Вера Павлова
Слишком много женщин

Мои дети

Такая жара в палате, что не передать: пальцы ног вспотели, руки – само собой, и шея, и живот в огне: там не кожа, а угли. Жирная потная тетка наклоняется и говорит, что удалили две трубы. Внематочная беременность.

Мне хочется орать, и чтобы сонная артерия лопнула, и кровь хлынула. Почему две удалили? Какого хера? Еще я бы крикнула, что за мои же деньги вы отхреначили мне детородные органы совсем, навсегда! Интересно, а я все еще женщина? А если мне удалили матку и трубы?

В том июле работы было немного. Она как-то сама собой летом заканчивается. Я стала раньше уходить из офиса, время появилось. Деть его некуда, особенно в первые дни. Как будто получила миллион в наследство: что с ним делать?

Весь город увешан плакатами «Солнечный круг». Это про детей, про приемных. Берешь ребенка, и будет тебе счастье. Можно не сразу брать, а походить, присмотреться, решиться. И я пошла.

Мне дали девочку. Ну, так само собой вышло. Я зашла в группу, увидела ее, она – меня. Мы пошли гулять по территории детского дома. Оказалось, что у детских домов бывают большие территории, что-то вроде парка. Кате надо было готовиться к школе, поэтому она брала с собой на прогулку книги. Мы вместе читали. Полчаса читаем, а потом снова гуляем. Месяца два я к ней ездила, потом позвонила в «Солнечный круг» узнать, что нужно для удочерения.

В принципе, ничего невозможного не было. Даже то, что я не из Москвы и не замужем, не было критичным.

17 июля была среда, и я заехала к Кате. Не в субботу, как обычно, а в среду. Собиралась в отпуск. Он был давно запланирован, всего-то пять дней. Мне хотелось предупредить ее, что в эти выходные мы не увидимся. Еще мне очень хотелось сказать Кате, что я ее заберу. Но в «Солнечном круге» предупредили: не говорите, пока нет полной уверенности. Тем не менее счастье рвалось из меня с таким напором, что машины на переходах останавливались, мужчины открывали двери, а прохожие в этот день улыбались и были невероятно красивы. В общем, все так, как бывает, когда человек счастлив.

* * *

Добралась до детского дома я часам к семи. Поздно, конечно, но раньше не получилось. К тому же летом семь часов кажется серединой дня и кажется, что еще хватит времени нагуляться и наговориться.

– А Кати нет, – сухо сказала мне воспитатель Надежда Петровна.

– Я подожду, – задорно ответила я. Мне показалось это само собой – подождать.

Я села, положила рядом сумку, достала книжку и оглядела коридор.

Надежда Петровна не уходила и как будто опешила. А что она хотела, чтобы я что? Я же не к ней, я к Кате пришла. Пускай уже выпускают мою блондинку-дочку, с ямочками, как у меня, и веснушками, тоже как у меня. А еще с руками, которые ей чуть велики.

– Не стоит ждать, – присела ко мне Надежда Петровна.

– Почему? У меня полно времени. Я не смогу приехать в выходные, поэтому хочу увидеть ее, – объяснила я.

Надежда Петровна выпрямилась, втянула живот, посмотрела вдаль. Стала похожа на статую Ленина.

– Ей нашли приемных родителей, и они уже подали документы. Сейчас они проводят с ней много времени, и мы решили, что не надо ей с другими взрослыми видеться, – уточнила воспитательница.

Мир поплыл. Я превратилась в молодую женщину, которая размечталась о счастье материнства, как иные мечтают об удачном замужестве. Стало душно и жарко. Стены в детском доме были обшарпаны, запахло краской: летний ремонт был в разгаре. Противно завоняло рыбой, что ли, на ужин давали? Я минтаем только кошку кормлю.

– До свидания.

– До свидания.

И больше никакого «Солнечного круга» и никаких детей, раз уж мне с ними так непросто.

Теперь тоже июль. Не тот, а этот. Я лежу в палате и больше не могу мечтать. Мне спокойно и радостно. Остался один вопрос: почему именно летом у меня отбирают детей, хотя теперь этого не будет, теперь их не будет никогда.

Платье

В 31 год я захотела ребенка и платье. Я никогда в жизни не надевала платье. У меня четыре старших брата, я всегда за ними донашивала. Меня никто не ждал, я случайный ребенок. Кто отец, мама так и не сказала, но отчество у меня, как у братьев, – Ивановна.

Меня зовут Вера. По образованию я педагог младших классов, институт закончила, но какой на хер я педагог? Я работаю в автосервисе Volvo, крашу машины. Хорошее место, мужчины привыкли, что баба с пульверизатором ходит, и я уже, как они. Мне пофиг. У меня только брюки, джинсы, рубашки и свитера. Есть одна синяя двойка с золотыми лацканами, я в ней на свадьбу к подруге Леле ходила.

* * *

Я захотела платье 24 августа 2010 года, через неделю после моего дня рождения. Я живу на Красном строителе, там у нас раньше рынок был, а теперь молл. Не люблю я туда ходить, толкотня. Но платье загорелось заиметь, поэтому вечером в понедельник, после смены, я зашла. Магазин на последнем этаже, размером с багажник «Амарока» и примерно так же забитый всякой всячиной.

– Маш, ты издеваешься, зачем пять кофт 44 размера?! – горлопанила продавщица так называемого бутика.

– Разбирай давай, продадим. Этот 44-й на 50-й натянуть можно, – отвечала ей другая тетка, похожая на первую, как будто они два крыла одной здоровенной машины.

Я смотрела на утрамбованные в шеренгу вешалки с платьями. Все какие-то одинаковые, как их различить?

– Девушка, вы хотите новую или старую коллекцию? – обратилась ко мне одно крыло, то бишь тетка.

– А есть существенная разница?

– Новое – всегда новое, а старое – старое, – изрекла мудрость другая продавщица, отвлекшись от разбора кучи.

Хотя нет, это не продавщица, наверное, хозяйка. Она в леопардовом кардигане с шеренгами блестящих колец, с алыми ногтями и губами. Все кричало: я главная! Как наш старший механик в лакированных ботинках.

– Мне платье нужно, – сказала я.

Тетеньки оживились. Может, им стало жаль меня, а может, надоело разбирать товар. Они принялись наряжать меня, как будто я кукла или дочь им. Рюши, кокетки и голая спина – жесть просто.

– Пойду я, – сказала я.

– Чет не нашли, – развела руками продавщица.

– Погоди, куколка, – уцепилась за мою руку хозяйка заведения.

Куколка? Это я куколка? Вы таких куколок видели? Да охранник на входе больше куколка, чем я. Охренели они тут, что ли. В этот момент на меня напялили платье. Оно скользнуло по мне и остановилось на середине колен. В нем была молния наискосок по большому вороту и две молнии на рукавах. Черный цвет был таким глубоким, как при двойной окраске. Оно даже мерцало в магазинных лампах. Я себе нравилась. Даже ботинки не надо было менять. Мои 40-го размера, с двойными шнурками и клепками вдоль подошвы, подошли к платью.

– А ты говорила, что никому не подойдет, – горделиво сказала хозяйка. – У меня глаз-алмаз.

– Да ему уже четыре года, вон складка от пыли, – тыкала в мою спину продавщица.

– А что складка? Отстирается! Девушка, а можете прямо фломастером черным закрасить, ничего не будет видно, – торопливо советовала хозяйка.

– Я беру.

Нам всем было ясно, что я возьму это платье. Оно клевое, я в нем даже на работу стала ходить.

Через год (плюс-минус месяц) у меня родилась Аксинья. Даже неясно, кто кого родил – я Аксинью или мое платье Аксинью.

Страх божий

Ответьте на вопрос честно: вы страшная? Не в смысле, что у вас большой нос или узкие губы, вы не выспались или припухлости под глазами. Не в смысле толстых ляжек, тощих голеней и свисающей груди, а в смысле – страшнее атомной войны, то есть с кем бы вы ни сравнивали себя, вы всегда хуже? Короче, я очень некрасивая, ужасно некрасивая, катастрофически некрасивая.

У меня небольшое лицо, немного рябое, мама говорила, что от рождения глаза-бусинки (будь они у собаки, все бы умилялись), бровей нет – слишком белесые, нос вырос вкривь и вверх. Считать меня красивой может только инопланетянин, он же захочет иметь со мной детей. Я стала лесбиянкой, потому что… Это не сработало (забегая вперед). Я стала лесбиянкой, потому что верила в женское сочувствие и маму. Она меня любила. Пока она была жива, я держалась, когда она умерла – я вошла в «тему», то есть стала лесби.

Мир лесбиянок закрыт и разнообразен. Здесь живут мужчины и женщины: все с сиськами и письками. Сексуальные ориентации – как в обычном мире. Да и все, как в обычном мире, хотя больше похоже на другую планету. Когда темы спускаются на землю (читай: попадают в обычный мир), они мимикрируют: говорят о романах с мужчинами, хотя на самом деле речь идет о женщинах, надевают платья, даже чулки и стараются не пялиться на баб, но все равно пялятся тайком.

Другой вариант – открытый вызов обществу. Выглядеть так, как натуралы представляют себе лесби: брутально, с серьгами, короткой стрижкой и сиськами, стянутыми бинтами. В обоих случаях – это средство защиты и охранная грамота. Как известно, лесби составляют 5 %, пусть 10 %, прочих, с аморальной ориентацией еще 10 % наберется. Что получается? Получается, что натуралы в подавляющем большинстве. А-а-а, страшно! Только страшно почему-то натуралам, что геи поработят их.

Я предпочитала не спускаться на землю. Слава богу, появились социальные сети. Беда была в том, что я уже полгода, как в теме, а трахали меня исключительно спьяну и всего один раз.

Я решила изменить внешность. Ну, заказала себе фотосессию, чтобы хоть в Фейсбуке кто-нибудь клеился. План был прост: девушка моей мечты клюнет на фото, мы начнем общаться, она влюбится, и ей уже будет все равно, как я выгляжу в натуре.

Так на моей страничке появилась дива, сидящая на леопардовой шкуре в позе Данаи. Одета была в шляпе, потертых ковбойских штанах и рубашке. Свет, макияж и фотограф – камера вместо рук – сотворили чудо: я была прекрасна. Девицы не то чтобы табуном повалили, но какой-то движ наметился. Вскоре постучалась девушка моей мечты. Такая активная, красивая и наглая, как тысяча чертей.

Сердце мое забилось.

– Мне таких слов еще никто не говорил, – пишу ей в чате.

Она на минуту зависла и отвечает:

– Быть не может, прелесть моя, ты ж умница и красавица.

Я решила не развивать тему. Мне-то мое удивление понятно, мне в реальности никто такого не говорил, а вот она не врубается в суть, потому что фотограф хороший.

Через месяц приятного виртуального культурно-социального и любовного общения я подумала: девушка моя с потрохами. После такого только жениться – и в долгую совместную жизнь. Я даже к маме на могилу ходить перестала.

Штаны, рубашка, шляпа, билет Нижний – Москва, и я набираю ее номер. Не сказать, что она возрадовалась, но и от встречи не отказалась.

В Царицыно было темно и ни одного кафе. В километре от ж/д станции нашли армянскую забегаловку с пивом. Я купила Астрид две бутылки. Так-то она Света, но вы знаете это присказку: Света – королева минета. Если бы меня звали Света, я бы тоже переименовалась.

Астрид выпила две бутылки в два глотка. Кажется, мой план не сработал, она не была моей с потрохами. Любовь моей жизни искренне пыталась превратить меня в аватарку на леопардовой шкуре, но перед ней была я – страшная-престрашная девушка. Через час Астрид просто смылась под дурацким предлогом, что ей срочно надо домой. Я ждала следующей встречи.

Прекрасная Астрид водила меня за нос. Вроде и встретимся, а вроде и некогда. Денег у меня оставалось на три дня в Москве, и тут она пригласила меня покататься на роликах. Я не стояла на них ни разу, но это было неважно. Ролики я взяла напрокат. Отлично помню, как я стояла у пункта проката, слушала шелест гастарбайтерской метлы по асфальту и считала оставшиеся деньги. С таким капиталом можно было рассчитывать только на бескорыстную любовь.

Ролики мне выдали черные с красным, мужские. Женских 42-го размера не нашлось. Их было трудно шнуровать, ехали они медленно. Сначала у меня слегка шумело в ушах от машин, которые проносились по проспекту. Потом я начала думать, что хочу исчезнуть, шум стал нарастать, стрекотать, щелкать, оглушать, и тут я упала.

Астрид опаздывала. Я уныло ездила вдоль Кутузовского проспекта на Поклонной горе. Наконец она появилась. Астрид приперлась с другом и подругой. Зашибись свидание, зашибись ролики. Зачем я потратила деньги? Чтобы оказаться в компании, а не в интимной обстановке?! Предупреждать надо! Хотя, что предупреждать, кого? Что бы это изменило? Я же хотела встречи, я ее получила.

Эта сука Света (какая она Астрид) – королева минета – разгонялась как подросток и даже прыгала через бордюры. А что делала я? Я ходила по траве, пытаясь поговорить с ней. В конце концов, я бросилась ей под колеса. Обложив меня трехэтажным матом, Света остановилась.

– Ударилась? – спросила она с раздражением.

– Нет, – ответила я, хотя нога болела ужасно.

– Ты что хотела?

– Жениться на тебе. Через пять лет, думаю, что так и будет, – заявила я.

– Так, сейчас 2010-й, значит, в 2015-м я тебя жду, спасибо, что предупредила.

Света засмеялась, подала мне руку и покатилась легко, как и раньше. Даже обидеться невозможно.

Я поплелась в общагу, сдала ролики, надела свои кроссовки. Пока я доехала с Поклонки до Дмитровской, где жила в общаге, щиколотка распухла так, что вот-вот – и кроссовок бы треснул. Утром не стало лучше, несмотря на компрессы изо льда и погружение в холодную воду.

Когда я наступала на ногу, в глазах темнело и вспыхивали молнии. Вы сейчас скажете, что надо было идти в травмпункт. Может быть, но я хотела домой и к маме, пусть и на кладбище. Не к Астрид, не к Свете, просто домой. Денег хватило только на билет в сидячий вагон. 12 часов ада, духоты и боли. С поезда меня отправили в больницу: проводница распорядилась. Оказалось, что у меня сломана лодыжка. Перелом внутренний, но какой-то стремный: нужно было металлическую пластину вставлять. Я пролежала три недели в нашей больничке.

Самым ужасным в начале моего великого лежания было зеркало. Оно висело напротив, сбоку от кровати, поэтому я постоянно видела себя в нем. Лежачий, как известно, отойти не может. Оставалось смотреть и ужасаться. Голову не мыла, отчего становилось еще противнее. Изо дня в день смотрела, смотрела, смотрела; я за всю жизнь смотрела на себя в зеркало меньше, чем за первую неделю в больнице. Что-то мне делали с ногой, что-то шло не так, и я снова лежала на своей койке и снова смотрела на себя. И знаете что? Я привыкла. Мне даже стало казаться, что все люди, в принципе, на меня похожи. А еще через неделю я даже подумала (мозг поплыл), что я красивая, а остальные не удались. К концу третьей недели в палату вошел новенький медбрат. По моим старым представлениям красивый, как бог, а по моим новым – страшный, как я когда-то. Короче, мы переспали на его четвертое дежурство. Через год поженились.

В 2015 году я получила сообщение: «А жениться?» Писали с неизвестного аккаунта Бибигон.

– Не хочу, – ответила я и заблокировала неизвестный аккаунт Бибигон.

Валя

Я лежу, вытянувшись на кровати: длинная и ватная. Я чувствую себя смятым одеялом, имеющим очертания тела: точка, точка, огуречик – вот и вышел человечек. А еще ноги мерзнут, тру их одну об другую и никак не могу согреть.

Два месяца назад я пошла в клуб. Дело было в конце октября, накануне снега, и тогда я напоминала себе шальную и свободную Октябрьскую революцию. Из Вали я запомнила только рост – чуть выше меня, потому что на каблуках, темную челку, закрывающую лицо, легкую сутулость и большие черные часы на руке, как для подводного плавания.

Она мне понравилась. Атака была отчаянной и безыскусной. Я сказала, что хотела бы еще раз увидеться.

Как оказалось, это означало полезть в прорубь. А вы знаете, что 60 % людей ныряют в прорубь за теми, кто им нравится? Поэтому моржи никогда не переведутся: любовный круг вечен.

Ныряние было запланировано у Вали на воскресенье, то есть после ночи в клубе утром надо было ехать на Полежаевскую, а оттуда в Серебряный бор, в лучшую московскую прорубь.

В метро было холодно, хотя, когда не выспишься, всегда мерзнешь. Валя приехала чуть позже, и я улыбалась ей идиотской улыбкой, которая бывает у нежных алкоголиков и влюбленных. К нам присоединился молодой мужчина, может быть, даже Андрей его зовут (кому это интересно), и Марина. Она знала, куда ехать и, похоже, была моржихой.

Валя, не обращая на меня никакого внимания, разговаривала с Мариной. Дабы как-то занять себя, я спросила у Андрея, кто он и откуда, давно ли плавает. Не помню, что он отвечал, разговор никак не становился интересным. Я подумала, что бывают такие дурацкие состояния, когда моя сущность сосредотачивается на одном желании и я начинаю жить в сером мире с одной светлой точкой.

Так черепахи живут. Маленькие черепашки, когда вылупятся ночью, должны бежать в море, чтобы выжить. И у них есть один проводник, который сделает их счастливым: луна. Бегут, значит, на свет, кто добежал, тот молодец, вырастет огромной галапагосской черепахой. Я тоже хотела вырасти до черепахи, во всяком случае, не умереть в младенчестве.

Пока я раздумывала о трудной судьбе рептилий, Валя разговаривала с Мариной и речь ее была похожа на пулемет. Короткая громкая очередь из слов сменялась молчанием, потом опять вопрос или замечание. Тон, жесты, обращение – все было резким и громким, как будто разговор этот – вынужденная дань обязательному общению. Общению, которое Вале было не нужно, но правила ведения жизненных военных действий обязывали.

Минут двадцать троллейбус с нами тащился по широкому грязному шоссе с серым снежным месивом у тротуара, потом свернул к парку. Здесь месиво превратилось в грязные сугробы, а у пятиэтажек лежала серая снежная перина. Зима в городе как она есть.

– Тепло сегодня, хорошая погода для первого ныряния, – заметила Марина.

«Наверное», – подумала я и испугалась. Я подумала, что придется лезть в ледяную воду и что Вале, кажется, все равно, буду я это делать или нет, и в целом все равно, есть я или нет.

Предпоследней остановкой перед голгофой-прорубью был туалет. На отшибе парка, единственный и очень вонючий туалет, куда вся наша компания из четырех человек зашла по очереди, отдавая ожидающим сумки.

* * *

Последней остановкой был домик, а вернее, деревянный вагончик, где можно было переодеться.

– Тут печка есть, потом будем греться, – кажется, впервые с момента встречи обратилась ко мне Валя.

Я кивнула. Думать, отвечать и излучать энтузиазм мне было не под силу: предстояло раздеться и нырнуть. Обычно в такие моменты, когда предстоит какое-то волевое усилие, которое приведет к стрессу для тела, я представляю себя перед дверью зубного кабинета в детстве. Когда-то же это закончится! Раздеться, пройти в купальнике до проруби, погрузиться, два гребка – и выйти. Минут десять максимум. Десять минут потерпеть – сущие пустяки.

Я окунулась в воду отчаянно. Я, когда боюсь, всегда так делаю. Валя же заходила спокойно. Плавала она тоже спокойно, ее размеренные движения руками напоминали плавание матрон в пруду на нашей даче. Только матроны были грузными и от этого неторопливыми, а Валя была стройной и уверенной.

Собственно все. Мы сплавали еще пару раз, потом оделись и поехали домой.

Терять мне было нечего, после проруби особенно. Я подумала, что подвигов достаточно и хотелось бы внести ясность. Какая наивность! Будь у меня возможность послать себе записку из будущего от меня, растянувшейся на кровати, я бы написала: «Выпей контрасекс для кошек, иди помедитируй, вырой яму, наколи дров, только не спрашивай!»

Я даже написала такую записку, но ее не передали, и в тот зимний день я спросила:

– Валя, а каковы наши шансы оказаться в одной постели? Мне бы очень хотелось.

– У меня сейчас другие жизненные цели. Я хочу замуж и еще ребенка, – ответила Валя пулеметом с глушителем.

– Значит, нет? – мой пулемет был без глушителя.

– Посмотрим…

«Господи, – подумала я, – вот мне еще смотреть не хватало, проруби достаточно». Это же чертовски сложно – вписывать в жизнь новых людей. Намного лучше вступать в связи со старыми друзьями, их не надо ни с кем знакомить, не надо менять жизненный ритм, сплошное удобство. Я отправилась домой шуршать старой записной книжкой. Скучно так там. Заводить романы со старыми друзьями и бывшими любовниками – это как чистить ковшик от пригоревшей каши, проще выбросить. Пока все новости обсудишь, пока пива выпьешь, пока они тебе про своих бывших жен, детей и любовниц расскажут, какой уж тут роман, только футбол в обнимку поглядеть да заехать на дачу навестить их маму: со школы тебя не видела, как ты выросла! Изредка возникающие при этом мысли о сексе принимают оттенок инцеста. Короче, не получилось завести роман на старых дрожжах.

Поэтому я продолжила смотреть в Валину сторону, и мы таки оказались в одной постели через пару недель. Было удивительно, что губы могут быть такими мягкими, а еще оказалось, что я могу обнять ее целиком, и мои руки при этом смыкаются в кольцо.

Валя со мной говорила ровно и много. Это были уморительные рассказы о трех ее супружествах: две женщины и один мужчина. Она изображала на лице удивление, восторг, отвращение, гнев, и это были живые картинки, на которые я была готова смотреть бесконечно.

А еще мы говорили об отпуске. Это отдавало идиотизмом. Боже мой, какой отпуск вдвоем! Сейчас я встану, соберу вещи и пойду в свой мир, который трещит от наполненности делами и смыслами. Во! В этом месте я бы еще одну записку себе отправила. В ней было бы написано: поди свари кофе, собери шмотки, вызови такси и поезжай домой! Прямо после мысли об идиотизме убирайся, а не беседуй.

Мне захотелось с ней в отпуск, к морю или в горы. Захотелось важно водить ее по Парижу или замкам Луары, изображая знатока искусства, а потом повести в кафе на Монпарнасе, рассказывая о Моне и Ахматовой. Все киношные штампы, включая катание на мотоцикле в «Римских каникулах» и плавание в холодной воде, как в «Титанике», наполнили мою голову. Шли мы, держась за руки и целуясь на улице, прямо по нейронным связям, отчего они распадались и становились струнами, на которых держится Вселенная. Надо же такое подумать-то! И травы курить не надо.

– Только все это Содом и Гоморра. Я решила заканчивать. Ищу мужа, переформатирую себя, – снова включился пулемет.

– И что же ты обо мне тогда думаешь? – мой риторический вопрос повис в воздухе.

Так он и висит в том утре. За окном идет снег, детская площадка с неудобными качелями, где вместо детей выгуливают собак, и баскетбольная коробка в сугробах. Мне нравилось ездить в этот мир, где Валя живет дочкой, а в соседнем доме – крупная, высокая и красивая, ее подруга Алла. Мы ходили к ней вечерами поесть и поболтать. У Аллы две дочки и тихий муж.

Когда я ездила к Вале от Киевского вокзала до Переделкина, я думала, что нас может связывать и каким может быть наше будущее. И у меня не было ответа. Потом я приезжала, переходила железную дорогу, зебру и шла, совсем чуть-чуть, вдоль новостроек. Писательское Переделкино было с другой стороны, а на этой стороне жили обычные люди.

Иногда, когда я была у Вали, к ней приходили клиенты на массаж. Тогда она раскладывала черный массажный стол во всю кухню, я устраивалась на табуретке, и так мы проживали этот час втроем. Валя разминала человеку спину. Мне ужасно нравилось смотреть на ее руки. Военные действия заканчивались, не было Содома и Гоморры, и всем было хорошо. Я рассказывала анекдоты из своей жизни, они – из своей, и мы смеялись.

Казалось, что мы были женаты – лет пять точно, а на самом деле пара-тройка месяцев прошла с первой встречи, а дней, проведенных вместе, и семи не наберется.

* * *

Я помню, как Марк Семеныч – мой учитель литературы, ходивший в брюках с высоко подтянутыми штанами, спросил нас, сколько длится действие романа «Преступление и наказание»? «Год, месяц, два месяца», – кричал класс, перебивая друг друга, как брокеры на бирже. Наконец варианты иссякли, и в наступившей тишине Марк Семеныч сказал: «Неделю».

Мой роман в этом смысле гораздо продолжительнее и жизнерадостнее: никто не умер, было весело, очень хотелось целоваться, постоянно хотелось. Мне нравилось готовить для Вали. Я просила ее никому об этом не говорить, потому что в обычной жизни я не очень люблю готовить. Но если бы вы видели, как Валя смотрит на плиту и продукты, то, даже будь вы самым большим противником стряпни, вы бы приготовили. Поверьте мне, есть люди, которые не любят готовить совсем, это их убивает.

А еще есть романы с одним героем. Я лежу сейчас на кровати в виде ватного одеяла и думаю, что мой роман именно такой. Сколько может выдержать один герой? Неделю, как показывает практика Раскольникова. Потом кто-то идет на каторгу, а кто-то ложится и вытягивается на кровати. Мой вариант гораздо, гораздо приятнее. Только ноги мерзнут, кутаю их в одеяло, а они мерзнут.

Честно

Я шла по улице и клялась себе сделать важное дело. Прийти и сделать. Сегодня тот самый день, когда я больше не хотела вранья.

В кармане у меня лежала записка – это мой пропуск, это их пропуск. Лешка сегодня написал и прислал. Он думал, что мне, а на самом деле и им тоже.

Эльза Викторовна сказала, что важно делать важное и что это может менять жизнь. Эльза в этот момент была похожа на бога, громыхнула – делать важное! Ого-го! И я сразу поверила и стала думать, что важное мне бы хотелось сделать.

На перемене Лешка сунул записку в карман. Он меня любит. Я прочла и оглянулась. Лешка смотрел на входную дверь. Это он просто со стыда отвернулся. Я обрадовалась. Значит, правда любит. Стало так хорошо. Мне стало очень хорошо. Я его тоже люблю, хотя для «люблю» все-таки еще рано, какая любовь в 12 лет, вот окончу школу, поступлю в институт и курсе на третьем можно.

До дома от школы 152 шагов, а раньше было 176. Я выросла, у меня теперь длинные ноги, как у мамы. Первые 65 шагов вдоль школы и забора, потом площадка, где маленькие играют. Меня раньше там мама встречала или тетя Вера иногда. Они боялись, что я пропаду. Потом тридцать шагов вдоль «Магнита», он справа, а слева футбольная площадка. Потом спускаюсь по ступенькам.

* * *

Страшно. Хорошо, что записка есть и там написано, там самое главное написано. Я не буду про себя, я про них скажу. Я про себя все знаю, я хочу про них, и чтобы они уже мне не врали никогда.

«Остаточек», как говорит мама, 20 шагов вдоль дома. У нас очень длинный дом, но подъезд крайний, поэтому шагов мало.

Консьержки нет. Сама открою. Лифт на 16-м этаже, ждать теперь. Иду пешком на пятый этаж. Открываю, кот чуть не выбежал, еле ногу подставила.

– Мама, мне надо поговорить, – лучше сразу, чтобы не затягивать и не откладывать. Мне же важно.

Во мне смелость, она раздувает легкие, а потом – через шею – мозги. Я ее даже в пятках чувствую.

Мама только что полы вымыла, слила воду в унитаз. Значит, нервничает. Она всегда полы моет, когда нервничает. Может, не надо сейчас говорить?

– Мама, вот!

Я протянула записку, и смелость немного сжалась, ушла из пяток.

– Ой, батюшки, дожили, кто написал? – спрашивает радостно мама.

– Лешка.

– И когда поженитесь?

– А вы когда? – мне кажется, я вбегаю в горящий дом.

– В смысле?

– Ты, мама, когда ты женишься на тете Вере? – потолочные балки начинают полыхать с невообразимой силой. Гудит ветер, сейчас эта конструкция сгорит вместе со мной.

– Мы? Ты сдурела, ты что такое говоришь? – мама бледнеет. Ну, ее можно понять. Она же думает, что я маленькая, ничего не вижу и не понимаю.

– Вы! Врать не надо. Тетя Вера тебя любит, а ты – ее. Видишь, меня Лешка любит, я его тоже люблю, я знаю. Точка. Теперь женитесь! А то я тоже за Лешку не выйду и стану, как ты!

В этот момент вошла тетя Вера, Вера Николаевна, Веруша – ее так мама называет, когда я не слышу типа. Мама открывает рот и машет руками. Тетя Вера ничего не понимает, она принесла котлеты. Мама готовить не любит, поэтому тетя Вера, когда заходит, нам готовит.

– Тетя Вера, вы выйдете замуж за мою маму?

– Не смей такое говорить, я не собираюсь жениться на Вере. Она женщина, я еще не сошла с ума, я ищу мужчину, – заорала мама дурным голосом.

– Ты врешь, – только это я смогла сказать и убежала.

Я, когда убегаю, то сама с собой разговариваю. Это совсем-совсем вранье, мама не ищет мужчину. Она их не любит, я же вижу. Она плачет, что не любит, и хочет любить, и никак. Она из-за меня хотела, но толком не смогла. А потом появилась Вера и осталась. У тети Веры сын – Вова. Он мне почти брат. Только он был маленький, но сейчас уже подрос, я даже с ним разговариваю. А когда он пойдет в школу, то будет совсем взрослым, и можно будет дружить по-настоящему.

Я дошла до парка, больше некуда. Как я теперь вернусь? А вдруг я ошиблась. А может, не надо было эту важную вещь делать, может, что-то другое надо было. Но я же нормальная, я Лешку люблю, и он меня, и они любят, пусть все по-честному будет.

Мама и рак

Я родилась в 1979 году, и мое детство прошло под фильмы о войне и пионерах-героях, а еще там было много серых треугольничков. Письма с фронта или похоронки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.