Ксения Мартынова
Стихотворения

© К. Мартынова, 2021

От автора

Однажды шторм закончится, и ты не вспомнишь, как его пережил. Ты даже не будешь уверен в том, закончился ли он на самом деле. Но одна вещь бесспорна: когда ты выйдешь из шторма, ты никогда снова не станешь тем человеком, который вошел в него. Потому что в этом и был весь его смысл.

Харуки Мураками

Это – первый сборник моих стихов (тут я мысленно ставлю дюжину восклицательных знаков от переполняющей меня радости!).

В него вошли мои стихи, написанные в период с 2004 по 2021 год.

В эти 17 лет уместились моя глупость и наивность, робость и восхищение, противостояние и покорность перед неизбежным – перед стихией Чувства.

Чувства, которое толкает на необдуманные поступки.

Чувства, которое срывает с места морозной ночью.

Чувства, которое дает силы ждать, терпеть, собирать чемоданы, просить прощения и прощать.

Чувства, которое годами катает тебя на американских горках…

Но мой кораблик пережил шторм.

И сейчас, наконец выйдя из этого шторма, я понимаю, что на память о нем остались только слова. Слова человека, которым я уже никогда не стану.

Большое спасибо моему брату и другу Федору Мартынову –

за силу, правду и неподдельность;

актрисам театрального проекта «Пластика и лирика»

Лине Захаране, Светлане Туниковой,

Екатерине Прокутиной – за симфонию;

Татьяне Матвеевой – за знание и веру;

Светлане Ремизовой – за мудрость и крепкое слово;

издательству «Маматов» – за волшебство воплощения;

Анне Моргуновой – за слова, помноженные на шаги

Посвящается А. Б.

Точнее, тому, кем я считаю А. Б.

Ксения Мартынова

«Тот, кто немыслимо одинок…»

Тот, кто немыслимо одинок,
до отчаяния, до безумия,
вглядывается в темноту
между собственных строк,
прикуривая от Везувия,

слышит шум океанов и пульс
новорожденных ягнят,
как его умоляют и как,
стоя в черном, клеймят,

как идут на войну
с его именем на устах…

Как же сильно от их «почему?»
он устал…

Он стоит, оперевшись о дверной косяк,
чертит палочкой на песке какие-то завитки.

Как им всем втолковать, что
то, что в его руках,
происходит так,
как ему с руки?..

«А вот ты – мальчик…»

А вот ты – мальчик,
в колготах в рубчик,
щекастый, милый,
бежишь по лужам,
еще не зная,
что ты поступишь,
как миллионы
других мужчин.

То будешь лучшим.
То будешь падать,
ругать министров,
бросать курить.
Любить одну,
а спать с другой,
молчать о третьей
и с этим жить.

Ты будешь другом
спасен и предан.
Себе признавшись,
что ты не Бэтмен,
хмельной, однажды,
пошлешь все к черту,
начав по новой
куда-то плыть.

И будет скучно,
И будет ярко
(второе реже,
но что поделать).
И будет надо
за хлеб насущный
в себе кого-то
похоронить.

Но вот ты – мальчик,
живое лето!
Ты, замерев,
восторга полный,
задуешь свечи
и загадаешь…
совсем не это.
Совсем не это…

«Кит, что грустишь?…»

– Кит, что грустишь?
– Кит, что с тобой?

– Приходил за мной
мальчик-китобой…

– Кит, не беда:
на рассвете мы уплывем туда,
где кругом – вода,
небо и вода!

– Кит, что затих?
– Кит, что с тобой?

– Как же он красив,
мальчик-китобой…

«Пересижу, пережду…»

Пересижу, пережду,
переплавлю, переплыву,
перегорюю, перегорю –
переживу.

«Купленный Им стол…»

Купленный Им стол,
Подаренные Им серьги…
Он-то давно ушел,
Но в силу вступает закон
Сохранения энергии,
И вот ты уже на цыпочках начинаешь плясать
Перед выпотрошенным нутром гардероба –
Тебе снова хочется наряжаться и удивлять,
Чтобы смотрели на тебя, не отрываясь, в оба.

Гладкоствольные ружья чулок,
Бархатный патронташ, гипюр.
Ты хочешь, чтобы кто-то читал между строк,
Глядя на твой аллюр.

И кто-то будет, конечно, будет.
У него от тебя застучит в висках,
И сердце забьется об ребра, как студень,
И будет дрожь в руках…

Ты увидишь все это,
Тебе это понравится.
Во что бы ты ни была одета,
Он скажет: «Красавица…»

И ты улыбнешься ему, как маньяк,
Потому что тебе невкусно, когда вот так.
Потому что каждый его порыв –
Дань традиции, шаг, но не импульс
И не надрыв…

Как ни путай,
А к тебе внутрь –
Надо птицей подбитой вниз,
Об высоковольтные провода,
Об столбы фонарные, об карниз,
И только потом туда,
В окно – вот оно,
Твое личное арт-хаусное кино,

Чтобы не человек, а кровавое месиво.
Ведь только тогда тебе и красиво, и весело…

«Не беда, что внутри – вода…»

Не беда, что внутри – вода,
Выливается иногда
И становится словом, жестом…
Иногда и вода – тесто.

«Такая доля – быть тобою брошенной…»

Такая доля – быть тобою брошенной.
Внезапно. Несмотря на красоту.
Бросай меня! Бросай меня пригоршнями!
Я по весне сквозь землю прорасту.

«Быть чужаком – быть дураком…»

Быть чужаком – быть дураком:
Неподанные руки сплетаются
В огромный кожаный ком
И идут по тебе катком.
Иные – сопротивляются
Или ложатся ничком,
А ты не умеешь ни то, ни то,
И тебе никогда не везло в лото.

Слышишь, они говорят шепотом
За твоею спиной? Что потом?
Ночь, день, ночь и еще полдня,
И вуаля – на тебе броня!
Яма твоя
Надежно укрыта брезентом.
Еще полдня,
И ты почти без акцента
Сможешь считать до десяти,

Чтобы своих искать пойти.

«Он…»

Он
Не сводит глаз с твоего лица.
Лицо начинает трескаться,
Как скорлупа яйца.
Через трещины в тебя проникает свет.
И вот тебя – прежней – на свете нет:

С тебя облетают листы, пласты,
Обнажая акры неузнанной красоты.

В середине тебя – неприбранный стол
(ждали гостя, но гость не пришел).

На закапанной воском скатерти в серебре –
Голова. То есть память о голове.

Под столом – набитый битком чемодан
На случай отъезда
В честь долгожданного «да».

Он
Смотрит на этот твой натюрморт
И берет тебя на руки –
Нет: в руки кладет.

И идет.
Не уходит,
А просто идет.

«Тебе бы туда, к своим…»

«Тебе бы туда, к своим,
Но нет у тебя “своих”…»

Если бы вдруг очнулся
музейный мамонт
от тысячелетнего сна
и начал водить трубою хобота
по экспозиционному залу
в поисках своих огромных собратьев,
пугая старушек с чернильными буклями
в жостовских брошах,
его большие глаза наполнились бы слезами,
и зазвенели бы стекла музейных витрин
от страшного трубного рева,
которым звал бы он
через многие-многие зимы
себе подобных.

И не получив ответа
на свою самую громкую,
разрывающую могучее нутро песнь,
не увидев – хотя бы вдали –
таких же больших,
покрытых длинной шерстью,
с витыми саблями гладких бивней существ,
как он,
вновь обернулся бы мамонт
огромным серым камнем,
осознав, что он – такой –
абсолютно
один…

«Вот дом…»

Вот дом,
Ты в нем
С утра, налита сном,
Идешь к окну
Смотреть весну,
Наряженную сентябрем.

Там яблоки лежат в траве,
В листве,
В рябиновом костре,
Там, во дворе.

Холодный пол,
Горячий чай.
К нам гость пришел –
Иди встречай!

Накинь платок
И за порог
Иди по утренней росе.
Что ж делать,
Если вышел срок –
Ты ж снова с лентою в косе?..

Кинцуги

А ты, конечно, счастливым будь,
Что бы ни, кто бы ни…
Неимоверно долог мой тормозной путь,
Но я желаю, чтобы в твоей гавани

Находились только красивые корабли,
Груженные золотом,
Чтобы ты в попытках сместить ось Земли
Был верен себе. А то, что расколото,

Вполне сгодилось бы на мозаику – украсить дом.
Дом, в котором ты – вечный флюгер…

Но однажды, какой-нибудь осенью, мы соберем
То, что осталось. И, возможно, освоим кинцуги.

«Вольному – воля…»

Вольному – воля,
Душе – застолье.
Были иль не были
Вместе? Врозь?

В выжженном поле
Беде раздольной
Лоб твой в ладонях
Держать довелось…

– Благословляешь?
– Благословляю.
Дай насмотреться
В последний раз.

Ты понимаешь,
Я понимаю:
Свет не погасят,
Раз сам не погас…

«Одно неловкое движенье…»

Одно неловкое движенье –
И чашка падает на пол,
И разбивается на несколько частей.
Казалось бы: всего одна секунда,
Но ты уже не чашку видишь,
А то, что было чашкой.

Так вот,
Я в некотором роде
Тоже чашка…

«Чужой, не мой…»

Чужой, не мой…
Так отчего же
Я остаюсь немой,
Под кожу
Не впуская, но и не гоня?
Кто объяснил бы мне меня?

Чужой, не мой…
Так вовремя
Упавшим в руки яблоком
Случился –
Перекусить,
Переболеть
И переждать…
И что-то важное понять.

Чужой, не мой,
Полураскрашенный,
Полупустой,
В полуботинках
И полупальто,
Мой кое-кто…

Чужой, не мой…
В отчаянье, с тоской,
Как побежденный зверь,
Я приоткрою дверь,
Но дальше, чем порог,
Шагнуть не сможешь –
Не хватит ног.

«Уснешь под утро…»

Уснешь под утро,
Соленой кожей касаясь хлопка,
И четверти саднящих мыслей
Не перебрав.
Сказать кому-то,
Что невозможно, что дело плохо,
Нельзя – тебе ответят про коней
И переправы.
И будут правы.

Ты рвешься вон – из города, из тела…
Куда-нибудь. Куда-нибудь куда?
Очерчиваешь круг остатком мела
И пропускаешь, словно провода,
Бессмысленность, бездомие, сиротство,
Свое неверие, свое уродство.

Как мягок под ногами пол
(ты с малых лет бежишь по поролону)!
Куда бы ты ни шел,
Ты ищешь то, чем ты накормишь дракона…

Ты ищешь.
Тянешь
Ноздрями воздух,
Как какой-нибудь коктейль.
И ждешь апрель.
Ты почему-то ждешь апрель…
Уснешь под утро,
Опорожнив
Бутылку кавы.
Сказать кому-то:
«Усложнил?».
Ответят: «Усложнил»
И будут правы.

«Положить бы тебя…»

Положить бы тебя
в нагрудный карман,
чтоб носить возле самого сердца!
Чтоб всегда ты была и со мной, и при мне,
чтобы видела, как я пуст,
если ты отвернула лицо.

Так бы мог я полировать
жемчуг плеч,
не царапая ногтем,
класть тебя на ладонь
и дыханием согревать,
наблюдать, как подводишь глаза,
вместо зеркала глядя
в одну из моих запонок.

Но боюсь,
что так сильно забьется сердце мое
от твоей небывалой близости
и от радости обладания,
от восторга завоевателя,
что не выдержишь ты и минуты,
невеличка моя…

«Паруса мои, паруса…»

Паруса мои, паруса,
Мой корабль, прибитый к отмели.
Там – прибрежная полоса,
Тут – все то, что пока не отняли.

Маяки мои, маяки,
Ослепившие и ослепшие.
Борт покинувшие моряки,
Не допившие, не допевшие.

Якоря мои, якоря,
Многотонные многогранники.

…Доски палубные горят,
Согревая бродяг и странников…

«От темной воды ждать беды…»

От темной воды ждать беды –
Пока не сбылось, беги!

Беги по холодной траве,
Беги по опавшей листве,
Беги по зеленому мху,
Беги так, как я не могу:

Не сбивая дыхания,
Без оглядки,
Выбирая маршрут на ходу,
По первому снегу и первому льду.
По первому снегу. И первому льду.

Не убежишь – сгоришь
В рыжем костре волос…

Беги же, пока не пророс
Всем тем, что на дне таишь.

«Отпустить тебя…»

Отпустить тебя –
как стоя на мосту,
просунуть ногу между
прутьев ограждения
и скинуть туфлю
в темную осеннюю реку.

И смотреть на ее полет,
на то, как легко
она ударится о воду,
как пойдет ко дну
ярким пятном,
оставляя круги
на поверхности.

И смеясь над своей проделкой,
замереть,
осознавая всю глупость
содеянного.
И почувствовать холод,
невозможность опереться,
свою обездвиженность,
свою одноногость…

И жадно искать глазами
то место в воде,
куда вонзилась
пропажа.
И не находить,
оттого как
вода не имеет ран…

И так и остаться
на этом мосту.

Отпустить тебя?..
Как?

«Шел и прошел насквозь…»

Шел и прошел насквозь,
Воздухом или током,
Вышел, как длинный гвоздь,
Вытек березовым соком.

Где-то меж ребер лаз,
Узкий тоннель, штольня:
Вышел, и свет погас –
Выстрел из одноствольной.

Кровоточит и жжет –
Чем-нибудь перевязать бы…
– Скоро ли заживет?
– Главное, чтоб до свадьбы.

«Он для меня муж…»

Он для меня муж,
Ты для меня нож –
Входишь в меня по самую рукоятку.

Раненная тобой,
Ночью приду домой –
Кровь отдает металлом и чем-то сладким.

Кожу сняв, как пальто,
Я понимаю, что
Ты не хотел, чтоб так было сложно.

Поздно – теперь смотри:
Красная изнутри…
Некому посмотреть – сталь исчезает в ножнах…

«Я – рот…»

Я – рот,
который молчит, говорит, орет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.