Ариадна Гортинская
Падение проклятых

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

Не уходи смиренно, в сумрак вечной тьмы,

Пусть тлеет бесконечность в яростном закате.

Пылает гнев на то, как гаснет смертный мир,

Пусть мудрецы твердят, что прав лишь тьмы покой.

И не разжечь уж тлеющий костёр.

Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы,

Пылает гнев на то, как гаснет смертный мир.

Дилан Томас

Глава 1. Цикл начался
*Mire Kay – Industry*

Семнадцатое августа 1954 года. На ярко-голубом небе красовалось совсем немного белоснежных облаков, которые уносил шепчущий ветер весны. К местному приюту города Лейпциг подъехала красная машина, из которой вышла молодая леди. Дверь автомобиля открылась, и из нее показался аккуратный мыс белой туфли. Эта загадочная особа обладала идеальной осанкой и ровной походкой. На солнце контрастно выражалась ее родинка на левой щеке и «медовые» глаза цвета древесины, сочетавшиеся с густыми волосами. Эту девушку звали Сабина Шмитц. Выйдя из машины, ее радостно встретила работница приюта и провела внутрь этого богом забытого места.

– Понимаете, мне нужен определенный ребенок, эту девочку к вам отправили примерно две недели назад, она связана с той нашумевшей историей из газет и родилась прямо перед этими ужасающими событиями.

– Кажется, я поняла, про кого вы, только вот странно: ее, наоборот, все обходят стороной, почему ваш выбор пал именно на нее? – поинтересовалась пожилая работница, чьи седые локоны отдалено напоминали снег.

– Это важно? – процедила посетительница.

На это старушка непринужденно промолвила:

– Следуйте за мной.

Стук каблуков раздался по длинному серому коридору, с потолка которого медленно падали капли. Древняя штукатурка отваливалась прямо на глазах. Приют находился на месте, где раньше было болото, посему сырость здесь властвовала над всем, забирая соки жизни в свои владения.

Зайдя, наконец, в нужное помещение, где стоял жуткий детский крик, Сабина на секунду застыла. Она повесила свой пристальный взор на одну девочку с огненными, еще еле пробивающимися волосами на своей розовой макушке. В отличие от остальных детей, малышка не издавала ни писка. Ее кроватка стояла в самом углу и на нее единственную не попадал солнечный свет из грязного разбитого окна. В голове Сабины прокручивались случайные кадры, словно эта маленькая девочка обладала некой сильнейшей способностью завладевать разумом. Сознание окунулось в холодное море дежавю, заставившее стаю мурашек появиться на коже.

– Ее зовут Франциска, – тихо промолвила работница. – Ужасно наблюдать за тем, как ребенка никто не хочет приютить, и с учетом того, что девочка провела тут первые недели своей жизни… – женщина громко и томно вздохнула.

– Я забираю ее с собой, – уверенно произнесла Сабина, после чего к ней был прикован удивленный взгляд собеседницы. Та улыбнулась и метнулась к маленькой Франциске. Аккуратно взяв ее на руки, прижав к груди, она поднесла ее женщине. У девочки были изумрудные очи, так напоминавшие Сабине одного близкого ей когда-то человека. Рассматривая «космос» лица ребенка, она не заметила, как ее отчаянно пытается позвать работница, которая уже стояла в проеме дверей.

В кабинете Сабина представила свои документы и вместе с персоналом заполнила нужные бумаги. Не успев спуститься по последним ступенькам лестницы выхода, ее окликнула мадам.

– Подождите, я кое-что забыла! Письмо! Оно было с ней! – запыхавшись от бега, выкрикивала она. – Я полагаю, это от ее матери, ибо фамилия та же, что и у Франциски.

– «От Генриетты Фертих», – тихо прочла вслух Сабина, дотрагиваясь своими тонкими пальцами до ветхой бумаги. – Да, это от нее.

– Откуда вы знаете, кто ее мать? – недоумевающе спросила собеседница.

– Долгая история, боюсь, у меня нет на это времени.

– Ладно… прошу прощения за свою бестактность, но всего одна просьба… Пускай девочка сама откроет письмо, когда придет время.

– Да, конечно. Вижу, она вам дорога… Думаю, стоит сказать, куда мы отправляемся… – подняв свой острый подбородок, заинтриговала девушка, смотря на полные интереса глаза работницы. – Мы поедем в Швецию, поскольку я там живу. В Германию приехала к сестре и заодно решила взять ребенка на воспитание. Давно мечтаю о детях, но, к сожалению, здоровье не позволяет.

– Сочувствую, но уверена, Франциске повезло с вами, удачи!

– Благодарю, и вам того же!

После этого недолгого разговора теперь уже мама и дочь сели в машину, чьей следующей остановкой будет Гётеборг – город на юго-западе Швеции, в котором проживала и усердно работала медсестрой Сабина Шмитц.

Их вез её знакомый, который сам держал курс на Карлстад. Путь был длинным и в сумме составил целых 10 часов. Как ни парадоксально, но маленькая Франциска почти не плакала, всю дорогу она находилась в руках матери и, видимо, ей наконец-то стало хорошо. Их стезя обогнула долины, города, поля, после которых пришлось переплывать на пароме из Дании в Швецию. В Швеции тогда вечно моросил небольшой дождик. Девочка порой очень внимательно следила за бегущими каплями воды на окне автомобиля, пока Сабина восхищалась ею.

После столь длительной дороги они с нетерпением подъехали к дому. Это был благоприятный район Туве, находившийся на небольшой пригорке, вокруг которого простирались леса и пшеничные поля. Очень умиротворенное и достаточно спокойное место. Сам дом Сабины был довольно миниатюрным и уютным, его деревянные стены были окрашены в синий, а наличники – в молочно-белый. Поскольку Сабина с Франциской приехали поздней ночью, то первым делом мама покормила ее и уложила спать. Детскую сделали заранее, ибо уже давно было известно, что хозяйка дома приедет обратно с пополнением. Комната располагалась на втором этаже, в ней находилось несколько окон, в уголке стояла деревянная кроватка-люлька, рядом с которой были маленький стол и стул, а также игрушка-конь, на котором можно было качаться. Франциска должна дорасти до него, а пока ее уделом были старания уснуть в новом теплом доме. Сабина покачивала люльку и нежно пела ей колыбельную, пока та в один момент не уснула.

Ночь была чудесна, стая светлячков летала вокруг дома, создавая ощущение дышащей сказки.

Наутро, в 6 часов утра, у Сабины сработал будильник и разбудил не только ее, но и Франциску, после чего ее разрывающий вопль просочился сквозь стены.

«Тихо, тихо, всё хорошо», – шепот точно шелковой простыней успокоил шипы её испуга.

После завтрака Сабина отправилась к соседке, дабы узнать, есть ли у той возможность последить за ребенком в ее отсутствие.

Постучав белыми костяшками по деревянной двери дома напротив, Сабина услышала шаги:

– Добрый день, Сага! Давно не виделись.

– Здравствуй, дорогая! – Милая бабушка крепко обняла её как свою родную дочь. – Ох! А это еще кто тут у нас? – воскликнула она, заметив на руках Сабины маленькое дитя, к которому тут же потянула свои нежные старческие руки.

– Помните, я рассказывала вам, что очень хочу стать мамой… Это наконец свершилось! Её зовут Франциска. – она так искренне говорила эти слова, будто они были её защитой от страшных воспоминаний.

– Какое чудо! Поздравляю вас!

– Спасибо! Я пришла к вам по причине того, что не могу оставить её одну во время моего пребывания на работе. Не могли бы вы побыть с ней? Обещаю, плата будет достойной…

– Чушь! Никаких денег я с вас не возьму, милочка! Не беспокойтесь, с ней всё будет хорошо! А пока поспешите, а то опоздаете на работу!

– Хорошо, не знаю, как вас отблагодарить! – трепетно промолвила Сабина, отдавая женщине на руки ребенка. Она моментально развернулась и рванула в сторону остановки, к которой уже подъезжал нужный автобус.

Сага с улыбкой посмотрела ей вслед, а затем на девочку:

– Пойдем в дом, а то сейчас, кажется, дождь начнется.

Они зашли внутрь и буквально через несколько секунд темные тучи все-таки плеснули своими слезами на окрестность, издавая уютный шум по крыше.

Было тепло, камин прогревал и освещал всё пространство. Интерьер дома невольно внушал, что здесь живет волшебница-художница. Насчет первого угадать нельзя, ибо лишь наличие странных фигурок и сухих растений на полках не могло подтвердить догадки. А второе было правдой, уж мольберты, утопающие в цветных мазках, уверяли о том, что Сага была художницей.

Женщина с ребенком на руках села на диван около окна. Оно выходило на чудесный вид Гётеборга, который напоминал собой кукольные макеты для съемок в кино. Спуск с их района – Туве, упирался в поля. Их бремя кончалось на выступающих горах в горизонте. Через них шел тоннель для поездов, и в одном месте он выходил наружу. В ту секунду оттуда как раз показался грузовой поезд. «Интересно, куда они все направляются?» – подумала Сага, усмехнувшись. Её полет сознания нарушило детское кряхтение. Она аккуратно поправила ткань, в которую была укутана девочка.

– Не думаю, что ты поймешь сейчас мои слова, но я верю, что где-то вся эта информация останется. Наши ощущения и ассоциации, корня которых мы не знаем, всегда исходят из жизни, которую мы не помним. Порой даже из прошлой. Так вот, милая Франциска, сейчас я поведаю тебе мою историю и расскажу, кто же я такая, хотя, скорее всего, мне придется рассказывать это снова лет так через пять.

Франциска с интересом смотрела на нее и грызла пуговичку на своей маечке.

– 14 мая 1890, в год, когда умер Ван Гог, родилась я – Сага Линдстром. Свое детство и отрочество провела в Стокгольме, родители настояли на том, чтобы я пошла в театральный, собственно, что я и сделала. Но сколько себя помню, всегда рисовала. Не важно, чем – маслом, акварелью, карандашом, красками сознания… – Она сделала глубокий вдох, стрельнув печальным взглядом вдаль. – Поступление в театральный было лишь галочкой для родителей, а моим смыслом жизни оставалась живопись. После 18 лет я съехала от семьи, бросила ненавистный институт и начала продавать свои картины. Родители сразу отреклись от меня, выжгли мое имя из семейного древа… Смешно, не правда ли? – Смешок вылетел из ее уст, и через секунду на ее лице снова появилась тень грусти. – Но честно, мне было всё равно, я просто шла к своей цели. И однажды мой труд начал давать плоды, мои картины продавались, и я была счастлива как никогда ранее. Я стала путешествовать по миру, продолжала жить искусством, и всё было достаточно обыденным, пока в Лондоне судьба не подарила мне одного человека – Джека Брауна, моего мужа и отца моих детей. Он тоже был художником, мы осуществляли совместные проекты, делали нашу квартиру, которая находилась в Лондоне, неким пристанищем творчества и любви в одном флаконе. А потом я забеременела двойней, и у меня родились замечательная дочка Кристалл и прекрасный сын Альпин. Мы постоянно куда-то ездили, посещали выставки… Эх, было время. Дети выросли и разъехались кто куда, а мы с Джеком решили переехать на мою родину – в Швецию, только не в Стокгольм, а в Гётеборг.

В этом доме мы создавали мир, не написанный ни в одних книгах, не показанный ни в одном фильме и не ощутимый ни одним человеком, кроме нас. Но однажды Джек оставил тут и свою душу, уйдя из жизни в возрасте 50 лет из-за врожденной болезни, которая начала прогрессировать.

По её умиротворенному лицу стекла слеза, что звонко пала на кожу дивана.

– Дети порой приезжают ко мне, но это случается редко, у каждого из них работа и ежедневная рутина. Вот я и осталась тут одна. Но будь у тебя возможность понимать всё мною сказанное, ты бы обязательно задалась вопросом, для чего я всё это тебе повествую. Но я отвечу прямо сейчас. Я хочу воспитать из тебя мечтателя. Ты кажешься лучиком света не только для меня в моей серой жизни, но и для всего мира, заросшего во тьме. Сама посмотри – ты подарила улыбку женщине, своей матери, которая всю жизнь была несчастна.

Сага погладила румяную щечку ребенка, который улыбнулся во все свои нагие десны.

– С ранних лет я буду приучать тебе, что мнение общества лишь закаляет, хоть и порой может сильно ранить, но всё, что не убивает нас, делает нас сильнее. И, конечно, искусство, чем раньше ты поймешь его, тем лучше. А пока ты еще маленькая, и мне кажется, что тебе пора кушать.

Сага взяла Франциску на руки, налила ей молока, после чего уложила спать.

День прошел моментально, она игралась с ней, читала ей сказки, а к вечеру пришла Сабина и забрала ее.

* * *

Время так и шло, всё было как обычно: Франциска оставалась у Саги, та читала ей книги, а по выходным она проводила время с матерью.

И вот прошло пять лет, за которые ничего не изменилось, за исключением Франциски.

На дворе май 1959 г., утром Сабина уехала на работу, оставив свою дочь соседке.

– Франциска, должна сообщить, что сегодня важный день, кажется, пришло время взять тебя с собой в поле, это будет твой первый долгожданный урок рисования.

– А можно взять с собой мишку? – У девочки выпала пара молочных зубов, отчего она сильно шепелявила.

– Да, можно, только не потеряй его. Я буду собираться, а ты пока сложи всё, что хочешь захватить с собой.

Сага взяла большой и маленький холсты, краски, кисти, воду и два круассана для перекуса.

Вещи были собраны, и вскоре художники вышли на охоту. На их улице они встретили знакомого, который ехал на работу в сторону поля. При виде их он остановился, открыл окно своей машины и весело произнес:

– Здравствуйте, Сага! Куда держите путь с холстами?

– Добрый день, Магнус! В поле, хочу поймать утренний свет, не могли бы вы нас довезти?

– Конечно могу, садитесь.

Они уселись в грузовик, аккуратно держа вещи. Магнус – приветливый мужчина с жесткой щетиной и мягким сердцем, жил в самом конце района Туве. Он работал на ферме, в пяти милях от дома. Каждый день ему приходилось ездить туда на своем старом голубом грузовике, чей бампер напоминал Франциске морду кота. Этот день был не исключением.

Они выдвинулись, съехали с пригорка их района и выехали на трассу, с правой части которой находилось нужное им поле. Свернув на узкую дорожку, Магнус высадил их, ибо дальше машине не суждено было проехать. Дорога была совсем недолгая, буквально 10 минут, поэтому это не сыграло особой роли.

– Спасибо вам, что довезли нас.

– Не за что, обращайтесь! – Магнус поправил козырек своей кепки и уехал в путь.

Сага, взяв Франциску за руку, отправилась в объятия поля.

Небольшой ветерок ласкал золотистые колоски пшеницы, которые напоминали Франциске о пророчестве, которое Сага когда-то ей поведала: «В синей одежде придет, посреди золотого поля встанет и, вновь людей объединив со свободой, в синий чистый край им покажет дорогу». Девочка не поняла смысл ее слов, но Сага уверила ее в том, что настанет время, и та обязательно ими проникнется. Из-за небольшого количества облаков виднелось солнце, а по небу летали гоняющиеся друг за другом ласточки. Сага поставила холсты и слегка наклонилась к Франциске.

– Я тебе уже рассказывала про разные направления в искусстве и говорила, что больше всего люблю творить в стиле импрессионизма, но я – это не ты, и ты со временем найдешь себя в живописи, а сейчас рисуй, как тебе велит сердце, можешь использовать яркие цвета, а можешь тусклые. Приступай, – объяснила Сага. Ей казалось забавным наблюдать за первыми шагами чьей-то молодой души в каком-то деле. Франциска смело взяла в руки краски и кисти, первым делом решив нарисовать небо.

Она пыталась добиться максимально светлого оттенка серого, с чем ей немного помогла Сага.

Процесс рисования шел полным ходом, девочка сильно нервничала, когда у нее не получались желанные образы природы. Ее пухлые щечки дулись, едва пигментированные брови сводились, а глаза страстно горели. В момент активного процесса она резко спросила Сагу:

– Почему у меня не получается? – Я совсем не художник, и ничего у меня не выйдет! – эмоционально высказалась Франциска, топая ногой.

– Милая, всё сразу ни у кого, даже у самых великих людей, не получается. Просто некоторые сдаются, а другие продолжают делать и делать, пока не добьются успеха, как говорится, капля камень точит. Так что не сдавайся, и у тебя всё когда-нибудь получится.

– А что, если то, что я делаю, не будет нравиться людям?

– Это распространенный феномен среди людей искусства, в большинстве случаев критика окружающих – лишь зависть и шанс повыситься за твой счет. Редко встречается конструктивная, то есть значащая критика. Вдохновляйся и твори ради себя, а остальное подождет.

– Хм, а что вдохновляет тебя?

– Вся вселенная в целом, и поверь, я нахожу свет и нечто прекрасное даже в самых темных уголках планеты, так что для меня всё является источником вдохновения. И ты в том числе. А тебя?

– Я еще не знаю, может, поэтому у меня не получается.

– Ты узнаешь, но чуть позже, а сейчас предлагаю прервать нашу беседу и перекусить очень аппетитными круассанами.

– Круассаны! – радостно прокричала Франциска и поспешила доставать их из рюкзака своими крохотными детскими ручками, что тут же заметались во все стороны, пока им не досталось желаемое лакомство.

Приблизительно так проходили все последующие годы. Сабина проводила много времени на работе, Сага обучала Франциску искусству рисования и немного философии. Дома Сабина читала дочери художественную литературу перед сном, а ночью ей снились самые невероятные сны, но часто ей снился сон, события и атмосфера которого она не слышала нигде. Лес, страх и ощущения бега, над головой пасмурное небо, которое в конце всегда будто рушилось на нее. Видеть его было подобно бегу по воздуху.

Глава 2. Первозданный образ твой

Время шло, и мысли Сабины о тайне прошлого начали развеиваться, словно песок, просачивающийся сквозь пальцы рук.

Годы сливались с влажным воздухом в Туве, который никогда не менял своей субстанции. Вдыхая его глубокими глотками, казалось, что медленно впускаешь внутрь волну воды со стаей рыб, что в итоге отчаянно бьются о стенки твоих легких. Всё было по-прежнему: Сабина отбывала рабочий «срок» в госпитале, где снова видела, как смерть заполняет собой каждое мгновение. К счастью, с появлением в её жизни дочери луч света прожег дыру во тьме, подобно самой Франциске, играющей со стёклышком, только ролью тьмы служила стена в ее комнате, по совместительству единственный объект, меняющий свое обличье чуть ли не каждый день. Навыки в рисовании стремительно улучшались, и стены пристали этими результатами. Сага всегда говорила: «Это не просто доски, за которыми плотно утрамбован утеплитель, это твое строение реальности, новое видение, которое становится новым каждый раз, как ты на него посмотришь». Сама Сага стала Франциске второй мамой, мамой, подарившей умение дышать в искусстве, проклятием которого была мучительная смерть при его отсутствии.

Помимо этого, еще совсем юная, но раскрывшая глаза на мир девочка скоро должна была пойти в школу и попасть в этот огромный и столь нелегкий мир. Да, кажется, история забрала уже с собой примерно семь лет, не так ли?

Это было первое сентября 1961 года.

С утра на небе висели тучи, а через них сочились лучи солнца, что падали на уже немного пожелтевшие листья. Вскоре эти лучи упали и на окно Франциски, играясь с её волосами, создавая стойкое ощущение их воспламенения. Вся комната светилась, устроив целый вальс теплого света, акустикой для которого было пение птиц, что ещё не успели улететь на юг.

В детскую комнату зашла Сабина, сегодня у нее был выходной, но несмотря на отдых, ее лицо по-прежнему казалось уставшим: темная прядь волос вальяжно расположилась на её сияющем лбу, еле видимые синяки ждали своего прикрытия пудрой, а глаза были поглощены грудой усталости, что даже визуально спрятала дно зрачка. Она принесла завтрак в постель и тихонько подсела на кровать крепко спящей дочери. Погладив её бок, туго укутанный одеялом, Сабина мягко прошептала:

– Просыпайся, соня!

После этих слов Франциска резко повернулась к ней заспанным лицом, таким же забавным, как и слегка растрепанные волосы.

– Почему так рано? – промолвила девочка, потирая глаза.

– Потому что ты идешь в школу! Это твой первый день, и я решила приготовить тебе любимые блинчики с мёдом, – улыбнулась Сабина, поправив нежные волосы дочери за ухо.

У той, в свою очередь, счастья было хоть отбавляй, ведь блинчики всегда были хорошей новостью, даже несмотря на предстоящую неизвестность, ворота которой ей суждено открыть. Парадная одежда была подготовлена и лежала на спинке дивана в гостиной. Вскоре она оказалась на Франциске: платье цвета латте с белыми кружевами, которое купила Сабина на отложенные для желаемой сумки деньги. Она подумала, что для нее большим счастьем будет красиво одетая радостная дочь, нежели сумка, в которую можно складывать различные ненужные бумаги, деньги и очередную пачку сигарет. Расчесав волосы, они отправились на выход.

Франциска настояла на том, чтобы нести свой пустой рюкзак, взятый лишь для галочки, ведь уроков сегодня не будет. По цвету он напоминал стеклянные зеленые бутылки, которые когда-то использовали моряки. Около застежки была изображена красная бабочка, на которую Франциска смотрела всю дорогу в автобусе, даже не заметив скорого приезда. Подъехав к школе, она удивилась количеству детей, это слегка напугало ее, и по телу пробежала легкая дрожь. Вся толпа выстроилась в линейку, облака начали отливать серо-сиреневым, тем самым еще больше нагнетая обстановку. Она чувствовала, как упала с камнями в карманах в огромный океан, стремительно идя ко дну. Так Франциска, уже Шмитц, утонула в школьной жизни.

В ее классе было 32 человека, большинство из которых знали друг друга ещё с детского сада. Это удручало еще больше, наводя на подтверждение своей отчужденности в их обществе. Словно даже вначале она упустила исходную точку, в которой бы сумела обзавестись друзьями. Дети её возраста априори воспринимали что-то или кого-то нового как нечто инородное, чуждое для их понимания, из чего и следовало неприятие. «Жестоко», – подумала как-то Франциска, смотря на летящий в окно собственный пенал, который кинул один задира. Это был первый и далеко не последний раз его несуразных выходок по отношению к ней и не только. Дни шли, и каждый день Франциска чувствовала ту самую «воду» в дыхательных путях, и в конце концов у нее появились «жабры».

* * *

Смирившись со своей судьбой изгоя, у нее по волшебству пропало и собственное желание пробовать попасть в социум. Наблюдая за тем, чем занимаются её сверстники на переменах, слушая их глупые разговоры, сочившиеся из грязных уст, она четко поняла, что как ни крути, но с ними ей точно не по пути. Так что вне уроков Франциска с удовольствием разделяла с собой рисование в блокноте. Также в тот период ее крайне захватила история «Маленького принца», эту книгу ей купила мама на одной из барахолок, проходившей в центре города. Гётеборг славился своим наличием антиквариата и редкостных экземпляров. Каждый год на главной улице проходит ярмарка, на которую довольно пожилые особы приносят вещи, унаследованные от своих прабабушек и прадедов. Сабина была любительницей этой манящей пыли, потому и не пропускала ни единой выставки, и этот год не стал исключением. «Маленького принца» она приобрела у женщины, продававшей старые стулья, открытки и книги, каждая из которых была первым выпущенным изданием. Такие драгоценные вещи не стоит давать детям, которые вмиг превратят этот ветхий переплет в мокрый комок бумаги, закинутый в какую-нибудь лужу, а затем ставший мячом для игр. Но Франциска не любила ни лужи, ни игры, а максимальный урон, что она может причинить книгам – была слеза, упавшая при прочтении слишком эмоционального момента. Сабина, напротив, удивлялась кропотливости дочери, аккуратности у которой было не занимать. Это, кстати, отражалось и на почерке, который у юной девочки был очень элегантным: каждый крючок был словно начерчен циркулем, а наклон невольно заставлял думать, что его сделала некая машина, запрограммированная на точность своей работы. Исходя из этого, Сабина не задумываясь доверила книгу дочери, которая была безумно благодарна новому подарку.

Но, несмотря на радость от прочтения захватывающей истории, она постоянно ждала окончания учебного дня, чтобы пойти домой к маме, отведать свежеиспеченных сладостей, а затем с нетерпением отправиться с Сагой в какое-нибудь волшебное место, где нет ни души, ни тревоги, а только лишь отголоски прошлого, атмосферу которых хочется передать на бумаге.

В тот день, сидя в столовой, Франциска, как всегда, блуждала сквозь потоки мыслей, смотря в окно и жуя сочное зеленое яблоко. За окном шел дождь, и, к сожалению, звук его танца не был слышен из-за шума детей, которые, наверное, даже не знали поговорки «Когда я ем, я глух и нем».

В одно случайное мгновение, когда взор был пристально направлен на этикетку от банана, где жирным шрифтом было написано «Пакистан», а мысли были заняты представлением гор этой страны, на уши Франциски свалился громкий гул. Один задира постарше поставил подножку мальчишке, который в этот же момент обронил свой стакан с апельсиновым соком прямо перед ней, тем самым испачкав её любимую рубашку и недавно подаренную книгу. От грохота все девочки заверещали, в тот момент как Франциска просто молчала, ибо ей стала интересна чистота звука проехавшего только что стула о натертый пол, который напоминал собой умирающего на берегу кита. Вскоре она резко встала и помогла бедолаге подняться.

– Прости меня, пожалуйста, – с акцентом сказал он. У парнишки были длинные темные кудри, поэтому его лица она не успела рассмотреть, но смогла увидеть истертые штаны на коленке, которая скоротечно покрылась кровью. Кажется, не только стул соприкоснулся с полом.

– Ничего страшного, вставай, ты в порядке? – Ее спокойствие напоминало штиль в миром забытой гавани. Она протянула ему руку для того, чтобы помочь встать.

– Д-да, – слегка заикаясь, ответил он, воспользовавшись предоставленной помощью.

У нее прошла небольшая дрожь по коже от его ледяного прикосновения. Она сразу же подумала об одном заболевании под названием «Рейно», при котором кровь человека плохо поступает к запястьям. Им болеет 3–5 процентов населения Земли, быть может, этот причудливый мальчишка относится к их числу?

Остановив рассуждения в своей голове, она уверенно направилась к тому задире. Про него много витало слухов, девочки из её класса как-то обсуждали, что он жесток и бьет всех, кто ему не нравится. Франциске не верилось в эти истории, потому что на вид он был попросту жалок, а самое страшное, что может быть в его силах – скорее всего, стрельба из самодельной рогатки по птицам, в которых он к тому же не попадал.

– Слышишь, Боб, хочешь, я поговорю с твоими родителями, чтобы не обращались с тобой настолько прискорбно и злобно, что ты издеваешься над другими? Или у них нет на тебя времени, поэтому и вырастает такой агрессивный, жаждущий внимания ребенок?

После её слов тупица Боб еще как минимум секунду смотрел на нее, обрабатывая всё ранее сказанное. Он был похож на орков из сказок, причем таких, как изображены на картинках, нарисованных не совсем умелыми художниками, даже не владеющими основами живописи.

– Чё ты несешь, мелкая рыжуха? – абсолютно не понимая её слов, сказал он, достав из своего словарного запаса заезженную фразу «Что ты несешь?».

А ведь и правда, Боб не понимал, что «несет» Франциска.

– Видимо, ничего, – выгнув левую бровь и закатив глаза, процедила она, после чего, развернувшись на все 180 градусов, уверенным шагом отправилась в туалет, дабы попытаться смыть пятна с рубашки. Не успела собраться с мыслями, как её уши услышали знакомый голос.

– Эй, стой! Какое твое имя? – изо всех сил пытаясь догнать ее, спросил тот мальчик, которому досталось от Боба.

– Меня зовут Франциска, – сухо сказала она, заворачивая рукав рубашки.

– А я Александр, – воскликнул он с широкой улыбкой, в которой не хватало нескольких передних зубов. Сам он выглядел чуть нелепо: наконец-то, когда черные кудри, закрывающие ему весь лоб, были убраны, можно было разглядеть и другие черты его внешности: бледная как снег кожа, карие глаза, нос с горбинкой и много веснушек, что были усыпаны по всему лицу, словно звезды.

– Что с зубами, Александр? – парируя, спросила Франциска, слегка приподняв подбородок вверх.

– Можешь звать меня Саша. Друг Боба врезал мне позавчера, но хорошо, что это были молочные зубы, которые просто никак не могли выпасть сами.

– Почему у тебя акцент? – продолжила, словно на допросе, спрашивать Франциска, хотя ей больше хотелось узнать о причине такой жестокой травли.

– Я из России, шведский достаточно сложен, вот меня и гнобят за то, что я не особо внятно разговариваю, – тяжело вздохнув, сказал он, мимолетная грусть пролетела в его круглых глазах-орбитах, после чего он снова, будто бы сменив маску, продолжил разговор.

– А сколько тебе лет, Франциска?

– Сотворение мира.

– Что? – Мальчишка так сильно дернул головой, что его длинные кудри снова закрыли глаза. Несмотря на свой серьезный образ и попытки выглядеть умно, Франциска еле сдерживала улыбку от причудливого вида этого персонажа. У него были очень маленькие плечики и длинные руки, ноги заплетались между собой, а пальцы были словно вывернуты в обратную сторону.

– Семидневное сотворение мира, болван… – все-таки не сдержав смешка, сказала Франциска. – Мне семь лет.

– Ты странная… но не думал, что младше меня, ты какая-то более интересная… и странная, – вновь повторившись, пробормотал он.

– Ясно. – Она посмотрела на него, как на дурачка, ибо он стоял в дверях женского туалета. – Это женский туалет, я сейчас попытаюсь отмыть рубашку и вернусь.

– Ах, да, точно, – уставившись на нее, сказал он. Было видно, что Александр очень хотел завести друзей, грустно было представлять, сколько он вытерпел издевок за всё свое пребывание в школе.

«Надо спросить про возраст и болезнь Рейно», – подумала Франциска, отчаянно отмывая в раковине пятно на рубашке. Кажется, его было не отмыть. Стало еще неприятнее от мокрой ткани на теле. Вскоре она вернулась в коридор.

Александр стоял, прижавшись к стене и что-то рисуя на полу мысом ноги.

– О, ты вернулась! – радостно воскликнул он, после чего, уже снизив тон, печально добавил: – Пятно не отмылось… Прости меня ещё раз, я правда не смог ничего сделать при падении. – Всё в порядке, я же сказала. Да и у меня всё равно уроков больше не будет.

– У меня тоже! Ты где живешь?

– Стой, я припозднилась с вопросом о том, а сколько тебе лет?

– Мне девять.

– А еще, у тебя случайно нет никакой кожной болезни, из-за которой твои руки такие холодные?

– Э-э, вообще-то есть, но брат говорит, что это не болезнь и не синдром, а моя особенность. Я как жаба.

После последнего заявления Франциска засмеялась так, что пришлось закрыть рот руками. Александр поддержал её хохот, а затем отвел глаза на выпавшую бумажку из кармана Франциски. Это был полугодовой абонемент поездок на автобусе отоАшликваген.

Он быстро поднял его и протянул ей.

– Значит, Ашликваген. Нам по пути, я живу в Хакансдал, – при выговоре этих слов его глаза засияли. Было видно, как он рад тому, что они живут относительно близко друг от друга. Франциска, в свою очередь, мысленно удивилась, ибо район этот был довольно элитным.

– Хорошо, поехали на одном автобусе, – сказала она в тот момент, как перед ними открылись двери выхода из школы.

Всю поездку они болтали, Франциска раскрепостилась и больше ни разу не надевала маску строгости. Ее лицо растаяло в лучах смеха Александра. За столь короткие 20 минут он успел рассказать всю свою биографию, начиная от рождения, заканчивая этим днем. Упоминание семьи явно делало ему больно, длинные ресницы умирающе наклонялись вниз, так же, как и уголки алых губ. До его рождения родители жили вместе со старшим сыном Данилой в Санкт-Петербурге, где у отца, которого звали Юрий, был некий черный бизнес. Видимо, он был главой крупной мафии, из-за которой однажды случились серьезные события, поменявшие их жизнь. Мать звали Екатерина, про нее Александр ничего не сказал, кроме того, что внешне он ее копия.

Через два года после его рождения, одной холодной зимней ночью, отец истерично оповестил семью о том, что им предстоит бежать. В Швеции у них есть знакомые, Данила даже владел этим языком, но он ему не пригодился, ведь через год его забрала Англия учиться на литератора, когда ему было восемнадцать. Александр до сих пор не знал подробностей такого резкого переезда, хотя с учетом холода в их семье это было ожидаемо.

В день их первого знакомства Франциска не узнала большего. Выходя из автобуса на нужной остановке, она оставила ему на клочке бумаги свой номер телефона, после чего они распрощались. Легкие переполняло золото счастья, необъяснимое, не имеющее своего исходника, оно просто оказалось в ней и было весь оставшийся день.

Такое было и у Александра, только на задворках сознания, где чувства самые яркие и отважные, дабы противостоять другим обстоятельствам. Только спустя годы Франциске предстоит узнать о том, что ещё, помимо детского смеха, было в день их первого знакомства.

Александр вышел на своей остановке, дошел до дома и поздоровался с родителями, которые быстро усадили его в машину. Ему нравилось делать вид, что он не знает, куда они едут. В какой-то период жизни он начал задумываться о том, что на самом деле и вправду не знал. Дождь уменьшился, и вместо непрерывного ливня с неба моросили капли, танцующие уже обычный вальс.

«Я подумал о том, что в крыше машины есть дыра, из-за чего у мамы на щеке тоже появилась капля дождя. Она не разговаривала со мной, а папа лишь говорил, что ничего страшного в нашей поездке нет».

На самом деле они ехали в лечебницу «Зигмунд» при церкви, которая предназначалась для детей с психическими отклонениями. Дело в том, что у Александра были навязчивые кошмары, существующие и в его снах, и в реальности. Некая тень, лежащая в ванне с кровью, мерещилась ему чаще, чем он помнил об этом, а помнил он всегда. У галлюцинации были видны глаза, наполненные слезами. Он не помнил себя без этого, началось ли это при рождении или, может, вовсе в утробе матери, когда жизнь лишь начала зарождаться – угадать нельзя.

В тот день они приехали в «Зигмунд» на первый прием к психологу. Лилис Брайс, у которой был Александр, никогда не отличалась проницательностью. Поверхность ее незаинтересованности была такая же гладкая, как и оболочка мозга, в которой, соответственно, не было извилин.

– Мальчика мучило одиночество, быть может, у него был воображаемый друг, но затем могла появиться ненависть к дружбе в целом, и, не заметив этого, его мозг превратил этого друга в страшный образ.

– Но у меня появилась подруга, – с улыбкой сказал Александр.

– Что? Почему ты нам не сказал раньше?

На это он не удосужился ответить, просто продолжил улыбаться, что ставило в глупое положение родителей и психолога.

– Не мог бы мальчик оставить нас наедине? – отрезала Лилис, чье сухое лицо начало напоминать вопросительный знак.

– Конечно, мисс Брайс. – Отец чуть ли не пинком выпроводил сына из кабинета.

После щелчка двери диалог тут же продолжился.

– Ну что ж, теперь я бы хотела вас оповестить о серьезном обстоятельстве вещей, – вздохнула женщина, сложив руки на кресле. – У вашего сына признаки развивающейся шизофрении.

Мать ахнула, а отец сделал злое каменное лицо, которое будто бы парило перед его головой.

– Этого не может быть! Да, наш сын, ну, мягко скажем, не подарок…

– Далеко, – бестактно добавила мать.

– Но он не шизофреник! Просто странный мальчик.

– Господин Воробьев, я – психолог, работающий с такими детьми на протяжении двадцати лет! – Как же она была горда сказанным. Ее палец, похожий на ветку, судорожно поднялся вверх. – И я могу вас удостоверить в правдивости своих слов, пусть и печальных. – Лилис хитро сверкнула глазами с отцом мальчика, будто что-то скрывая.

После тяжелых вздохов родителей она уточнила:

– Я назначу ему лечение у нас, в «Зигмунде». Несколько раз в неделю ему хватит. Уверяю, мальчик поправится.

Эти слова привязали родителей к стулу уверенности, заставив подписать все бумаги.

– Да поможет ему Господь Бог!

Сыну они сказали всё как есть, кроме упоминания шизофрении, хотя тот бы лишь посмеялся от заковыристости этого слова.

Глава 3. Видение
*Jefferson Airplane – She Has Funny Cars*

– Ты знаешь Уильяма Батса Йейтса? Знакома с «Видением»?

– Частично, читала у Саги некоторые его работы, но о «Видении» ничего прежде не слышала.

– Он говорит, что жизнь – это некая окружность, которая предстает нам колесом, на котором мы бесконечно вертимся. Этому кругу нет конца, пока кто-нибудь его не разорвет. Вот я тебе сейчас это поведал, разрушив прежний ход событий, отчего мир стал…

– Шире.

– Превосходно, Франциска!

Четырнадцать и шестнадцать лет, уверяю, есть притча про сочетание этих цифр. Если нет, то ее можно сотворить.

Путь от школы на автобусе № 343, весна 1970 года, лучи солнца просачиваются под кожу, растапливая накопившийся за зиму холод. Пучок огненных языков располагался на скромном обитель Франциски. Глаза закрывают очки с тонкой золотистой оправой и диоптрией -2,5, на хрупкие конопатые плечи кое-как надета полосатая рубашка на несколько размеров больше нужного. Старые джинсы так красиво сидят на аккуратных ногах. Офелия конца 60-х. Бок о бок с ней сидит мрачно одетый месье, чьи детские щеки беспощадно превратились в острые скулы, а зрачки стали колодцем с ледяной, бодрящей водой. На его бледные костлявые плечи нацеплен потрепанный мешковатый пиджак, что под стать свисающей копне волос, кудри которой сумасшедше торчат во все стороны. Когда Франциска смотрела на него издалека без очков, он казался ей просто черным пятном.

Бонни и Клайд – так их называли в школе не только учащиеся, но и учителя, которым приходилось вступать с ними в различные научные споры, особенно доставалось учительнице литературы, которой оставалось смириться с их отказом изучать эпоху реалистов. Невозможно было и представить, что было бы, будь они в одном классе – это же бомба замедленного действия, которая держит всех в страхе до момента своего внезапного взрыва. Но на счастье школы, этого не было, хоть 8 «A» и 10 «C» терпели все их выходки по отдельности. Сабина была вечным посетителем учителей алгебры и физики, которые молили провести с ее дочерью профилактические беседы по поводу их предметов, чего никогда не случалось. Франциска утопала в творчестве Кафки, Сартра и Шекспира, зачем ей было знать точные науки, что не уточняют в этой жизни абсолютно ничего? С этим была полностью согласна Сага, которая всегда поощряла такое бунтарство своей «второй дочери». А Александр просто разделял с ней это, и тут даже нельзя было сказать, кто решил придерживаться таких концепций, скорее всего, общая нить Ариадны, что связывала их очи, руки и уста.

В тот весенний день сей дуэт расположился на заднем дворе школы, лениво расползаясь на скамейке, находящейся в потоке палящего солнца. Портфели были отшвырнуты на землю, но самую важную вещь, которая могла бы быть в них, Александр держал в руках. Это был красный «Бабетте Аутоматик» от «Филипс» – радиоприемник, настроенный на самые интересные станции. Он часто барахлил, но, несмотря на это, дарил им прекрасную музыку. Так случилось и в этот раз. Пальцы Александра отчаянно нажимали различные кнопки на этом чудо-предмете в надежде перестать слышать шипение неработающих линий. И вот – резкое затихание: «Добрый день, дорогие жители Стокгольма. На улице +22, солнечно, неужели лето наступило в мае? Будем рады, если это так, а сейчас предлагаем вам насладиться композицией группы The Beatles – Help!»

– Ну же, Стокгольм, порадуй меня сегодня! – громко произнес Александр, улыбаясь своими недавно поставленными брекетами. Не настанет дня, когда его зубы не будут вызывать смех.

– Я слышала эту песню лишь раз, – сказала Франциска, смотря на то, как вскочил Александр со скамьи.

– Разве не удовольствие услышать ее снова? Это мой юбилейный пятый раз! – Несмотря на количество раз, Александр знал песню наизусть, поэтому начал петь с первых строк.

– Help! I need somebody-y-y-y-y! – истерично кричал он с улыбкой во все зубы. Его голос был очень похож на голос Леннона, но тут была специфическая изюминка в подростковом ломаном голосе, что было уморительно. А его танцы были отдельным зрелищем: с одной стороны, он обладал пластичностью, но из-за его телосложения создавалось ощущение того, что он ломает себе позвоночник, выгибаясь как каракатица, у которой вовсе отсутствует эта часть скелета. Франциска часто рисовала его в движении, и эти работы почему-то особо хвалила Сага.

Станцевав свой сногсшибательный танец, за которым наблюдали все ученики, стоявшие рядом, он, запыхавшись, уселся на скамью.

– У тебя есть вода? – с трясущейся рукой спросил он у своей подруги.

– Не-а.

– Черт, а-а-а, – тяжело вздохнул Александр, сползая со спинки скамьи. Через секунду он заметил десятки глаз, уставившихся на него со смехом.

– Челюсть подберите! – без агрессии сказал он, питаясь чувством величия над теми, кто не может позволить себе раскрепоститься. Все снова усмехнулись и разошлись.

Он положил руки на живот и полностью говорил своим видом, что усох. А Франциска с улыбкой смотрела на него – она так делала всегда, просто порой добавляя больше эмоций в свою мимику.

– Знаешь, я постоянно думаю об одной вещи… – заговорил Александр.

– О чем же?

– Ты когда-нибудь хотела делать свою музыку, которой бы восхищались миллионы?

– Наверное, но я не музыкант, а художник, это ты гитарист, а я-то что?

Александр и правда играл на гитаре уже на протяжении трех лет, но только еще не был профессионалом.

– Вот именно! Ты художник, а значит, априори ощущаешь прекрасное – ощущаешь искусство!

Франциска закусила щеку, смотря вниз.

– Не могу понять, к чему ты вообще всё это клонишь? – немного мотнув головой, спросила она, въедаясь в него взглядом.

– Я бы хотел создать группу, – тихо ответил он, будто стесняясь своего желания или боясь отказа.

– Хм, но как ты себе это представляешь?

Александр был рад слышать что-то, кроме «нет» или «я не знаю», да и этого бы не сказала Франциска.

– Смотри… – Он сел по-турецки, что означало зародившуюся в нем уверенность. – В первую очередь, мы определимся с ролями. К примеру, ты вокалистка, а я гитарист, ну и, может, тоже вокалист, не знаю. Затем мы найдем человека, который будет нашим проводником в мир музыки, то есть репетитор по вокалу и гитаре. В процессе мы будем писать собственные песни, найдем барабанщика, а когда наши навыки будут на высоте, мы найдем студию и запишем там песню. Хотя насчет последнего у меня есть другое предложение…

– Выкладывай, – строго приказала внимательно слушающая Франциска.

– Мы могли бы поехать в Америку, где у нас будет намного больше возможностей. Быть может, даже именно там найдем кого-нибудь на роль барабанщика, ну а затем запишем то, что будем иметь.

– Вижу, что ты многое обдумал…

После ее слов Александр опустил голову, отчаянно ковыряя слезающую подошву с кед.

– Ты не боишься этого?

«Вот бы у Франциски порой была функция с ответами исключительно «да» или «нет»», – подумал Александр.

– Боюсь лишь потерять контроль, не более.

– Знаешь, нам нелегко признаться в этом, но именно мысль об утрате контроля больше всего притягивает людей, привыкших вечно контролировать себя, людей, подобных нам с тобой. Все цивилизованные народы становились такими, целенаправленно подавляя в себе первобытность… – Александр смотрел на нее, внимательно следя за отсутствием движения ее глаз, направленных далеко в горизонт. – Задумайся, так ли уж сильно мы отличаемся от древних людей, греков, например? С их одержимостью долгов, благочестием, преданностью, самопожертвованием? Сбрось оковы страха потерять контроль, может, его вовсе нет?

Франциска часто углублялась в сознание, проходя сквозь океан гормонов гипофиза, серого вещества, черепной коробки, а затем левитируя, между пространством реальностей. Этот процесс заставлял Александра восхищаться ею.

– Кажется, здесь не нужно лишних комментариев. – Александр с улыбкой встречал долгожданный взгляд Франциски в его сторону.

Ветер подул в них, это было странно во время такого сухого жаркого дня. Он поиграл с их волосами, после чего испарился. Призрак будущего.

* * *

Последний урок протекал, словно одно десятилетие, как ни странно, это была история. Вообще, Франциске нравился этот предмет, но скорее интересное мышление о том, что будущее влияет на прошлое. Она много размышляла, зависели ли какие-либо вещи от ее собственных действий на действия прошлых столетий и тысячелетий. Или зависят ли будущие события других людей на ее нынешнюю. «Хорошо, что звонок, прозвеневший через пять минут, меняет мое настроение уже сейчас», – мысленно усмехнулась Франциска, складывая учебник, ручку и тетрадь в портфель.

Выходя из кабинета, она начала немного подтанцовывать музыке в собственной голове. Это были The doors – Break on through. В момент «криков» Джима Моррисона в конце коридора показался Александр. Он прибавил темп и, еще не дойдя до цели, начал громко вещать:

– Откладывал до конца одну хорошую новость…

– Какую?

– Ко мне приезжает Данила, и ты поедешь с ним знакомиться.

– Что? Серьезно?

Они наконец-то подошли друг к другу.

– Да, надеюсь, ты не занята?

– Нет, но даже будь я занята, я бы отменила все планы из-за такой новости.

– Пошли, – объявил Александр, метнув головой в сторону лестницы, параллельно взяв рюкзак Франциски с ее плеч. Каждый раз она заявляла о своем нетерпении к этому, ибо зачем ей помогать с тяжестями, даже с такими, как донести рюкзак? Но в душе ей всегда было приятно.

Они дошли до остановки, к которой буквально через минуту подъехал автобус, и с огромным удовольствием уселись на свои почетные задние места.

– А с чего он решил приехать? – неожиданно спросила Франциска. Образ Данилы всегда был размыт в ее глазах, и ей с интересом хотелось узнать про него.

– Просто повидаться со мной, последний раз он приезжал четыре месяца назад. Хорошо, что на этот раз мы не встретим его с мамой и папой, они вечно портят праздник.

Когда он упоминал их, Франциска боялась, что ему тотчас станет грустно. Его голос соскакивал, а вечный фейерверк в глазах сразу угасал. За годы с их знакомства произошло многое. С 9 до 13 лет он числился на занятиях психотерапии. Лилис Брайс стригла с них деньги, словно стригут садовники кусты, превращая их в различные статуи. Из них вышла статуя раздора. Поначалу Александр относился ко всему, как к шутке, как это и было, но потихоньку мальчику усердно начали внушать, что он псих. Галлюцинации ухудшались и становились более страшными, но родители не обращали на это внимание. Вскоре они константно приняли эту позицию, задумываясь о том, что их сын всё выдумал для привлечения внимания. Но повзрослев и не выдержав этих консультаций в ад, Александр решил солгать им, сказав, что всё прошло. Он был рад своему провернутому плану, ибо с ним у Александра появилось много плюсов. Но факта отсутствия профессиональной помощи никто не отменял. Родителям стало окончательно всё равно, а подростковый возраст превратил безразличие в ненависть. Сын не оправдывал их надежд в становлении серьезного человека, а напротив – раздражал своими «аморальными» выходками и любовью к музыке. Франциска удивлялась, как некоторые родители не видят в своих детях потенциал и жажду к определенному делу, пусть оно не соответствует их желаниям, но оно заставляет ваше чадо поистине жить, наслаждаться и созидать.

– Я часто думаю о нем, мне бы хотелось, чтобы мы чаще виделись, – он говорил это постоянно, и Франциска знала, что Данила единственный человек, кроме нее, кто был дорог Александру.

– Совсем скоро ты увидишься с ним, думаю, он уже приехал и ждет тебя дома.

– Да, так и есть.

Из окон автобуса, рассекающего зеленые кроны деревьев, нависающих над дорогой, стала виднеться остановка. Она располагалась прямо перед въездом в район, где жил Александр. Он представлял собой одну длинную улицу, по сторонам которой были расположены дома. Свет там всегда был преломленным из-за высочайших елей, которые, казалось, «разговаривают» с тобой. Выйдя на улицу, в нос бросился свежий воздух, он, естественно, отличался от воздуха в других точках этой местности из-за своей наполненности цветением и влаги. Из-за влаги ночью тут появлялись густые туманы, накрывающие всё живое своими объятиями.

Александр махнул охраннику, который тотчас поднял шлагбаум. Дом Александра располагался в самом центре района, поэтому до него нужно было пройти минут восемь. На этот раз с желанием как можно быстрее увидеть брата они априори пролетели в два раза быстрее. Дом был прекрасен, как и вся шведская архитектура. Большая часть была сделана из стекла, из-за чего кухня и гостиная были у прохожих как на ладони. Темный дуб покрывал оставшуюся сторону «поместья», весь дизайн был очень современен и необычен. Вместо забора была живая изгородь, которая размыкалась на деревянной калитке, покрашенной в зеленый. Дверь в дом была тоже стеклянной, поэтому Александр смог сразу радостно заметить стоящую обувь Данилы в прихожей. Открыв ее, он крикнул его имя, после чего с лестницы послышались шаги. Снимая верхнюю одежду, Франциска повернулась и увидела душераздирающую картину, как Александр несется в объятия к брату. Тот выглядел столь элегантно, что в голову неконтролируемо приходило заблуждение о том, что его образ ты видел в одном из модных французских журналов. На нем была бежевая водолазка, из-под которой слегка вылезала рубашка в голубую клетку, на ногах были коричневые брюки, что туго обтягивал кожаный ремень, посередине которого красовалась пряжка в виде серебряной головы барана. На тонком запястье выделялись аккуратные круглые часики с ремешком из такой же кожи, что и ремень, если только несколькими тонами посветлее. Молодой человек был обладателем каштановых волос, таких же, как и глаза – они были схожи с глазами младшего брата, только у Данилы была особенность в виде угловатого зрачка, это явление называется поликорией. Вместо скул, как у Александра, у него были слегка припухлые щеки, такие же, как крупные губы. Их с братом объединял и идентичный вытянутый нос с острой горбинкой. На ней у Данилы располагались очки, имеющие полукруглую форму и полупрозрачную кофейную оправу. Они немного соскочили от таких резких объятий, заставив этих двоих посмеяться еще сильнее.

– Это моя подруга – Франциска, с ней разговаривай на шведском или английском, – сказал Александр, указывая на нее.

Данила с улыбкой прошелся по ней созерцательным взором и протянул руку.

– Да, можно и на английском, если неудобно, – сказала она на том языке, который упомянула в своей речи, пожав ему руку в ответ.

– Не беспокойтесь, я владею шведским и думаю, вам так будет легче. – Его пальцы были теплыми, даже слегка обжигающими, плюс к еще одному отличию от Александра. Его глаза остановились на запястье только что пожатой чужой руки. Франциска написала там слово «peace».

– Дети цветов? – с интересом спросил он.

– «Занимайтесь любовью, а не войной!» – с улыбкой процитировала Франциска как «Отче наш».

– Саш, у тебя классная подруга! – рассмеялся Данила, повернувшись в сторону Александра.

– Я знаю.

– А еще, уверен, что тебе стоит поскорее посетить свою комнату, там кое-что пребывает в ожидании твоего прихода.

– Что?! – Александр, выпучив глаза, открыл рот и побежал в указанном направлении.

За ним рванула и Франциска, которая тоже была заинтригована словами Данилы. Комната утопала в свете, словно верх маяка. Обои в ней были бордового цвета, около рабочего стола висела доска с фотографиями, сделанными на «Фуджифильм», который Александру подарил папа, на этой доске были фотки и с Франциской, их, как ни странно, было больше всего. Ну а на кровати лежала новейшая гитара, блестевшая от солнца, и проигрыватель с пластинками The Beatles и Jefferson Airplane.

– Даня, ты с ума сошел, я об этой гитаре мечтал больше года! – крикнул Александр, размахивая руками во все стороны.

Было так приятно видеть радость в его глазах, наверное, это было одно из лучших наслаждений.

– Мама мне говорила про это, – сказал Данила, почесывая затылок.

– Не думал, что она вообще обо мне что-то говорит и уж точно чем-то интересуется. Но как ты угадал, подарив ее именно сейчас, когда буквально сегодня мы с Франциской решили создать что-то наподобие рок-группы? Это, конечно, сумасшедшая мысль, не смейся, но всё же.

– Абсолютно нормальная мысль, тем более сейчас это реализовать в принципе легко, вообще, вы не поверите, но когда мне было всего 19, я был знаком с самим Джоном Ленноном, который тогда только начинал свой путь с группой. У них не было опыта, но было много желаний, энтузиазма и труда, ну еще и грибы, но вам этого совсем не надо. Они были также не уверены в себе, и хоть я не являлся их самым близким другом, я видел всё, что с ними происходило, и поверь, они не шибко отличались от вас. Начинайте творить вашу мечту и не слушайте завистников, я верю, что у вас всё получится, – он растормошил кудри на голове Александра. – Пойду приготовлю обед, а вы пока разбирайтесь.

Данила покинул комнату, после чего Александр мигом распаковал пластинки, аккуратно вставив их в приемник. Теперь у Александра есть возможность слушать песни «Битлз» по сто раз, даже не считая. Но сейчас ему больше хотелось испробовать новую гитару.

– Что ты хочешь, чтобы я сыграл?

– Мы вместе сыграем Боба Дилана – The Times They Are Changin, – улыбаясь, объявила Франциска, словно перерезав праздничную ленту в честь открытия их идеи о создании группы. У Александра захватило дух, после чего он взял в руки гитару. Она была сделана для него, поэтому заиграла по всем правилам его капризных пальцев, будто служила ему всю жизнь. Ломаный, но такой искренний голос начал сочиться из его уст, Александр смотрел вбок и изредка на рыжую красавицу. Наступил ее куплет, и нежность ее нот привязала его взгляд надолго. Она никогда не пела, даже моясь в ванной. Но с рождения владела даром птицей – вылетевшим из ее гортани только сейчас. Этот день был чудесным, особенно макароны по-флотски, которые приготовил Данила. Но в цепи времен он не может сменяться без одного момента, который наступил вечером.

Данила уехал в центр после шести, желая встретиться со своими давними знакомыми. Солнце уже село, и Франциске пора выдвигаться домой. Александр уже надевал обувь в прихожей, ибо всегда провожал ее. Но тут она остановила его.

– Слушай, у меня тут есть еще одна безумная идея… – она оперлась о стену, покусывая щеку.

– Ох, день безумных идей мне нравится, говори.

– Я где-то видела, как дают клятвы, делая порез на руке… Мне показалось это интересно применимо к нашей мечте…

– Ты предлагаешь дать клятву? – Александру нравились вещи наподобие этой.

– Да, почему бы нет?

– В какой раз убеждаюсь, что работа твоего мозга самая необычная… – Он направился на кухню.

– Ты куда? – Догнав его, Франциска увидела у него в руках кухонный нож.

– Думаю, этот достаточно острый.

«Тогда, подойдя к нему, я взяла нож, я так жаждала сделать это самой, безрассудство во мне восторжествовало. Он посмотрел на меня, и я видела, что ему было страшно, как и мне. Это не походило на эмоции, которые испытывали герои, о которых я читала ранее. Я до сих пор гадаю, что это был за случай и что он значил во всей истории…

Мы крепко скрестили руки на ноже. Мне даже показалось, на мгновение мы поменялись телами, я видела его глазами, а он моими. Но не в зависимости от того, чьи глаза мы имели, они одинаково запечатлели мое резкое движение вверх. Звук был таким, словно это была не мягкая ткань, а твердая сталь, что неистово сломала нож. В той же книжке, которую я когда-то прочла, оба, кто давали клятву, скривились от боли, но мы – нет. Мы смотрели друг на друга на протяжении секунд пятнадцати, я, кажется, увидела в глазах Александра все произошедшие события, а затем мгновенно забыла, когда услышала, как на пол упала капля крови».

– Ч-что это было? – Он посмотрел на свою трясущуюся окровавленную руку.

– Э… э… это был призрак будущего. – Чистой рукой она стерла слезу, которая сползала по ее светлой улыбке.

* * *

С клятвы прошла примерно неделя. До начала школьных каникул оставались считаные дни. Данила оставался у семьи и часто ходил с Александром на утренние прогулки, когда природой владел лишь густой туман, дальше усыпляя город. Им обоим не хватало друг друга, они рассуждали о волнующих их темах, наполняя себя ясностью, которой так порой мало в этом мире. Также Александр с Франциской много решали, где найти учителя по вокалу с направленностью на рок. Таких было мало, а если и были, то требовали согласие каждого из родителей, плюс кучу документов. Это немного выводило из себя, но ведь надежда умирает последней, так?

25 мая – пятница, на улице солнце и небольшой ветер, уроки окончены, путь на автобусе – тоже. Выйдя на остановке, Франциска еще долго махала Александру, пока автобус окончательно не скрылся за поворотом. На ней был комбинезон, надетый на ярко-желтую, лимонную футболку. Щиколотки открыты, ботинки грязные. Франциска посмотрела в сторону полей – ох, они были такими золотыми. Рядом проезжал фермер Магнус на своем тракторе. «Сегодня надо запечатлеть эту красоту», – подумала Франциска, развернувшись и направившись в сторону дома. Каждый раз, доходя до него, она любила останавливаться буквально на минуту и смотреть… смотреть и представлять свое присутствие в нем, прокручивать картину того, как он выглядит в разные времена. Как дерево в мамином саду меняет окрас листьев, сбрасывает их, надевает на себя шубку снега, а затем нагое тело начинает заново расцветать. Оно растет так же, как и маленькая бегавшая вокруг него десять лет назад девочка. Этот дом – место силы, оно меняет обличье, но не меняет значения во вселенной.

– Мама, я дома!

Как же Сабина любила слышать эту фразу в исполнении дочери.

– Я иду! – голос послышался с кухни так же приятно, как и запах оттуда.

Сабина выбежала в красном фартуке такого же цвета, что и губы. Ее густые волосы были закреплены скрепкой сзади. На аккуратном худом теле была черная водолазка, заправленная в джинсы клеш.

– Здравствуй, милая! – Ее пальцы были в пудре, поэтому, целуя Франциску, она их держала в стороне, дабы ничего не испачкать. Но испачкалась щека – красным. Это рассмешило ее.

– Упс! Иди вымой руки и смой последствие моей любви! – шутя, сказала Сабина, снова уходя на кухню.

Сделав всё сказанное, Франциска направилась туда же. Сабина делала свой фирменный лимонный рулет. Но помимо скалки, теста, муки, мясорубки и лимонов, на столешнице стоял радиоприемник, из которого сочилась песня Nico – These Days.

– Садись за стол, я поставила тебе суп, а после обеда, думаю, ты уже догадалась, у нас будет лимонный рулет, – произнесла Сабина, усердно заворачивая десерт.

На клетчатой скатерти стояла тарелка куриного бульона с лапшой и морковью. Голодная Франциска опустошила ее за пять минут, после чего, вытирая салфеткой рот, спросила:

– Ты не хочешь пойти в поход?

– Ты же знаешь, у меня сегодня вторая смена.

– И что с того? Она начинается в шесть, а сейчас только полтретьего.

Детские возмущения с поднятыми бровями заставили Сабину засиять:

– Ну да, ты права, давно мы не гуляли.

Ее яблочки на щеках потянули в стороны широкую улыбку этой прекрасной женщины. Ее небольшие клычки привлекали к себе всё внимание, особенно Франциски, которая была убеждена, что ее мама – лиса. В детстве она сказала это ей, уверяя, что ночью та превращается в свое истинное обличье и убегает в лес. Сабину рассмешила эта увлекательная история из уст четырехлетнего ребенка, но Франциска отнеслась к этому крайне серьезно, начав приводить всяческие доказательства, что приводит и до сих пор, но уже с иронией.

После обеда, пока Сабина собирала немного еды в корзинку для пикников, Франциска сбегала к Саге узнать, не хочет ли она присоединиться к ним, на что та тотчас убежала в мастерскую, параллельно крича: «Да! Да! И еще раз да! Ты только посмотри на это небо, какие сейчас оттенки розового! Ох, придется много мешать красок…»

И правда. Франциска сразу вспомнила персиковое небо «Девятого вала» Ивана Айвазовского. Даже со своей нелюбовью к маринистам, небо в работах этого художника завораживало ее.

Довольная Сага вышла к Франциске со всеми нужными и ненужными материалами, начиная от новейшего мольберта, заканчивая засохшими красками ее же года рождения. Несмотря на свой возраст, она одевалась неформально, под стать моде шестидесятых, быть может, даже слишком. Сегодня за ее босоножками сочилась длинная разноцветная юбка, а пышную грудь застегивали яркие желтые пуговицы охра-коричневого пиджака.

– Currunt ad partum! – возгласила она, выходя из дома. Сага часто выкидывала фразочки на латыни, объясняя тем, что это язык искусства. Сегодняшняя подходила как никак кстати, означая «беги творить», что они и сделали.

Выйдя на улицу, их взоры устремились на улыбающуюся им Сабину, стоящую с корзиной в руках. Собравшись вместе, они отправились в путь. Франциске потихоньку достался весь груз, который изначально несла Сага, что стала беззаботно беседовать с Сабиной о кулинарии. Пока Франциска шла немного в стороне, она вспомнила нужду рассказать маме об их плане с Александром, хоть и со страхом расстроить ее новостью об отъезде через несколько лет, хотя об этом даже было рано думать.

Еле видимая дымка накрыла поля, неподалеку снова жгли траву. Спустившись с холмов, пройдя по фермерской дорожке, они вышли на середину «золотого моря». Колоски пшеницы приятно чувствовались на оголенной коже, создавая на ней бугорки мурашек. Остановившись на небольшом выступе, компания начала располагаться. С этого места гора выглядела гораздо могущественнее, заставляя голову намного выше подниматься вверх. Поезда в тоннеле пока не виднелись, зато виднелся армагеддон облаков, выходящих из-за горы.

– Сегодня мы проработаем именно небо, а если будет время, начнем поле, – сказала Сага, начиная хаотичными движениями водить кисточкой по мольберту.

Первые полчаса, пока Франциска пыталась набраться смелости начать нужную тему, все разговаривали о разном, заставляя еще сильнее бояться перебороть себя. Но один момент все-таки решил расположить храбрость девочки на себя.

– Я тут хотела с вами посоветоваться.

– Рассказывай, милая, – промолвила Сабина, немного потянувшись, лежа на одеяле и поправляя солнечные очки.

– М… мы с Александром захотели начать одно дело…

– Уже звучит предвкушающе, – улыбнулась Сага.

– Мы решили заниматься музыкой, создав группу.

– Ого, – одновременно сказали женщины.

Сабина приподняла очки, уставившись на дочь:

– Это прекрасно, но как вы планируете всё начать?

– Мы всё уже решили, но проблема заключается в том, что не знаем ни одного преподавателя пения, который работает в нужном нам направлении – голос для рок-музыки.

– Стой, стой, стой… р… рок… У моей бывшей сокурсницы есть дочь, которая этим занимается. Она вроде выступает на частных мероприятиях или даже преподает… не помню, – Сага запиналась, и по ее глазам было видно, как она отчаянно пытается нарыть в своем сознании информацию.

– Серьезно? А ты можешь как-нибудь связаться со своей подругой?

– Да, у меня все номера в телефонной книжке записаны, неужели… ох, я настолько стара… – рассмеялась Сага.

– Всё замечательно, но почему ты не сказала мне раньше? – спросила Сабина, подойдя к Франциске.

– Потому что я… – на секунду она задумалась о том, стоит ли ей говорить сейчас об Америке. Было бы легче не сказать, но Франциска не смогла. – Я боялась расстроить тебя тем, что я уеду через пару лет.

– Куда?

– В Штаты.

Сабина вздохнула и потерла руки. Ее взгляд был таким же, каким его представляла Франциска, прокручивая сотни исходов событий. Он был печальным, но не таким, как у тех родителей, что навязывают ребенку свою концепцию, а он её не придерживается. Этот взгляд был провожающе-смиренным, словно птица, примирившаяся с мыслью об улете своего птенца. По этой причине Сабина и не стала говорить, как ей грустно всё это слышать, вместо этого на ее лице появилась улыбка. – Иди ко мне, – она, расставила перед собой руки.

Франциска ринулась в эти теплые объятия со стремлением не пустить слезу.

– Я помогу тебе со всем, в чем ты будешь нуждаться, помогу с твоей мечтой, – прошептала Сабина в пламя ее волос.

– Я люблю тебя, мам.

– И я тебя.

* * *

– Мама с папой хотели бы провести сегодняшний вечер вместе, – звук, в который преобразовывался голос Данилы, звучал влажно, как и воздух. Серые с оттенком синего облака накрыли собой день, превращая его в вечер. Они с Александром пошли пройтись, наполняя легкие свежестью.

– Мне этого не очень хочется. – Он достал пачку Camel из кармана косухи.

Данила внимательно посмотрел на эти движения, после чего вздернул голову вверх. «Старший брат не должен позволять младшему губить свое здоровье» – Данила подходил к этой фразе по-своему. Зная Александра, он понимал, что слова о вреде легких не воспримут его уши, а лишь наоборот – их хозяин станет делать хуже назло себе. Да и кто бы говорил ему о сигаретах? Данила, который курит с четырнадцати лет?

– Я знаю обо всем, и даже то, чего ты не знаешь.

– Оу, я думал, всё сказанное во время звонков тебе, когда у меня были истерики из-за них, это уже потолок, неужели я ошибаюсь? – Он с первого раза поджег сигарету, которая тут же стала благоухать качественным табаком.

– То, что они хотят исправить всё… – после сказанного Данилой Александр обратил на него внимание и, словно разглядывая его, пытался найти объяснение, которое еще не прозвучало. Кажется, оно даже прозвучало в этой вселенной, но сейчас он его не услышал. – Они любят тебя и осознают, сколько ошибок сделали в прошлом. Ты спросишь, почему они всё это делали. Но, Саш, мы не догадываемся о многих вещах, мы не знаем, как родилась какая-либо молекула в тот момент, когда случались какие-нибудь события. Мы думаем, что являемся владельцами своей судьбы, но очень часто это не так. Порой мы даже не являемся владельцами своего же тела. Я хочу, чтобы ты попытался понять, произойдет ли зарождение некой крупицы при твоем решении сделать выбор. И ощутив его, ты также обязан понять, противоречишь ли ты выбору этой крупицы.

Данила выхватил из пальцев Александра сигарету, на которой уже провисал пепел. Он сбросил его и сильно затянулся. А Александр продолжал смотреть на кружащуюся пылинку.

– Нет – мне ощущается, что именно это она сказала, поэтому я выберу противоположный вариант, – украдкой начал он, но закончил улыбкой.

Данила засмеялся и крепко обнял его:

– Я рад, что ты научился прислушиваться к вселенной.

Они направились к дому, порог которого Александру с этого момента почему-то стало легче переходить. Внутри пахло запеченной уткой и пузырьками шампанского. Атмосфера была праздничной, хотя календарного праздника не было. Зайдя на кухню, они увидели, как мама, заметив Александра, не решившего снова запереться в комнате, немного улыбнулась, пытаясь скрыть эмоцию. Идентично было и с отцом, который даже включил музыку. Александру было странно находиться в такой обстановке, но через пару минут он растаял. Несмотря на всё, он не решился затронуть тему рок-группы, в этом случае, видимо, крупица сказала ему «да».

* * *

– Алло, это Агда?

– Да, а вы кто?

– Агда, здравствуй, это я, Сага Линдстром.

– О, привет, давно с тобой не созванивались, как ты?

– Прекрасно, рисую, наслаждаюсь жизнью, ничего нового… это… я тут хотела спросить у тебя… у тебя же дочь занимается музыкой, Марта кажется?

– Да, а что?

– Моя знакомая хочет учиться этому, помню, что она у тебя преподает вроде.

– Всё правильно, мы с ней мало общаемся в последнее время, но я знаю, что она не перестала учить других.

– Ох, хорошо, дашь ее номер?

– Да, диктую…

Это был номер для открытия детали пазла, Марта была необходимой частью этой истории.

Это был последний день мая, в тот же вечер, как Сага позвонила Агде, к Франциске пришел Александр. Стук в дверь раздался одновременно с включение фонарей на улицах. Услышав его, Франциска отбросила недавно начатую книгу «Бытие и ничто» Жан-Поля Сартра, не стала надевать тапки и с босыми ногами побежала вниз.

– Привет, – оно прозвучало так тепло из его улыбающихся уст. Этот высокий сутулый парень с прокуренной одеждой и таким же голосом, был ребенком, краснеющим от радости успеха. Он пришел в алой джинсовке с теплой прокладкой. На его пальцах были кольца, на одном из которых было мелко написано «carpe diem», что ему подарила Франциска.

– Что ты встал будто вкопанный? На улице сейчас уже холодно, ты дрожишь, как дворняжка, заходи быстрее. – Франциска редко церемонилась, что в большинстве случаев было образом.

– Здравствуй, СашА?.. – донесся голос Сабины из гостиной. – Ведь такое уменьшительно-ласкательное имя от Александра?

– А-ха-ха, да, вы правы.

– Это, кстати, женское имя, – невзрачно сказала Франциска.

– Да нет, сколько тебе повторять, оно универсальное! – Начал размахивать Александр, смеясь и смущаясь оттого, что Франциска снова приравняла его к девочке.

Они направились к телефону, который висел в коридоре неподалеку от книжной тумбочкой. Рядом с лампой, что теплым светом освещала помещение, лежал клочок бумаги с номером телефона. Франциска быстро набрала эти числа и стала ждать, с волнением смотря в хлопающие глаза Александра. Ее это успокаивало.

– Алло, – голос был хриплым и безэмоциональным.

– Здравствуйте, вы Марта Лиам?

– Да, всё еще она.

– Меня зовут Франциска Шмитц, я бы хотела узнать у вас о преподавании.

– Что именно?

– Я бы хочу заниматься вокалом, что мне для этого нужно?

– Прийти ко мне, я преподаю на дому. Стоимость для каждого индивидуальна, в зависимости от вас.

– Это как?

– Если вы мне понравитесь, я скажу вам цену меньше нормы, которую вы не будете знать, если нет, соответственно – выше.

– Это интересно, скажите, где вы живете?

– В центре, район Майорна Алманна Ваген 16, домофон 232, дом, на первом этаже которого находится кафе «Зенит», также справа парк, а слева христианская церковь… звучит иронично, – Складывалось ощущение, что в тот момент она посмотрела в окно на ту самую церковь.

– Вы не сказали, когда вам удобно?

– Приходите завтра.

– Хорошо, ничего, если я приведу с собой друга?

– Он играет на чем-нибудь?

– Да, на гитаре.

– Тогда добро пожаловать, жду завтра после часа дня.

Александр слышал весь разговор, и когда Франциска положила трубку, он с нетерпением сказал:

– Она крутая.

Это было самое точное описание сие персоны, но в этом они утвердятся позже. А пока Александр с Франциской поднялись наверх, в ее комнату. Они уселись по-турецки на полу, казалось, иначе они никогда не сидели. Ковер был необычно мягким, и даже лишившись зрения, можно будет узнать его из тысячи других. За открытым окном звездное небо простиралось над освещенными луной полями, что заканчиваются горами. Машины изредка и тихо проезжали по шоссе, этот звук был намного приятнее, нежели непрекращающаяся звуковая нить автомобилей города. Через пару секунд стало холодно.

– Саш, закроешь окно? – попросила его Франциска, почесав и заодно поцарапав глаз отросшими ногтями.

Когда Александр встал задом, из его штанов, где располагается копчик, показалась обложка книги. Странно, что она была спрятана таким образом.

– Эй, что это?

– Что? – Он резко развернулся, и в его волчьих глазах читался страх, написанный жирным шрифтом, таким же, как и непрочитанная надпись на обложке.

– Что у тебя в джинсах? Что за книга? – Она встала, и он тут же увернулся в сторону.

– Ничего.

– Я не слепая, покажи мне.

– Фрэнс… – Он называл ее так крайне редко, было странно, что столь мягко произносились эти буквы в такие эмоциональные моменты. – Я… я не хочу это показывать. Прости.

Франциска на мгновение почувствовала неутолимую печаль, что застряла в ее легких на выдохе. Но затем она поняла, что у каждого свои границы личного пространства, а то, что Александр не показал ей эту вещь, не значит, что он ей не доверяет. Просто Франциска не знала настоящих причин. Не знала и то, что это была не книга, а дневник, и надпись на нем гласила «Тонкая грань между ужасным и прекрасным» – именно так Александр решил описать все свои мысли, стихи и строчки песен, что находились внутри. Эта книга сознания была заведена в надежде на улучшение ментального паноптикума, происходившего в нем на протяжении многих лет.

«Сейчас идет урок физики, но я по какой-то причине думаю о бренности. Мы учимся, любим, страдаем, смеемся и плачем, боимся, рвемся и так порой сильно мечтаем. А смысл? Быть может, смысл – потерять? Потерять себя, веру, надежду. И только смерть заглушит всё, примет тебя, и ты навеки уйдешь в темноту. Мы не помним, что было до рождения. Небытие. И ждет ли оно после смерти? И смысл, наверное, в том, что мы оставляем отпечаток в жизни других, а потом жестоко забираем. По своей или по чужой воле – неважно. Но зачем тогда жить, если наше наследие – боль?» – Воробьев А. Запись в дневнике 25 января 1970.

В тот день, спустя полчаса после написанного, началась перемена. Александр, расправляя плечи и слегка засыпая, направился к коридору. Выйдя, он увидел Франциску, что стояла с каким-то парнем в дверном проеме соседнего класса. Этого парня звали Майк Хемптон – скользкий тип, конкретно бесивший Александра по причине своей принадлежности к «крутым», самовлюбленным парням школы. Раньше он со своей компашкой любил задирать что Франциску, что Александра, но сейчас, видимо, что-то изменилось. В тот момент Александр злобно и неподвижно стоял посреди коридора. Его рука сжалась в кулак, когда он увидел, что этот придурок вальяжно облокотился на дверной проем, после чего прядь уложенных до блеска волос слегка коснулась Франциски.

У нее был достаточно непринужденный вид, в то время как Майк хитро улыбался своей противной улыбкой, пытаясь привлечь всё внимание. Он продолжал что-то ей рассказывать, пока его пальцы аккуратно не потянулись поправить ей волосы. В тот миг, если прислушаться к голове Александра, можно было услышать треск, похожий на треск стекла. Это была призма, через нее проходило безразличие, а на поверхности истекало спокойствие – это всё успешно подорвалось миной, на этот раз очень сильной, такой, что повелела ногам набирать ход вперед. Шаг ускорялся, и через пару секунд он вынудил Майка заметить это и в замешательстве произнести: «Привет, Александр, что с тобо…», не успев договорить, как его нос с диким хрустом сломался, заставив галактику звезд появиться в глазах. Франциска, нейроны которой еще не успели сообщить информацию, продолжала смотреть на падающего Майка, что, покрутившись по спирали вокруг себя, грохнулся на грязный и холодный пол коридора. Спустя парад мгновений с ее уст замедленно слетело «какого…», всё больше впитываясь в картину, развернувшуюся на втором этаже школы Толередссколан. Ее эмоции быстро сменились, и она резко посмотрела на Александра. «Что ты, мать твою, творишь?» – хрипло вылетело облако крика. Но Александр просто снисходительно смотрел на нее, выпустив в совершенный ранее удар все эмоции. В этот же момент пришибленный Майкл резко встал, сильно замахнулся и ударил его с такой же силой в живот, отчего Александр прохрипел и тоже свалился на пол. Он пока не знал, что у него будет кровоизлияние в желудке.

– Что с тобой не так, Воробьев? Шизофрения достигла пика? – с надменной насмешкой сказал Майк, стоявший, вытирая кровь, что не переставала идти из носа.

Подождав секунду, он нанес второй удар, что пришелся Александру ногой по спине, от чего тот в адских муках сжался.

– Хватит! Что ты делаешь?! – Франциска силой оттолкнула Майка и подбежала к Александру.

Он чувствовал, как скоро задохнется кровью во рту, поэтому смачно сплюнул в сторону, в то же время пытаясь подняться на ноги, придерживая одной рукой больное место. Франциска пыталась его остановить, но тот нацелил свой взгляд на разворачивающегося Майка, и далее всё, как в кино.

– Смеется тот, кто смеется последним.

«Сотрясение мозжечка. При ударе идет импульс из центральной нервной системы, и происходит отключение организма. Выдернули из розетки и вставили обратно», – так говорил отец, рассказывая еще совсем юному Александру про свое умение бороться. Но это были разные эстетики: Юрий – русская мафия и мастер спорта по боксу, для которого бои – способ очиститься и преисполниться в своей силе, Александр – «педиковатый» мальчик (так его зовет вся школа), для которого удар – лишь неконтролируемая реакция на вещи, что он не хочет объяснять словами.

Если возвращаться к тому дню, то тут всё ясно – Майк вырубился в тот же момент, когда пришла директриса. Александра хотели исключить, но из-за его тяжелой травмы этого не сделали. Кстати, он пролежал в больнице две недели, и Франциска приходила туда каждый день, пусть даже и объявив обет молчания. Нет, она не была обижена на то, что ее новым прозвищем стало «подстилка шизофреника», а в шкафчик напихали кучу мусора. Ее расстроило то, что когда Александр ударял Майка, он хотел нанести боль себе. И увидев сейчас дневник, она надеялась, что в нем не записаны вещи, делающие то же самое. Но она заблуждалась.

Глава 4. Птица, вылетевшая из гортани

1 июня 1970 был последний школьный день перед долгожданными каникулами. Наступление лета Франциска и Александр провели вместе, так как его родители разрешили остаться у нее на ночевку. Полнолуние в ту ночь заставило их задаться вопросом о выборе превращения между вампиром и оборотнем.

«Я бы стал вампиром, ты являешься одновременно живым и неживым организмом, приравниваясь к паразитам. Ну а также эпоха Просвещения, винтаж, вампирские торжества в масках с бокалами крови вместо вина и неземная красота. Также меня бы звали Ефим, что вечно носит жабо!»

Франциска выбрала обличие оборотня: «Прожив сотни лет, испробовав самую благородную кровь и развратив полностью чью-то родословную, ты всё равно будешь несчастлив, поэтому я не повторю твоей судьбы и стану оборотнем. В моих возможностях будет жить двойной жизнью, такой же, как и сейчас – дневной, а ночной могу собираться в стаю и разрывать в клочья таких, как ты!» Она тогда начала заливаться в жутком смехе, что рассмешило и слегка напугало Александра.

Ночь была веселой, поэтому сну было выделено всего три с половиной часа времени.

«Помню, проснувшись, я чувствовала, как солнце сочилось по всей комнате, не исключая гнездо черных кудрей. Свет падал на его белоснежную кожу, заставляя усомниться в том, что ее владелец не вампир. Приоткрыв веки, его зрачки сразу уставились в мою сторону, словно засыпая, он знал, что утром я посмотрю на него именно под этим ракурсом – это, кстати, случалось всегда. Затем он присел, продолжая непрерывно смотреть на меня. «Сегодня птица запоет», – мягко проговорили его уста, сразу растянувшись в улыбке. Так и было».

После уроков все школьники с веселыми криками выбежали из школы в честь последнего дня. Александр растерялся, ибо долго не мог найти Франциску среди толпы притом, что весь день было неутолимое желание воссоединения, будто вселенная знала, какой важный этап жизни сегодня произойдет. Заметив изумрудные потерянные глаза, он побежал в их сторону, расталкивая всех на своем пути.

– Франциска! – было словно предупреждением перед удушающим объятием.

– Ай, ты передавил мне сонную артерию, – пробурчала она, и Александр смягчил обмотанные вокруг нее руки, но не отстранился. – Есть какой-то повод для такой тоски по мне? – улыбнулась она.

– Вечно тебе нужные поводы.

Они отправились к остановке и вскоре сели в автобус, чей сегодняшний путь будет дольше, чем обычно, ведь вместо семиминутной дороги их ждут стойкие полчаса до самого центра города. Гётеборг был уникален своим разнообразием ландшафта, сердце предстояло в виде типичного шведского городка, основанного в первой половине семнадцатого века, но чем дальше дома уходили за холмы, тем больше казалось, что местность является не серьезнее обычных деревушек. Но на деле они являлись частью крупного города – в этом и заключался феномен Гётеборга, поэтому поездки по нему были огромным удовольствием для каждого.

– Я немного волнуюсь, – слегка дрожащим голосом сказала Франциска, посмотрев на свои колени.

– Эй, ты чего? Я хоть и не знаток в людях, но что-то мне подсказывает, что это именно она наша судьба.

– С чего ты взял? Мы ее ни разу не видели, да и при чем тут судьба?

– Знаешь, однажды я наткнулся на записи моей умершей бабушки, которые мама привезла из ее квартиры в Москве. Там я прочитал то ли небольшой отрывок, то ли краткий рассказ об одной женщине, к которой в детстве пришло некое божество, когда та чуть не погибла, купаясь в море. Божество сказало ей, что она выживет ради двух ангелов, что придут к ней в один прекрасный день. Оно приказало помочь им, показав нужный секрет. Там не говорилось про суть этой тайны, но то существо показало ей его и обязало передать им. Однажды ангелы пришли, но не по особой воле. У них была какая-то миссия, и им казалось, что прийти к этой женщине не будет хорошей идеей. Но это было не так, ибо только она могла помочь им выполнить их и свою судьбу. – Он погладил ее по плечу, на что та улыбнулась. Что бы ни происходило в ее голове, Александр всегда мог достать из оазиса Франциски ненужные мысли и заменить их теплом. Что не всегда могла сделать Франциска с его болотом.

Автобус остановился около той самой церкви. Это красивое место, вокруг летало много птиц, а деревья парка достигали своими ветвями до черепичных крыш ближайших домов, в одном из которых была квартира Марты. Рядом с входом в кафе был подъезд. Франциска набрала нужные цифры в домофон и принялась ждать ответа.

– Алло?

– Да, здравствуйте, это Франциска, с которой вы разговаривали вчера.

Домофон издал писк, и вход открылся. Поднявшись по лестнице, они дошли до нужной квартиры на третьем этаже. На стук в дверь послышалось томное «входите». Легонько толкнув дверь, Франциска и Александр оказались в помещении с высокими потолками и старыми бордовыми стенами. На вешалке в прихожей была навешана гора старых пыльных вещей. Пыль окутывала и небольшой буфет, на котором стояла лишь одна фотография в рамке. На ней были изображены две девушки, стоящие на опушке, которую окружал лес. Одна из них была блондинкой с очень бледной кожей и круглыми голубыми, как лагуна, глазами, яркий пигмент ее пухлых губ контрастно смотрелся на фоне остальных лишенных цвета черт внешности. Слегка слипшиеся волосы лежали на болезненно выпирающих ключицах, таких же, как синие вены на руке, что обхватывала плечо второй женщины. Она была шатенкой с длинным прямым носом и вытянутым ртом. Ее овал лица был острым, как и разрез лисьих глаз серо-желтого цвета. Аккуратная родинка, словно капля чернил, была пролита на щеку с глубокой ямочкой при улыбке. Когда Александр и Франциска отвели внимание от фотографии, они увидели ту же улыбку вживую. Это и была Марта. Она стояла в коридоре, облокотившись на стены двумя руками. На ней был красный длинный жакет, украшенный бусами и бахромой. Под ним была хлопковая индийская рубашка, заправленная в мешковатые штаны в стиле пэчворк. Челюсть Франциски непроизвольно опустилась вниз, ведь она прекрасно поняла, кем была Марта.

– Приветствую, рада вас видеть, – проговорила она, затягиваясь красным «Мальборо», который Александр сразу распознал по запаху.

– Здравствуйте, это, собственно, я – Франциска, а это мой друг Александр.

– Гитарист… – Она прошлась одобряющим взглядом по нему.

– Да, это я, извините, а не поделитесь? – Он указал на дымящуюся сигарету.

– Да, сынок, докуривай. – Вальяжно выдала сигарету ему между пальцев Марта, после чего развернулась в сторону гостиной. – Заходите сюда.

Там было всё еще намного прозаичнее – большие подушки, сверху которых множество маленьких. Витражные светильники, разноцветный свет которых падал на уголок с музыкальными инструментами, начиная от диджериду и заканчивая бас-гитарой Höfner 500/1, как у Пола Маккартни.

– Как вы узнали про меня? – спросила Марта, плюхнувшись во владения подушек. – Присаживайтесь.

– Ваша мама дала контакты для нас через общую подругу.

– Неужели? Это весьма интересно, она абсолютно не интересуется моей жизнью. Но упустим это. – Она выдержала паузу, прищурив глаза. – Что вы хотите получить? Точнее, в чем заключаются ваши стремления?

– Мы хотим уметь делать то, что кажется нам ключом от жизни. Может, мы обнаружили потерянный мир, похожий на Атлантиду, только он называется симбиоз экзистенциальных амбиций. И нам нужен проводник в это место. – После сказанного Александр глубоко затянулся сигаретой, чей дым словно тьма окутал его легкие.

Марта задумчиво посмотрела на них и, не отводя глаз, налила себе коньяка в стакан:

– Будете?

– Нет, спасибо, – одновременно произнесли они.

– Франциска, ты готова спеть мне что-нибудь?

– Да.

– Молодой человек… – обратилась Марта к Александру, выгнув правую бровь, – не могли бы вы нас покинуть ненадолго?

– Д… да, – Он улыбнулся Франциске и направился в санузел.

Она же, в свою очередь, села по-турецки, заправила волосы за ухо и глубоко вздохнула, что заставило ее веснушки загореться ярким пламенем. На ум первым пришла чудесная композиция Fleetwood Vac – The Chain.

– Listen to the wind blow, watch the sun rise.

Running in the shadows, damn your love, damn your lies…

Александр в этот момент тайно стоял за дверью и со слегка приоткрытым ртом вслушивался и пропитывался ее пением.

– And if, you don’t love me now, You will never love me again, I can still hear you saying, You would never break the chain. – И нежным шепотом добавила: – Never break the chain.

Марта посмотрела на нее, пытаясь прочитать всю силу Франциски лишь на одном лице, но от этого могла бы заболеть голова. Она наклонилась к ней и завораживающе промолвила:

– Милая, вы мне очень нравитесь. Для меня будет большим почтением учить такую, как вы.

Глава 5. Родиться и сомкнуться

«В классе шестом я писала сочинение «Что для тебя значит счастье?». 12-летние дети обычно не совсем понимают этот термин, в их числе была и я. Настрочив несвязанных фраз о том, что счастье – это любовь к родителям, учебе и стремлениям, мне поставили пять, объявив мою работу как лучшую в классе. Меня это конкретно удивило, и мне захотелось когда-нибудь почувствовать настоящее счастье, а не просто банальные говоры, которые понравятся учительнице. И знаете, тот момент, когда Марта согласилась меня учить, а Александр упивался со мной смехом после этого, обнимая всю дорогу домой, был частью огромного счастья. Это как сон в долгую стадию сна, сюжет которого никогда не вспомнишь, но эмоции, полученные в нем, останутся в тебе навсегда. Но за эту работу в моей школе мне бы поставили двойку, сказав, что это глупая история».

В тот день Марта, пораженная голосом Франциски, настолько опешила, что не могла назначить им цену, просто решилась сделать другой ход:

– Бесплатно.

– Что? Почему?

– Я поняла, что получу от вас то, что не получу ни от любых денег мира – это глоток новой жизни. От моей нынешней остались лишь руины, на который прорастает колючий терновник. Вы не знаете, что было до этих развалин, что, наверное, к лучшему. И поэтому надежда в ваше будущее и наблюдение за временным прогрессом будет для меня лучшим, что может случиться со мной сейчас.

Слова Марты вдохновили их обоих, а притча о судьбе той женщины и двух ангелов подтвердилась.

Три раза в неделю у них были занятия. Пока Франциска со своей наставницей разрабатывали связки, Александр бренчал за стенкой. Это была комната Марты, что своим вечным бардаком из необычных вещей походила на загадочный лабиринт. Но Александру не было особо принципиально, где он играет на таких же потрясающих гитарах, как его кумиры. И лишь однажды его все-таки заинтересовали окружающие комнату загадки.

* * *

Середина июня дает о себе знать: термометр на улице достиг отметки в 30 градусов, пение цикад за окном заглушило все возможные звуки. Неделю назад Данила уехал, словно знал, будучи ненавистником жары, что она скоро настигнет Гётеборг.

Франциска и Александр наслаждались музыкой и холодным лимонадом у Марты. Ее дом за короткое время стал для них пристанищем, помимо занятий, они часто смотрели вместе фильмы и бурно обсуждали их после начала титров. Также она поговорила с ними насчет Америки и пожелала во всем удачи, уверив в том, что это всё сбудется, ибо она и сама когда-то путешествовала по миру со своей музыкой.

В тот жаркий день, во время отдыха, Марта пошла купить сигарет в магазин неподалеку, оставив Франциску и Александра одних.

– Мне так душно, пойду подышу на балконе, – сказала Франциска, покинув комнату Марты, в которой был Александр.

Он сидел на кровати и делал внимательные круги взглядов по всему, что его окружает. Затем он остановился на туалетном столике, что заставило его резко встать и направиться к нему. На верхней поверхности была разбросана косметика, а рассыпанные румяна окрасили всё в розовый. Смотря на этот хаос, Александр только сейчас заметил шкафчики. Он слегка наклонился и потянул за ручку одного из них.

*Elliott Smith – Needle In The Hay*

Внутри было множество раскрытых конвертов с письмами, фотографиями, и в одном из них был зеленый медальон со странным иероглифом посередине. Александр прекрасно знал, что читать чужие письма – это ужасно, но в тот момент его настолько захлестнул интерес, что сознание напрочь забыло обо всех правилах приличия. На конвертах были написаны имя и адрес отправителя: Сидния Крофл, Ланкастер, штат Огайо. Александр взял первое попавшееся письмо, дата на котором была 01.01.1965.

«Милая Марта!

Я стараюсь видеть всё больше сияния, о котором ты говорила, но максимум, что я вижу – это то, как мне слепят глаза очки-аквариумы у медсестры, которая заставляет пить таблетки. Я помирилась с мамой, и она передумала подписывать документ о том, что я не могу самостоятельно жить без опеки, поэтому, когда меня выпишут, я смогу приехать к тебе. Знаю, что ты хотела в Америку, сюда, в Огайо, но я не хочу давать здешним людям дышать воздухом, в которым содержится наша любовь. Они этого недостойны. Мне пора, с нетерпением буду ждать твоего письма.

С любовью, твоя Сидния».

Следующее письмо было более ранним, аж за 17 августа 1963 года.

«Здравствуй, Хатун.

Мне нравится притворяться Огул-Гаймыш, если ты моя Хатун.

Я живу нашей встречей, с которой уже прошла неделя, но ты до сих пор провожаешь меня во снах все эти ночи. Ты делаешь это всегда, только сейчас намного красочнее, словно в мой последний день у порога твоего старого подъезда.

Я стала больше петь. Знаешь, мне кажется, существуют триггеры для наших возможностей. Обстоятельства, места или люди, которые заставляют тебя делать что-то намного красочнее. С момента, как мы полюбили друг друга, прошло полгода, и всё это время мне хочется добираться своим голосом до самых далеких звезд, на которых можно будет прочитать по нотам все стихи, написанные тебе».

«…Марта, я хочу умереть…» – 08.04.1964.

«…Марта, мои легкие сгорают от жажды жизни при твоем присутствии…» – 15.03.1965.

«…Я снова вижу их…» – 17.11.1964.

«…У меня был приступ…» – глаза Александра судорожно вырывали эти строчки из писем.

«Привет, Марта, я люблю тебя» – было очень много таких коротких.

«…Мне становится хуже…» – 12.12.1964.

«…Сегодня я нарисовала щегла, кажется, это ты…» – 20.05.1963.

«…Отец меня ненавидит даже в день рождения, хотя не думаю, что для ненависти должен быть определенный день или место, так же, как и для счастья…» – 26.12.1964.

«…Мама настояла на лечении…» – 09.01.1965.

«…Я подружилась тут с одним мальчиком по имени Аллен, ему 17, но я чувствую себя его возраста, хоть и пять лет назад я не была призраком…» – 16.01.1965.

«…Они сказали мне что-то о морском воздухе Югославии…» – 02.02.1965.

«…Я пела сегодня в зале для отдыха, один из пациентов сказал, что я сумасшедшая, но сегодня я просто счастливая…» – 07.02.1965.

«…Аллен умер» – 14.02.1965.

«…Я видела себя, она сказала, что я окажусь в раю…»

Александр метал письма дальше в попытке найти последнее от нее. Дата была за 10.06.1996.

«Приветствую тебя, Марта.

В первый день нашего знакомства, когда ты только пришла в наш институт, когда всё было так свободно, а самой страшной проблемой было получить C или D по предмету у Вирджинии Стенингтон, ты спросила меня, к чему все-таки приводит процесс жизни. Тогда мы стояли в коридоре, когда у обеих было свободное окно, но я торопилась из-за скорого начала пары. Будучи в спешке, я сказала, что этот процесс приводит в никуда. Но сейчас у меня было достаточно времени, чтобы понять это, и я бы хотела повернуть время вспять и сказать тебе другой ответ. То, что этот процесс не может приводить в никуда, ибо мы изначально все были здесь в виде кругов, фигур, колец при плавлении клапанов сердца, горного массива, смыкающегося с лесом, – мы все должны сомкнуться. Мы выполнили всё, для чего были рождены, чтобы навсегда стать сомкнутыми. В этом и есть бесконечность, endless».

Руки Александра затряслись в осознании, что Сидния тоже что-то сомкнула. Он отшвырнул прочитанное и застрял в поисках окончательного ответа. Вдруг послышался звонок домофона.

– Алло, Марта? Да, открываю. – Франциска положила трубку.

Александр в страхе снова посмотрел на открытый шкафчик. Письмо с другим отправителем лежало прямо перед ним. Агнес Крофл, Ланкастер, штат Огайо. 17.06.1966.

«Здравствуйте, Марта.

Вчера не стало Сиднии. Надзиратель не заметил, как она оторвала ушко металлической банки от газировки, которым и сумела вскрыть вену на правой руке. На похоронах будет только семья».

Остолбенелый разум Александра смог наконец передать владельцу информацию о звуке шагов в подъезде. Он быстро закрыл шкафчик и сел на кровать. Облокотившись на колени, Александр смотрел вниз, пока вместе с кровью к мозгу приливало повторяющееся слово «endless», что означало «бесконечность».

Входная дверь открылась, доносился шум разговора Марты с Франциской. Тишина, взгляд на порог комнаты, глаза Марты.

– Александр, всё хорошо?

Только сейчас его кожа ощутила небольшую влажную дорожку на щеке.

– Что стряслось? – Она села к нему. Холодные пальцы коснулись его согнутой спины, заставив ожить.

– Что? Нет, всё в порядке. – Он опешил и быстро вытер слезу о рукав футболки.

– Ты можешь рассказать мне всё, что тебя тревожит, если хочешь, – Ее лисьи глаза въедались в его плоть. Они были такими необъятными, что заставляли представлять, как когда-то в них смотрела сама Сидния.

– Спасибо вам, но в этом нет нужды, ибо я всё понял. – Он усмехнулся и резко встал с кровати, направившись в гостиную. Сияние подарило момент ангела, он стоял на балконе в длинной рубашке и коротких шортах. Огонь волос на ветру превратился в воду, находящуюся словно в атмосфере. Он повернулся в его сторону, на лице в потоке света была видна белоснежная улыбка.

– Александр? – промолвила Франциска, на что Александр, противостояв потоку, подбежал к ней. Узлы ветров связали их в объятии, кудри переплелись с пламенем, а пальцы проникли сквозь чужие, заперев их вместе в замке.

– Я знаю, как будет называться наша группа.

– Как?

– Endless.

История о больной биполярным расстройством девушке и ее неизмеримой любви к другой вырвала из плоти Александра душу. На какое-то время он стал заложником двух страхов. Первый – потерять кое-кого так же, как Марта потеряла Сиднию. Когда-нибудь, есть возможность, появится какой-то такой же Майк, который просто по случайности убьет Александра в переносном и, может быть, в прямом смысле. А второй – это страх будущего: вдруг в один прекрасный день, такой же, как тот, когда Сидния и Марта разговаривали на перемене, вдруг ты потеряешь контроль над сознанием. Беспощадная болезнь заберет у тебя любое сияние, а ты окажешься запертым в своем же собственном теле, с которым придется долго бороться за жизнь, пока все вокруг будут обвинять тебя и насмехаться. Но с самого начала ты будешь знать, что потерпишь поражение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.