Рашид Гизатулин
Сенька-гармонист

Предисловие

Первые две книги – «Смерч из параллельного мира» и «Сенька-гармонист», изданные на средства самого автора, были розданы автором по многим школам Саратовской и Волгоградской областей.

Книги вызвали большой интерес не только у подрастающего поколения, но и у людей более старшего возраста, вплоть до преклонного.

Рассказ «Смерч из параллельного мира» вошёл в шорт-лист конкурса рассказов «Между нами, покровчанами-2015» (г. Энгельс Саратовской обл.) и был опубликован в литературно-художественном альманахе «Другой берег» №°15 за 2015 год. Также рассказ из этой книги «Серебряное кольцо от Ганса Христиана Андерсена» был опубликован в сборнике «Таинственный мальчик» (издатель – Вера Ивановна Львова, организатор Всероссийского литературного конкурса «Проза – детям»), вышедшем тиражом десять тысяч экземпляров. Автор за этот рассказ был награждён дипломом Союза писателей Российской Федерации.

На завершающем этапе у автора третья книга не менее захватывающего содержания.

В этих историях столько доброты, искренности и света, столько мудрости, граничащей с наивной простотой, в них так мягко и ненавязчиво переплетаются фантазии и реальность, их герои (люди, животные, земноводные и даже растения) настолько запоминаются своей индивидуальностью, что нет необходимости привязывать эти тексты к каким-то тенденциям и школам, определять «родословную». Это просто хорошая, талантливая, а потому всегда современная и эксклюзивная литература.

член Союза писателей России

Александр Бурмистров

Звезда

Вселенная – это весь существующий мир, она безгранична в пространстве и во времени.

Размеры нашей Галактики столь велики, что их трудно представить. От одного её края до другого световой луч путешествует около ста тысяч земных лет. Галактик во Вселенной неисчислимое множество.

Чёрная дыра – одно из самых загадочных явлений во Вселенной, физические свойства этих объектов настолько странные, что заставляют ломать голову самых искушённых физиков и астрофизиков.

* * *

Из глубин Вселенной в необъятные дали летела сверкающая громадина. Она настолько была занята своим стремлением долететь до конца Вселенной, что совершенно забыла, когда она начала свой полёт.

Не обращая внимания на множество галактик, встречающихся ей на пути, облачных скоплений, зарождающихся планет, каким-то чудом избегая те самые чёрные дыры, которые с лёгкостью могут её, притянув, поглотить в неизвестность, она летела и летела сотни тысяч, миллионы лет, преодолевая космическое расстояние со скоростью света – триста тысяч километров в секунду, а световой год является мерой измерения, расстоянием, которое луч света преодолевает за год, – уму непостижимо! Она была в полнейшем недоумении, ведь должен же быть, в конце-то концов, этот край, а иначе быть не может…

Удивляясь всему пространству, которое пролетела и ещё предстоит пролететь, она вдруг почувствовала, что теряет ту силу, которой обладала продолжительное время, ту силу веры, благодаря которой, видимо, переоценив свои возможности, бросила вызов самой Вселенной, за которой, вполне возможно, лишь нескончаемое пространство.

«Стоит ли, – подумала она, – лететь туда, чтобы, насладившись этой пустотой, обессиленной угаснуть?..» Устремив пристальный взгляд к ближайшим созвездиям, замедлив стремительный полёт и остановившись неподалёку от них, так и не осуществив свою мечту – долететь до конца Вселенной, она засверкала новорождённой звездой, радуясь, что тоже стала частицей удивительного мироздания.

Осенняя берёзка

Пронизывающий ветер с белыми снежинками и дождём на окраине большого города был столь неприятен нескольким жёлтым листочкам, ещё висевшим на молодой берёзке, росшей неподалёку от автомобильной трассы, что, казалось, вот-вот, окончательно увядшие, отяжелевшие от сырости и обессиленные, они сорвутся с веток и, приземлившись на землю ко всем остальным, печально прошелестят: «Теперь и мы с вами».

Но эти пригорюнившиеся листья, увядшие утончённой вязью, никоим образом не желали покидать свои возлюбленные места. Из последних усилий стараясь остаться там, где они находились, листья с грустью вспоминали очаровательную весну с не менее прекрасным летом. Но, увы, осень, перешагнув за свои пределы в начало декабря, неумолимо приближала их к неизбежному. Оставался просто небольшой промежуток времени – и участь оставшихся будет решена, как и остальных листьев, ранее находившихся на берёзе.

Старая сорока, пристально смотря, перечитывала чудом ещё висевшие листья, устроившись на дорожном знаке «Поворот направо запрещён»:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Позавчера и вчера тоже было восемь, – с некоторой грустью подытожила она. – Значит, всё висите, утихомириться, как остальные, не желаете?..

– Висим, а тебе какое дело до нас? – прошелестел верхний лист.

– Нет, да вы посмотрите на эту бессовестную птицу! – враз зашелестели остальные. – Она нас прямо-таки видеть не желает.

– Грубиянка! Бесчувственная! Бесстыжая! Нет бы пожалеть нас, поддержать, – неслось отовсюду с дерева.

Самый верхний лист, неожиданно сорванный с ветки, ещё не осознав, что он уже обречён, подгоняемый ветром, возмущённо шелестел:

– Хвост! Хвост ей надо оторвать! Э-э-х-х, если б я сумел…

Внезапно ослабевший ветер и выглянувшее из-за тучи солнце как бы навеяли на всех миролюбивое настроение.

Сорока, взлетев со своего наблюдательного поста, пролетев небольшое расстояние, расположилась на изогнутой ветке и с задумчивым видом продолжила:

– Глупые вы, глупее даже представить затруднительно. Мне-то до вас какое дело! Висите вы тут, да пожалуйста, висите хоть вечность! Если бы вы мне мешали, то я бы давно вас всех клювом посрывала.

– А чего же тогда каждый день нас пересчитываешь и желаешь, как ты говоришь, чтоб утихомирились? – прошелестел боковой справа.

– Так я каждый год по осени и весне за берёзой, то есть за вами, наблюдаю, безошибочно наперёд кое-что предугадываю.

– И что же ты, глядя на нас, угадываешь, если не секрет? – прошелестел самый нижний.

Сорока, перелетев на соседнюю ветку, некоторое время почистив клювом пёрышки на левом боку, продолжила:

– В данный момент угадывать уже нечего, просто прилетаю и смотрю по привычке. Ну а если вам интересно, то могу перечислить то, что сумела за прожитое мною время приметить и услышать.

– Перечисли, – громко прошелестел нижний, – перечисли, мне интересно.

– И нам, и нам, – дружно зашелестели остальные.

Сорока, опять перепрыгнув с ветки на ветку, застрекотала:

– Если листья на берёзе по осени начинают желтеть сверху, то это к холодной ранней зиме – делаю я вывод. Если верхние листья не особо спешили желтеть, а первыми были те, что снизу и посередине, значит, зима предстоит не особо холодная… Только вот почему вы до сих пор висите, я в полном недоумении.

– Нет, ну вы на неё посмотрите! – опять возмутился боковой справа. – Если бы мы уже не висели, тебе веселее, что ли, было бы?

– Да успокойся, замолчи! – дружно заголосили остальные. – Не обращайте внимания на него, продолжайте, пожалуйста. Очень даже интересно.

– В особенности когда сам о себе абсолютно ничего не знаешь и начинаешь узнавать от встречных-поперечных, – опять прошелестел самый нижний лист.

– Да-да! Мы с тобой согласны! – наперебой поддержали его три боковых слева.

Сорока, некоторое время покачавшись справа налево, вновь застрекотала:

– По весне, как только берёза раскрывает листочки, через неделю, не боясь очередных похолоданий, можно сажать картошку.

– Тебе-то от этого какая польза? – прошелестел левый.

Сорока, не обращая внимания, продолжала:

– В весенне-летнее время в грозу не было такого случая, да и не бывает, чтобы молния ударила в берёзу или неподалёку, поэтому многие, сажая берёзу у дома в саду, могут быть спокойны.

– Зря, значит, боялись, что молния может в нас ударить, – с сожалением прошелестел очередной боковой слева.

– Поэтому в сильную грозу, по мере возможности, я стараюсь спрятаться в вашей густой листве, – подытожила сорока и вновь замолчала на некоторое время.

– Ну а ещё что-нибудь можешь добавить к перечисленному? – несколько съёжившись от пронизывающего ветра, прошелестел верхний лист.

Сорока, взлетев на самый верх берёзки, громко застрекотала:

– Берёза исцеляет от многих недугов, возвращает утраченные силы, снимает усталость и восстанавливает душевную гармонию. В народной медицине используется и лист берёзы, и берёзовые почки, и берёзовый сок, и кора, и берёзовый гриб, и берёзовый дёготь, и уголь. Берёза – долгожитель, живёт от ста до четырёхсот лет. В первые годы деревья растут очень медленно, затем их рост быстро ускоряется. Есть такие берёзы, которые в возрасте ста восьмидесяти – двухсот лет достигают до тридцати – сорока пяти метров в высоту и шестидесяти сантиметров в диаметре. Благодаря тёмным полоскам и чёрточкам на стволе белая берёзка без труда способна переносить и жару, и холод. Когда становится сильно жарко, они раскрываются и пропускают внутрь всего растения воздух, по мере похолодания, наоборот, сжимаясь, не дают окончательно промёрзнуть.

– А откуда, откуда ты всё это знаешь? – радостно шелестели листья вслед улетающей сороке. – Да не может быть! А мы-то за столько лет, засыпая и возрождаясь вновь, впервые всё это услышали.

Вечерние сумерки, словно сжимаясь невидимым природным обручем, становились темнее и темнее, ветер, вновь усилившись, всё так же пестрил белыми снежинками с дождём окружающее пространство.

Ближе к полуночи сорвавшийся с ветки верхний лист прошелестел:

– Ра-а-аз.

Ему дружно ответили остальные:

– Два, три, четыре, пять, шесть, семь.

* * *

Ранним утром, чуть забрезжил рассвет, сорока, прилетев, вновь расположилась на том же дорожном знаке. Она пристально смотрела на молодую берёзку, вид у неё был несколько опечаленный. По-видимому, она хотела добавить ко всему сказанному самое главное: «Берёза – светлая красавица лесов, о ней написано много стихов, спето и поётся много песен, нарисовано много картин. Берёза – одно из самых красивых и распространённых деревьев в нашей стране…» Но листьев уже не было.

Счастливый Славка

Мелко накрапывающий весенний дождь за окном городской школы Славке Комелеву преподносил умиротворённое состояние из-за ожидаемых в скором времени летних каникул с беззаботным времяпровождением.

«Сразу же в деревню, – думал он, – к дедушке! У него в летнем саду своя небольшая пасека, мёду прямо-таки завались. И никаких тебе: «Куда пошёл?», «Пора спать», «Лодырь, бездельник» – и тому подобного… А утренняя рыбалка на удочку в озере, таких карасей ни в одном магазине не сыщешь!»

Тихо чихнув в цветастый платочек, Сания Муртазина, искоса глянув на Славку, внимательно слушала учителя географии Валентина Дмитриевича.

«Расчихалась тут», – подумал Комелев, наклонившись за ручкой, которую уронил на пол. Вернувшись в первоначальное положение, замер от увиденного: на краю стула, на котором сидела Муртазина, лежала сторублёвая купюра, которая выпала из бокового кармана Сании, когда она в спешке доставала платочек.

В одно мгновение по мозговым извилинам Комелева пролетели противоборствующие желания. Первое – указав на выпавшие деньги, вернуть; второе – овладеть ими, тем более что подвернулся такой удобный случай. «А там поди докажи, в карман же я не залазил…»

«Вернуть надо, вернуть, неудобно как-то», – думал Славка, а сам, протянув опущенную руку с растопыренными пальцами к стулу, осторожно взял изогнутую банкноту и, зажав её в кулаке, посмотрев на Санию, украдкой отправил во внутренний карман костюма.

«Вернуть надо, вернуть, вдруг заметит… Миллионер нашёлся – разбрасываться деньгами! Сидит тут, расчихалась… – и, успокоившись, окончательно решил: – Будем считать, что мне крупно повезло, так как эти деньги она вполне могла выронить на перемене где угодно».

Старательно дослушав заключительный этап последнего урока, после прозвеневшего звонка вместе со всем классом Славка пошёл домой. При выходе из парадных дверей он увидел, как Сания Муртазина, взволнованная, побежала назад, в класс. Он догадывался, что эти деньги были выделены на что-то необходимое, так как девочка жила в многодетной семье неподалёку от него, и, усмехнувшись, подумал: «Ага, всполошилась, обнаружила пропажу! Давай-давай, ищи ветра в поле…»

Майское солнце, выглянувшее из облаков, словно приветствуя Славку, добавляло к умиротворённому состоянию очередной перечень: «А вечерние костры с друзьями на краю деревни с запечённой в них картошкой, ночлег в душистом сеновале, субботний деревенский банный запах, поспевающая черешня в садах…»

На другой день, весело шагая по тротуару, зайдя в магазин и купив мороженое на деньги Муртазиной, Славка Комелев был так доволен, что, проспав первый урок, без зазрения совести отрапортовал по телефону эсэмэской матери, задержавшейся после ночной смены в районной поликлинике: «Люблю, целую, на занятия пошёл вовремя».

В переполненном троллейбусе по дороге в школу, удобно расположившись в кресле, взирая на стариков и женщин преклонного возраста, даже не предложил занятое им место. А в школе, перед уроком списав домашнее задание по математике у одноклассника, выдал за своё. Он даже не посчитал нужным вернуть деньги однокласснице: зачем, пусть не теряет.

Возвращаясь из школы, Славка Комелев был счастлив, ему не было стыдно.

Бог

Осенний ранний вечер провинциального городка, расположенного по левую сторону Волги, был сумеречно-ветреным.

Расплывчатые серые облака, с самого раннего утра почти целиком поглотившие небесную синеву, лишь изредка, словно нехотя, выталкивали солнце на кратковременный обзор своих владений и в спешке прятали обратно. Как бы дополняя всю эту невзрачную картину, лёгкие порывы ветра, срывая с больших вязов и тополей пожелтевшие листья, шумно гнали их по кромкам тротуара, словно подстёгивая невидимыми прутиками.

Но этот октябрьский день, если его сравнивать с ноябрьскими днями, которые ожидались в скором времени, был не так уж и плох…

Семиклассник Ильяс Нургалиев, перекатывая во рту остатки шарика чупа-чупса, тихо приговаривал: «Бр-р-р! Опять скоро слякоть с заморозками, пронизывающими ветрами… Уехать бы в Крым, купить там домик, хотя бы захудалый… Да куда там с нашим папашей! Приличную машину приобрести не можем. А ведь может же большие деньги зарабатывать, да совесть, видите ли, ему не позволяет с больных пациентов деньги брать. Клятва Гиппократа! Какая там клятва, если все они, больные, нищими прикидываются?! Да ладно, если б простой врач был, так ведь хирург, хирург от Бога! То ли дело Юркин отец – директор кладбища, новый «Мерседес» недавно приобрёл, хотя и говорят про него, что совесть совсем потерял. А кому она нужна, совесть?! Живёт человек, да ещё как живёт без этой совести: нос в табаке да в ус не дует».

«Да-а-а, – с тяжёлым вздохом потаённой зависти Ильяс уставился на светло-вишнёвую «Ауди», мчащуюся навстречу. – Вот подрасту, обязательно куплю такую! Ещё немного осталось – седьмой, восьмой да девятый класс – и всё, хорош! Пошли они все куда подальше со своими институтами. Сразу же – в престижный автосервис, год-два постажируюсь, а там лопатой деньги грести буду без вашей этой самой совести».

Следуя со всевозможными подсчётами и умозаключениями касательно своего светлого будущего, Ильяс повернул направо и, приподняв воротник осенней куртки, пряча голову от ветра, продолжил свой путь домой, в сторону городского парка. Войдя в большие арочные ворота, выплюнув уже не пригодный для дальнейшего обсасывания чупа-чупс с полуизжёванной палочкой, он как бы подытоживал свои горестные наблюдения: «И чего это классная руководительница Нина Александровна на меня взъелась? „Вы, Ильяс Амирханович, совсем развинтились, разленились, никакого участия в школьных мероприятиях не принимаете…“ А мне они нужны – все эти ваши школьные мероприятия? Уроки я отсидел, а там уже моё время: хочу – останусь, хочу – нет. Да ну вас всех к лешему! „Пожалуюсь родителям…“ Да жалуйся хоть губернатору!»

Выплюнув остаток накопившейся слюны от чупа-чупса, Ильяс приблизился к середине городского парка. Вековые сосны и тополя, шумя ветвистыми кронами в облачную высь пасмурного неба, стройными рядами уходили вдаль.

Разноцветная керамическая плитка была выложена красивыми узорами как бы в ковровую дорожку, по краям которой на небольших расстояниях друг от друга красовались чугунным литьём скамейки в виде больших кресел для отдыхающих.

Но в этот вечер городской парк был не особо люден, скамейки пусты, и те, кто входил в парк, поёживаясь от усиливающего ветра, старались быстрее его покинуть. Оно было и немудрено: во-первых, день был не выходной и не праздничный, а понедельник; во-вторых, чего рассиживаться на этих скамейках в непогоду? Лучше уж дома, за чашечкой кофе перед телевизором или же с книжкой в кресле.

Пройдя больше половины городского парка, неподалёку от себя, под многовековым дубом на скамейке Ильяс увидел странного старичка в не менее странном белоснежном одеянии. Словно этот старичок был одет в большую ночную сорочку наподобие той, которую на ночь надевала его бабушка, только эта сорочка была с длинными рукавами и доходила ему чуть ли не до пят. Ещё не менее странным выглядело то, что на босых ногах этого чудотворца, словно сошедшего с иконы, были стоптанные старые сланцы. Но, несмотря на всё это в некотором роде комическое одеяние, далеко не по погоде, его светлое лицо с добрейшими глазами излучало покой и умиротворение. Сплошь седые длинные волосы развевались от небольших порывов ветра… Довершалось это непонятное явление мяукающим неухоженным котёнком на его коленях.

Ильяс, несколько испуганно глядя на этого странного старичка, медленно к нему подошёл и тихо спросил:

– Извините за любопытство, а что вы тут, дедушка, делаете?

– Да вот, сижу да смотрю на всех вас, может, кто подойдёт да пожалеет меня…

– И что, никто не походит?

– Да ты первый, кто за всё это время ко мне подошёл.

– И давно вы тут сидите? – в очередной раз полюбопытствовал Ильяс.

– Часа полтора-два точно, уже и не помню.

– Да кто же к вам, дедушка, подходить будет, если со стороны вы похожи на сумасшедшего?! – несколько осмелев, чуть ли не прокричал Нургалиев.

– Как так – на сумасшедшего? – пристально глядя в глаза Ильяса, испуганно проговорил старичок.

– Ну не совсем так, – решил поправить своё обидное высказывание Ильяс. – Скорее, на пациента, сбежавшего из психиатрической клиники.

– Вот дела! А я-то думаю, чего это меня все стороной обегают…

– Да такой наряд, в каком вы здесь сидите, только там и можно увидеть.

– Где это – там? – переспросил старичок.

– Ну, в этих заведениях… – улыбаясь, повторил Нургалиев.

– Ну и что же мне теперь делать?

– Как что? Идите домой, у вас же есть, наверное, какой-никакой дом, да как можно скорее, а то вы тут от переохлаждения можете заболеть.

– Ну, это мне совершенно не грозит, – весело проговорил странный старичок, поглаживая котёнка.

Ильяс, осторожно подойдя к скамейке и присев неподалёку, в очередной раз измерив любопытным взглядом дедушку с головы до пят, с усмешкой выговорил:

– А кто вы, если не сумасшедший?

– Я?

– Ну конечно, вы, не я же… – обиженно повторил Нургалиев.

Старичок медленно повернулся всем корпусом к Ильясу и тихо промолвил:

– Бог.

– Бо-о-о-г? – удивлённо, чуть ли не нараспев протянул Нургалиев и, бросив полупустой портфель на землю, захохотал и, словно заикаясь, проговорил: – Ну нет, сейчас точно от смеха лопну! Бо-о-ог! Во даёт! Ну тогда я точно президент.

Странный старичок, нервно передёрнув худенькими плечами, поправив чуть съехавший набок белоснежный балдахин, обиженно проговорил:

– А что вас так сильно удивляет и веселит? Я вроде не сказал ничего смешного.

– Да как же не сказали ничего смешного? Какой же вы Бог?! Во-первых, никакого Бога нет; во-вторых, вы наверняка больны какой-то формой шизофрении, так как если бы вы действительно были Богом, как вы соизволили себя назвать, то не сидели бы тут в нищенском одеянии с этим облезлым котёнком.

– А где же я, по-вашему, должен сидеть? – сухо спросил старичок.

– Ну не знаю, но с теми возможностями, которыми обладает настоящий Бог, – в каком-нибудь престижном ресторане.

– В каком таком престижном ресторане? – несколько озадаченно опять переспросил старичок.

– Ну где всё своё свободное время проводят очень богатые люди в шикарных костюмах, а не в таком нищенском наряде, в каком вы здесь сидите.

– Значит, если я Бог, то мне обязательно надо быть, как ты говоришь, очень богатым и сидеть в ресторане?

– Обязательно, не обязательно, но я думаю, что это выглядело бы более правдоподобно.

– А ты сам хотел бы стать очень богатым человеком?

– Да кто же этого не хочет? – удивился Ильяс.

Странный старичок, как-то нервно дёрнув головой и немного отстранившись от взволнованного Ильяса, печально проговорил:

– Действительно, вы все, здесь живущие, этого желаете.

– Абсолютно! А ты как думал?

– Ну, немножечко иначе. Для этого вот и появился на этой скамейке, – разочарованно проговорил странный дедушка и на некоторое время замолчал.

– Ну ладно, пойду я, чего тут мне с тобой попусту зря время тратить, сказки ваши слушать? – Ильяс приподнялся, но замер, услышав от старичка:

– А хочешь, я дам тебе денег, много денег, чтоб ты стал богатым?

Несколько ошеломлённый, Нургалиев, как-то глупо посмотрев на старичка, тихо проговорил:

– Конечно!

– Только ты должен ответить на мой вопрос.

– Да пожалуйста, сколько угодно вопросов!

– Что ты будешь с ними делать?

– Как что? – удивлённо переспросил Ильяс и тут же стал перечислять: – Купим самую крутую иномарку, заменим старую мебель в квартире на самую дорогую, подарю маме золотые украшения, поедем всей семьёй отдыхать во Вьетнам.

– И это всё?

– Как всё? – переспросил Ильяс.

– Но ведь денег будет много, – опечаленно повторил седой старичок.

– Да разве денег может быть много? – в очередной раз засмеявшись, Ильяс добавил: – Ну можно ещё купить магазин, кафе, бензозаправку, чтобы вообще не работать.

– И всё?

– Ну а что ещё?

– А разве у тебя не возникнет желания что-нибудь дать больным, обездоленным? – удивлённо глядя на разошедшегося Нургалиева, сухо проговорил старичок.

– Да разве на них всех напасёшься? Это никаких денег не хватит.

– Так я же тебе сказал, что могу дать много денег! – возмущённо прокричал дедушка.

Слегка сконфуженный, Ильяс, как бы в оправданье, тихо ответил:

– Ну, если слишком много, то можно и подумать… – встрепенувшись, зло продолжил: – Да что ты мне здесь морочишь голову: то дам, то могу дать… Если даёшь, то давай, а нет, так я пошёл отсюда.

Ильяс поднялся и наклонился за своим портфелем, да так и застыл перед ним. Полупустой портфель раздулся прямо на глазах, сухо щёлкнув оторвавшейся застёжкой, раскрылся, словно по волшебству, – и перед Нургалиевым предстало невиданное зрелище: он был доверху набит пятитысячными банкнотами!

Ильяс, рухнув на скамейку, повернув к старичку побледневшее лицо с округлёнными глазами, тихо проговорил:

– Так ты действительно Бог? И выходит, что ты есть?

– Ну, если тебе для того, чтобы ты поверил, нужны деньги, то выходит, что я есть, – улыбаясь, ответил старичок.

– Так ты же сказал, что дашь очень много?

– А разве этого мало?

– Нет-нет! Извините, дедушка, конечно, хватит.

– Только у меня к тебе одна просьба.

– Да пожалуйста, пожалуйста, дедушка!

– Присмотри за этим брошенным котёнком, – и, отцепив коготки чем-то недовольного маленького существа от своего странного одеяния, волшебный старичок, назвавший себя Богом, бережно передал его Ильясу.

Нургалиев, взяв котёнка, небрежно усадил его поверх портфеля на кучу банкнот, надсадно покашляв, снял куртку.

Укутав и подняв портфель со всем его содержимым, проговорил:

– Ну так я это… пошёл, если можно.

– Да почему же нельзя? Конечно!

– Ну спасибо, дедушка, теперь всем скажу, что ты есть.

Странный старичок, иронично улыбаясь, тихо проговорил:

– Давай-давай, а то в ресторанах тебя, по-видимому, заждались.

Быстрой походкой удалившись на некоторое расстояние от старичка, именовавшего себя Богом, Ильяс обернулся, чтобы на прощанье махнуть ему рукой, но никого не увидел.

Перекрестившись дрожащей рукой, Ильяс бросил портфель перед собой на землю, нагнулся, приподнял край куртки: испуганный мяукающий котёнок, выпустив острые коготки, царапал банкноты. «Слава тебе, Господи, значит, не обманул, не сон…» Схватив котёнка, швырнул его под ближайший тополь и спешно побежал в сторону дома.

* * *

В тот поздний октябрьский вечер немногочисленные прохожие городского парка с некоторым удивлением подходили к плачущему мальчику, который, словно потерянный, ходил неподалёку от тополей с полупустым раскрытым портфелем, пристально заглядывал под скамейки, прося прощения у самого Господа Бога, и что-то усиленно искал.

Один из тех прохожих недавно обо всём этом мне и рассказал. Только вот не знаю, верить этому или нет…

Кукайка

Отдалённая деревня, расположенная за несколько сот километров от областного центра, особо не отличалась от остальных, что были разбросаны неподалёку и рядом. Четыре улицы стареньких домов, частный магазин, аптека, почта и на небольшой возвышенности в конце деревни – обветшалая кирпичная школа-восьмилетка, чуть накренившаяся набок, с проржавевшим кровельным железом на крыше, потрескавшимися и осыпающимися кирпичами по всему периметру и некрашеными окнами.

Но за порослями кустов можжевельника, крыжовника, дикой смородины, за берёзами и большими вязами, именуемыми школьным парком, сама школа была не видна. Районная комиссия, из года в год в летнее время обходя эту школу несколько раз по кругу, охая и сокрушаясь о нехватке финансирования, подводила обнадёживающий итог, что надо срочно строить новую школу, подписывала какие-то акты, различные бумаги на внутренний косметический ремонт и грациозно удалялась с чувством выполненного долга. Но годы не спеша шли своим чередом, а строить новую школу никто не торопился.

* * *

Из раскрытых дверей школы учащиеся во вторую смену с первого по четвёртый класс шумно выбегали на улицу и расходились по домам.

– Андрей!

– Чего тебе?

– А ты разве не останешься школьную стенгазету оформлять?

– Нет.

– А как же они без тебя? Кто этого Спиридонова будет рисовать?

– Сами пусть рисуют, – невнятно буркнув, Андрей, отягчённый своими мрачными мыслями, ещё быстрее поспешил отдалиться от своего школьного сотоварища.

– Так ведь они только статейки могут писать да куплеты сочинять. Рогозин на рассказах Бажова и Джека Лондона окончательно свихнулся, в десятый раз, наверное, перечитывает, а у Бекбишевой на стихах крыша поехала – в детском саду детям сказки Пушкина читает. Ну это ещё ладно, понять можно, а в прошлый четверг стихи Есенина читала: «Белая берёзка под моим окном…» Обхохочешься!

– Ну и что из этого?

– Как что?

– Ну что из того, что Пушкина детям читает?

– Да я тебе про Есенина талдычу.

– А что в Есенине плохого?

– Да при чём тут плохого? Детям Есенина читать – что они понимают?

– А ты-то что-нибудь понимаешь?

– А чего тут понимать?

– То-то и оно, что ничего ты не понимаешь! Дети уже с детского сада Пушкина и Есенина будут знать, а ты только в прошлый четверг сказки Пушкина послушал и про Есенина узнал.

– Да пошёл ты!

– Я так и так иду.

– Ну и иди, иди к своей бабке огород ковырять, а я Лидии Ивановне позвоню, что ты не стенгазету оформляешь, а в огороде на раскладушке лежишь.

И Сашка Епифанов, раздосадованный такими недружелюбными ответами Андрея, резко повернул в сторону и дальнейший путь продолжил в гордом одиночестве.

Весенний день, обогреваемый солнечными лучами, выполнив свои незатейливые хлопоты в быстро зеленеющем школьном саду, становившемся изо дня в день краше, вкрадчивой поступью двигался к завершающему этапу, именуемому в простонародье – «вечерело».

Лёгкими дуновениями юго-западного ветерка небесную синеву заволакивало серебристо-свинцовыми облаками, и солнце, утратив свой ярко-красочный наряд, сходило на закат.

После окончания занятий в школьном классе Аллия Бекбишева и Валера Зарубин, плотно сдвинув два письменных стола, усердно трудились над созданием школьной стенгазеты, где решили безжалостно высмеять прогульщика и недотёпу Игоря Спиридонова, ябеду и троечницу Валю Подлесную и ещё целый ряд нерадивых личностей из третьего и второго классов, напомнив, что учебный год подходит к концу.

– Валер!

– Да.

– Я вот что думаю… – и Аллия, бросив красный фломастер на вполовину исписанный метровый лист ватмана, с задумчивым видом села на стул.

Стул, лёгким креном качнувшись влево и в обратном направлении, буквально рассыпался на все составляющие его части. Аллия, совершив некий замысловатый акробатический трюк, упала на пол и разразилась звонким заразительным смехом.

В проёме открывшихся дверей с удивлённым взглядом появилась учительница литературы Лидия Ивановна.

– Аллия! Валера! Это что здесь за юмористический сценарий со стулом?!

– Так, Лидия Ивановна, вы же прекрасно знаете, что все эти столы и стулья – давно изжившая себя рухлядь прошлого века. И я, Лидия Ивановна, нисколечко не удивлюсь, если в скором времени на вашем уроке вас тоже постигнет та же самая участь, что и Бекбишеву.

– Ну знаешь что, Зарубин, ты тут особо не умничай своим красноречием!

– А я и не умничаю, Лидия Ивановна! Вот он, факт налицо, и ещё четырнадцать фактов в этом классе недалеки от этого подтверждения. То, что в недавний момент находилось под Бекбишевой, а сейчас находится рядом с потерпевшей, лишний раз доказывает наплевательское отношение ко всем нам всей нашей районной и областной администрации.

– Да, Зарубин, в будущем из тебя получится прекраснейший следователь или адвокат, так что не зарывай свой талант в землю. А что у вас со стенгазетой?

– Да стараемся, Лидия Ивановна, стараемся, – несколько урезонив себя, ответил Валера. – Осталось чуть-чуть: Спиридонова нарисовать в экзотическом виде. Но наш горе-художник, предоставив нам целый ряд убедительных причин, в данный момент целиком и полностью занят выздоровлением своей бабушки.

– Ну, я не знаю, что вам осталось дописать-дорисовать, а стенгазета чтобы в понедельник была готова! Так что собирайтесь – и марш домой, а завтра с обеда допишете и дорисуете. Я буду школу закрывать.

Бекбишева, потирая правый бок, многозначительно глянув на Лидию Ивановну, тихо проговорила:

– А можно, мы останемся?

– Как это – останемся?

– Мои родители, Лидия Ивановна, завтра едут в город, а маленького Руслана оставить не с кем, кроме как со мной, детский сад, как вы знаете, в воскресенье не работает. Приедут они с города поздно вечером.

– И мне, Лидия Ивановна, завтра с отцом на рыбалку, он без меня ну прямо никак! – поддержал Бекбишеву Валера.

– Да вы не беспокойтесь, Лидия Ивановна, – уже громче проговорила Аллия. – Всё остальное мы сегодня быстренько допишем, а Завьялов завтра закончит свою работу.

Лидия Ивановна, педагог с многолетним стажем, подсознательно понимала, что если она им сейчас откажет, то лишний раз подчеркнёт свою чёрствость и непонимание, но и оставлять их одних в совершенно опустевшей школе весьма не желательно: если что случится, вся эта её доброта с чутким пониманием будет выглядеть полнейшим безрассудством.

Но очередные умилённые просьбы Бекбишевой и Зарубина заставили Лидию Ивановну согласиться. Положив на стол рядом с ватманом связку ключей, Лидия Ивановна предупредила:

– Только долго не задерживайтесь, а если будет сильный дождь, то уж лучше немного тут переждите, но по-любому к девяти вечера ключи чтобы были у меня. И этот стул, то есть обломки, отнесите в школьную канцелярию для составления акта на списание.

– Ну конечно, конечно, Лидия Ивановна, мы быстренько! – радостно ответила Аллия. – В полдевятого с ключами обязательно будем у вас.

Надсадным скрипом тяжёлая дубовая входная дверь, закрывшаяся за Лидией Ивановной, как бы подтвердила, что они остаются в школьном классе совершенно одни.

– Ну и что ты хотела мне сказать? – глянув на Аллию, спросил Валера.

– Когда?

– Когда положила фломастер на ватман и грохнулась вместе с обломками стула на пол.

– А-а-а-а, – многозначительно словно пропела Аллия. – А ты не боишься?

– Чего?

– Ни чего, а кого.

– Ну кого?

– Спиридонова этого.

– А чего его мне бояться?

– Ведь он же тебе морду может набить за эту статейку.

– А тебе?

– Меня он тронуть не посмеет – я всё-таки, как-никак, дама.

– Ну вот тогда немножечко меня послушай, разлюбезная моя дама. Во-первых, я не могу смотреть, как этот лодырь и разгильдяй с его выдающимися способностями не желает прогрессировать в мир совершенства, во-вторых…

– Ну довольно, довольно, – чуть ли не прокричала Бекбишева, – а то придётся целых полчаса слушать твои философствования. Скажу лишь одно: ты мне нравишься. Ты не трус, как Андрей Завьялов – наложил полные штаны и дал дёру, не желая, видимо, связываться с этим Спиридоновым!

Слегка опешивший Валера удивлённо проговорил:

– Так мне он сказал, что бабушка заболела и ему надо срочно идти к ней.

– Слушай ты его больше!

– А почему всю эту правду ты не сказала Лидии Ивановне? Выходит, ты её обманула – придёт да нарисует…

– Знаешь что, Зарубин, мне больше делать нечего, как во всех мельчайших подробностях докладывать Лидии Ивановне, кто что кому сказал и кто кого боится!

– Вот дела… – задумчиво проговорил Валера и словно застыл в раздумье. – А кто же будет рисовать этого лентяя и бездельника?

– Брат мой нарисует.

– А он что, может рисовать?

– Ещё как! – улыбнулась Бекбишева.

– Ну это тогда меняет всё положение в наилучшую сторону, ведь наш горе-художник не особо блистает талантом.

– Ну всё, хватит разглагольствовать, времени и так в обрез! Дописывай свою статейку, а я тут чуть пониже от будущей карикатуры пару куплетиков приделаю, ещё немного потрудимся над оформлением – и заберу стенгазету домой. А завтра к вечеру, как только брат приедет из города, попрошу его, и он уж постарается разукрасить этого прохиндея Спиридонова – вся школа обхохочется. И не поленюсь в понедельник с утра прийти вместе со старшеклассниками и вывешу сей шедевр в школьном коридоре на всеобщее обозрение. Глядишь, может, и прозреют наши оболтусы да хоть немножечко станет им стыдно.

* * *

Лёгкие перекаты отдалённого весеннего грома и окрепший ветер словно предупреждали о предстоящей непогоде, вечернее небо основательно заволокло тёмно-свинцовыми тучами. Мелкие капли дождя, весело барабаня по двум большим окнам, грустно приговаривали: «Спешите домой, спешите домой».

Выпрямившись и отвернув чуть в сторону голову, Валера, громко чихнув, проговорил:

– Аллия, а ты не задумывалась, почему гром и молния стали в апреле шандарахать? Моя бабка мне говорила, что раньше грохотать начинало только в мае.

– Зарубин, надо больше смотреть по телевизору научные передачи и хотя бы немного интересоваться познавательной литературой, а не в компьютере целыми вечерами стрелялками всякими развлекаться.

– Да при чём тут компьютер, Бекбишева?!

– Да при том! Если тебе ещё не известно, Гольфстрим начал менять своё направление, и весь климат на нашей Земле в скором времени в корне поменяется.

– А почему он стал менять своё направление?

– А потому, Зарубин, что все мы, то есть человечество, бездумно стали относиться ко всему окружающему. А если проще, к примеру, чтобы тебе было более понятно, взять ведро солярки и вылить в ваш колодец. Что будет с этим колодцем?

– Ну ты даёшь, Бекбишева! Что же там будет?

– Ясно что.

– А при чём тут ведро солярки?

– А при том, Зарубин, что в океаны и моря уже вылили миллионы тонн нефти и всякой гадости и продолжают лить. Так что скоро не только весь климат поменяется, а как бы что не похуже случилось.

– Вот дела! Значит, моя бабка правду мне говорила, что раньше у нас в ноябре снег валил и Волга замерзала, а сейчас чуть ли не до декабря всюду слякоть.

– Да включи ты свет, в конце концов, Зарубин!

– А сама что, не можешь включить?

– Не видишь – я занята?

– А я, значит, тут так стою и прохлаждаюсь.

– Ну, не желаешь, так и не надо! Я всё равно свою работу закончила, – и Аллия стала неторопливо собирать со стола свои канцелярские принадлежности в школьный портфель, набитый учебниками.

– А знаешь, Зарубин, – задумчиво проговорила Аллия, – в скором времени эти портфели с учебниками носить в школу не надо будет.

– Ну, про это я знаю – школьные планшеты будут. Только вот не знаю, лучше это или нет: учебники с тетрадями, как мне кажется, выглядят более… натурально, – и, положив линейку с карандашом на исписанный лист ватмана, весело подытожил: – Ну вот я и всё.

Бекбишева неторопливо подошла к большому окну, по которому уже вовсю барабанил сильный дождь, и, покачав стул у парты, осторожно присев, продолжила:

– А ещё знаешь, что в недалёком и далёком будущем будет?

– Я как-то фантастикой, Аллия, особо не увлекаюсь.

– Ну и зря, – печально проговорила Бекбишева.

– Ну и что же там, в этих необозримых далях будущего, будет?

– А тебе интересно?

– Ну, предположим, да.

Аллия, немного поколебавшись, словно окунаясь в бездну времени, тихим голосом продолжила:

– Не будет никаких машин, поездов, пароходов, самолётов.

– А куда же всё это подевается? – открыв рот, заинтересованно перебил её Валера.

– Да никуда, они просто станут не нужны.

– А что же будет взамен?

– Взамен будут летающие тарелки различных размеров и зеркальные шкафы.

– А со шкафами этими что будут делать? – улыбаясь, спросил Зарубин.

– А ничего, просто в него войдёшь – и выйдешь там, где пожелаешь. Эти шкафы будут стоять всюду – в домах, на улицах, но они будут маломощны, для небольших расстояний. А если тебе, например, надо из Тюмени во Владивосток, то нужно будет сперва очутиться на вокзале и там, зайдя в большой зеркальный шкаф, уже выйдешь в том месте, куда ты пожелаешь переместиться.

– Ну ты даёшь, Бекбишева! – восхищённо улыбнулся Зарубин.

Аллия, встав со стула и войдя в некий транс, подняв руки и устремив свой взгляд поверх Зарубина, громким голосом продолжила:

– Люди будут выглядеть по-другому – не так, как сейчас, будут жить на Луне, на Марсе, через космические порталы можно будет попадать в любой край Вселенной. Не будет никаких кладбищ…

– А куда же будут хоронить? – с округлёнными глазами прокричал Зарубин.

– Да никуда никого хоронить не будут, человек будет жить вечно, – тоже прокричала в ответ Бекбишева. – Человек будет жить столько, сколько пожелает, но при этом само человечество потеряет своё свойство к размножению, просто каждый сможет научным способом повторить своё «я», даже из небытия, хоть сгори он дотла, хоть разорвись на мелкие кусочки.

Зарубин, как-то странно посмотрев на Аллию, улыбаясь, тихо проговорил:

– А ты, это… когда в последний раз была у психиатра?

Бекбишева с приподнятыми руками, во всём своём грациозном великолепии ясновидящей, словно поперхнулась и, указав на дверь указательным пальцем правой руки, гневным голосом прокричала:

– Вон! Вон из класса, с этими обломками стульев – в учительскую! – подбежав к столу, схватив ключи, быстро пошла к дверям, раздражённо говоря: – Это же надо, вот дура, нашла перед кем откровенничать! Да они же все обезьяны с двумя извилинами в голове.

Опешивший Валера, поняв, что сказал лишнее, быстро похватал обломки стула и чуть не бегом последовал за Бекбишевой.

– Аллия! Аллия! Да я пошутил, ладно тебе, прости.

Подойдя к дверям учительской, быстро найдя в связке нужный ключ, Аллия открыла дверь, и они вошли вовнутрь.

Первое, что услышали и увидели, – это оглушительный раскат грома с многоярусными вспышками молний, сверкнувших прямо за большим окном учительской, и ливень, такой ливень, который, наверное, бывает раз в сто лет.

Плавно закачавшиеся пол, стены, потолок с люстрой, шкафы со стеллажами, столы, стулья словно запели, загудели на разные лады пронзительными звуками небывалых нот.

И с очередными раскатами грома передняя стена с большим окном словно растворилась в никуда, и Бекбишева с Зарубиным увидели впереди себя в глубине парка в небольшом пустующем пространстве нечто сверкающее, невообразимое, непонятное.

От увиденного Аллия и Валера словно окаменели вдруг, закружившись в бешеном водовороте с пронзительными криками, очутились рядом с этим нечто в форме приплюснутого продолговатого шара. И этот шар вместе с ними находился как бы под огромным перламутровым зонтом, где не было ливня, а стояла невообразимая тишина с какими-то необычными перестуками, которые впоследствии, как ни старались, Бекбишева и Зарубин воссоздать доподлинно так и не смогли.

Последующие действия, которые происходили вблизи этого шара, были не менее ошеломляющие.

Плавно ушедшая в сторону верхняя половина шара представила завораживающую картину: мириады мерцающих внеземных мотыльков в бешеном темпе вращались в противоположные стороны друг от друга. Несмотря на оцепенение и удивление, у Аллии с Валерой была такая лёгкость во всём теле, что, казалось, взмахни руками – и взлетишь над школьным парком.

И вдруг всё происходящее в нижней половине шара замерло и стало, бурля, превращаться в некое подобие существа, медленно выныривающего из этого сверкающего водоёма. Удлинённое узкое лицо с крючковатым носом, выпуклыми глазами, покатым лбом, провисшими ушами, с большим разрезом рта, где, словно кривым частоколом, торчали зубы. Волосы на голове вроде были и вроде как нет – вся верхушка головы была похожа на полуобдутый ветром одуванчик. И всё это, медленно вытягиваясь из приплюснутого шара, сверкая, вибрировало, скрежетало и верещало, как будто некто невидимый, быстро-быстро всё это скрепляя, зажимал, прикручивал и выдувал.

Целиком вынырнув из «водоёма», человекоподобное существо предстало пред ними в серебристой рыбьей чешуе, с большим животом, во всём своём пятиметровом уродливом великолепии, с гордо приподнятой головой и длинными руками, на которых вместо ладоней с пальцами шевелилось множество щупалец, а на груди внушительных размеров блистал невиданный камень, закреплённый на большом кольце, наброшенном на шею.

Бекбишева с большим трудом выговорила:

– Смотр-и-и, За-ру-бин, чё-о-орт в гр-р-робу с бр-риллиантом.

– Сами вы черти, – на русском языке выговорило существо.

– Ну-у-у, если не чёрт, то кто?

– Кукайка, – ответил гигант.

– Ку-ку-кайка? – и Бекбишева, рассмеявшись, словно куль свалилась под рядом росший куст можжевельника.

Вдоволь нахохотавшись, весело проговорила:

– Что-то меня ноги не держат. Эй, Зарубин, помоги мне, что ль, подняться!

Длинная рука Кукайки, пройдя над головой Зарубина, помогла девочке встать. Аллия, стряхнув с себя прилипшие ветки с листьями, удивлённо проговорила:

– Нет, в жизни бы не поверила, если кто рассказал.

– А откуда вы? – тихо спросил Валера.

– Из будущего, – с пятиметровой высоты громко ответил Кукайка.

– Из какого будущего?

– Из самого настоящего.

– И что, там все такие, как ты?

– Абсолютно.

– А мы тогда где? – удивлённо продолжал Валерка.

– Вы? Вы в прошлом, в далёком прошлом, – многозначительно повторил он.

– Ну а я тебе что говорила, Фома неверующий, что люди будут совсем другими! – сделав шаг ближе к Зарубину, с некоторой радостью воскликнула Бекбишева.

Валера с огорчённым видом тихо проговорил:

– Нет, ну это ладно, но ведь не настолько, чтобы вот так. Это же прямо вопиющее насмехательство над всем человечеством.

– Ну а кто же в этом виноват? – раздалось сверху. – Вы же сами и творцы всего этого великолепия, которое в данный момент перед вами в моём лице.

– Да мы-то тут при чём?! – огорчённо вскрикнул Зарубин.

– Как при чём?! – чуть ли не прокричал в ответ Кукайка и, что-то бессвязно бормоча, тихо продолжил: – А впрочем, может быть, меня отправили оттуда совершенно не в ваше время, совсем в другое, но, по-видимому, где-то вышел сбой – и я очутился рядом с вами.

– Откуда оттуда? – изумлённо спросил Зарубин.

– Я же вам сказал – из будущего.

– И сколько же лет этому будущему, откуда вы появились, если, конечно, не секрет?

– Да какой там секрет?! – улыбаясь, ответил Кукайка. – Триста миллионов лет.

– Триста миллионов… – поразился Зарубин и, отойдя чуть в сторону, сев на пенёк, огорчённо продолжил: – Значит, машина времени всё-таки будет.

– И не только, – опять раздалось сверху. – Множество искусственных солнечных звёзд, подземные города, воздушные города, летающие над землёй, спиральные мосты, тоннели по всей Вселенной к таким же планетам, какая у нас…

– А люди? Люди болеть, убивать, обманывать друг друга будут? – перебив Кукайку, громко спросила Аллия.

Кукайка, словно поперхнувшись, громко захохотал и с небывалой радостью прокричал:

– Это всё в далёком прошлом!

– Ура! Ура! – хлопая в ладоши, словно поддерживая ушедший радостный крик Кукайки за перламутровый купол, весело кричала Бекбишева. – Значит, значит, мы все придём в недалёком будущем в реальный мир совершенства!

Кукайка, тяжело охнув и присев на корточки, став грустным-грустным, тихо сказал:

– Ну как вам сказать? Даже и не знаю.

– А ты, Кукайка, говори как есть, – взволнованно крикнул Зарубин.

– Ну, если так, как есть, то пожалуйста. Придёте, но пройдёт несколько цивилизаций.

– И вы хотите сказать, что в недалёком будущем нас всех не будет? – вскинув голову чуть вверх к Кукайке, разочарованно проговорила Аллия.

– Я ничего не хочу сказать, – пряча лицо за щупальцами, ответил Кукайка.

– Как так – вы ничего не хотите сказать?! – гневно прокричала Бекбишева. – Вы уже сказали! – и, закрыв лицо ладошками, заплакав, тихо проговорила: – Лучше бы вы вообще не появлялись в нашем парке.

Сидя на корточках, закрыв лицо щупальцами, Кукайка, видно, нервничая, что-то бессвязно бормотал.

– Послушай, Кукайка, а можно наше будущее в корне поменять? – подойдя ближе к нему, спросил Зарубин.

– В каком смысле? – пошевелив щупальцами у своего лица, спросил Кукайка.

– Ну, в смысле, чтобы всем нам, живущим на Земле, в недалёком будущем не исчезнуть, как ты тут нам туманно предсказал.

– Вполне, – весьма серьёзно проговорил Кукайка, несколько повеселев.

– И каким же это образом? – убрав ладони с заплаканного лица, задумчиво спросила Бекбишева.

– А самым что ни на есть простым образом, – отведя в сторону щупальца с лица, он продолжил: – Все вы, живущие на планете, должны любить и уважать друг друга. Прийти, как бы это сказать, ко всеобщему единому пониманию необходимости искоренения зла, приветствуя всё то доброе, что вам всем так необходимо. А самое главное, надо любить и беречь свой общий дом, который вы называете Землёй.

И Кукайка, вновь поднявшись во весь свой гигантский рост, вскинув к перламутровому куполу уродливые руки, громким криком оглашая всю территорию школьного парка, прокричал:

– И напишите рассказ, рассказ обо всём этом увиденном и услышанном, чтобы миллионы и миллионы подростков всего вашего мира, которым предстоит жить на этой голубой планете, прочитав его, призадумались. И тогда… тогда жить вашему человечеству вечно!

Очередным раздавшимся оглушительным громом с многоярусными вспышками молний Кукайка, разорвавшийся на множество мелких частей, закружившихся дикой круговертью мириадами ярких мотыльков, исчез на самом дне продолговатого шара. Верхняя половина задвинулась в своё первоначальное положение, и всё исчезло, исчезло, словно в никуда, словно ничего в этом апрельском вечернем парке и не было.

Лишь несколько ослабевший ливень лил на Бекбишеву и Зарубина, тесно прижавшихся друг к другу с широко открытыми глазами, словно остолбеневших от всего увиденного и услышанного, в которое поверить невозможно.

Сенька-гармонист

Произошла эта история в середине девятнадцатого века в небольшой деревне, затерянной в степных просторах Поволжья. В то далёкое время в той самой деревне, как в детстве мне рассказывала моя бабушка, слышавшая эту историю от своей бабушки, зимы были очень морозными, нередко со снежными метелями, заметавшими небольшие саманные дома по самые крыши.

…Многодетный хозяин семейства, живущего в небольшой глинобитной избе, Чувалов Сенька, или просто Сенька-гармонист, закончив вечерние дела по уходу за скотиной, пошёл к дверям своего дома.

– Сена-то, сена для коровы не хватит, две охапки осталось. Чем дальше кормить? Хоть режь – так и так скоро подохнет. Эх, жизнь никудышная! – говорил он сам себе вполголоса.

И тут из-за большого сугроба вышла его жена Агафья.

– Да оттого она у тебя никудышная, что пьёшь самогон проклятущий на свадьбах этих немеряно, – зло проговорила она. – Нет бы деньгами брать. Мол, не пью, и всё тут! Ведь ты гармонист хороший, со всех сторон за тобой едут. Назвал свою цену: нет, так ищите другого. А то рот до ушей, рад, что напоят, накормят да опосля сумку объедков всяких дадут.

– Да называй ты эту цену, не называй – третий месяц никто не едет. Какие свадьбы, с голоду бы не помереть! Засуха-то этим летом какая была… – и Сенька, в очередной раз пожаловавшись самому себе на свою судьбинушку, со скрипом открыл дверь и вошёл в дом.

Мал-мала ребятишки, попрыгав с печи, подбежали к отцу и дружно стали спрашивать:

– Пап, а пап, а картошечку вечером мама сварит или опять кипяточку попьём и спать ляжем?

Самая маленькая дочурка Стешка, размазывая слёзы ладошкой по лицу, тихо проговорила:

– А можно кашку из тыквы? Одна тыковка в погребе осталась, я знаю.

Не успел он ответить, как вошедшая мать печально проговорила:

– Будет вам скоро и картошечка, и кашка… В марте со степи коренья жрать станем и господа бога молить, чтобы лебеда да щавель быстрей повырастали. А ну марш назад, идолы, на печку, радуйтесь, что тепло ещё в доме есть! Дворянин этот толстопузый, Дементьев, намедни мне сказал: «Ещё раз вас увижу в своей лесополосе с моим хворостом – коровы лишитесь, за прошлый год ещё за дрова не заплатили».

– Резать надо.

Агафья тихо спросила:

– Кого это резать?

Сенька, кашлянув, ответил:

– Корову.

Перекрестившись, Агафья с подкосившимися ногами села на ближайший табурет.

– Да в своём ли ты уме, Сеня? В марте, глядишь, отелится – с молоком будем.

– До марта ещё дожить надо, а сена только на завтра хватит, – присев рядом с Агафьей, печально подытожил Сенька.

– К толстопузому пойдёшь, в ноги падай, проси. Проси! Не откажет, летом отработаешь.

– Да не даст он, не даст! – вскочив с табурета, прокричал Сенька. – К чертям легче сходить да выпросить, глядишь, они-то хоть пожалеют.

В это время окрепший ветерок, небольшим порывом ударив ставнями по окну, завершил спор. Побледневшая Агафья, испуганно перекрестившись, вполголоса проговорила:

– Не к добру это.

– Что не к добру? – удивлённо переспросил Сенька.

– Чертей опять ты помянул, и стук этот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.