл Петрович, познакомиться с вашей Марьей Кирилловной лично.

Троекуров нашел Дубровского на заднем дворе – тот стоял у распахнутых ворот и смотрел на черную кромку леса, видневшуюся за полем.

– Ты чё всё такой кислый? – без обиняков спросил Троекуров, закидывая руку другу на плечо.

– Да тошные они, твои эти…

Троекуров усмехнулся, подумав, что и Ганину, и губернатору, и всей его свите как нельзя лучше подходит определение «эти».

– Связи, Андрюха, связи!..

Дубровский пожал плечами, ясно давая понять, что думает обо всей этой мутной компании и ее мутных делах. Он не то что не завидовал Троекурову, а даже отчасти жалел его.

– Благодать-то какая, – сказал Кирилл Петрович, распахивая дубленку. На другом краю поля показалась Маша, и они оба молча следили за тем, как она скачет вдоль темных деревьев по направлению к дому.

Они еще немного постояли у ворот, а потом, негромко беседуя, прошли в дом. В гостиной бормотал телевизор – ведущий новостей бесцветным и ровным голосом вещал про американские войска, которые по решению правительства Соединенных Штатов вскоре будут выведены с территории Афганистана.

– Щас, выведены, – пробормотал Троекуров, извлекая из шкафа початую бутыль коньяка и два бокала. – Если уж мы там ни хрена не смогли, то эти и подавно. Горбач, сволочь, – если б он тогда зад американцам не лизал, я бы, может, теперь округом командовал. Вся карьера псу под хвост, – фыркнул он, опускаясь на диван.

– Грех тебе жаловаться, Кирилл, – сказал Дубровский. Бледные отсветы телеэкрана делали морщины на его лице еще глубже. В вычурном интерьере гостиной он выглядел весьма нелепо, а из-за гигантского кресла с высокой спинкой казался еще меньше и худее.

– Вон как повернулось – миллионами теперь ворочаешь, – беззлобно произнес Дубровский. – Ладно. Выпьем за тех, кто не вернулся.

Они просидели так до самого вечера, сначала с удовольствием вспоминая свое общее прошлое, в котором было всё. И совершенно фантастические истории про новенькую самоходную гаубицу, которую на испытаниях доблестный экипаж (из лучших!) умудрился так разогнать вверх по пригорку, что когда она рыбкой ухнула с обрыва, то стволом орудия практически по самый корпус ушла в глину, после чего, будучи заряжена осколочно-фугасным, самопроизвольно шмальнула. Ствол разорвало кошмарной розочкой, но «никто – помнишь, Кирюха? – никто из экипажа не окачурился! Так, контузии небольшие…»… И вполне трагические эпизоды времен службы в Афгане, где моджахеды на горной дороге умудрялись всего парой-тройкой выстрелов намертво заблокировать целую танковую колонну, методично превращая ее в ряды цинковых гробов, чтобы Дубровскому с Троекуровым было чем загрузить военно-транспортные самолеты в Киев, в Рязань и в богом забытую тьмутаракань…

А после, накатив для верности еще и еще раз по сто, они перешли от общего прошлого к настоящему, которое было у них таким разным:

– Он мне: «Рынок опять упал на двенадцать с половиной процентов», интеллектом давит, – горячился Троекуров. – А он просто-напросто просрал мои пятьдесят тысяч долларов! Скотина! За что я ему плачу?!

– Так уволь его, унижать-то зачем?

– Кого брать? Откуда? Где они? – Троекуров хлопнул по столу. – Либо вор, либо считать не умеет. С Володькой твоим хотел перетереть эту тему как раз… По инвестициям…

Андрей Гаврилович замер. Говорить про сына, которого и сам видел пару лет назад, он не любил. Владимир после окончания университета остался жить в Москве, и его привязанность к отцу выражалась в ежемесячных звонках и еще более редких визитах. Конечно, Дубовский-старший понимал, что так оно будет лучше для сыновней карьеры, да и нечего Владимиру делать в этой глуши. Старик гордился сыном, но обида все равно ела его из года в год.

– Да уж, папа – танкист, сын – финансист, – скривился тот. – Перетирай. Номер тебе дам.

– А что не сам? Поссорились?

– Не поссорились. Так… Пусть сам звонит, если хочет.

– В отца, значит, – расплылся в широкой улыбке Троекуров. – Гордый. С Машкой бы моей познакомился. – Тут он совсем развеселился. – Глядишь, и породнились бы. Он же толковый у тебя вышел?

– Это есть, – не без удовольствия ответил Дубровский.

– Ну вот! – радостно сказал Троекуров и вновь хлопнул по столу. – Как он вообще? Я ж его лет пятнадцать, кажись, не видел.

– Да знакомы они с Машкой-то, – отмахнулся Андрей Гаврилович.

– Ну, это когда было, он в школе еще учился. А она вообще на горшке сидела. А тут – по-взрослому, – Троекуров обмяк на своем диване. – Приехал бы, а? Погостить, то да сё. Воздух свежий.

– Занят он все время, – пробормотал Дубровский. – Деловой.

За ночь стало еще холоднее. Выпал снег, так что все утро сонный дворник скреб лопатой по тропинкам, то и дело прижимая руки в дырявых варежках к губам, чтобы согреться.

Троекуров проснулся рано, но Машу уже не застал – еще до завтрака она уехала на конную прогулку в лес.

– Ну что? – спросил Кирилл Петрович, развалившись за обеденным столом. – Может, сначала на рыбалку, а потом – шашлык?

На реку они пошли вдвоем, и, хотя ничего и не поймали, вернулись в прекрасном расположении духа. Из кухни выскользнул управляющий доложить, что шашлыки уже почти поспели.

– Не пересуши, – на ходу бросил Троекуров и тут же обратился к Дубровскому: – Пойдем, я тебе покажу мое стойло. Недавно только достроили.

Они пересекли двор – Дубровский немного позади. Несмотря на то, что все эти траты и причуды Троекурова он считал блажью, Дубровский всегда с неподдельным интересом смотрел на новые приобретения друга.

Гараж был виден от самых ворот – безликая серая бетонная коробка, несколько скрашенная довольно живописными сосульками, свисающими с рифленой красной крыши. Сбоку, у забора, виднелись сваленные в кучу стройматериалы, которые еще не успели убрать. Возле них толокся тощий солдат с красной от мороза голой шеей. Троекуров бросил на него полный неудовольствия взгляд – мол, такая чудесная картина, а малолетний поганец ее портит.

Парень же поднял голову – его лицо тоже было красным, а губы потрескались и высохли от холода – и громко крикнул:

– Здравствуйте, Кирилл Петрович!

Троекуров ответил ему сдержанным кивком и нетерпеливо толкнул боковую дверь. Под потолком затрещали мертвенно-белые светильники, отражаясь продолговатыми бликами на крышах и боках машин. Прямо перед Дубровским стоял гигантский черный «Хаммер», пяля на запертые ворота гаража слепые фары.

– А? Мощно? – спросил Троекуров, пытаясь пробудить в Андрее чувство восторга, которое, по его мнению, должно было возникнуть в любом человеческом существе при виде всего этого добра. – На днях сигнализацию закончат, перегоним весь табун сюда. Зверушки-то неместные, к нашим погодам непривычные, – с гордостью продолжил Троекуров.

Дубровский прошел вдоль всего ряда, разглядывая эту диковатую выставку.

– Слышь, – обратился Троекуров к кому-то. Андрей обернулся. Рядом с Кириллом Петровичем, привалившись к стене, стоял начальник местной службы безопасности Степан, который почти все свое рабочее время таскался за Троекуровым, развлекая работодателя на разные лады. Степан носил усы щеточкой и при разговоре умел крайне неприятно улыбаться из-под этих усов, будто как раз накануне узнал о собеседнике какую-нибудь сальную сплетню. На Троекурова, конечно, Степан так склабиться не смел.

– Слышь, инженер говорит, что камеры надо на две точки. А мне кажется, слепая зона будет. Может, на три? Поди-ка сюда, – сказал Троекуров и утянул Степана на мороз.

– Кирила Петрович, – отозвался тот, – инженер-то вроде грамотный. Давайте снаружи посмотрим на ситуацию, и тогда все станет ясно.

Их голоса стихли, и Дубровскому показалось, что он слышит эхо собственного дыхания. Обойдя по второму разу гигантские и мертвые машины, Дубровский застыл на месте, не зная, куда себя деть. В дальнем углу, разбивая холодный минимализм интерьера, валялись какие-то пожитки – матрас в оранжевых ржавых разводах, старая миска, подходящая скорее собаке, нежели человеку, и такие же кружки. Очевидно, здесь обитали рабочие-солдаты.

Дубровский привык закрывать глаза на большую часть троекуровских выходок, если дело касалось бездумной траты денег на всякий вздор, но тут его передернуло.

Рабочий, известное дело – не охотничья собака, может и на бетонном полу поспать, на комкастом сыром матрасе. Радушный и грубовато-доброжелательный, когда речь шла о гостях и друзьях, Троекуров, очевидно, имел особенности зрения – у него было свое слепое пятно, в пределах которого он ни черта не видел. Дубровский вновь посмотрел на машины, но рыжеватый матрас неизменно притягивал к себе взгляд, словно червоточина. Ему стало так горько от этого зрелища, так горько, что его боевой товарищ, некогда лично метнувшийся из Кандагара в Ташкент на первом же борту, чтобы до кровавых соплей избить начснаба за поеденные молью и расползавшиеся в руках одеяла, которые тот прислал для отправки солдатам на передовую… Андрей Гаврилович только крякнул, махнул рукой и вышел вон.

В воротах гаража он столкнулся с тем самым красношеим бойцом. Дубровский сдержанно кивнул ему, думая, с чего бы начать разговор, как вдруг солдат, выжидательно глядя на него, на одном дыхании выпалил:

– Вы из больницы? Сенька вон там – в бытовке. Чего вы так долго не ехали-то?

– Какая еще больница? Какой Сенька? – нахмурился Дубровский.

– Я думал, вы врач, – растерялся солдат. Он бросил лопату в на гору строительного мусора и вытянулся во весь рост, сунув в карманы руки в строительных перчатках. – Мы тут мешки тягали, и Сенька надорвался, – пояснил солдат. – Сказали ротному, что врача надо, а то Сенька уже третьи сутки кровью ссыт. Ну и вот…

– Сколько вас тут? – спросил Дубровский. Если раньше троекуровский цинизм, который тот давно научился маскировать под детское простодушие, приводил его в недоумение, то теперь он почувствовал нечто резкое, ставшее с годами непривычным, но мгновенно расправившее побитые артритом плечи. Старики часто не помнят, что такое холодная ярость, но не Андрей Гаврилович. Он-то ее помнил, а ярость не забывала Дубровского никогда и с готовностью приходила по первому зову.

– Трое, – пробормотал солдат и вытер нос перчаткой. – Нас командир прислал, строить. Ротный раз в неделю приезжает, пожрать привозит.

Тут он замялся, явно раздумывая – просить или нет.

– А у вас не будет рублей пятьдесят? Хавки купить.

На его красном горле метнулся кадык. Дубровский молча пошарил в кармане куртки и извлек две мятые сотни, которые вручил парню. Тот, не задумываясь, убрал их куда-то за пазуху, будто испугался, что старик передумает.

– Ну что? – спросил Троекуров, заметив приближающегося Дубровского. – Такая вот тема, Андрюх, впечатляет? – спросил он, предвкушая реакцию друга.

– Солдатами строил? – сразу начал Дубровский.

Троекуров непонимающе усмехнулся, а Степан украдкой выдал свою сальную улыбочку.

– Да какими солдатами? – протянул Троекуров, не чуя беды. – Хохлами. Солдат нынче знаешь какой пошел? Принеси – унеси, копать – не копать – это потолок. С ними и сортир с одним очком не построишь, – отмахнулся он.

– Там у тебя заболел один…

– Кто заболел? – нахмурился Троекуров.

– Солдат, что цемент тягает.

– Слушай, – развеселился Троекуров. – У них ротный есть, пусть разбирается. Мужики же, не бабы ведь. Ладно, пошли накатим. Сейчас шашлычки поспеют, – Кирилл Петрович, не дожидаясь ответа, пошел было к дому, но Андрей Гаврилович остался стоять на месте. Он стянул с головы кепку, словно ему внезапно стало жарко, и раскрыл рот. Постоял пару секунд с этой гримасой, задыхаясь словами, и резко выплюнул:

– Скотство это, Кирилл.

Троекуров обернулся и поднял брови, видимо, ожидая шутки.

– Не мне тебе порядки объяснять – ротному их все по одному месту. Вызови врача… Люди же, не зверушки импортные…

– Да в порядке они, – встрял Степан, переводя взгляд с ухмыляющегося Троекурова на шапку в руках Дубровского. – Им тут у нас всяко лучше, чем в хлеву в своем, в части. Делом вон занимаются, воздух свежий, – произнес он и показательно вдохнул «свежий воздух». – Сами знаете, тут не то что солдатам – иным полковникам отставным было бы лучше, чем на их шести сотках сраных. Верно я, Кирилл Петрович?

Дубровский, готовый было спорить и дальше, вдруг закрыл рот и сжал губы так, что они побелели. Все черты его лица заострились, а от углов рта к подбородку бороздами протянулись глубокие борозды морщин – казалось, ему намертво свело челюсть. Троекуров не обратил на это внимания – он хлопнул Степана по плечу и усмехнулся в усы.

– Не понял, – процедил Дубровский, еле шевеля языком. – Ну я, допустим, полковник в отставке. Это ты про меня, что ли?

Степан посмотрел в его бледное лицо и поперхнулся, поняв, что перешел допустимую границу. Нет, он не боялся обидеть Дубровского – будучи холопом по натуре, Степан боялся гнева одного лишь хозяина. Тот, впрочем, похоже, и не думал сердиться:

– А чё, Андрюх, пойдешь ко мне землекопом, а? На полставки? – он уже всем телом трясся от хохота. Степан, сообразив, что сказал все правильно и хозяин доволен, тут же отозвался сиплым смешком. – Зато без задержек, как в совке! – продолжил Троекуров, хватаясь за край куртки Дубровского. Тот снова потерянно разинул рот, и, казалось, он сейчас рассмеется тоже, как вдруг Андрей Гаврилович зло клацнул зубами.

– Да пошел ты! – прошептал он.

Троекуров то ли не расслышал его, то ли не захотел услышать – он осекся, только когда Дубровский развернулся и, скребя подошвами валенок по снегу, прошел мимо него.

– Э! Э, Андрюх, ты куда? – крикнул Троекуров, вытирая платком навернувшуюся от смеха слезу.

Дубровский, спотыкаясь, добежал до своего побитого жизнью джипа и сел за руль. Дверца хлопнула так, что выпавший за ночь снег ссыпался с крыши машины. Двигатель, как назло, все никак не хотел заводиться и надсадно выл стартером, Дубровский чертыхался сквозь зубы и заливался краской от унижения, корень которого он видел в собственной мелочности – купил дешевые свечи, хотел сэкономить 600 рублей, чтобы хватило на новые дворники.

Наконец, джип Андрея Гавриловича с визгом от пробуксовки тронулся и тут же скрылся за воротами. Троекуров пару раз моргнул, словно пытаясь прийти в себя, и медленно, словно башенный кран, развернулся всем корпусом к Степану, который сразу съежился и втянул голову в плечи.

– Тебе, мудаку, кто позволил пасть разевать? А? Ты кто вообще такой?

Брызги слюны попали Степану на щеку, но тот, полумертвый, даже не посмел поднять руку и утереться. Никаких эмоций, кроме животного страха, он сейчас не испытывал – всякий холоп так устроен, что в такие моменты замрет и будет таращиться, а обижаться станет после – дома, в кругу семьи обругает пересоленные макароны по-флотски и даст хорошую затрещину сыну за тройку по географии. Это успокоит и залечит нанесенные хозяином обиды, уж Степану-то этого не знать.

До Кистеневки Дубровский добирался сквозь поземку. Ехал, не останавливаясь, до самого дома, тупо скользя взглядом по хоть и пляшущей из стороны в сторону, но все же унылой зимней дороге, каких тысячи от края до края страны. Мелкий кривой лес по обочинам, убогие дома за трехметровыми заборами из гофрированного железа – такие неприступные, что хочется заглушить двигатель, выйти в поле и, задрав голову к серому небу, спросить Вседержителя: «Что можно прятать за этими заборами? Есть ли за ними жизнь, и если есть, то в чем был твой замысел, когда ты ее создавал?»

Приехав, он долго еще сидел за рулем. Так долго, что, увидевши во дворе знакомую машину, спустилась с крыльца и засеменила к машине Егоровна, когда-то лишь соседка, а последние полтора десятка лет приходящая хозяйка в доме одинокого, давно овдовевшего мужчины.

– Андрей Гаврилыч, да вы в порядке ли? – она постучала по стеклу костяшками пальцев.

Дубровский посмотрел на ее беспокойное, испещренное морщинами лицо и медленно кивнул. Он не слышал, что она говорила, – видел лишь движение губ.

– Рано же вы вернулись, – сказала Егоровна. – Я обед сегодня и не готовила. Не ждали мы вас.

Андрей Гаврилович перевел взгляд на дом, потемневший от времени и дождей, и эта картина почему-то привела его в чувство. Из трубы шел прозрачный дым. «Надо поправить крыльцо – покосились перильца. И дров нарубить», – заставив себя переключиться на эти домашние мысли, Дубровский вылез из машины, пару раз хлопнул дверцей (с первой попытки она не желала закрываться) и под тихое оханье Егоровны побрел к дому.

Если у Троекурова что ни день вырастал новый гараж или конюшня, то в Кистеневке ничего не менялось последние лет пятнадцать. Ни единого нового дома или жителя, даже собаки тут воспроизводились словно под копирку – всегда одной и той же масти, с одинаковыми кличками. Эта странная окоченелость могла испугать случайно забредшего сюда незнакомца, но никак не Дубровского или других кистеневцев. Люди, прожившие тут более двух десятков лет, давно приросли к своим домам и друг к другу.

Деревня раскинулась до самой реки, покрытой теперь ледяной коркой. Стоя у поленницы на дальнем краю участка, Дубровский смотрел на присыпанные снегом крыши, и это сообщало ему странное и чудное спокойствие. Через полчаса он уже усмехался себе под нос, что, правда, вовсе не означало, что он был готов взять и все простить.

Троекуров не заставил себя долго ждать.

«Видимо, не совсем совесть потерял, старый черт», – подумал Дубровский, когда телефон, лежащий в заднем кармане, издал пронзительную трель. Чтобы показать характер, он подождал, пока трель затихнет и раздастся вновь, коротким ударом воткнул топор в сучковатое полено и, наконец ответил на звонок. Сначала в трубке была лишь тишина, разбавленная шепотком телевизора или радио где-то неподалеку.

– Андрюх, – пьяно протянул Троекуров, – кончай дуться и приезжай. А то как дитё прямо, ей-богу. Чего молчишь-то?

– Кирилл Петрович, – помедлив, ответил Дубровский, – у меня всего капиталу – гордость, возраст и артрит. И хамство я терпеть не намерен. Ни от тебя, ни от шкафов твоих, ясно?

– Это понятно, – отозвался Троекуров. – Дальше-то что?

– А то, что пускай твой холуй завтра явится ко мне и извинится.

– Забудь. Я его уже наказал. Он все понял.

– Я бы хотел в этом лично убедиться, – сухо ответил Дубровский.

– Андрей, это же нарушение субординации. Это же мой человек! И потом, ну ладно, он пошутил, глупость сказал не со зла, а ты надулся… Как дети. Давай, приезжай в пятницу с ночевкой, поохотимся. Чего молчишь-то?

Ни деньги, ни социальное положение никогда не разделяли их, и Кирилл Петрович был уверен, что между старыми друзьями можно все. Ну, или почти все. И так в общем-то и было все четыре с лишним десятка лет дружбы двух однополчан – сначала молодых советских офицеров, потом взрослых женатых мужчин и, наконец, пожилых людей, остро чувствующих приближающуюся старость, которая на самом-то деле уже наступила, просто на время затаилась и не торопилась себя проявлять. В юности мы остро переживаем любую радость и печаль, мы легко влюбляемся и быстро прощаем. К старости наши переживания не утрачивают своей остроты, но пропитываются горечью прожитых лет. И потому радости мы воспринимаем как должное, а обиды переживаем острее. Андрей Гаврилович больше не желал не замечать, пропускать мимо ушей и прощать ради старой дружбы. Всю свою долгую жизнь он считал, что дружба в первую очередь строится на взаимоуважении, и теперь не столько думал, сколько чувствовал, что если Троекуров из детского упрямства готов перечеркнуть десятки лет, связывающие их обоих, то и он вправе поступить так же.

– Если не пришлешь его ко мне, больше мне не звони никогда. Понял? – спокойно сказал Дубровский и дал отбой.

Он вытер лоб и снова принялся за дрова.

…После обеда зашел Николай Кузнецов, которого Андрей Гаврилович знал чуть ли не дольше, чем Троекурова. Некогда подчиненный Дубровского в танковом полку Западной группы советских войск в ГДР, Кузнецов вместе с другими офицерами части не пожелал сменить полную, как им казалось, смысла охрану советских рубежей от натовских ястребов на прозябание в тайге под Читой, куда их перебрасывали при выводе войск из теперь уже объединенной Германии. Внезапно размякшая советская власть не только обессмыслила их службу, но и практически бросила на произвол судьбы, толком не позаботившись ни о них самих, ни об их семьях. Переезжать в продуваемые сибирскими ветрами бараки из обустроенной части в Магдебурге под миролюбивую риторику Горбачева они не пожелали и разом вышли в отставку.

Андрей Гаврилович не без помощи старых армейских связей тогда сумел взять в аренду бывший советский совхоз неподалеку от своего старинного друга Троекурова, который обустроился в этих краях незадолго до него и поразительно быстро шел в гору. С собой Дубровский-старший позвал бывших сослуживцев, и офицеры элитных частей советской армии с готовностью последовали в новую для них сельскую жизнь за своим командиром – теперь уже председателем загибающегося совхоза, который надо было вытаскивать из пьянства и разрухи. Выбирать тогда особенно не приходилось, но спустя годы никто из них не пожалел о такой перемене в их судьбах. За первые десять лет они наделали по неопытности кучу ошибок, выучились на них и теперь жили пашней и скотиной – не густо, не пусто, то алтын сберегли, а и рубль потеряли.

– Дело есть, Андрей Гаврилыч, – Кузнецов сразу же сел за стол, не разувшись и не сняв свою неизменную шляпу с загнутыми вниз полями.

Егоровна налила им чаю, и Кузнецов принялся за обстоятельный доклад про оборудование для фермы, давным-давно оплаченное и наконец-то доставленное и распакованное. Дубровский молча слушал. В голову ему вдруг пришла неприятная мысль, что ссора с Троекуровым несет последствия не только для него, но и для всей деревни. В тот момент он и не подозревал, насколько был прав.

Они допили чай и засобирались. Кузнецов с легкой ленцой в голосе расписывал новые молотилки и веялки – уже распакованные, они стояли в ангаре и ждали, когда Андрей Гаврилович приедет на них полюбоваться.

– Слушай, Коля, – уже сев в машину, решительно начал Дубровский, рассудивший, что решить все нужно прямо сейчас. – Это все хорошо, но тут такое дело. Надо перекредитоваться. Или придется технику вернуть.

– Зачем это, Гаврилыч? – удивился Кузнецов. – Ты чего? Нам же зубы на полку тогда просто…

– Значит, на полку, – в этот раз джип Дубровского завелся с пол-оборота. – Я так решил, Коля. Я кредит брал под поручительство…

– Знаю, Троекурова, и что?

– Так вот, все. Не хочу больше в долгу у него быть.

Андрей Гаврилович ожидал, что Кузнецов сейчас заведет шарманку в духе «я же говорил» – тот испытывал к Троекурову нечто вроде неприязни с первого взгляда, которая, правда, за тридцать лет не вылилась во вражду, потому что Кирилл Петрович не находил нужным обращать внимания на «штабную обслугу» Дубровского. Кузнецов же презирал Троекурова молча, не позволяя до поры своему презрению перерасти во что-то более серьезное.

За окном замелькал придорожный кустарник, медленно перерастающий в лес.

– Посрались, что ли?

– Не поладили мы с товарищем, – нехотя сказал Дубровский. – И такое бывает. Так что… – рассеянно начал он и замялся, раздумывая о том, что же теперь говорить. – Ну, ничего, может, займ какой в банке получится… Придумаем…

– Понял, – ответил Кузнецов. – Выкрутимся, не впервой.

– Куда мы денемся.

За поворотом показалось поле, на краю которого отчетливо чернели высокие сосны с разлапистыми верхушками. Дубровский с удивлением заметил какое-то движение под деревьями – несколько человек крутились вокруг крайней сосны, а их перекрикивания, из-за ветра звучащие бессмысленным набором гласных, доносились аж до машины.

– Глянь, Коль! Это что еще такое? Наши гуляют?

Ответ не заставил себя долго ждать – в следующую же секунду сосна медленно покосилась, зависла в таком положении на пару мгновений и стремительно ухнула на опушку.

Дубровский, ни слова не говоря, свернул прямо в поле. Джип тряхнуло, Кузнецов вцепился в сиденье. Андрей, сжав челюсти, упрямо жал на газ, не давая машине застрять в раскисшей под неглубоким снегом грунтовке. Около сосен, перекидываясь короткими командами, суетились трое мужиков. Занятые очередной сосной – та уже, со скрипом, начала была заваливаться, – они не замечали приближающегося джипа.

Кузнецов, не дожидаясь Дубровского, первым выскочил из машины и вытащил из багажника карабин.

– Стоять! – крикнул он.

Первый мужчина вздрогнул и удивленно огляделся. Двое других, кряхтя, продолжали толкать подпиленный ствол. Кузнецов вскинул карабин.

– Вы кто такие? – спросил подошедший Дубровский.

Тут уже все трое замерли, испуганно глядя на направленное на них ружье.

– Да мы это… – начал было первый, подняв руки над головой. – Строители мы. Из Покровского. У Кирилл Петровича Троекурова строим.

Дубровский сглотнул. Он был рад, что карабин у Кузнецова: будь его воля, он бы выстрелил тут же и не задумываясь.

– Лес чей, знаешь?

– Не-а.

– Врешь, стервец, – сказал Дубровский прямо в лицо вору. – Знаешь! Мой лес.

– Да вот те крест, – выпалил строитель, подняв руку в варежке.

– Это Троекуров вас сюда заслал или сами догадались? – спросил остальных Дубровский.

Те начали вяло оправдываться.

– А брехать тебя кто учил? Тоже Троекуров? У него леса вона сколько. А вы в дальний решили? Ну, чтоб работенки побольше, чтоб везти подальше, да?

Строители примолкли, косо глядя друг на друга в надежде, что кто-нибудь выдумает достойное оправдание.

– Чего делать будем, Андрей Гаврилыч? – раздался голос Кузнецова, который так и стоял со своим ружьем.

«Вот же ж сукин сын, – подумал Дубровский. – Нет, так просто они отсюда не уйдут. Если Троекуров хочет войны – он ее получит». Недолго думая, Дубровский вынул из брюк армейский ремень с тяжелой пряжкой.

Кирилл Петрович мрачно уставился в телевизор. Там крутили какую-то передачу о животных, но он не слушал, погруженный в собственные мысли. Вчера, после разговора с Дубровским, Троекуров долго смотрел на мобильный в своей правой руке, ожидая, что старый дурак одумается и перезвонит через пару минут. Но этого не произошло – ни через полчаса, ни через час.

Троекурова настигло неприятное чувство, что все в его жизни внезапно вышло из-под контроля. Родная дочь словно и не замечает его, все общение – пара слов о погоде за завтраком и ужином. Окружение Кирилла Петровича составляют люди, с которыми он, будь его воля, и за один стол бы не сел. Взять, к примеру, Ганина – премерзкий тип, за такими только глаз да глаз, зазеваешься – а он уже подножку выставил. А тут еще Дубровский вздумал корчить из себя гордеца.

– Там Ганин пришел, видеть вас желает, – в дверях стоял управляющий поместьем Алексей. Нехотя Троекуров поднялся, и на пару мгновений у него закружилась голова. Стало душно.

Ганин топтался посреди столовой – его лица не было видно за громадной охапкой ярких цветов, сложенных в пышный букет, который он сжимал в объятиях.

– А, это ты? Ну, здравствуй, коль не шутишь. Мы уж позавтракали, не обессудь, но чаем тебя напою.

Ганин смешно выглядывал из-за своего букета. Заговорив, он тут же начал отплевываться – листья лезли ему в рот.

– Да нет, Кирилл Петрович, я на минуту. Работа, знаете ли, работа.

Троекуров оглядел его с головы до ног – на Ганине был нелепый костюмчик с серебристым отливом, а волосы он зализал.

– Хотел цветочки вот завезти… для Марьи Кирилловны…

– С чего это вдруг? – спросил Троекуров. От одной мысли, что Ганин имеет виды на Машу, ему стало тошно.

– Ну, знаете… Такая девушка… Кому еще цветочки, как не ей…

– Да? – нахмурился Троекуров. – Смотри у меня, – и он погрозил пальцем.

Ганин тут же уловил в его полушутливом тоне знакомые угрожающие интонации.

– Да что вы, Кирилл Петрович. Я просто… Знаки внимания… К семейству вашему…

– Ладно, ладно. Проходи.

Троекуров, кутаясь в халат, направился к бильярдной, как вдруг перед ним снова возник Алексей, почему-то с крайне озабоченным лицом.

– Кирилл Петрович, виноват. Можно вас на минуточку?

Ганин застыл посреди пустой прихожей, не понимая, куда пристроить букет.

Троекуров вышел на крыльцо. Алексей молча стоял за его спиной. На снегу, опустив головы, топтались трое работяг, придерживая спадающие штаны руками. Завидев хозяина, они совсем потупились и еще сильнее вцепились в свои обноски.

– Это что еще такое? – гаркнул Троекуров, разозленный тем, что его отрывают от дел по пустякам.

– Ребята наши, строители, – с плаксивой интонацией подсказал Алексей.

– Вижу, что строители, – ответил Троекуров.

– Сосны валили, под баню, – продолжил рассказ Алексей. – Вы же сами запретили им свой лес рубить. А там рядом… Ну они и залезли… в кистеневский.

– И? – нетерпеливо спросил Троекуров, которому не терпелось вернуться в дом.

– Поймали их. Андрей Гаврилыч самолично поймал. И выпорол, как школьников.

Троекуров усмехнулся. Ай да сукин сын Дубровский. Невольное восхищение вытесняло должный гнев. Нет, не зря они были с Дубровским товарищами столько лет. «Что же это? – подумал Троекуров. – Что за театр?»

Выпоротые работяги тупо смотрели себе под ноги и выглядели жалко.

– И без ремней домой отправил, – снова запричитал Алексей. – И сказал еще… Что сказал, повторите, – обратился он к строителям.

Те переглянулись. Никто не решался заговорить первым.

– Ну? – рявкнул Троекуров.

Все трое вздрогнули, а один чуть не выпустил штаны.

– Сказал, – заговорил тот, что был выше всех, и сглотнул. – Сказал, барину своему передайте: в следующий раз и его выпорю. Штаны спущу и по голой жопе. Как вас.

Его товарищ, стоявший справа, тут же громко заржал.

– Что-о? – взревел Троекуров. Восхищение от проделки Дубровского как рукой сняло – Кирилл Петрович хотел еще что-то сказать, но захлебнулся от гнева. Управляющий за его спиной притих, ожидая распоряжений.

– Рассчитать их и по домам. Свободны! Слышали?!

Троекуров быстро миновал прихожую. Перед глазами у него плыло, уязвленное достоинство требовало немедленного отмщения.

Ганин нашелся в бильярдной. К его пиджаку прилип влажный зеленый лист от букета, а в деревянных пальцах он неумело сжимал кий. Троекуров оперся о стол и глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе ясность мысли.

– Все в порядке, Кирилл Петрович? – робко спросил Ганин, откладывая кий.

– Наглец, – сплюнул Троекуров, уставившись в зеленое сукно. – Свинья! Ишь чего выдумал!

– Вы про кого, Кирилл Петрович? – прошептал Ганин, боясь, что это он со своим букетом вызвал такую реакцию.

– Про кого! Про кого! Про Дубровского, про кого же еще! Учить меня вздумал!

Ганин тут же расслабился и обмяк, задумавшись.

– Так, может, наказать его? – сказал он уже совсем другим тоном.

– Ты о чем? – спросил Троекуров.

– Есть способы… Проверочку ему устроить – раз плюнуть. Кистеневка-то его прямо на Волге стоит, у самой воды, – раздумчиво сказал Ганин. – Бизнес же у них там. Мало что живут, так они же еще и ферму держат. Сеют чего-то, пашут, выращивают, коровы, то-сё. У воды ж прямо. Наверняка без соблюдения. С нарушениями… Так вот – можно проверить…

Троекуров взял со стола кий. И правда – почему бы не проверить? Если Дубровский решил таким образом попрощаться, то и Троекуров в долгу не останется. Склонившись к бильярдному столу, Троекуров ударил по шару так сильно, что на сукне осталась отметина, а сам шар принялся метаться по столу, снова и снова отражаясь от бортов.

У самой реки была припаркована бордовая «Нива» – будто пятнышко гнили на белом снегу. У самого уреза воды два человека в форме цвета хаки с самого раннего утра замеряли что-то, громко перекрикиваясь. С дороги за ними наблюдали Кузнецов с Петькой – сыном Егоровны, безусым парнем с щербатой улыбкой. Он вырос в Кистеневке и другого дома никогда и не знал.

– «Облприроднадзор», – едва не сбившись в месиве согласных, Петька прочитал надпись на дверце замызганной грязью машины. – Меряют все, дядь Коль. Я им говорю – чего меряете? А они мне: «Внеплановая проверка, не твое дело». И дальше мерить.

Кузнецов не ответил, молча глядя на темные фигуры из-под полей своей шляпы.

Дубровский стоял на крыльце своего дома и тоже смотрел – и в груди его с каждой минутой разрасталось дурное предчувствие. Андрей Гаврилович уже начал жалеть, что ввязался в эту склоку с Троекуровым: одно дело, когда потери несет он один и его собственная гордость, другое же – когда за его ошибки платит вся деревня. А то, что платить придется, – это и ежу было понятно: просто так геодезисты на берегу не появляются, чего себя обманывать. Он вытащил мобильный, и, не отрывая взгляда от происходящего на берегу, набрал номер, по которому он так редко звонил. Протяжные гудки в трубке, казалось, звучали вечность.

– Это я… – начал было Андрей Гаврилович, когда с той стороны вдруг наступила тишина.

Однако это был всего лишь автоответчик.

– Вы дозвонились до Владимира Дубровского, – раздался механический голос сына. – Пожалуйста, оставьте сообщение.

Андрей Гаврилович не стал ничего говорить. Один из людей на берегу развернул карту, сверился с чем-то и черкнул в блокнот пару слов.

Телефонный звонок застал Троекурова за чаем. Ночью он плохо спал – его мучили странные мысли и непонятно откуда взявшееся острое ощущение одиночества. К рассвету в груди закололо так, что он поднялся, чтобы налить себе выпить. Заснуть снова ему не удалось, он так и промаялся до самого завтрака.

– Как пообещал, – торжественно начал Ганин. Троекуров, зажав трубку плечом, подлил себе молока в кофе. – Все готово. Теперь решение за вами. Как дадите отмашку – дело в производстве. Считай – пропало.

В первое мгновение Троекуров не понял, о чем речь. Но следом в голове вспыхнуло воспоминание о предыдущем их разговоре. Троекуров зачем-то заглянул в чашку, будто наделся найти там ответ на терзающий его вопрос. Переступать черту или нет? Перечеркнуть ли стародавнюю дружбу из-за глупой и мелкой ссоры? Конечно же, Андрей Гаврилович сам виноват и буквально напрашивается, да и задетая гордость не давала забыть о себе, но если ответить Ганину: «Да», то пути назад уже не будет. Никогда не будет.

– Быстро ты, Петр Олегыч, все обтяпал. – Троекуров расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Бессонница дала о себе знать – комната была словно в тумане. – Ловко у тебя все…

– Да что я. Все – закон… – ответил Ганин, и Троекуров буквально увидел эту липкую подобострастную ухмылку на его бледном взмокшем лице. – Кирилл Петрович, вы подумайте. А надумаете – мне сразу отмашечку. Хорошо? Договорились. И Марье Кирилловне от меня…

Но Троекуров уже повесил трубку. Мысли роились и зудели в затылке. Он попытался рассмотреть все плюсы и минусы сложившейся ситуации, но перед глазами стояло лишь решительное лицо Дубровского в красных пятнах от гнева. Сейчас оно отнюдь не казалось смешным. Троекуров доковылял до буфета и налил себе выпить. Успокаивающее тепло мгновенно разлилось по телу, и стало как-то полегче. Кирилл Петрович опустился на диван, сжимая рюмку в руке. На лестнице раздались чьи-то шаги.

– Маша? Маша! – наугад позвал Троекуров.

Эта двадцати с чем-то лет девушка составила бы счастье любого европейского модельного агентства, если бы ее лицо не было затуманено той усталостью, которая так характерна для красавиц, скучающих от предопределенности своей судьбы. После частной школы и трех лет в лондонском университете, где Маша изучала что-то невнятно гуманитарное на стыке моды и социологии, она, несмотря на обилие мужского внимания и наличие двух не завистливых до чужой красоты подруг (что, согласитесь, уже немало для привлекательных девушек), вдруг впала в тоску и вернулась к отцу. Проведенные в Англии годы сделали ее тем, что японцы называют «кикоку-сидзё», говоря о детях, которые долго жили за границей: манерами, привычками и вкусами она была англичанкой, а характером (или, как теперь принято говорить, «менталитетом») – русской. Как известно, русским красавицам, которых природа наградила умом, а родители – образованием, трудно найти себе подходящую компанию в провинции, а уж таким белым воронам, как Маша, – и подавно. Она отчаянно страдала от одиночества и невозможности найти себе достойное применение, а потому почти все свободное время либо читала, либо каталась верхом. Вот и сейчас она уже стояла затянутая в костюм для конной прогулки.

– Что? – она тряхнула своей вороной гривой.

– Подойди. Посиди с отцом.

Она посмотрела на него с удивлением, но с места не сдвинулась.

– Что случилось? – спросила Маша. – С дядей Андреем поссорился?

Троекурову вдруг показалось, что Маша, еще не зная толком, что происходит, уже обвиняет его.

– Хочешь, помирю вас? Прямо сейчас?

В ее голосе звучало искреннее желание помочь и какое-то неуместное снисхождение, словно она видела в них с Дубровским всего лишь двоих детей, не поделивших игрушку. Это почему-то привело его в бешенство.

– Так, уйди от греха! Ступай, все! Не зли! – заорал Троекуров. Маша повела плечами, будто говоря: как хочешь. Она молча взяла штоф со стола и направилась к коридору.

– Бутылку оставь! – крикнул Троекуров дочери в спину. Она поставила бутылку на полку у двери и вышла. Кирилл Петрович посидел немного, а потом достал мобильный и набрал номер. Трубку сняли мгновенно.

– Троекуров… Слушай, кто судья?.. Понял. Ну, тогда я спокоен. Нет-нет, я сам с ней поговорю, – на одном дыхании сказал Кирилл Петрович, чтобы уже не дать себе передумать. Ганин с удовольствием разъяснял, что к чему, уверяя Троекурова, что дело, считай, уже сделано. А Кирилл Петрович уже и не слушал его. Путь назад был отрезан.

По пластиковому окну районного суда ползала муха.

– Суд рассмотрел иск Облприроднадзора к собственникам жилых и нежилых построек в поселке Кистенёвка. Приняв во внимание обстоятельства дела, ходатайства сторон и результаты независимой экспертизы, именем Российской Федерации суд постановил: в соответствии со статьями шестнадцатой, сорок девятой, пункт два, и пятидесятой Земельного кодекса Российской Федерации и положениями Гражданского кодекса Российской Федерации земельный участок с кадастровым номером…

Дубровский сосредоточенно наблюдал за мухой и, казалось, даже слышал ее жужжание – назойливое и безостановочное. Судья, женщина с рыхлым подбородком, говорила без всякого намека на интонацию.

Приглашение в суд Дубровский получил вчера утром – и не письмом. Утром, когда не было еще и полудня, в дверь постучал приземистый человек в неопрятном костюме, дал подписать повестку и ласково сообщил – мол, так-то и так-то, надо явиться.

На суде найденная Кузнецовым адвокат пыталась было вставить пару слов, но без толку. «Все было решено еще тогда, – думал Дубровский, – в тот момент, когда я повесил трубку, не дослушав Троекурова». Ордена, пришпиленные к его форме, тянули вниз, к самому полу, к самой земле. Муха оторвалась от окна, покружила над сидевшими в зале и поползла по столешнице.

– Решение суда может быть обжаловано в установленные законодательством сроки, – припечатала судья и обвела публику взглядом исподлобья. Не услышав возражений, она ударила молотком. Муха вновь поднялась в воздух, а Андрей Гаврилович вздрогнул.

Он смутно помнил, как попал домой. Проглотил приготовленный Егоровной обед, не замечая, что ест. Егоровна, кусая тонкие губы, наблюдала за ним и даже пыталась разговорить, но слова не шли тоже.

Унижения на этом не закончились. На следующее утро в Кистеневке появилась черная, словно гробовозка, машина и остановилась прямо у дома Дубровского. Некто в коротком полупальто вылез наружу, прошел по двору, сопровождаемый взглядами местных, которые моментально поняли, что сейчас решается их судьба, и постучал.

Дубровский самолично открыл дверь и уставился в подсунутую ему под нос бумагу.

– Ты еще кто? – просипел Андрей Гаврилович.

– Я с ним, – просто кивнул человек на машину. Уже знакомый по прошлому визиту судебный пристав, выдав довольно дружелюбную ухмылку, приветственно взмахнул рукой.

Андрей Гаврилович неопределенно кивнул под впившимися в него взглядами односельчан и исчез в доме. Терять ему все равно было нечего – ружье как влитое легло в руки, а ужас, отразившийся на лице водителя и пристава, успевшего перебежать от машины к крыльцу, был восхитительно комичен. Дубровский бы даже рассмеялся, не будь во рту так сухо. В толпе у забора кто-то ахнул. Все как один сделали шаг назад.

– Андрей Гаврилыч, – прокричал пристав, срываясь на визг, – не дурите!

Дубровский молча опустил ружье и выстрелил в машину. И еще раз. Стекло у водительской двери с хлопком осыпалось на землю. Толпа, будто единое существо, содрогнулась и снова попятилась. Пристав тихо матерился.

– Так и передай ему, – сказал Дубровский и растянул рот в улыбке.

Водитель спиной попятился к машине, за ним, пригибаясь, бросился и пристав, крича Дубровскому:

– Тебе к судье надо, а не нас тут пугать. У меня исполнительный! Лист! Понял?! – И уже из машины добавил: – Сидите, блин, здесь, как паралитики. А судья тоже человек! Тоже есть хочет! В город, говорю, тебе надо!

Толпа расступилась. Все смотрели вслед удаляющемуся автомобилю.

Единственное, чего сейчас хотел Андрей Гаврилович, это чтобы его хоть ненадолго оставили в покое. Жизнь расползалась под пальцами, будто кусок истлевшей ткани. Он почуствовал, что так устал, что, войдя в дом, немедленно лег и сам не заметил, как заснул и проспал до самого обеда.

Андрей Гаврилович сел на кровати, помассировал закрытые глаза и стал собираться. На комоде у кровати стоял чугунный бюстик Пушкина, бог весть когда подаренный ему сослуживцами в знак чего-то там. Пушкин укоряюще глядел из-под излишне густых бровей, похожий на злобную карикатуру на самого себя.

Кивнув зачем-то бюсту, Дубровский открыл шкаф и содрал с вешалки свежую рубашку, оделся. Обмотал вокруг шеи галстук, кое-как, дрожащими пальцами, завязал его. Надел приличные ботинки, причесался, долго смотрел в зеркало в свои красные, воспаленные бессонницей последних ночей глаза. Веки истончились, словно сделанные из пергамента, а щеки запали. Борода росла какими-то клочьями. Кивнув себе напоследок, Дубровский опрокинул Пушкина набок и из дырки в донышке отливки извлек заначку – завязанный канцелярской резинкой рулончик долларов, сунул их в карман и вышел вон.

Дорога до города не отняла у него много времени. Рулончик денег во внутреннем кармане пиджака упирался в самые ребра. Найдя нужный дом, Дубровский поднялся вверх по лестнице – кнопка лифта горела, сама же кабина застряла где-то между этажами.

Открыли не сразу – сначала в квартире послышалось какое-то копошение, что-то упало, а потом дверь распахнулась. На пороге стояла судья в махровом халате. Волосы судьи были зачесаны назад, открывая легкие залысины. Она вопросительно вылупила глаза, что придало ей сходство с совой.

– Андрей Гаврилыч? – ухнула она. – Неожиданно.

Дубровский зашарил во внутренностях пиджака. Судья, которая уже раз в сотый видела такую сцену, правда, в исполнении других людей, смотрела на него выжидательно. На ее лице образовался пяток складок – видимо, это была улыбка.

– Ну, что вы молчите, Андрей Гаврилыч? – чрезвычайно довольным тоном сказала судья. – Я замерзну здесь стоять, – и отошла, приглашая Дубровского зайти.

Коридор был обклеен обоями с мелкими фиолетовыми цветочками, каких, наверное, не существовало в природе.

– Вот, – произнес Дубровский, протягивая деньги. – Это вам.

– Что это? – судья распахнула глаза в деланом удивлении. У нее довольно плохо получалось сдерживать восторг – казалось, с минуты на минуту она буквально запоет. – За кого вы меня принимаете, Андрей Гаврилыч?

Дубровский не мог поднять на нее взгляд и изучал криво приклееные обои.

– Помогите нам, – бесцветным голосом сказал он. – Ведь поселок все-таки. Люди.

Судья цокнула языком, буравя глазами деньги в ладони Дубровского. Она уже не могла прятать то искреннее наслаждение, которое приносила ей вся эта ситуация.

– Офицер, а что себе позволяете, – сладко отчеканила она, разыгрывая первый акт комедии, которая обыкновенно заканчивался к обоюдному удовольствию занятых в ней действующих лиц. Но Андрей Гаврилович плохо знал свою роль. Он задохнулся, и, сжав в кулаке деньги, выскочил на площадку, откуда чуть ли не кубарем скатился вниз по лестнице. Судья слушала, как он, перепрыгивая через ступеньку, несется прочь, и только с тяжелым хлопком двери на улицу, разочарованно вздохнув, закрыла свою.

На улице уже совсем стемнело. Дубровский сел в машину и резко тронулся с места – ему хотелось поскорее оказаться дома. Ему все чудилось, что окружающий его мир ускользает куда-то, а сам он проваливается в прокисшую темноту. По лбу ползли капли пота, он дышал так тяжело, что в машине запотели стекла. Андрей Гаврилович до ломоты в пальцах стиснул руль, стараясь удержаться на поверхности, когда грудь прошила едкая боль. Горло свело в спазме. Впереди вдруг вспыхнули фары автомобиля, раздался оглушительный гудок, и Дубровский резко свернул направо, в последний момент успев избежать столкновения. Машина подпрыгнула, скатываясь в кювет, в глазах его потемнело так стремительно, будто кто-то выключил лампочку. Пальцы Андрея Гавриловича разжались, пространство поплыло, и густой сумрак, набившись в салон автомобиля через разбитые стекла, смежил веки Дубровского-старшего.

За окном летел ночной город – свет мешался с тенью, холодный воздух просачивался сквозь щель приоткрытого окна. Чтобы не заснуть, Владимир Дубровский сделал музыку громче.

Бессонница мучила его уже которые сутки. Владимиру казалось, что во всем виновата погода – зима в этом году выдалась слякотной и серой, особенно в столице. Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким усталым. Днем Владимира все время клонило в сон, а ночью он не мог сомкнуть глаз, до самого будильника изучая длинную трещину, пересекающую побеленный потолок его недавно отремонтированной квартиры.

Вспыхнул красный, заставив Дубровского резко затормозить, так что с торпеды на резиновый коврик упала пара кожаных женских перчаток. На Садовое кольцо хлынул поток машин из прилегающей улицы.

Владимир, прищурившись, посмотрел на перчатки. Наверняка Ларины. Она вечно все забывает – свои вещи у него в машине, ключи от дома на крючке в прихожей, назначенный Дубровским час встречи, всё.

Веки были тяжелыми, словно из свинца, хотелось закрыть глаза хоть на минуту, но тут сзади раздался прерывистый автомобильный сигнал. Владимир вздрогнул и оторвался от перчаток – красный свет давно уже погас, и за машиной Дубровского образовалась небольшая пробка. Сзади, кажется, даже что-то кричали, но громкая музыка перекрывала все. За окном переливался светодиодами ядовито-зеленый крест аптеки.

У ресторана в переулке у Тверской Дубровский припарковался, пригладил растрепанные волосы и вылез из машины. Внутри играла какая-то попсовая песня, у бара, пьяно переминаясь с ноги на ногу, пританцовывали несколько девиц. В молодой женщине, привалившейся к барной стойке, Дубровский узнал Лару, что вообще-то было не так просто, поскольку еще вчера она была эффектной шатенкой, а сегодня выступала в роли не менее эффектной блондинки. С Ларой Владимир уже четвертый месяц крутил роман, пикатности которому придавало ее вялотекущее замужество за норвежцем-нефтяником, по целым месяцам пропадавшим в командировках где-то за полярным кругом. Она скучала всю свою сознательную жизнь, а весь последний час – в этом заведении. Заметив Владимира, Лара напоказ отвернулась, обиженная его опозданием.

Владимир подошел к ней, одновременно оглядываясь в поисках женщины, ради которой он, собственно, и явился в этот ресторан, вместо того чтобы вызвонить Лару прямо к себе домой. Он обнаружил ее почти сразу – Елена Викторовна сидела в самом углу и выделялась на фоне остальной публики, состоящей в основном из подвыпивших минигархов и их напомаженных юных спутниц.

Лара с преувеличенным интересом изучала плакат, висящий над баром, когда Дубровский поцеловал ее в пахнущие табаком светлые волосы.

– Давно ты тут? – спросил он.

Она промолчала, так и не соизволив повернуть к нему головы.

Что ж – ее право.

– Я сейчас, быстро. Подожди меня, – сказал Владимир, наспех погладив Лару по руке, и направился к столику в углу.

Елена Викторовна, юрист средних лет, явно относилась к тем работающим женщинам, чья карьера после окончания университета с красным дипломом имела все шансы стать блестящей, не свяжи они себя узами брака с мужчиной, который понимал равенство полов таким образом, что его несчастная жена должна, проработав положенные восемь часов в офисе, нестись домой и там обеспечивать главе семьи устроенный быт, сытую кормежку и занимательную беседу.

Нет ничего удивительного в том, что замученные этой рутинной сменой офисной и домашней работы, такие женщины стремятся как можно скорее родить, чтобы несколько изменить устоявшиеся порядки. Но порядки не меняются – сначала первый, а довольно скоро и второй ребенок становятся их и только их ответственностью вслед за работой и домашним хозяйством. Проходит совсем немного времени, и такая жизнь вытравливает всякий интерес к новому, лишает этих молодых и талантливых женщин всякой свободы маневра и куража. Спустя несколько лет они смиряются, находят работу хоть и по профилю, но без вских перспектив для профессионального роста, и честно исполняют ее до самой пенсии, не получая ни повышений, ни признания.

Не было признания и у Елена Викторны, что-то в ней было такое, отчего на нее никто не хотел обращать внимания. Вот и сейчас она озиралась по сторонам, а официант уже давно принял заказ у парочки, которая пришла позже нее, но почему-то упорно игнорировал эту застенчивую и явно испуганную посетительницу. Ей было в этом баре не по себе (как, впрочем, и в любом другом баре или шумном ресторане: она попросту забыла, каково это – быть на людях). Елена Викторовна даже не повесила свое пальто, а так и оставила его лежать на соседнем стуле. Время от времени она рассеянно щупала его, словно его могли украсть.

Владимир поздоровался и сел напротив нее. Только опустившись на стул, он понял, насколько устал. Приглушенный свет вгонял в дрему. Елена Викторовна сразу оживилась и как будто вздохнула с облегчением. Наверное, думала, что он не придет. Однако ее радость мгновенно сменилась озабоченностью – дело, которое она хотела обсудить, было изначально обречено на провал, это прекрасно понимали и она, и Дубровский.

– Владимир Андреич, спасибо, что вы пришли… – залепетала она, явно не зная, с чего начать, и замялась, собираясь с духом. – Владимир Андреич…

– Просто Владимир, – поправил ее Дубровский.

Она сделала глубокий вдох, будто собиралась прыгать в бассейн, и тут же быстро заговорила:

– Вам известно, что «Фернизолон» спасает жизнь сотням и даже тысячам людей…

Дубровскому казалось, что помещение плывет вокруг него. Даже музыка играла глуховато, точно через толщу воды.

– …Если вы, то есть компания, которую вы представляете, прекратит производство этого лекарства, тысячи людей, среди которых много детей, будут обречены на… – продолжила Елена Викторовна заранее заготовленную речь, которую повторяла про себя все полчаса ожидания.

– Извините, что перебиваю… – сказал Дубровский, решив не давать собеседнице ложной надежды. – Скажите, с каких пор сострадание стало объектом юриспруденции? Вам лучше меня известно – ваша компания перестала приносить прибыль, компания моего клиента – наоборот, очень успешна. Чистая экономика.

Юрист разинула рот в растерянности, приобретя сходство с глубоководной рыбой.

– Я же и не говорю ничего. Просто… прошу, чтобы взглянули на эту ситуацию не с точки зрения юриста, а…

Из полумрака вынырнул официант в черном фартуке. Елена Викторовна изумленно посмотрела на него, словно ожидая от него помощи.

– Морковный фреш с яблоком. Со сливками, – бросил официанту Дубровский.

Юрист вновь вцепилась в свое пальто и бросила взгляд на лежащее рядом меню в кожаной обложке.

– Мне – воды.

Официант, сухо кивнув, скрылся. Повисла тяжелая пауза. Владимир смотрел перед собой, белое от волнения лицо женщины расплывалось у него перед глазами. Хотелось быстрее прекратить эту комедию и наконец заснуть по-человечески.

– С точки зрения человека… – медленно начала Елена Викторовна.

– Смешно, – хмыкнул Дубровский.

Она нахмурилась, и, четко осознав, что терять ей больше нечего, выпалила на одном дыхании:

– Если нас поглощает государство, то, по крайней мере, хотя бы фабрике гарантируется сохранение производства… Руководству нашей компании, конечно же, выгоднее – намного выгоднее – поглощение частной компанией, но… ведь нет никаких гарантий, что ваш клиент продолжит производить «Фернизолон».

Дубровский слушал ее вполуха.

– Ну, так и что вы мне предлагаете сделать? – спросил он, превозмогая усталость. – Договор практически утвержден обеими сторонами, если начнем затягивать, сделка сорвется. Не хуже меня это знаете.

Елена Викторовна поджала губы – казалось, она сейчас разразится слезами.

– Ну и хорошо, – тихо произнесла она, склонив голову и глядя исподлобья, как обиженный ребенок. – И пусть сорвется.

Официант поставил перед Дубровским высокий стакан с рыжей жижей морковного сока. Воду для юриста он почему-то так и не принес. Она было подняла глаза, но спросить про свой заказ не решилась, официант мгновенно исчез из виду. Елена Викторовна совсем растерялась – вертела головой, будто ожидая помощи, и то и дело теребила свое пальто.

Дубровскому было ее жаль. Он даже попытался бы помочь Елене Викторовне, если бы это было возможно.

– Вы меня подбиваете на непрофессиональное поведение, направленное против интересов моего клиента, – уже теплее сказал Владимир.

Елена Викторовна подняла глаза и уставилась на кого-то за его спиной. Дубровский оглянулся – у их стола, пьяно мотая головой в такт музыке, стояла Лара. Через ее локоть была перекинута леопардовая шуба. Она наклонилась к уху Дубровского, будто хотела что-то сказать, но тут же отшатнулась и ударила себя двумя пальцами по запястью, на котором не было часов.

– Десять минут, – сказал Владимир.

Она лишь пожала плечами и пошла к выходу. Выпитые за вечер «олд фэшнд» заметно сказывались на ее походке.

– Лара, – сипло крикнул Дубровский. – Тебя забрать?

Она даже не взглянула на него – только вскинула руку и сложила пальцы в неприличном жесте.

– Я предлагаю вам поступить по совести, – жалким голосом сказала Елена Викторовна.

– Я тронут вашей заботой о моей совести, – отчеканил Дубровский. Вышло, наверное, излишне раздраженно, но он был зол. На юриста в юбке за испорченный и потраченный впустую вечер, на Лару и ее поганый характер, на диджея и его безвкусную музыку, на бармена, чей фреш напоминал скорее детское пюре, чем сок… да и на себя тоже.

Елена Викторовна потупилась.

– Неловко… Что отняла у вас столько времени… – пролепетала она.

Дубровский смотрел в спину Ларе, пьяно хохочущей над чем-то у гардероба, юрист – на свое пальто. Оба молчали, погруженные в свои мысли.

– Ну, вам пора, наверное, – сказала Елена Викторовна.

Владимир кивнул и тут же встал.

– О, – высоким голосом произнесла Лара. – Я уж думала, что стала невидимкой.

– Подожди меня на улице, пожалуйста, – попросил Владимир. – Мы едем домой.

Когда он вышел на улицу, уже расплатившись, Лара стояла, прислонившись к машине и задрав голову вверх, к черному небу.

– А звезд-то не видно, – протянула она. – Никогда их не видно.

– Садись в машину, – сказал Дубровский и открыл перед Ларой заднюю дверь.

Про свою обиду она уже забыла. По дороге Лара, ни на минуту не останавливаясь, рассказывала какую-то смешную историю, услышанную от подруги, а потом задремала, привалившись лбом к стеклу. Владимир даже не заметил этого – он смотрел на мешанину огней, несущихся снаружи, и старался не провалиться в дрему.

Лара была еще пьянее, чем могло показаться сначала, – она еле передвигала ноги, что-то бормотала себе под нос, то и дело заливисто смеясь, цеплялась за шею Владимира и каждую минуту пыталась поцеловать его. Дубровский терпеливо подставлял ей свое лицо, и вскоре его щеки были перемазаны блеском для губ.

Дома она упала на кровать.

– Полчаса, всего полчаса, а потом снова поедем куда-нибудь, я хочу еще выпить, – сказала Лара себе под нос и тут же заснула прямо в платье и шубе.

Владимир повесил пиджак на стул, рывком сдернул с себя галстук и сел за стол. Буквы на экране ноутбука расплывались перед глазами, работа не шла. Он проверил почту и тут же захлопнул экран, решив, что сегодня все равно уже ничего не сделает. Владимир закурил и подошел к окну – внизу текли красные и желтые огни машин.

– Маньяк, – раздался сонный голос Лары. – Иди сюда.

Он затушил сигарету в горшке с цветами и сел на край кровати. Лара лениво потянула его на себя за расстегнутый рукав рубашки. От нее пахло теплом и алкоголем, Дубровский лег рядом и уткнулся лицом в ее шею. Ему подумалось, что сейчас он наконец-то сможет заснуть. Минут пятнадцать прошло в абсолютной тишине, которую нарушало легкое дыхание Лары. Усталость брала свое.

– Муж завтра прилетает, – вдруг прошептала Лара сквозь сон.

– Познакомишь? – Владимир старательно изобразил сонный голос.

Лара подняла голову, посмотрела со злостью и сильно ударила его локтем под ребра, так что Дубровский, не успев опомниться, скатился с кровати на пол. Лежа на ковре, он смотрел на потолок, в желтом свете уличных огней четко виднелась длинная трещина.

…Сон так и не пришел к Владимиру. В пять он, устав от попыток заснуть на диване, встал и оделся. Лара, свернувшись под шубой калачиком, спала поверх одеяла. Дубровский не стал ее будить и ушел не позавтракав. Она ему надоела, просто он сам еще этого не понял.

В девять он уже сидел за столом в просторной переговорной. Холодный свет люминесцентных ламп и плотные шторы из неяркого синтетического материала ограждали всякого, кто сюда входил, от всей потусторонней суеты. Владимир вдруг подумал, что день за днем проводит в таких переговорных и месяцами почти не видит дневного света.

За дальним концом стола сидела Елена Викторовна. Ее тоже явно мучила бессонница – глаза запали, а само лицо будто сползло вниз. Жалкое зрелище. Владимир уткнулся в свой телефон и копался в нем, пока заседание не началось.

По лицам собравшихся можно было легко догадаться не только о том, кто они такие и зачем тут собрались, но и об исходе дела. Тимофей Сергеевич, директор фирмы, которая со дня на день должна была закончить свое существование, говорил вяло и без всякого энтузиазма. Он уже прекрасно знал, что обречен.

– Если ровно через неделю сделка не будет закрыта, мы выходим на банкротство, и тогда… ну, вы знаете. Это не наша блажь, поймите. Это решение Арбитражного суда… Понятно, что с вами нам, конечно, выгоднее, чем с любимым государством. Так что надо поторопиться.

Дубровский буравил взглядом столешницу. Его младший партнер Олег вообще не слушал Тимофея Сергеевича, полностью занятый изучением стройных ног местной секретарши, которая стояла у кофе-машины, разливая эспрессо в маленькие бумажные стаканчики. В общем, не заседание, а обычный фарс. Впрочем, примерно так по большей части и выглядели трудовые будни Дубровского.

– Если я правильно понимаю состояние дел, обе стороны готовы для подписания, – сказал Тимофей Сергеевич.

Олег тут же засуетился и полез в свою папку, чтобы извлечь нужные документы.

Дубровский пару раз моргнул и поднял глаза на Тимофея Сергеевича.

– Мы, наконец, пришли к варианту договора, устраивающему обе стороны, поэтому предлагаю назначить дату сделки, – натянуто улыбнулся он.

– Как насчёт двадцать второго, во вторник? – подхватил Олег и с готовностью щелкнул ручкой.

И тут Елена Викторовна, до этого момента сидевшая с плотно сжатыми губами, встала и хлопнула ладонями по столу, привлекая к себе внимание.

– Тимофей Сергеевич, я последний раз взываю к вашей совести, и настаиваю на том, чтобы был пересмотрен пятый пункт договора, в котором осталась незакрытой брешь…

– Елена Викторовна, мне кажется, мы закрыли с вами эту тему ещё неделю тому назад… – ответил Тимофей Сергеевич.

– …которая оставляет за «Санкорпинвестом» право на приостановку производства «Фернизолона»… – решительно продолжила адвокат.

Дубровский устало потер лицо ладонью. Сколько же можно об этом «Фернизолоне»?

– Всему есть предел…. Мы три месяца работаем над договором, с трудом достигли консенсуса… Ваши действия в данной ситуации откровенно деконструктивны.

– Я призываю вас… – сказала Елена Викторовна, взмахнув руками.

– Нет, это я призываю вас к порядку! – гневно прервал ее Тимофей Сергеевич. – Вы работаете на меня, а не я на вас. Прошу вас довести свою работу до конца. И без самодеятельности.

Она замолчала и опустилась на стул, еще плотнее сжав губы. Пора было заканчивать представление.

– Так, – чересчур бодро сказал Дубровский, – я предлагаю – двадцать второго, в понедельник, в полдень. Идёт? – Все закивали. – После этого мы приглашаем вас на обед. Не так ли, Евгений Палыч? – спросил он у своего клиента, который лениво наблюдал за происходящим, развалившись на стуле. Тот лениво тряхнул тяжелой головой в знак согласия.

– Что ж, тогда на сегодня – всё. До понедельника. – Дубровский встал. Все остальные заскрипели стульями, поднялись со своих мест и стали собираться. Олег зашептал что-то длинноногой секретарше, та смущенно прикрыла рот рукой.

Дубровский выходил из кабинета последним. Он хотел было выключить свет, но, уже положив руку на выключатель, вдруг заметил, что в кабинете не один. Елена Викторовна, ссутулившись, так и сидела на своем месте. На спинке ее стула висело вчерашнее потрепанное пальто. Олег поджидал Владимира в коридоре. Секретарша явно благоволила ему, так что он пребывал в приподнятом состоянии духа.

– Что она как с цепи сорвалась? – спросил Дубровский, когда они зашагали по коридору.

– Так у неё ребенок на «Фернизолоне» сидит. Она поэтому на них и работает. А наши, похоже, решили с ним завязать, – тут же пояснил Олег.

– Почему? – удивился Дубровский. – Не понимаю…

Вчера она ни слова об этом не говорила, подумал он.

– Так его ведь производили с господдержкой, а ее больше нет. Свои в это вкладывать нерентабельно, – пожал плечами Олег. – Она мне сама всё и рассказала. Я думал, ты знаешь…

Дубровский не дослушал – он уже бежал вниз по лестнице. Его недоумение сменилось злостью. Намытая до блеска машина клиента стояла в паре метров от крыльца, а ее хозяин уже расположился на заднем сиденье. Прижав телефон к уху, он объяснял что-то, а на лице его отражалась глубокая удовлетворенность.

– Евгений Палыч! – почти прокричал Дубровский. – Почему я ничего не знаю о «Фернизолоне»?

В первую минуту клиент, казалось, растерялся, но, увидев Дубровского, опустил трубку и произнес, тепло улыбнувшись:

– Знаешь что, друг мой ситный: за твой гонорар можно вообще ничего не знать, только подписи ставить. Готовь сделку и не морочь мне голову. Чтоб к дедлайну всё было. Трогай, – сказал он водителю, который курил неподалеку. Тот мигом выбросил окурок в снег и сел за руль.

Владимир, тяжело дыша после спонтанной пробежки, пустым взглядом проводил черную машину, а потом вернулся в здание, где оставил пальто и портфель.

…День оказался удивительно коротким. До вечера Дубровскому нужно было переговорить с еще одним клиентом, что он и сделал. Правда, беседу вел в основном Олег, а Владимир думал о своем, вспоминая серое лицо Елены Викторовны и ее идиотское пальто.

Когда он вернулся домой, Лара все еще была там. Она сидела в кресле с ногами, листала какой-то журнал, а волосы ее были убраны под полотенце. Владимир хотел поговорить с ней, но не смог придумать о чем. Тишина тяготила его и возвращала к мыслям о сегодняшнем инциденте. Покопавшись в подключенном к колонкам айподе, Владимир поставил первую попавшуюся песню. Как назло, это оказалась какая-то тягучая и бессловесная мелодия.

Лара бросила журнал на пол.

– А повеселей ничего нет? И так серость…

Владимир ничего не ответил. «И правда – серость», – подумал он.

– Володь, – звонким голосом спросила Лара. – Ты чего скучный такой все время, как рак желудка? Вот ты о чем сейчас думаешь?

– О совести, долге, достоинстве… – сардонически ухмыльнулся Дубровский. – Да не парься, Лар. Чего ты паришься?

Он подошел к ней и сел на ручку кресла. Заглянул Ларе в лицо и откинул с ее щеки прядь мокрых волос.

Лара оттолкнула его ладонь и сморщила губы в искренней обиде.

– Как хочешь, – сказал Владимир. Он вытащил из кармана пиджака пачку и закурил, прекрасно зная, как Лара это ненавидит.

Она вскочила – такая злая и такая настоящая.

– И правда… – едко проговорила Лара. – Чего мне париться? Чего я вдруг запарилась?! Хоть на год сейчас уеду – даже не заметишь. Рядом – хорошо, нет – тоже неплохо.

– Ты о чём? – спросил Владимир.

Лара сняла полотенце с головы и бросила его прямо на пол. Дубровский молча следил за тем, как она стремительно вдевается в платье.

– Как дура… Лгу, изворачиваюсь… Бегаю за ним, как собачка… Да пошел ты! – выплюнула Лара, прижимая к груди шубу.

На сборы у нее ушло ровно пять минут. У самой двери она споткнулась о коврик, чертыхнулась… и всё. Когда Лара ушла, Дубровский потушил сигарету и стал снова рыться в айподе. Мелодию действительно стоило выбрать повеселее.

Следующее утро Владимир встретил в спортзале. В такую рань там почти никого не было, и Дубровский наконец ощутил что-то, отдаленно напоминающее спокойствие. Он встал на беговую дорожку и принялся увеличивать скорость, пока не начал задыхаться. В кармане шорт завибрировал мобильный, и Владимир пожалел, что не оставил его в пальто. Пришлось взять трубку – это был его партнер Олег.

– Ты чего так пыхтишь? – закричал тот, перекрикивая автомобильные гудки. Судя по всему, он стоял в пробке.

– Бегаю, – сказал Дубровский. – Слушай, как ты смотришь на то, чтобы мы отказались представлять «Санкорпинвест»? Прямо сейчас? Не дожидаясь подписания договора?

– А как насчёт, чтоб я тебя типа заживо зарыл? – в тон ему ответил Олег.

– Да ладно тебе, клиентом больше – клиентом меньше.

– Да, промыла она тебе мозги, – Олег цокнул языком. – Не надо вот только делать вид, что «Санкорпинвест» – просто клиент. Это мегасуперклиент! И ты сам их полгода как телку обхаживал. И сам же знаешь, что они ребята не только серьезные, а еще и очень-очень, дурак ты, злые ребята. Почетные рейдеры страны. Закопают тебя, даже лопату в руки брать не будут. И я с тобой, кретином, в эту яму не лягу. Иди ты на хрен.

Олег говорил что-то еще, матерясь через слово, но Дубровский тут же дал отбой. Он сунул телефон обратно в карман и спрыгнул с тренажера. Очередной клиент ждал его в полдень, а до этого Владимир хотел посетить еще одного человека.

Подъезд был грязный и сильно пах кошками, стены лифта исписаны корявым граффити. Дубровский долго давил на звонок – ему даже пришло в голову, что тот сломан. Когда дверь, наконец, открылась, первым, что бросилось в глаза, была инвалидная коляска. Слишком маленькая для взрослого человека, она занимала большую часть пространства в узком коридоре. На спинке виднелись какие-то яркие наклейки – медвежата, зайцы и прочие звери.

Елена Викторовна, все такая же бледная и усталая, приветствовала Дубровского весьма сухо – она кивнула, а потом произнесла:

– Обувь можете не снимать, – и отступила назад, открывая Владимиру лучший обзор на коляску.

– Я на пару минут… Мне бежать уже скоро… – сказал Дубровский, загоняя поглубже назойливое ощущение глухого стыда.

Та пожала плечами и прошла на кухню, так что Владимиру ничего не оставалось, кроме как пойти за ней. Елена Викторовна села за стол и кивком указала на пустой стул. Владимир сел. Нужно было что-то сказать, раз уж он пришел.

– Я не знал, что у вас такая ситуация… с девочкой…

– А что это меняет? – резко ответила Елена Викторовна.

– Есть американский аналог, – с готовностью начала Дубровский. – «Протиксол», кажется. Я знаю, он довольно дорогой… Я хочу предложить вам оплатить курс лечения вашей дочери.

Она подняла брови, будто говоря: «Вот оно теперь как?» Владимир ожидал, что Елена Викторовна ответит – рассыплется в благодарностях или с гордостью откажется и выгонит его вон, но к молчанию он был никак не готов. Но нет. Елена Викторовна встала, вытащила из рассохшегося шкафчика чашку. Пока чайник кипел, она пересыпала печенье из пачки в тарелку, а потом поставила ее на стол. Владимир невольно вспомнил свою мать – она ровно с таким же сухим молчанием готовила сыну обед, когда обижалась на него.

– Так как вы смотрите на моё предложение?

Чайник засвистел. Елена Викторовна залила заварку кипятком, опустилась на свой стул и посмотрела Владимиру прямо в глаза.

– Я не возьму от вас ни копейки, Владимир Андреевич. Вам придётся жить с принятым вами решением. На вашей будет совести, не откупитесь. Лучше пейте чай, остынет, – и надкусила сухое печенье.

Вечер этого дня выдался свободным. Владимир смотрел сверху вниз на город из своего окна, а тишина, стоявшая в квартире, принесла ему тяжелое удовлетворение.

Мобильный завибрировал и пополз по столу. Олег ткнул Владимира локтем и стрельнул взглядом, мол, приди в себя уже и вернись к нам. Дубровский натужно улыбнулся клиенту, схватил телефон и с невероятным облегчением вышел на свежий воздух, после чего, не глядя на экран, взял трубку.

Егоровна, то и дела всхлипывая, невнятно затараторила что-то про сердце, аварию, суд и почему-то остывающий суп. Владимира словно окатили холодной водой.

– Не отходи от него, ни на шаг, я тебя умоляю! Просто будь с ним рядом! Я все оплачу, не переживай! Уже еду!

Дубровский сделал шаг к двери кафе, но тут же мысленно послал к черту обоих и ринулся к машине. За витриной, развалившись на стуле, сидел Олег, то и дело зыркая на улицу в ожидании Владимира. Увидев, что тот уходит, он разинул рот, но было уже поздно – Владимира и след простыл. Чудом миновав пробки, Дубровский выехал за МКАД – дороги были почти пустые, поздний вечер как-никак.

Отца Владимир видел последний раз очень давно – он и не мог точно сказать, когда именно это было? Летом? Весной? Владимир все обещал себе, что в следующие выходные доберется до Кистеневки, но каждую пятницу вспоминал, что у него имеются куда более важные дела – обед с очередным клиентом, Лара хотела новые туфли, уже куплены билеты в театр. И визит переносился на неделю вперед, потом на после праздников, потом – на отпуск, потом – на неизвестно какой срок.

Мама Владимира умерла от скоротечной болезни, когда ему было всего 12 лет, и мальчик остался на руках у Андрея Гавриловича и сердобольной Егоровны – оба они с грустью отмечали, что Володя замкнулся в себе и погрузился в придуманный им фантазийный мир с другими родителями, другим домом и друзьями. С настоящими друзьями у мальчика как-то не клеилось, школьные учителя тоже не выражали восторгов по поводу его успехов. И Андрей Гаврилович решил, что сыну нужна встряска – недолго думая, он отдал его в кадетский корпус, который, к его удовольствию, действительно заставил Владимира измениться самым радикальным образом. Замкнутость и настороженность к людям не исчезли, но появился какой-то внутренний стержень – лучше всего это было заметно, когда он в редкие увольнительные приезжал в Кистеневку: подросток стал рассудительным, а суждения его об окружающем мире и населяющих его обитателях отличались отточенностью формулировок и какой-то излишней взрослостью. Дубровскому-старшему это нравилось – он не замечал, что мальчик совершенно перестал делиться с ним секретами и исподволь спрашивать совета, как это часто делают дети, рассказывая какую-нибудь историю про «одного своего друга». Владимир блестяще закончил кадетский корпус и поступил на юридический, где также был среди лучших во всем, что касалось учебы, спорта и всякого рода общественных нагрузок. И только с девушками у Дубровского-младшего в студенческие годы не складывалось до такой степени, что его близкие приятели (недостатка в которых у него не было) всячески подкалывали его, предлагая познакомить с «интересным мужчиной».

Все изменилось в США, куда блестящего студента по обмену послали доучиваться в большой, но заштатный университет посреди бескрайних кукурузных полей Айовы. Владимира быстро взяли в оборот тамошние девушки, выгодно отличавшиеся от однокурсниц Владимира полным отсутствием матримониальных планов на долгие годы вперед, а потому куда более раскрепощенные во всех смыслах этого слова.

Спустя два года Дубровский-младший вернулся в Москву плейбоистым, уверенным в себе молодым человеком, интересы которого сводились к карьере и веселой холостяцкой жизни. Первое задалось сразу – из мальчика на побегушках он быстро выбился в партнеры крупного адвокатского бюро, а спустя еще три года открыл свое дело, преимущественно обслуживая корпоративные сделки по слиянию и поглощению. Что же до веселой холостяцкой жизни, то она проистекала неровными запоями – Владимир то пускался во все тяжкие, проводя ночи напролет в модных кабаках и на квартирах подружек, то на месяцы пропадал из виду, по уши погрузившись в дела очередного клиента. Отец не то чтобы был на периферии сознания – он был из какого-то другого мира, совершенно Владимиру чуждого. У них практически не было общих тем для разговоров, не было общих интересов и переживаний. Поэтому Владимир время от времени дежурно звонил, чтобы поинтересоваться здоровьем отца. А поскольку Андрей Гаврилович никогда не был говоруном, каждый такой звонок заканчивался в середине второй минуты – односложные ответы быстро лишают стандартные вопросы даже видимости смысла. И все же отец и сын любили друг друга, и знали об этом, и помнили об этом – просто не общались.

Снова зазвонил телефон. Владимир хотел сбросить, а после и вовсе выключить его к чертям, но звонившей оказалась Лара.

– Ну, и куда ты пропал? – спросила она, словно они и не ссорились вовсе. На заднем фоне стоял еле различимый гомон. – Чего вечером делаешь?

– К отцу еду.

– Ясненько-понятненько, – с нескрываемым разочарованием произнесла Лара.

– Лара, – сказал Владимир и сделал паузу в попытке сохранить спокойствие. – Лара, у меня папа при смерти, ты понимаешь?

Осознание того, что он взаправду может и не увидеть своего отца, может опоздать, накатило только сейчас.

– Ну я же не знала, – без всякого сожаления сказала Лара. – А когда обратно?

– Вот сейчас доеду, быстренько пристрелю его, чтоб не мучился, и сразу к тебе. Ты меня будешь ждать, малыш?

Лара что-то пробормотала. Послышались короткие гудки.

До Кистеневки было четыре часа езды. Дубровский сильнее вдавил газ. Остановят – и черт с ним.

Он гнал по трассе, а когда показался поворот на Кистеневку, вдруг почувствовал, что ужасно хочет спать. От недосыпа стало зябко, а веки потяжелели. За лесом стояла яркая зимняя луна.

Из-за поворота выплыла бензоколонка с припаркованной рядом фурой, вздымающейся над маленьким домиком, который при ближайшем рассмотрении оказался кафешкой со странным название «Дупло» – уместнее было бы назвать это заведение «Дыра». Дубровский вышел из машины – ноги и спину нещадно ломило, сердце глухо стучало в груди. Дверь кафе скрипела несмазанными петлями и неплотно смыкалась с косяком, впуская внутрь безостановочный поток холодного воздуха.

В помещении было темно. За одним из столиков клевали носом два грузных дальнобойщика в промасленных кепках. За стойкой сидела пухлая женщина, утопив лицо в ладонях.

Хлопок двери вытащил ее из полудремы.

– Можно кофе? – спросил Владимир. – Черный, три ложки сахара, с собой.

– Тары навынос нет, – ответила буфетчица, недовольная тем, что ее разбудили. Она сонно хлопала большими и довольно бессмысленными глазами.

– А на безвыноса есть?

Выплеснув в рот липкий от сахара кофе, Дубровский расплатился и выше. На улице совсем посветлело. До Кистеневки осталось всего ничего.

Владимир миновал знакомый пролесок, и вот на холме показалась деревня – покосившиеся домики, вызвавшие обрывки воспоминаний о детстве, отце, рыбалке и прочих проявлениях той жизни, которая давным-давно закончилась.

Наступило раннее утро. По единственной большой улице бродили люди, а сама Кистеневка напоминала раскуроченный муравейник. У дома отца стояла машина «Скорой помощи», и ее невыключенная мигалка заставила Владимира почувствовать себя еще хуже.

На крыльце, перебрасываясь какими-то обыденными фразами с Кузнецовым, стоял врач в пуховике поверх халата и стряхивал в утоптанный снег сигаретный пепел. У ворот мыкалась целая толпа – то и дело кто-нибудь из них бросал взгляд на дом, ожидая приговора.

Владимир сдержанно кивнул всем сразу, и, даже не закрыв машины, взбежал в дом. Кузнецов приветственно помял ему руку, врач нахмурился, выражая таким образом свое сочувствие.

Егоровна, столкнувшаяся с Владимиром на кухне, припала к его груди и хотела было завыть, но сдержалась, чтобы лишний раз не будить Дубровского-старшего.

Владимир прошел в избу. Отец лежал в кровати, вытянув как-то стремительно иссохшие руки поверх ватного одеяла, и не нужно было быть врачом, чтобы понять, как он плох.

Дубровский-младший тихо подошел к кровати. Андрей Гаврилович открыл глаза.

Успел. Успел.

– Папа. Как ты?

– Быстро ты, – ответил Андрей Гаврилович, щурясь.

Владимир опустился на край кровати. В груди ныло. Отец выглядел так, будто умер уже сутки назад.

Вскоре Дубровский-старший погрузился в некое подобие сна. В избу заглянул врач и поманил Владимира пальцем. Оба вышли на крыльцо и закурили.

– Может, в Москву? – без особой надежды спросил Владимир.

– Да никуда он не поедет, – произнес Кузнецов и покачал головой. Вдруг он уставился куда на дорогу. – А вот и сам пожаловал, – хмыкнул.

Владимир обернулся. По дороге неторопливо полз черный «Хаммер».

– Андрей Гаврилычу это сейчас, как собаке «здрасьте», – вставил свои пять копеек врач.

На лице Кузнецова отразилось нескрываемое отвращение. Владмир хотел спросить, что, собственно, произошло, но решил, что важнее сейчас предупредить отца.

– Пап, – прошептал он, склонившись к отцу. – Там дядя Кирилл… Троекуров приехал…

Андрей Гаврилович вдруг дернулся, точно от судороги, и вытаращил глаза в потолок.

– Выйди, – его голос буквально звенел. – Я сам… Оставь меня с ним…

Владимир с горечью взглянул на отца и послушно удалился.

Кирилл Петрович, тяжело дыша, вскарабкался на крыльцо. Он остановился, чтобы утереть вспотевший лоб, когда полиэтиленовый пакет в его руках лопнул и продукты покатились по грязному снегу. Кряхтя, он скорчился, собрал свертки в охапку и снова пошел наверх.

У ворот, царапая взглядами спину Троекурова, сбились в кучу кистеневцы.

Егоровна, завидев Кирилла Петровича, молча отступила вглубь кухни. От входной двери до спальни расстояния было метров десять, и за эти двадцать шагов Троекуров, сжимая в руках гостинцы, так и норовившие выскользнуть из его объятий, успел подумать о том, что даже на войне, где они с Дубровским плечом к плечу ни на секунду не забывали о том, что могут и не дожить до завтрашнего утра, ему не было так страшно. Это был не отчаянный страх, неизменно ассоциировавшийся у Троекурова с войной, а иной, доселе незнакомый. Какая-то смутная брезгливость по отношению к самому себе, к этому проклятому ананасу, который у самой двери снова упал с глухим стуком, охватила его пополам со стыдом и боязнью того, что предстояло увидеть там, в комнате.

Андрей Гаврилович лежал на кровати без движения, так что Кириллу Петровичу даже показалось, что тот уже не здесь. «Может, оно и к лучшему», – подумалось Троекурову. Однако что-то в самой позе больного, во вздувшихся венах на запястьях, говорило о том, что Дубровский-старший еще жив. Его ноздри еле заметно раздувались. Троекуров вывалил ворох продуктов на комод, нечаянно опрокинув кривой бюстик Пушкина.

– Ну что, старый пес, допрыгался?

Дубровский смолчал, только грудь рвано вздымалась под одеялом.

– Вот, – пробормотал Троекуров, – принес тебе фруктов… И еще кой-чего, – добавил он, извлекая из очередного пакета замысловатую бутылку водки в форме автомата Калашникова.

Пальцы Дубровского задрожали, а сам он даже не побледнел, а пожелтел.

– Все-все, – успокоил его Троекуров. – Молчи… Не психуй, погорячились мы оба. Ну и ты, конечно, хорош, – сказал он буднично, словно они сидели в гостиной троекуровской усадьбы после удачной охоты. Сказал так, словно все было абсолютно нормально. Бутылка водки, должная привнести в их встречу еще больше «нормальности», тут же была тоже отложена на комод. Троекуров вдруг увидел в ней нечто болезненно нелепое и неуместное. Как ему только в голову пришло принести умирающему Дубровскому эту чертову бутылку? О чем он вообще думал?

Серый рот Андрея Гавриловича исказился – он пытался что-то сказать.

– М-м-мра… – зашептал он, но даже на единое слово сил не хватало.

– Что говоришь? – наклонился к нему Троекуров.

Старик открыл веки. Белки залила нездоровая желтизна, глаза были мутные, как у умалишенного.

– М-мразь, – отчетливо проговорил он.

Троекуров резко распрямился и сжал губы.

– Дурак ты, Андрей Гаврилыч, – подумав, сказал он. – Дураком родился, дураком жил, дураком и…

Но закончить не успел – Андрей Гаврилович сжался в конвульсии, захрипел, глаза его потеряли осмысленное выражение и закатились.

Он пару раз втянул ртом воздух с неприятным свистящим звуком, точно кто-то душил его, и в следующую секунду совсем затих.

– Андрей! – Троекуров схватил Дубровского за плечи и тряхнул – тот оказался удивительно тяжелым.

– Прости, Господи, – сказал Кирилл Петрович, глядя в мертвые глаза. Он дотронулся до лица покойника и бережно опустил тонкие веки.

Бросив последний взгляд на друга, Троекуров, стянув с комода бутылку, вышел.

– Иди туда, – обратился он к Егоровне, все еще стоявшей у плиты. – Ты нужна…

Владимир нетерпеливо кружил по комнате, то и дело выглядывая в окно. Кузнецов курил сигарету за сигаретой, обдавая дымом врача, который каждый раз морщился, но претензий, видимо, не предъявлял.

Троекуров, понурив голову, вышел на крыльцо, сказал что-то врачу и Кузнецову, после чего врач поспешно скрылся в сенях. Владимир, все это время сидевший на кухне, завидев напряженную спину врача, бросился за ним в спальню отца. На пороге ее он столкнулся с Егоровной – она без слов повисла у него на шее, давя в себе всхлипы. Врач посторонился, предоставляя Владимиру право пройти первому. Дубровский толкнул тяжелую дверь. Отец все так же, с закрытыми глазами, лежал на кровати, но вся его поза, заострившиеся черты лица и цвет кожи говорили о том, что его здесь уже нет. Мертв.

Владимир на ватных ногах доковылял до кровати, опустился на колени и прижался губами к все еще теплой, но ощутимо неживой руке отца. Пол скрипнул. Владимир оглянулся. Кузнецов впервые на его памяти стянул свою шляпу. Он постоял, глядя на покойника, около минуты и исчез, оставив сына наедине с телом отца.

Троекуров тем временем отгонял кистеневских детишек от «Хаммера».

– Ну полно вам, полно, – погрозил он пальцем мальчишке, взобравшемуся на капот. Мальчик улыбнулся щербатым ртом и спрыгнул на землю.

– Эй, – окликнули Троекурова.

Кузнецов с задранным подбородком оказался у него прямо за спиной.

– Володя к тебе не выйдет, – выдохнул он Троекурову в лицо. – Не хочет, – и добавил с веской и жаркой злостью. – Пошел вон отсюда.

– Что? – смешался Кирилл Петрович. Улыбка, предназначенная мальчику, мгновенно исчезла.

– Вон. Пошел. Сука, – отчеканил Кузнецов, вкладывая в эти три слова всю ненависть, накопленную им за много лет.

Троекуров отшатнулся, но тут же взял себя в руки, ответив Кузнецову с такой же ненавистью, к которой примешалась угроза:

– Зря ты так, майор. Зря.

Он отшвырнул в грязный снег стеклянный Калаш и тут же поскользнулся на льду. Кузнецов отозвался сдавленным смешком. Спина Троекурова тут же выпрямилась, деревянной походкой он направился к «Хаммеру». Вокруг него, то и дело припадая на передние лапы, кружила безродная деревенская собака – Троекуров пнул ее.

Под локтем Кузнецова проскочил Вася, младший сын Егоровны, – деревенский дурачок. На шее его болтались наушники плеера. Вася подхватил брошенный Кириллом Петровичем стеклянный «калаш» и, издавая вопли, отдаленно напоминающие пулеметную очередь, побежал за машиной. Собравшиеся у ворот люди молча наблюдали, как Вася, растолкав кистеневцев и оглашая окрестность своими радостными воплями, выскочил на дорогу. Одна из женщин, стоящих в первом ряду, вцепилась в руку своей соседки и вдруг протяжно, по-животному, завыла.

Похороны прошли тихо.

Отпевали Дубровского-старшего в местной часовне. Покойного тут знала каждая собака, так что в помещении было душно, а многим, из тех, кто пришел проститься с Андреем Гавриловичем, пришлось всю службу простоять во дворе. Сначала все шло тихо и гладко, но в какой-то момент священник с покрасневшим от пьянства кончиком носа вдруг забыл слова – то ли потому, что хорошо выпил накануне, то ли от горя. С минуту все молчали, даже хор, и именно в этот момент Владимир вдруг в полной мере осознал, что произошло. Тоска напополам с яростью комком встала у него в горле, а Кузнецов, заметив выражение лица Владимира, горько оскалился.

Андрей Гаврилович лежал в гробу, заваленный еловым лапником. И цветами – преимущественно комнатными, потому что иных в деревне достать было невозможно. Его восковое лицо было острым, а между бровей проходила глубокая морщина. Глядя на нее, Владимир тут же вспоминал о Троекурове, о его толстом лице, лучащемся сытостью, и Дубровского-младшего буквально передергивало от злости.

Процессия медленно прошла через все деревню. Владимир шел за гробом, а впереди бежали деревенские мальчишки. Замыкало шествие подобие почетного караула из пятерых солдат с ружьями и офицера, спешно откомандированных местным военкоматом.

В толпе то и дело кто-то всхлипывал, люди шептались, мужчины сочувственно хлопали друг друга по плечам. Всем было понятно, что что-то закончилось навсегда, осталось только понять, что именно.

Кузнецов, который предыдущим вечером, бродя по комнате из угла в угол точно волк, пересказывал Владимиру события последних дней, нес гроб. В отличие от большинства, он прекрасно знал, что смерть Андрея – лишь первое событие в цепочке, и не пройдет и дня, как подосланные Троекуровым люди вернутся. А что делать тогда – неизвестно.

…Земля на кистеневском кладбище промерзла – раскапывание могилы, казалось, длилось бесконечно, но домой никто не ушел. Люди терпеливо смотрели, как деревенские мужики спешно докапывают яму.

Владимир хотел сказать хоть что-нибудь, но слов не было. Он только разжал пальцы, и первый ком мерзлой земли ударился о крышку гроба.

Привалившаяся к плечу Владимира Егоровна дала волю слезам и вся забилась от рыданий.

– Прощай, Андрей Гаврилович. Пусть земля тебе будет пухом, – сказал Кузнецов, сминая в руках свою шляпу. Ветер ворошил редкие волосы на его голове.

Солдаты дали залп. Все было кончено.

После народ стал стекаться в деревенский клуб, где еще две недели назад Андрей Гаврилович вел очередное собрание. Длинный стол был уже накрыт – каждый кистеневец принес что-нибудь из дома. Из-за тесноты люди сидели бочком друг к другу. Владимир стоял у самого входа и безотчетно ощущал себя чужим – ведь все эти мужчины и женщины, казалось, знали его отца куда лучше, чем он сам.

Кузнецов, а следом за ним и другие по очереди поднимались, пытались что-то сказать и, не в силах найти нужных слов, синхронно выпивали не чокаясь. Владимиру же сказать было нечего. Он помнил отца из своего детства – как тот обучал его математике, как проверял его домашнее задание, как прощался с ним, когда отправлял на учебу, и еще ряд мелких и совершенно неважных сейчас эпизодов, которые в очередной раз заставляли Владимира подумать о том, что он, в сущности, так никогда и не познакомился по-настоящему с Андреем Гавриловичем.

К реальности его вернул телефонный звонок. В прострации, не глядя на экран, Владимир взял трубку.

– Да, Олег, – сказал он в ответ на стандартные соболезнования. – Спасибо.

Закончив с сочувствиями, Олег тут же напомнил, что Дубровский уже пропустил одно важное дело, завтра пропустит следующее.

– Да понял я, не дергайся, – отозвался Владимир. – Договор и файлы у меня, завтра вечером я буду в Москве. Давай. Да не провалим мы ничего, – отмахнулся он.

Владимир уже хотел бросить трубку, как вдруг его пронзила мысль, заставившая продолжить разговор.

– Олег, погоди! Олег! Слушай, ты у компьютера? Посмотри, какие там нормы по 16-й и 49-й Земельного. Можешь? Есть время? Хорошо. Я жду.

Олег что-то пробормотал в ответ, но отказывать не стал.

– Да-да. Я тут. Я так и думал. Слушай, скинь мне это по мылу, хорошо? Спасибо, Олег. Ну, всё, давай, до скорого. Да, да я понимаю, что не знал. Ну, всё. Давай. Давай.

Сомнения Владимира оправдались. Он всегда знал про Троекурова, что тот – человек со связями и при желании добьется всего чего угодно, но никогда не думал, что Кирилл Петрович способен на такую подлость.

Кузнецов махнул Владимиру рукой, приглашая сесть рядом. Тот послушался. Прямо перед ним между тарелками и рюмками стояла фотография отца. Он стоял на крыльце своего дома и улыбался, глядя в камеру, глядя прямо в глаза Владимиру.

Люди тихо переговаривались и ели, время от времени кто-нибудь брал слово. Какая-нибудь баба то и дело начинала всхлипывать, старики вспоминали молодость, а Слухай, муж Егоровны и давний друг Андрея Гавриловича, о чем-то тихо спорил со своим соседом Савельевым, который в кистеневском хозяйстве был главным механизатором.

– Ну зачем ему вся эта хрень деревенская? – сказал Слухай и немедленно выпил, отчего его испитое лицо приобрело живость. – Косилки, молотилки. Он городской, московский, загонит технику, и с концами. И правильно сделает. Ещё тачку себе новую купит.

– Не, не бросит, хорошая ж техника – ты б загнал? – причмокнул губами Савельев и почесал затылок. – И потом – мы, тоже… люди всё-таки. Не бросит он нас, – сказал он и усердно закивал головой.

– Вот ты чудак-человек, Ром, – усмехнулся Слухай без всякой радости. – Да кто ж его нанимал тебя пасти…

Савельев хотел еще поспорить, но тут Кузнецов постучал вилкой по стакану, призывая собравшихся к тишине.

– Ну давай, скажи хоть что-нибудь, – зашептал он Дубровскому на ухо.

Владимир поднялся и начал:

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам… Что пришли. И вообще. Я просто хотел сказать, чтобы вы знали… Это еще не конец.

Люди жадно взглянули в его лицо. Савельев многозначительно ткнул Слухая под ребра.

– Я посмотрел бумаги из суда. Дело было проведено с нарушениями. Всё это незаконно, приговор незаконный. Мы будем бороться. Отец бы этого хотел… И выиграем.

По комнате пробежал шепоток. Владимир сел на свое место и внимательно посмотрел на фотографию отца, словно ожидая одобрения. Слухай только поморщился и на ухо сообщил Савельеву, что от этих слов толку мало.

– Ты это всерьёз? – Кузнецов поднял брови и налил Дубровскому еще водки.

Они выпили не чокаясь.

– Я считаю, что это реально, – ответил Владимир, перебирая в голове присланные Олегом документы.

Кузнецов хотел спросить еще что-то, но тут с улицы раздался шум. Кто-то перекрикивался и переругивался, потом раздался гул мощного автомобильного мотора и снова голоса.

На слякотной дороге, прямо у самого клуба, стоял небольшой автобус, а за ним – старый бульдозер с ковшом, полным грязного снега. Чуть дальше, у дома Дубровских, была припаркована хлипкая «Газель». Рядом с ней человек в форме, мрачно озираясь по сторонам, говорил что-то в рацию. Кистеневские высыпали на крыльцо – женщины тихо шептались, мужчины хмурились. Они тут же поняли, что к чему. Человек в форме, который, видимо, был тут командиром, широко махнул рукой, и из автобуса стали выбираться омоновцы в черных шлемах.

– Рассредоточиться! – рявкнул начальник. – Оцепить территорию!

Владимир протиснулся вперед и как был, без пальто, бросился к автобусу.

– Что здесь происходит? – спросил он.

Тусклое закатное солнце оставляло яркие блики на опущенных забралах шлемов. Командир ОМОНа не обратил на Владимира ни малейшего внимания.

– Ну что, доволен? – кричал он водителю «Газели». Тот испуганно вцепился в руль. – Говорил же тебе, засветло не успеем, нет, он в объезд всё равно пошёл!

Тут он оценивающе посмотрел на Дубровского и наконец-то удостоил его вниманием.

– У нас приказ начать принудительную эвакуацию населения и снос незаконных застроек.

– А бойцы зачем? Сами не управитесь? – с сарказмом спросил подоспевший Кузнецов. Он подошел к командиру отряда вплотную и без всякого стеснения уставился ему в глаза.

– Кто такой? Фамилия? – произнес начальник сквозь сжатые зубы.

Дубровский положил Кузнецову руку на плечо, но тот был пьян и уже завелся.

– Фамилию тебе? – выдохнул он омоновцу прямо в лицо. – Фамилия моя Кузнецов, Николай Степаныч, гвардии майор в отставке, 136-я танковая, 86-й год, Кандагар, Сангин, Герешк, Лашкаргах, представлен к государственным наградам, восемьдесят девятый год…

Кодманир ОМОНа только усмехнулся.

– Ланно-ланно, успокойся…

– …ранение грудной полости, запас с почестями по состоянию здоровья, – сказал Кузнецов и задрал подбородок. – А ты что скажешь? Ты кто такой? Гроза старушек с красными флагами?

Владимир снова дернул Кузнецова за рукав, но тот сбросил его руку. Лицо командира ОМОНа налилось красным. Дело шло к драке.

– Да ты… – с его губ слетали ошметки слюны.

– Эй, тихо, тихо. Полегче. Успокойся, Николай, – вклинился Дубровский. – Дай мне сказать. Капитан, это ошибка. Не можете же вы всерьез начать эвакуацию именно сейчас. Мы с похорон только…

Тем временем Савельев, до этой минуты стоявший без движения, скатился с крыльца и подбежал к ним.

– Гражданин начальник! – умоляющим тоном начал он. – Мил человек! У нас поминки тут, похороны – человека дорогого хороним, достойного, афганца. Отца вон его. Дубровского Андрея Гавриловича. Мужики, – обратился он к омоновцам у автобуса, – вы не люди, что ли?

– Да у меня приказ… – Командиру явно стало неловко.

– Тут похороны, – воздел руки к небу Савельев. – Понимаешь, чудак-человек? Чего вы, сейчас людей прямо из-за стола разгонять и эвакуировать будете? Поминки у нас. Ну?

– Ну зачем же из-за стола… – нехотя согласился капитан.

– Не по-русски как-то, – закивал Савельев. – Сядьте с нами. Выпейте. По-людски. Давайте. Помянем. Давай, ребят.

Командир ОМОНа в раздумьях поглядел на своих ребят. Те озирались по сторонам – они явно были не против предложенного Савельевым плана. Кузнецов, поняв, что драки точно не будет, исчез внутри клуба.

– Ну, вы всё равно же ночью сносить ничего не будете! Что вам сейчас, обратно поворачивать? Уже здесь заночуете, в ангаре. Там тепло.

Командир посмотрел на небо, потом снова на своих бойцов, на толпу перепуганных женщин у крыльца и махнул рукой.

– Ну, ладно. Раз такое дело. Ты меня пойми – я ж тоже не просто так. Приказ у меня…

– Приказ есть приказ, – согласился Савельев. – Но тут сам видишь…

Омоновцы тем временем уже стянули свои шлемы и, не скрывая радости, пошли к клубу. Широкоплечие и высокие, они казались слишком большими для маленького клубного помещения. Кузнецов мрачно рассматривал их со своего места.

Пока омоновцы ели, никто и не притронулся к тарелкам. Наступившая тишина была острой и враждебной. Омоновцы будто не замечали этого – они скребли ложками и пили водку, кто-нибудь из них то и дело довольно улыбался себе в кулак.

Дубровский сел рядом с Кузнецовом.

– Ишь ты, – процедил Кузнецов. – Стервятники.

– Ну, – начальник ОМОНа шмыгнул носом. – Помянем покойника, – и выпил залпом.

Две женщины, сидевшие с краю, молча поднялись и вышли. Егоровна, которая в воспоминаниях Владимира всегда была такой мягкой и гостеприимной, даже не пыталась скрыть злости. Она встала со своего места и стала собирать тарелки. Губы ее были сомкнуты в прямую линию.

– А ну, двинься! Расселся тут, как хозяин! – устало бросила Егоровна начальнику.

– Ты че, тётка? – спросил тот и плеснул себе еще водки.

– Какая я те тётка? Хозяйничают, как у себя дома! – она вцепилась в очередную тарелку и дернула на себя, но командир поймал ее за локоть.

– Эй, ты чего?!

– А ну, руки! – на глазах Егоровны заблестели злые слезы.

– В чём дело? – холодно поинтересовался Дубровский.

Командир ОМОНа поднялся во весь рост, не выпуская руки Егоровны. Та уже начала всхлипывать.

Кузнецов вскочил, будто бы только и ждал этого момента. Омоновцы замерли и даже перестали жевать.

– Прилично ведите себя! – сказал Дубровский.

– Да что я ей сделал такого?! – лицо полицейского налилось кровью – он как-то неожиданно быстро захмелел.

– Вы не у себя дома. На женщин руками махать.

– Да пошел ты!.. – засмеялся командир и уже хотел вернуться за стол, как вдруг Владимир толкнул его в грудь. Кто-то из омоновцев вскочил. Кузнецов весь подобрался, будто зверь, готовый с минуты на минуту прыгнуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.