Анна Каролина
Защитник

© Anna Karolina 2020 by Agreement with Grand Agency.

© Бочарова Я. В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Глава первая

– Один из нас сегодня умрет, – говорит Ясмина, обхватывает коктельную соломинку бледно-розовыми губами и делает глоток коктейля «Джин Физз».

Николас смотрит на нее с другой стороны стола:

– Тебе все покоя не дает предсказание той гадалки?

Она откидывается на спинку стула, обтянутую бордовой искусственной кожей:

– Да, не дает. Уж слишком много ее предсказаний сбылось. Например, она сказала, что я буду изучать что-то связанное с экономикой, а еще у меня будут трудности с отношениями…

Николас вздыхает. Скользит взглядом по густой рождественской елке у входа, украшенной красными шарами и гордой звездой на верхушке. Потом пытается прочитать, что написано на пивных этикетках, которыми обклеена стенка у барной стойки. Они сидят в местной пивной в Транеберге. Этим вечером здесь в центре внимания рождественский шведский стол, накрытый вдоль одной из обитых панелями стен. Немногочисленные посетители, которые по разным причинам предпочли отмечать Рождество в баре, то и дело наполняют тарелки.

Николас, конечно, любит свою сестру-двойняшку, но иногда она вбивает себе в голову очень уж странные вещи и становится невыносимой. Как раз сейчас такой случай: гадалка сказала, что одному из них никогда не исполнится тридцать. Ясмина вовсе не из тех, кто отказывается руководствоваться здравым смыслом или, как некоторые предпочитают называть столь глупое поведение, проявляет свое духовное начало, но с тех пор, как около года назад она сходила к провидице, эта идея крепко засела у нее в голове.

– Гадалки всегда говорят что-нибудь эдакое, что можно истолковать по-разному, – пытается возразить Николас и подносит бокал с «Гиннессом» ко рту. – Ерунда все это.

– Может, и так. Но я все равно чувствую: что-то должно случиться.

Николас смотрит на часы в мобильном телефоне. 21:03. – Итак, ты всерьез думаешь, будто кто-то из нас умрет в течение трех часов.

Ясмина убирает за ухо прядку длинных темных волос:

– Ну ладно, может, я и преувеличиваю. Но тебе не кажется, что здесь совсем не весело?

– Совсем не кажется. – Николас рассматривает сестру, пытаясь понять, не беспокоит ли ее что-то еще.

Но нет, в последнее время у него, наоборот, сложилось впечатление, что она спокойна и даже иногда бывает в приподнятом настроении.

– Ладно, – предлагает он, – составим друг другу компанию до полуночи и докажем, что гадалка – просто обманщица.

– Ха! – Ясмина пожимает плечами. – А что нам еще остается? Отправиться к семейству Моретти и поздравлять их с Рождеством?

Николас с сестрой улыбаются друг другу, словно соревнуясь, чья улыбка шире. Праздновать Рождество с семьей? Да ни за что! Ему приходит в голову мысль, что нужно было поменять фамилию на Карлссон или что-нибудь в этом роде. Хотя что бы это изменило?

Не желая показаться невежливым, он поднимает бокал и салютует выпивохе, который сидит за несколько столов от них. Алкаш уже третий раз пытается привлечь его внимание – даже для алкогольного забвения нужна компания. Почему бы и нет? Все-таки сегодня сочельник.

Когда пьяница в поношенной футболке вылезает из-за стола и направляется к ним, Николас успевает пожалеть о своем поступке. Он с удивлением понимает, что мужчина обут только в деревянные башмаки, на ногах у него нет даже носков. Все эти условности типа «приодеться к Рождеству» явно прошли мимо него.

– Это ведь ты? – ухмыляется пьяница, обнажая дырку на месте переднего зуба. – Николас Моретти, футболист? – Он необычно произносит слова – так говорят в землях, где живут мумми-тролли, то есть в Финляндии, – да и язык у него заплетается, и в конце концов он лишь приветственно потрясает кулаком, не справившись с продолжением фразы. – Ты играл в какой-то команде в России. Ведь так? А потом взял и испарился, совсем как та чертова зарплата.

– Ну, может, и так…

– А о чем ты думал, когда подался к русским? Тебя мобилизовали, что ли? – Он смеется своей собственной шутке и слишком уж близко подсаживается к Николасу.

Ясмина наклоняется над столом и говорит, пытаясь перекричать глухой гул голосов и рождественскую музыку:

– Мы с братом кое-что празднуем сегодня. Так что просим нас извинить.

Алкаш пристально смотрит на нее, будто она говорит по-японски или по-инопланетянски, а потом толкает Николаса под руку так, что тот расплескивает пиво по красной скатерти:

– Слушай, а вот тот матч чемпионата Европы против Испании… Тебе ведь ничего не мешало, ты должен был пробить по воротам, а не пасовать.

Николас берет салфетку и невозмутимо вытирает мокрые пятна. Ох уж эти знатоки!

– А потом, в следующем раскладе, против тебя было двое защитников, но тогда ты пробил. Какого черта?! Ты как рассуждал? Ну теперь-то я пробью, потому что я какого-то хрена не пробил в первый раз. Так, что ли? Моретти пробил, но мяч у него никуда к черту не полетел.

– Слушай, я с удовольствием поговорю о футболе, но в следующий раз. Мы тут с сестренкой кое-что отмечаем, сказали же уже.

– В смысле, у вас дети, что ли, будут? – Не получив ответа, финн поочередно таращится на них обоих, а потом поднимается, опираясь о стол сжатыми кулаками: – Ну с Рождеством вас тогда. Черт!

Он медленно уходит и подсаживается к пожилой паре, чьи тарелки наполнены шведскими фрикадельками, селедкой и традиционной запеканкой «Искушение Янссона».

Пожилая женщина отшатывается, когда финн наклоняется вперед и трогает брошь у нее на груди – фигурку ангела, отливающую красным. Выражения их лиц явно свидетельствуют о том, что и с ними финн тоже надолго не задержится. – Ну, что будем праздновать? – Николас усмехается, глядя на сестру.

– Может быть, то, что нам завтра исполняется по тридцать лет? – Она шевелит соломинкой кусочек лимона в бокале.

– Какой неудачный день, чтобы праздновать день рождения, – Рождество.

– Ну да, так и есть. – Ясмина поднимает бокал: – С Рождеством, братик. И поздравляю заранее. За нас, за единственных здравомыслящих Моретти.

– И за Дугласа, – произносит Николас, отпив из бокала и слизнув пену с верхней губы.

Ясмина продолжает, выпив еще глоток:

– За нашего младшего братика, благо он еще не облажался так, как мы. – Она берет свою сумочку. – А между прочим, знаешь что? Меня пригласили на временную позицию в агентство инноваций, где я работала прошлым летом. Там с марта кто-то уходит в отпуск по уходу за ребенком.

– Поздравляю. У нас тогда действительно есть повод, чтобы отметить.

– А то! Пошли. – Она поднимается, многозначительно помахивая перед ним сумочкой, и удаляется.

Николас понимает, что это означает, а еще понимает, что этого делать не следует. Но все равно залпом допивает остатки пива и идет за сестрой к туалету, где свободны все три кабинки. Свет здесь приглушен, а несколько горящих свечей на полочке над умывальником источают аромат корицы. Ясмина толкает его внутрь средней кабинки и закрывает за ними дверь. Насыпает четыре дорожки белого порошка на крышку унитаза.

– Откуда это у тебя?

– Как будто тебе не все равно.

Она опускается на колени, подбирает волосы и зажимает пальцем одну ноздрю. Втягивает порошок через обрезанную коктельную соломинку. Меняет ноздрю. Вдыхает. Поднимается и вытирает нос тыльной стороной ладони.

– Угощайся. – Она протягивает соломинку Николасу и тот ее берет, хотя и не хочет этого.

Он не употребляет уже месяц. К тому же папаша обещал ему работу в секретариате футбольного клуба, но только при условии, что он будет держаться подальше от наркотиков. Все тело нетерпеливо зудит, гудит каждый нерв… Только сегодня, всего разочек… Все-таки сегодня сочельник.

Николас втягивает дорожки решительно и уверенно, чтобы не успеть ни о чем пожалеть.

Твою мать! Все равно ему не хочется на эту каторгу, которую выбил для него папаша в какой-то отчаянной попытке снова склеить их отношения. Джорджио оскандалился, и ничего уже нельзя исправить, сколько ни старайся.

Когда наступает приход, глаза Ясмины блестят, как у ребенка, который только что открыл свой лучший рождественский подарок. Николасу вспоминаются коньки, которые им подарили в детстве на Рождество, когда им было лет пять или шесть. В те времена все было хорошо, тогда мама была еще жива и они были совершенно обычной семьей.

– С чертовым Рождеством, дорогая двойняшка!

Волосы Ясмины зацепились за туалетный ершик, и они вываливаются из кабинки, заходясь в приступах смеха. Николас не понимает, как это произошло, но, когда сестра поворачивается к нему, ершик болтается у нее на волосах. Неожиданно они оказываются лицом к лицу с финном, который, похоже, следил за ними.

Он стоит, прислонившись к умывальнику, и, прищурившись, внимательно их разглядывает:

– У вас еще есть?

Николас хочет ответить, но Ясмина становится прямо перед алкашом:

– Мне нужно руки помыть.

Он скользит по ней взглядом, задерживаясь на сумочке:

– Дайте мне немножко, и я никому не скажу.

Ясмина смеется:

– А что, ты думаешь, я могу тебе дать? – Движением руки она просит его отойти в сторону.

Глаза мужчины опасно темнеют.

– Мы уходим, – говорит Николас, идет к двери и приоткрывает ее. – К черту его!

Мужик выглядит опасным, настоящий маньяк, но, что еще хуже, Николас знает: Ясмине нравится вступать в перепалки. Это ведь просто алкоголик, хочет сказать Николас сестре, но в последнее мгновение решает придержать язык за зубами. Не нужно никого провоцировать.

Финн – мужик крепкий, руки у него грубые, видно, прежде чем погрузиться в алкогольный туман, он занимался тяжелым трудом.

– Чертовы молокососы, – бормочет финн им вслед, когда Ясмина наконец следует за братом.

Он придерживает для нее дверь и сам уже почти выходит из туалета, как она ловко протискивается мимо него обратно и бросает что-то в финна.

Что это было?

Только не это! Унитазный ершик. Финн издает дикий вой.

Они несутся к своему столу и в спешке одеваются. Выбегают из пивной, натягивая на себя куртки, срезают путь через темную пустую парковку.

– А, черт, шарф забыла! – Ясмина останавливается и осматривается.

– Черт с ним.

– Но он же совсем новый.

– Мы не будем возвращаться. Забудь. Это ему рождественский подарок.

Она театрально вздыхает, но не отстает от Николаса, который продолжает быстро скользить по снежной каше. Только бы финн за ними не погнался. Он быстро оглядывается через плечо – никого! Но тут Николас что-то замечает краешком глаза. Смотрит наверх, на многоэтажный дом, стоящий немного в отдалении, где в каждом окне горят свечи в рождественских подсвечниках. В одном из окон он видит кошку. Наверное, это она и промелькнула? Кошка просто огромна, и, чем больше Николас смотрит на нее, тем больше она становится. Наконец кошка двоится и превращается… в двух кошек.

Он закрывает глаза. Понимает, что это приход.

Да какая разница, две кошки, одна кошка? Лишь бы от мумми-тролля сбежать.

Они переходят улицу, смеются над приключением с унитазным ершиком и выясняют, в какую часть тела финна он угодил.

– Жаль, но всего лишь в плечо, – говорит Ясмина.

– И куда мы сейчас направимся? – спрашивает Николас, когда у него промокают ботинки и он наконец понимает, какая на улице холодная и промозглая погода. – Может, к тебе?

– Логично. Я живу неподалеку. – В глазах Ясмины мелькает страх. – Ты ведь останешься до полуночи?

– Само собой, – отвечает Николас, хотя ее беспокойство и смешно. – А что у тебя есть?

Сверху раздается скрежещущий звук, и он приседает на корточки, инстинктивно закрыв руками голову. Раздается удар по асфальту – всего в нескольких сантиметрах от них падает ледяная глыба, разлетаясь на острые, как стекло, осколки.

– Какого ч… – Николас бросает взгляд наверх, на черепицу дома, рядом с которым они находятся.

С края крыши угрожающе свисает еще один кусок льда. Он прикрывает собой Ясмину.

– Я же сказала! – произносит она с паникой в голосе. – Одному из нас никогда не исполнится тридцать.

– Ну же, успокойся. – Николас обнимает сестру одной рукой, и в этот момент слышит еще какой-то странный звук и поворачивает голову в его сторону.

На этот раз это не кусок льда, а деревянные башмаки финна, грохочущие по асфальту.

Николас беззвучно чертыхается, толкает Ясмину локтем в бок и мотает головой в сторону, мол, пора сматываться.

Они уходят по пешеходной части тротуара, то и дело оглядываясь. Но финн не сдается, продолжает метаться между уличными фонарями, отбрасывая длинные тени, следует за ними, пошатываясь, но целеустремленно.

– Не надо было тебе бросать в него ершик, – запыхавшись, говорит Николас сестре.

Они переходят железнодорожные пути и направляются к площади Альвикс-торг, сбегают вниз по лестнице к остановке скоростного трамвая, где стоят несколько человек и смотрят им вслед.

Снова взгляд через плечо. Какого черта?! Финн с грохотом сбегает вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, а последние и вовсе преодолевает одним большим прыжком.

Вот ведь упрямый паразит! Чего ему еще надо?

Глава вторая

Спустя несколько минут они вбегают в прихожую квартиры Ясмины, запирают за собой дверь и переводят дыхание. Николас, согнувшись, упирается руками в колени и прислоняется к стене, ловит растерянный взгляд сестры и понимает, что они думают об одном и том же. Что за сумасшедший!

Николас аккуратно выглядывает в окошко рядом с дверью и с облегчением понимает, что снаружи пусто. Возможно, им удалось оторваться от проклятого алкаша.

Они снимают верхнюю одежду, и Ясмина клятвенно обещает, что больше ни с кем не будет скандалить.

– Хочется в это верить, – говорит Николас, поднимается по лестнице на второй этаж, где и находится студия площадью сто квадратных метров.

Он обычно говорит, что Ясмина снимает крутую двухэтажную квартиру, но она всегда снижает градус пафоса, утверждая, что это самая обычная квартира, ведь на первом этаже нет ничего, кроме прихожей.

Николас давно задается вопросом: откуда у сестры деньги на все это? Бедная студентка платит за квартиру четырнадцать или шестнадцать тысяч в месяц. Понятно, что у него есть кое-какие догадки по этому поводу, но он тактично воздерживается от расспросов. Пока Ясмине хорошо и ее все устраивает, он не будет вмешиваться.

На втором этаже Ясмина включает рождественскую музыку, зажигает свечи в подсвечниках и танцует сама с собой, двигаясь по краю пушистого ковра. За ее спиной виднеется возвышение, на котором она устроила кровать. Прямо на полу лежат два матраса в окружении подушек, одеял и пушистых накидок. Интерьер выглядит так, будто какая-то фея махнула волшебной палочкой и все стало белым, серым и розовым.

Высокие окна со шпросами, кухонный островок со столешницей в тон серым лакированным дверцам ящичков, несколько столиков, табуретки и пуфики.

Через мгновение она берет в руку невидимый микрофон и подпевает Томми Чёрбергу под высокие ноты «О святая ночь». Николас идет к холодильнику и вытаскивает две банки пива. Морщится, когда Ясмина берет особенно высокую ноту. Откупоривает банку зубами, протягивает одну бутылку сестре, и в этот момент голос подает попугай Ясмины. Николас подходит к позолоченной клетке, свисающей с крюка под потолком рядом с кухонным островком, и смотрит на серого жако:

– Привет, Пелле. Как у тебя сегодня дела?

– Пошел в жопу, – скрипит птица.

– Вот как. Ты не в настроении?

– Пошел в жопу.

Он поворачивается к Ясмине:

– Тебе нужно научить его чему-нибудь еще, кроме «пошел в жопу», – кричит он, чтобы перекричать песню.

– Уже научила.

– Что?

Она танцует, скользя по полу, подстраиваясь под новую мелодию – «Вифлеемскую звезду» на стихи Виктора Рюдберга[1].

Николасу кажется, что внизу, в прихожей, раздается какой-то звук, и он шикает на сестру. Кто-то стучит? Ясмина замолкает, и теперь звук слышен отчетливее. Да, кто-то стучит в дверь.

– Кто бы это мог быть? – шепчет он.

– Не знаю.

Ясмина тихонько пробирается к лестнице.

– Подожди. А вдруг это он? Тот финн?

В глазах Ясмины плещется паника. Николас знает, о чем думает сестра, про себя проклиная ту ведьму, чьи слова засели у нее в голове. И все равно не выдерживает и смотрит на часы в мобильном телефоне.

22:13. До полуночи остается чуть меньше двух часов, и тогда предсказанная опасность минует. Он спускается за Ясминой в прихожую и стоит у нее за спиной, пока та смотрит в глазок.

– Это Санта-Клаус, – говорит она со смехом. – Думаю, я его знаю.

И она открывает замок.

– Нет, подожди!

Николас не успевает остановить сестру. Ясмина открывает дверь, и на пороге появляется человек, наряженный Санта-Клаусом. Он стоит на приступке и раскачивается, как флагшток на сильном ветру. Два шага назад, шаг вперед. У него огромный живот… или это подушка, которую он подложил под камзол. На носу очки в серебристой оправе. Человек не может сфокусировать взгляд на них и заплетающимся языком произносит:

– Нельзя ли тут разжиться рюмочкой?

Николас протискивается мимо Ясмины и берется за дверную ручку:

– Похоже, тебе уже хватит.

Николас пытается закрыть дверь, но гость засовывает в дверной проем ногу в сапоге:

– Эй, а чего это ты такой неприветливый? Я ничего плохого не имел в виду.

– Не сомневаюсь, но все-таки будь так добр, убирайся восвояси.

Санта-Клаус не двигается. Понял ли он вообще, что сказал Николас? Незнакомец, похоже, не совсем в себе и держится за дверь, чтобы стоять прямо. Николас отпихивает его ногу и пытается захлопнуть дверь, но что-то по-прежнему мешает ей закрыться.

Пальцы Санта-Клауса! Он изрыгает проклятия, распахивает дверь и вталкивает Николаса в тесную прихожую. Они врезаются в стену между вешалок и курток. Ясмина вскрикивает. У Николаса нет шансов: Санта-Клаус весит килограммов на пятьдесят больше и крепко держит противника за руки. Только если удастся оттолкнуть его обратно к двери, к приступку, может, тогда получится от него отделаться. Николас упирается пятками в пол, напрягает свои сильные ноги футболиста и делает бросок вперед. Ноги его скользят из-за мокрых носков, но понемногу он продвигается вперед… шаг… другой. Хватается за дверной косяк, третий шаг делает по инерции. Они оба скатываются с приступка, Санта-Клаус падает на спину, Николас оказывается сверху. Сквозь длинную бороду слышатся вздох и бульканье, как будто легкие незнакомца лопаются. После этого он замирает.

Николас откатывается в сторону. Он потянул плечо, но в остальном в порядке.

– Что за хрень?! – Ясмина падает на колени, прикладывает ухо к губам Санта-Клауса, щупает ему пульс. – Что ты натворил?!

Николас смотрит на лежащего у его ног человека, на съехавшую набок бороду, на разбитые стекла очков. Как будто сквозь пелену он видит, как Ясмина кладет ладони незнакомцу на грудь и начинает считать вслух, одновременно ритмично надавливая на грудную клетку: один, два, три, четыре, пять, шесть…

В голове Николаса роится тысяча мыслей. Санта-Клаус мертв. И это он его убил.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Он не хотел, это он…

На семнадцатом счете Санта-Клаус вздрагивает. Ясмина отклоняется назад, тяжело дышит, ждет, внимательно следя за незнакомцем. То же делает и Николас – ждет. Неотрывно смотрит на грудь незадачливого пьяницы. Двигается ли она? Дышит ли он? Через несколько секунд Санта-Клаус снова вздрагивает. Николас выдыхает, складывая перед собой руки в благодарственном жесте. Издав еще несколько свистящих звуков, незнакомец отталкивает Ясмину. Она торопливо вскакивает, перебирается поближе к брату, и только теперь он понимает, как у него замерзли ноги. Носки насквозь промокли, и они Ясминой оба переминаются с ноги на ногу.

Санта-Клаус тяжело поднимается, плохо держась на ногах, но так и остается в полусогнутой позе, упираясь руками в колени. Он пыхтит, откашливается, раскачивается, не понимая, что с ним приключилось.

– Если что, черт, наверное, я… – Он поправляет очки на переносице. – Если что, черт, наверное, я слегка перебрал, извините, если что…

Он вываливается на улицу, держась за поясницу.

– Я пошел, черт, спасибо.

Николас и Ясмина пятятся обратно в квартиру, видят, как незнакомец спотыкается о стойку для велосипедов и исчезает за живой изгородью можжевельника.

Чертов Санта!

Боковым зрением Николас улавливает какое-то движение на улице, смотрит в сторону дома на другой стороне улицы и видит, как за шторой быстро исчезает голова. Или это опять галлюцинация? Как та кошка? Он фокусирует взгляд и понимает, что кто-то действительно выглядывает из-за шторы. Пожилая женщина с волнистыми волосами.

Что за черт! Только бы она не позвонила полицаям.

Ясмина и Николас входят в прихожую, Николас запирает дверь и для верности дергает ручку.

Ну и вечерок!

– Дерьмо! – бормочет Ясмина, пока они снова поднимаются на второй этаж квартиры. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Николас направляется прямиком к холодильнику:

– Мне нужно выпить что-то покрепче. У тебя, кроме пива, что-нибудь есть?

– Нет, но я знаю, что тебе нужно.

Произнеся еще раз «дерьмо», Ясмина приносит сумочку, которую до этого бросила на кухонный островок, роется в ней и возвращается назад, уже немного оправившись от состояния шока, в котором пребывала. Она подходит к брату, пританцовывая под песню Джорджа Майкла «Последнее Рождество». Показывает кулак, в котором что-то зажато.

– Что это такое?

Ясмина раскрывает ладонь, на которой лежат несколько светло-желтых таблеток:

– Прими две.

– Это бензодиазепины? Рогипнол?

– Просто прими.

Он проглатывает таблетки, запивая только что открытым пивом. Не отрывая губ от горлышка бутылки, спрашивает:

– Что это был за кретин?

– Он живет за несколько домов отсюда. Я думала, он нормальный, болтали с ним пару раз на улице.

– Чертов клоун!

Ясмина наклоняет голову, проглатывает таблетку и скользит к кухонному островку, ступая, как балерина. Делает пируэт, бросается на мраморную столешницу, извивается и эротично обнимает ее.

Николас садится на диван, откидывается на спинку. Хотел бы он расслабиться так же, как сестра, стать таким же сумасшедшим. Все-таки они вместе лежали в утробе, давились одними и теми же околоплодными водами. Но генам до этого, похоже, нет никакого дела, общая у них только внешность. Смуглая кожа и темные волосы от итальянца-отца, стройные фигуры – от матери. Они всегда выглядели моложе своих лет, и Ясмине это всегда нравилось. Но Николаса это не радовало. Кому охота, чтобы его всю жизнь считали миленьким мальчиком?

Ясмина подходит к нему с миской фундука, ставит ее на стол, отодвигает его ноги, чтобы освободить себе место на диване, берет орех и ковыряет его кухонным ножом. Николас вздрагивает от одной мысли, что у нее может соскользнуть рука.

– А щипцов для орехов у тебя нет?

– Где-нибудь валяются, но и так сойдет. Ой! – Из свежего пореза на ладони начинает сочится кровь.

Ясмина морщиться и подносит ладонь ко рту.

– Давай сюда. Я попробую.

Ясмина протягивает брату нож, Николас кладет орех на стол и ударяет по нему рукояткой. Орех отлетает в сторону и катится по полу.

Выругавшись, он откладывает нож в сторону, неверными шагами идет на кухню и начинает рыться в ящиках. Среди поварешек и венчиков находит щипцы для орехов:

– Держи.

Ясмина берет щипцы и раскалывает скорлупу. Спрашивает брата, хочет ли он орех, но пол вдруг ускользает из-под ног. Кажется, что они плывут на пароме среди высоченных волн. Он расставляет ноги, чтобы держать равновесие, раскидывает руки:

– На «Титанике». Мы на «Титанике».

– Что ты несешь? Иди сядь.

– Ты что, не видишь? Все качается.

Ясмина усаживает его на диван:

– Да, ты прав. Мы тонем, тонем…

Они разражаются хохотом, но все быстро проходит, когда «Титаник» переворачивается.

– Что это за таблетки?

– Что надо, гарантирую. – Она скрещивает два пальца.

Ну и хрень! Николас кладет голову на колени сестре, чтобы справиться с приступом головокружения. Ждет, что вот-вот преодолеет очередную жизненную веху. Тридцатник. Еще чуть-чуть, и можно праздновать. Он тянется за телефоном и проверяет время – 23:37. Бросает взгляд вверх, на сестру, но та спит с приоткрытым ртом, откинувшись на спинку дивана. Отлично. Теперь ей не о чем беспокоиться. До двенадцати осталось всего двадцать минут.

Разве что-то еще может произойти?

Глава третья

Николас просыпается и чувствует на щеке что-то липкое. Вернее, просыпается именно от того, что чувствует на щеке что-то липкое. Он не понимает, что причина, а что – следствие, он лежит в чем-то мокром, а когда приподнимает голову и щурится, то как будто отрывает ухо от мокрой впитывающей салфетки.

Где это он? Обивка кресла с рисунком под зеброву шкуру, пустые пивные бутылки на столе, серые кухонные ящички. У Ясмины. У сестрицы дома. Он видит рядом с собой ее расслабленную руку, пальцы согнуты так, что ногти, накрашенные красным лаком, указывают прямо в потолок. Точно, они уснули, и его голова лежит у нее на коленях. Он разворачивает голову и смотрит ей в лицо. Снова быстро кладет голову на место. Закрывает глаза. Что это было?! Образы мелькают под закрытыми веками.

Наверняка показалось. Да и что это вообще были за таблетки? Вечно он не может отказаться.

Он снова поворачивает голову. Открывает глаза как можно медленнее, но галлюцинация не исчезает.

Голова Ясмины свисает, как у мертвой курицы, повсюду кровь. Он вскакивает с дивана и смотрит на сестру. Она заваливается на сторону и падает лбом в диванные подушки, так что видна только половина ее лица. Пряди темных волос испачканы кровью.

Он отходит на шаг назад, закрывает лицо руками, но почти сразу же заставляет себя опять посмотреть на Ясмину. Этого не может быть!

Николас осторожно подходит к сестре и проводит кончиками пальцев по волосам. Они тут же окрашиваются кровью, и он для верности трет их друг о друга. Да, это кровь.

Странный шум в ушах, из-за которого он отключается, никуда не исчез.

Ему было четырнадцать, когда это случилось в последний раз, но Николас помнит все так ясно, как будто это было вчера. Та же паника, то же желание бежать куда глаза глядят, но невозможность пошевелиться, невозможность понять, что нужно делать. К лицу приливает кровь, тело охватывает жар.

«В „Скорую“! – проносится мысль сквозь наркотический дурман. – Нужно звонить в „Скорую“».

Он наклоняется вперед, берет сестру за плечи, осторожно трясет:

– Ясмина, очнись.

Но он знает, что она никогда уже не очнется.

Сестра мертва. Убита. Он видел рану на шее, когда она упала на диван. И кровь. Розовые диванные подушки стали красными, красный цвет везде – на столе, на ковре, у него на одежде, на футболке, на джинсах. Цвет кричит о смерти прямо ему в лицо.

Осознание приходит внезапно, и он сдерживает нечеловеческий крик, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

Ясмина мертва. Он не знает, куда ему бежать, не может справиться с охватившими его чувствами. Боль. Боль такая, что можно сойти с ума. Как будто его вот-вот разорвет на миллионы атомов.

Взгляд цепляется за что-то, что лежит у него под ногами. Нож. Тот самый нож, которым они пытались колоть орехи. Он испачкан кровью.

Николас опускает локоть, вытирает слюну, вытекающую из уголков рта, и до него медленно доходит, что все это означает.

Его посадят за убийство.

На рукоятке ножа его отпечатки пальцев, его одежда измазана кровью сестры, и он здесь один. Больше никого нет.

Где-то посреди приступа шока и паники мозг переключается в режим самосохранения. Ясмина мертва, а ему нужно убираться из квартиры как можно скорее.

Он поднимает нож и засовывает его за пояс. Собирает бутылки со стола и бегом относит их к мойке. Вытирает их тряпкой, бросает в мусорную корзину под раковиной. Потом проходится везде и с особым усердием вытирает места, где могли остаться его отпечатки пальцев. Действует в основном наугад: кухонный островок, холодильник, мойка… Идет в ванную. Открывает воду, набирает пригоршню и брызгает себе в лицо. Трет лицо, проводит пальцами по волосам. Смывает кровь с волос. Вода в раковине окрашивается в розовый цвет, убегает в слив, как раненое облачко. Он вытирается полотенцем, вешает его обратно на крючок, бежит к лестнице. Не может удержаться и снова бросает взгляд на диван. Когда он видит сестру, к горлу подступает комок. Там лежит его душа, его двойняшка.

Прерывисто дыша, Николас сбегает вниз, в прихожую, и натягивает на себя пальто. Плотно закрывает дверь, ищет кожаные перчатки. Находит их в кармане. Надевает и уже хочет было открыть дверь, но тут его пронзает мысль – дверь. По спине пробегает холодок и подступает к затылку. Он делает шаг вперед, проверяет ручку. Да, дверь по-прежнему заперта. Никто больше не мог войти в квартиру. Получается, это и правда он… Нет, невозможно! Он бы никогда не смог убить Ясмину.

Ужас обволакиевает его, как холодное одеяло. Он вспоминает таблетки, которые они проглотили… потом все закружилось… тонущий «Титаник»… Что же там было, в этих чертовых таблетках?

Он отпирает замок, вытирает ручку рукавом. Уже почти выходит, но замечает что-то красное на полочке для обуви, подходит поближе и присматривается. Колпак Санта-Клауса. Колпак чертова Санта-Клауса!

Николас мгновение смотрит на колпак, берет его и натягивает на голову. Вдруг ему не удалось смыть всю кровь?

Он выскальзывает на улицу и закрывает дверь. Торопливо уходит прочь, осматриваясь по пути, внимательно вглядываясь в окна ближайших домов, особенно в то, где прошлым вечером за шторой пряталась женщина. Николас не понимает, что она хотела увидеть, не знает, куда идти. Только бы подальше отсюда. Наверное, он может уехать из Альвика на скоростном трамвае. Засовывает руку в карман, ищет телефон – ничего. Останавливается, засовывает руку в другой карман – пусто. Телефона нигде нет. Ритм сердца сбивается. Он лихорадочно озирается, а потом его взгляд останавливается на двери сестры. Ну не хрень ли! Наверняка забыл его внутри.

Николас бежит назад, дергает дверь. Заперто. Само собой, а как иначе?

Кретин! Он ищет что-то, чтобы разбить окошко рядом с дверью. Находит цветочный горшок с увядшим цветком, берет его и внимательно осматривается. Поблизости никого, в большинстве окон темные, в некоторых только светятся электрические подсвечники, которые не выключают на ночь. Кстати, который час? Он не имеет ни малейшего представления. Но в такое время все соседи наверняка спят.

Он бьет горшком по стеклу, и оно осыпается на лестницу, так что под ногами хрустит. Слишком громко. Хотя сознание Николаса и затуманено наркотиками, алкоголем и какой-то панической пустотой, он полностью отдает себе отчет в том, что звук слишком громкий. Но он должен забрать свой телефон во что бы то ни стало. Николас аккуратно просовывает руку в получившееся отверстие, нащупывает замок и поворачивает его. Вытаскивает руку, тихо выругавшись, потому что чувствует боль в запястье. Рассматривает порез на руке, появившийся аккурат между рукавом пальто и перчаткой. Приходит к выходу, что ничего страшного.

Наверху Ясмина все так же лежит на диване, завалившись на бок и уткнувшись в лбом в подушки. Естественно, она там. Она же мертва! Но Николас до сих пор не может осмыслить произошедшее, да и не хочет – ему слишком плохо.

Он оглядывает комнату, подходит к журнальному столику, ему кажется, что телефон должен быть там. Но нет. Он ищет на полу, на кухонном столе, в мойке, и только тогда до него доходит, где он мог его оставить. Николас заставляет себя поднять ногу сестры, шарит между диванными подушками и наконец нащупывает пропажу. Хотя телефон черный, на нем как-то уж слишком хорошо видны пятна крови, особенно на экране. Он вытирает экран клочком бумажного полотенца, который потом засовывает во внутренний карман пальто.

Снаружи свирепствует северный ветер, вокруг Николаса вьется метель и снежинки танцуют в свете уличных фонарей. Он придерживает воротник и бежит по безлюдной улице, то и дело поскальзываясь. Немного замедляется, когда спускается по лестнице к Альвикс-торг. Его бьет нервная дрожь. Он смотрит в сторону скоростного трамвая, собираясь сесть на первый попавшийся, но ничего не видно. Тут же станция метро, но не понятно, через сколько минут прибудет поезд. Раздается звук мощного двигателя.

Николас поворачивает голову, машет автобусу, который как раз отъезжает от площади.

Остановись же, черт бы тебя побрал! Остановись!

Автобус замедляет ход и открывает двери. Николас запрыгивает внутрь, наплевав на то, какой это маршрут. Вытаскивает мобильный, чтобы купить билет, нажимает на экран, ждет, пока загрузится приложение. Ужасно слабый сигнал. Водитель автобуса смотрит на него пристально из-под густых бровей.

– Подождите, я сейчас.

Николас роняет телефон, но успевает его подхватить, прежде чем тот падает на пол. Снова нажимает на экран, наконец-то покупает билет и смотрит на пятнышко в правом углу. Не сразу понимает, что это кровь.

– Идите и сядьте, а то упадете.

Николас кивает водителю, пошатываясь, идет в глубь салона, пока автобус набирает ход. В салоне еще три человека – молодая пара в самом конце и пожилой мужчина на несколько рядов впереди, он сидит, вперив пустой взгляд в окно. Николас устраивается рядом со средним выходом. Перчаткой стирает пятнышко с телефона. Замечает, что шофер время от времени поглядывает на него в зеркало заднего вида.

Видно ли по его лицу, что с ним произошло? Что он только что обнаружил свою сестру убитой и сбегает с места преступления? Нет, ему это только кажется.

Когда автобус резко поворачивает, к горлу подступает тошнота и желудок сжимается. Он зажимает рот, сглатывая желчь, от которой горит горло. Но вскоре не выдерживает – его вот-вот вырвет – и бросается к дверям:

– Мне нужно выйти! Остановите автобус!

Визжат тормоза, Николас хватается за спинку сиденья, чтобы не упасть. Он выпрыгивает из автобуса, замечает, что находится поблизости площади Ульвсунданплан, и сломя голову бежит к ближайшим кустам, изо всех сил сдерживая рвотные позывы. Его выворачивает на землю, брызги попадают на брюки и на обувь. Николас сразу не распрямляется, ждет следующего приступа, и он приходит через несколько секунд. После этого он переводит дыхание, вытирает рот тыльной стороной ладони. Замечает, что перед глазами болтается белый помпон, забрызганный кровью.

Он срывает с себя колпак Санта-Клауса и запихивает его под пальто.

Откуда взялась кровь? Наверное, запачкался, когда искал на диване телефон. Заметил ли это водитель автобуса или кто-то из пассажиров? Ему не удается додумать эту мысль, потому что рядом слышен звук останавливающегося автомобиля.

Полицейского автомобиля.

Николас делает несколько неуверенных шагов в сторону. Не может быть. Несмотря на то что его снова охватывает паника, он вспоминает одну вещь. Нож. Он засовывает руку за пояс, нащупывает рукоятку ножа, достает его и быстрым движением выбрасывает в кусты. Выпрямляется, изо всех сил пытается стоять прямо и выглядеть прилично.

Два полицейских в форме вылезают из автомобиля и подходят к нему – полноватая женщина с серебристыми волосами, торчащими из-под фуражки, и парень примерно одного с Николасом возраста. Парень рыжий, лицо его покрыто веснушками, которые напоминают Николасу о пятнышке на экране телефона. Но он же оттер его? Правда ведь? Николас понимает, что влип, и земля начинает уходить из-под ног. Кровью покрыта его одежда под пальто, руки, волосы… Все ли он смог отмыть? Фигуры полицейских плывут перед глазами, луч света от фонаря наклоняется, дом на другой стороне улицы заваливается на сторону… да вообще все вокруг заваливается на сторону.

– Ого!

Что-то подхватывает его в воздухе, и когда он через мгновение приходит в себя, то понимает, что стоит на коленях, а полицейские поддерживают его с двух сторон. Постепенно возвращаются очертания предметов, он чувствует коленями холодный снег, видит ботинки полицейских.

– Как вы себя чувствуете? – Веснушчатый полицейский кладет ему руку на плечо. – Выпили слишком много?

Николас непроизвольно вздрагивает, потому что к горлу снова подступает тошнота. Но на этот раз ему удается сдержаться.

– Как вас зовут?

– Николас… Николас Моретти.

– Я ведь вас узнал. «Юргорден»?

Николас утвердительно мычит. Не знает, хорошо это или плохо, что полицейский его узнал.

Может, за поимку знаменитостей дают «звездочки». Хотя какая же он знаменитость? Играл в высшей лиге несколько лет назад, и сейчас его уже мало кто узнает.

– Но потом вы перешли в ФК «Краснодар», так ведь? – продолжает рыжий полицейский и помогает Николасу подняться на ноги. – Ну и как оно там? Хоть разрешают цвет собственной одежды выбирать?

Прежде чем Николас успевает ответить, вмешивается женщина-полицейский:

– Вы сегодня принимали наркотики?

Николас несколько раз моргает, а потом отрицательно качает головой.

– Похоже, что принимали. – Она зажигает фонарик и светит ему прямо в глаза.

Николас пытается расслабиться, заранее зная, что это уже не поможет. Размер зрачков нельзя изменить усилием воли.

Полицейская выключает фонарик и засовывает его обратно в чехол на поясе. В отличие от коллеги она не расположена к светской беседе.

– Что у вас с собой? Наркотики? Что-то острое, на что можно наткнуться?

– Нет, только телефон, ключи и типа бумажник.

– Типа?

– Ну да, может, чек какой завалялся, но ничего острого. Он бросает быстрый взгляд в сторону кустов, зная, что этого делать не следовало, но нож притягивает его взгляд как магнит. Так всегда бывает, когда врешь, он о таком слышал. И все-таки не похоже, чтобы полицейские что-то заметили. Он направляет все свои усилия на то, чтобы выглядеть как можно более невинно. Вдруг сработает?

– Достаньте все, что у вас есть в карманах, – говорит женщина-полицейский, все больше напоминающая ему надзирательницу из нацистской Германии.

Николас выворачивает карманы. После этого полицейские отводят его к своему автомобилю и приказывают положить ладони на крышу. Руки у него дрожат, и он прижимает руки как можно сильнее, чтобы это было не очень заметно.

Надзирательница обыскивает его, начиная сверху и спускаясь вниз по пальто, проверяет под мышками, ощупывает внутренний карман с правой стороны.

Николас застывает, когда она нащупывает колпак Санта-Клауса, возможно, даже задерживает дыхание. Ему кажется, что она задерживается на колпаке на мгновение дольше, но продолжает спускаться вниз, к ногам.

Николас бесшумно выдыхает, а полицейские говорят что-то про наркотики и про закон о лицах, находящихся под воздействием психоактивных веществ. Николас не знает, что это за закон, но ничего хорошего упоминание закона о преступлениях, связанных с наркотиками, не предвещает. Во всяком случае, не сейчас. Только не сейчас.

– Вам придется проехать с нами в отделение, – говорит надзирательница. – Мы считаем, что вы слишком пьяны, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Потом посмотрим, понадобится ли тест на наркотики.

– Но я ничего не принимал.

– Конечно нет. А я не служу в полиции.

У Николаса сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Это все происходит не с ним. А что, если убежать? Нет, тогда его точно заподозрят в чем-то серьезном. Но он быстро бегает.

Николас бросает взгляд на квартал одноэтажных домов в отдалении, размышляя о том, что за ним есть озеро. Он знает, что, несмотря на наркотики и алкоголь, все равно разгонится практически до такой же скорости, что и раньше. Он оценивает телосложение полицейских, их физическую форму. С надзирательницей все понятно, она низкого роста и крепкого сложения, наверняка физически сильная, но уж точно никакой не спринтер. А вот его поклонника, любителя футбола, нельзя недооценивать. К тому же они вооружены. А если его застрелят? Мысли роятся в голове, как злые пчелы, и прежде чем Николас успевает решиться, женщина-полицейский открывает заднюю дверцу автомобиля, цепляет за подголовник кожаную накидку и расправляет ее на сиденье.

И вот он уже сидит в машине, с ним обращаются предусмотрительно, потому что он может запачкать все вокруг себя, а на одежде у него кровь собственной сестры.

Мысли проносятся так быстро, что Николас не успевает ни за одну из них зацепиться. Все, что ему удается, это вперить пустой взгляд в стекло, пока автомобиль отъезжает от места. За рулем сидит надзирательница, а веснушчатый тип рядом с ним на заднем сиденье. Они не успевают проехать и несколько метров, как включается полицейский радиопередатчик.

– Район три-три, ноль. Попытка взлома по адресу Вэктарстиген 23 Б, Борис, в Альвике. Преступник предположительно убежал минут десять назад. Информатор следил за ним до площади Альвикс-торг, где он сел на автобус номер 1 12, направляющийся в сторону станции Спонга. 323150, я вижу, что вы в Ульвсунде. Прием.

Надзирательница берет рацию и подносит ко рту:

– Мы будем на месте через минуту. Прием. – Она откладывает рацию, включает сирену и разворачивается, когда другие автомобили проезжают мимо.

Николас цепляется за сиденье, чтобы не упасть на бок. Сердце ухает вниз. Взлом на Вэктарстиген 23 Б. Это адрес Ясмины! Кто-то его заметил, кто-то даже следовал за ним, видел, как он запрыгнул в автобус. Он отгоняет прочь навязчивые мысли и пытается сосредоточиться на том, что говорят полицейские. Голос в передатчике приказывает нескольким патрулям отправиться на место и посылает два наряда, чтобы остановить автобус 1 12. Передают ориентировку на розыск преступника, и это заставляет Николаса сжаться на заднем сиденье, хотя описание и не вполне совпадает.

«Мужчина двадцати – тридцати лет, стройного телосложения, рост примерно один метр восемьдесят пять сантиметров. Одежда темного цвета и колпак Санта-Клауса на голове».

Николас сильно прижимает руку к груди, к тому месту, где, как огромная опухоль, прощупывается колпак Санта-Клауса. Одновременно он осознает, что, может, в колпаке и кроется его спасение, примета, на которой сконцентрировал внимание так называемый информатор, упустив при этом другие детали. Одежда темного цвета… Ну пальто, пожалуй, да, но джинсы-то у него светло-голубые.

Клауса. Одновременно он осознает, что, может, в колпаке и кроется его спасение, примета, на которой сконцентрировал внимание так называемый информатор, упустив при этом другие детали. Одежда темного цвета… Ну пальто, пожалуй, да, но джинсы-то у него светло-голубые.

На высокой скорости они проскакивают мимо светофора на площади Ульвсундаплан, в окнах промышленных зданий отражается синий свет полицейской мигалки.

Веснушчатый полицейский наклоняется вперед к коллеге:

– А с законом о лицах, находящихся под воздействием психотропных веществ, что будем делать?

– Подъедем, посмотрим, что там такое, если все будет очевидно, можем поменять приоритеты.

– Может, нам его сразу выпустить? Что, если придется участвовать в погоне?

– Нет, похоже, свидетель не вполне уверен в том, что видел. Наверняка там ничего и нет или какая-нибудь ерунда. Если же у нас в автомобиле есть кто-то, кто подпадает под закон о веществах, то, глядишь, не придется писать рапорт о взломе.

Николас переводит взгляд с одного полицейского на другого, пока они обсуждают его судьбу. Они его отпустят? Или о чем они вообще говорят? Полицейский, который любит футбол, похоже, настроен позитивно, так что когда он снова откидывается на заднее сиденье, то даже пожимает плечами, обращаясь к Николасу, как будто извиняясь. Но здесь, похоже, все решает надзирательница.

Его обычное невезение.

Автомобиль резко притормаживает, поворачивает налево, направо, снова налево. За деревом виден зеленый дом на несколько квартир, где живет Ясмина, где лежит ее тело.

Николас возвращается на место преступления.

Глава четвертая

Во рту у него пересохло, но он все равно пытается сделать глотательное движение, пытается утопить мысли о смерти сестры в желудочном соке. Но это не помогает. Она мертва. И вот теперь, когда он сидит один в полицейском автомобиле напротив ее дома, на Николаса накатывает полное осознание произошедшего. Футболка прилипает к телу, капельки пота текут по вискам, сердце колотится так, что он дрожит всем телом. Это может быть и из-за наркотиков, но в основном из-за охватившего его ужаса. Может быть, лучше сдаться, объяснить, как все произошло. Но нет, они никогда ему не поверят.

Снаружи появляется еще один полицейский автомобиль, и два полицейских в форме осматривают безлюдную придомовую территорию, светят фонариками на фасад. Надзирательница и конопатый только что вскрыли дверь ломиком и исчезли в квартире. На полицейской волне по-прежнему говорят о взломе, утверждается, что окно около входной двери было разбито цветочным горшком, по полу рассыпана земля.

Николас наклоняется вперед и смотрит на переднее пассажирское сиденье, где лежат его вещи – телефон, ключи и бумажник. Он фокусирует взгляд, чтобы рассмотреть, действительно ли стер кровь с экрана, потому что не уверен в этом. Сейчас стало неочевидно, что это кровь, но совершенно ясно, что с экрана что-то пытались стереть. Впрочем, разве не все телефоны выглядят одинаково? Они все в жирных отпечатках, остатках еды и разного рода жидкостях. Он откидывается назад, сидит в неудобной позе, чуть завалившись набок, потому что руки скованы за спиной. Прежде чем выйти из автомобиля, полицейские надели на него наручники – наверное, не хотели рисковать.

Да еще и дверь заперли. Впрочем, это не мешает Николасу пытаться извернуться и дотянуться до ручки, но, когда он нажимает на нее, ничего не происходит.

Снова оживает рация. Полицейские остановили автобус, но никто из пассажиров не подходит под описание подозреваемого. Однако водитель рассказал, что молодой человек в колпаке Санта-Клауса сошел на улице Ульвундавэген.

Николас хватает ртом воздух. Теперь он действительно влип.

Он рассматривает надзирательницу и конопатого, когда они выходят из квартиры, замечает, что их движения стали более быстрые, оживленные. Они что-то жестами показывают своим коллегам, держатся более напряженно. Надзирательница подносит рот к рации, которая торчит у нее из нагрудного кармана, и ее голос проникает сквозь дверцу и гремит внутри автомобиля, как гром:

– Мы обнаружили в квартире труп женщины. Это убийство.

Произнося слово «убийство», она смотрит на полицейский автомобиль, в котором сидит Николас. Смотрит с серьезным, даже обвиняющим выражением лица.

У него в глазах вспыхивает молния. Она думает, что это он убил женщину в квартире. Свою собственную сестру! Да они хоть знают, что это его сестра? Он всхлипывает, подавляет рвущиеся наружу рыдания и пытается встретиться с надзирательницей взглядом по большей части для того, чтобы не пропустить ничего из происходящего. Но вместо того чтобы пойти к нему – а он был убежден, что она это сделает, – она достает телефон и кому-то звонит.

Желудок сводит судорога, но внутри уже ничего нет, только кислотный рефлюкс, обжигающий отчаянием, паникой и облегчением. Именно облегчение жжет его изнутри сильнее всего. Крошечный шанс, что он справится. Ведь если бы они подозревали его в убийстве, то тут же бы задержали? Да он уже задержан, напоминает сам себе Николас. Но не за убийство. И они хотели его даже отпустить.

Улицу заливает свет множества синих мигалок, все вокруг заполняется людьми в форме, которые натягивают ограничительные ленты и переговариваются по рациям. Гражданский автомобиль останавливается поближе к лентам, долговязый мужчина с фотоаппаратом снует туда-сюда и ищет хорошие ракурсы для фотографий.

Николас догадывается, что это журналист, потому что его все время прогоняют. В нескольких окнах появляются головы зевак, некоторые даже решаются выйти на улицу, кто-то даже в банном халате и резиновых сапогах на босу ногу.

Почему они его здесь оставили? Николас ничего не понимает, но, может быть, это к лучшему.

Из-за спин полицейских выныривает пожилая женщина с мохнатой собачкой, она тянет собаку за поводок, чтобы приблизиться к полицейскому в штатском, одетому в куртку-парку цвета хаки, мешковатые брюки и аккуратную шапочку, плотно сидящую по голове. Николас заметил его некоторое время назад. Ему примерно столько же лет, сколько Николасу, и вообще они похожи, вот только лицо у полицейского более смуглое. Он держит у уха мобильный телефон и увлеченно разговаривает с кем-то, но при этом жестами показывает некоторым из своих коллег, что им следует делать. В его манере держаться чувствуется уверенность в себе, и, если бы они играли на одном поле, Николас хотел бы видеть его товарищем по команде, а не соперником.

Когда женщина приближается к нему, полицейский в штатском кладет телефон в карман куртки и делает шаг ей навстречу; кажется, ему плохо слышно, что она говорит. Собачонка испуганно отпрыгивает от его ботинок, жмется к ногам хозяйки, и обе они дрожат. Женщине наверняка холодно, на ней ведь только тонкая кофта.

Николас замечает, что полицейский в штатском явно интересуется тем, что говорит женщина, и внутри него растет неприятное чувство. Полицейский тем временем заинтересованно кивает и смотрит в том направлении, в котором указывает женщина.

Именно туда и побежал Николас, когда вышел из квартиры.

Он сглатывает. Значит, эта женщина и есть информатор, это она за ним и следила? В следующее мгновение она указывает на окно, в котором он прошлым вечером, когда дрался с Санта-Клаусом, заметил движение занавески.

Само собой. Старуха, которой больше нечем заняться, кроме как следить за соседями. Да ее еще и понесло куда-то.

Николас стискивает челюсти, понимая, что проиграл, но ничего не может сделать, уже ничто не имеет значения.

Разговаривая с женщиной, полицейский в штатском делает пометки в блокноте. Время идет, проходит пять минут… а может быть, и все двадцать, которые кажутся Николасу вечностью. Что она ему рассказывает? Что она видела? Наконец они заканчивают разговор, и противная старуха удаляется, таща за собой собачонку, а полицейский направляется в сторону автомобиля, где сидит Николас. Он отворачивается, надеясь на тонированные стекла, и так сильно сжимает большой палец в кулаке, что тот начинает пульсировать. Тогда Николас наконец разжимает кулак и снова смотрит в окно автомобиля.

Старушенция ушла. Когда максимальное напряжение спадает, он переводит дыхание. Щиплет себя за спину, куда может дотянуться. Он должен убедиться, что все это происходит на самом деле – вся эта сцена, что разыгрывается сейчас снаружи. Чувствует себя в дурном автокинотеатре, где занял место в первом ряду.

Николас настораживается, когда полицейский в форме подходит к автомобилю и заглядывает внутрь, чтобы убедиться, что зрение его не обмануло. Выправка у полицейского военная. Он идет вразвалку, подходит ближе, наклоняется к стеклу и смотрит на Николаса в упор. Затем подзывает конопатого и показывает пальцем на Николаса:

– А это еще кто?

Николас слышит только обрывки ответа: что-то про закон о веществах и о том, что он уже какое-то время сидит в автомобиле.

– Закон о веществах! Сколько он уже здесь сидит?

Конопатый смотрит на наручные часы, стушевывается под суровым взглядом коллеги, что-то бормочет в ответ.

– Отпустить?! – бушует тот. – Он был лишен свободы более чем на час! Ты же понимаешь, что его нельзя отпускать.

К ним присоединяется надзирательница, и они втроем что-то обсуждают, какую-то пакость по отношению к Николасу. Полицейский раздражен, впрочем, это и понятно. Он резко взмахивает рукой и тычет пальцем в сторону собеседников. К сожалению, похоже, что здесь решает он, у него погоны потяжелее, чем у патрульных, а конопатый и надзирательница просто кивают в ответ на то, что он говорит.

Накал страстей наконец стихает, и, когда надзирательница садится за руль и говорит, что они едут в отделение, Николас не может вымолвить ни слова.

Веснушчатый полицейский запрыгивает на заднее сиденье рядом с Николасом, на лице у него застыло виноватое выражение.

– Все равно придется побыть в вытрезвителе и сделать тест на наркотики. Мне жаль.

– А насколько это необходимо? – задает вопрос Николас. – Я чувствую себя лучше, уже час прошел, я сам справлюсь.

– К сожалению, все пошло не так, как мы планировали.

Когда автомобиль отъезжает, Николас опускает голову и смотрит себе на пальто, хочет понять, могла ли кровь исчезнуть сама по себе. Надеется, что да.

Глава пятая

Он видит и слышит все, что происходит в приемнике, где идет оформление, хотя в голове продолжают всплывать и наслаиваться друг на друга картины прошедшего вечера. Ясмина с унитазным ершиком в волосах, танцующая и поющая под «О святая ночь», ее тело, заваливающееся на диван… кровь.

Николас сидит на деревянной скамье в помещении спартанского вида, где обстановку составляют только два письменных стола со стационарными компьютерами и защитными прозрачными перегородками, отделяющими столы от скамьи, где размещают задержанных. Один из них Николас. Но в отличие от других, полицейские оставили его одного под присмотром дежурного, сказав, что ему следует подождать, потому что сначала им нужно заняться другими делами.

– Убийство, сами понимаете, – объясняет конопатый и еще раз пожимает плечами, как будто извиняясь. – Мы должны ввести руководство в курс дела и доложить основные сведения, потому что приехали на место первыми.

Чтобы справиться с отчаянием, Николас молча начинает солидализироваться с другими задержанным, пребывающими в отделении. Длинноволосый парень, который слил дизельное топливо из грузовика. Парочка наркоманов, чью машину остановили, а в ней оказалась гора рождественских подарков, явно появившихся после кражи со взломом накануне. Скандальная полька, которую нашли спящей на скамейке в парке. Николас догадывается, что ее задержали по той же причине, что и его, потому что она не могла позаботиться о себе сама. Но в отличие от него под ее клетчатым пальто нет пятен крови, оставшихся после убийства.

Открывается дверь, и на пороге появляется женщина в короткой юбке и на высоких каблуках. Ее сопровождает совершенно лысый, несмотря на молодой возраст, полицейский. Зато борода у него растет отлично. Он высокий и крепкий. Облачен он в стандартную полицейскую форму, на ногах – сандалии марки «Биркеншток». У него столько же звездочек, сколько у того копа, который ходит вразвалку. Наверное, это какой-то старший офицер, догадывается Николас и снова смотрит на привлекательную женщину. Ей здесь совсем не место, и разговаривает она по-другому – четко, ясно. К тому же выглядит знакомой. Темные волосы спадают по шубке красивыми локонами до уровня лопаток.

Из того, что слышит, Николас делает вывод, что она адвокат и пришла сюда на встречу с клиентом. Дежурный проводит ее по коридору мимо ряда белых дверей, а лысый офицер обращается к Николасу:

– А вы кто?

Николас бросает взгляд через плечо, но за ним только стена. Офицер заговорил именно с ним.

Николас пытается смочить слюной сухой язык, чтобы ответить, но полицейский у перегородки опережает его:

– Это по закону о лицах под влиянием психотропных веществ. Его привезли Тарья и Робин.

Тарья и Робин. Это что, так зовут надзирательницу и конопатого?

Старший офицер что-то неразборчиво бурчит себе под нос, и по тому, как решительно идет обратно к двери, можно судить, что он немало раздражен.

Николас вертится на месте. Его мочевой пузырь вот-вот лопнет. Он оглядывается в поисках туалета. Вот было бы здорово туда попасть! Там он смог бы умыться, может быть, спрятать футболку в каком-нибудь контейнере для мусора, смыть большую часть крови. Николас привлекает внимание дежурного, когда тот снова возвращается из коридора:

– Можно мне в туалет? Скоро прямо в штаны напружу.

Треугольное лицо дежурного расплывается в широкой ухмылке.

– Ты думаешь, я вчера родился, что ли?

Настроение у Николаса портится еще больше, он сникает, дышит все чаще, ему действительно начинает казаться, что он вот-вот умрет. Но очевидно, что Николас хорошо скрывает приступ паники, потому что никто ничего не замечает, включая Тарью и Робина, которые через мгновение возвращаются назад со старшим офицером. Теперь, когда известны их имена, они кажутся более человечными. Но довольными в любом случае не выглядят, особенно старший офицер.

– Это по закону о лицах под влиянием психотропных веществ, говорите?

– И еще мелкое правонарушение, связанное с наркотиками, – вставляет Тарья. – Мы подозреваем собственное потребление.

– Вы его обыскали? При нем наркоты нет?

– Нет.

– Что «нет»? Вы его обыскали?

– Да, обыскали. – Тарья нервно потирает руки.

– Мы не нашли никакой наркоты, но у него налицо признаки употребления.

– И за ним уже числится три мелких правонарушения, связанных с наркотиками, – добавляет Робин.

– Ну ладно тогда, он тут уже и так слишком долго сидит, так что…

Кто-то появляется сзади и перебивает их, у Николаса появляется железный привкус во рту, когда он видит, кто это. Полицейский в штатском, именно его он видел у дома сестры, тот самый, против которого он не хотел бы играть в футбол. Он шепчет что-то на ухо офицеру, а тот вертит в руках удостоверение, которое висит у него на шее на ленточке. Офицер просит полицейского в штатском сделать паузу и снова возвращается к Николасу, который все отчетливее понимает – добром это не закончится. Черт! Офицер задает вопросы о том, как Николас себя чувствует, сколько он выпил, какие наркотики употреблял. Николас отвечает как можно более осторожно, и не только потому, что не хочет рассказывать слишком много, но и потому, что его мозг превратился в спутанный клубок мыслей. На что теперь будет похожа его жизнь? Без Ясмины, единственного человека, с кем он мог поговорить. Кто желал ей зла? Кто ее убил? Посадят ли его за убийство? Что подумают люди? Что подумают его фаны? У него теперь не так много фанов, но есть маленькая группка, которая ему по-прежнему предана. Но самое главное, что подумает его семья? Папа, младший брат. Среди этой каши мыслей он замечает, что полицейский в штатском странно на него смотрит, изучает его каким-то нехорошим взглядом, будто что-то знает.

Николас избегает смотреть ему в глаза, коротко отвечает на вопросы о том, что делал в Ульвсунде:

– Я ехал домой. Живу в Сольне.

Офицер удовлетворяется ответами – похоже, у него нет времени выслушивать всю его биографию. Потом велит Тарье снять с него наручники, объясняет, какие анализы у него возьмут, и говорит, что его оставляют в камере-вытрезвителе как минимум до утра.

– Это на самом деле необходимо? – Николас, растирая красные отметины на запястьях, пытается подавить охватившее его отчаяние и говорить спокойно. – Я уже нормально себя чувствую.

– Несколько часов сна вам совсем не повредят.

Офицер разворачивается на каблуках, и они вместе со следователем отходят на некоторое расстояние, так что трудно расслышать, о чем они говорят.

– Найдено орудие убийства!

Николас в упор смотрит на полицейского за письменным столом прямо перед собой, который только что выкрикнул эту новость так, будто выиграл главный приз в лотерею.

– Нашли нож, весь в крови, в кустах около площади Ульвсундаплан.

Николас вцепляется в скамейку. Этого не может быть… Не может быть!

Он замечает, как полицейский в штатском что-то говорит офицеру, поглядывая на него. Затем они вместе с офицером подходят ближе, спрашивают Тарью:

– Вы задержали его на улице Ульвсундавэген?

– Да.

– А точнее?

Тарья сглатывает, по щекам ее расплываются красные пятна.

– В паре сотен метров от площади Ульвсундаплан.

Хотя Николас смотрит на Тарью, он чувствует, что полицейский в штатском не отрывает от него пронзительного взгляда, и слышит раздражение у него в голосе, когда тот спрашивает:

– Во сколько вы его там обнаружили?

Робин достает блокнот из кармана брюк, листает его и находит ответ:

– В два сорок семь.

Следователь делает шаг в сторону Николаса:

– Информация о взломе поступила в два пятьдесят четыре, через семь минут после того, как вы обнаружили этого парня всего в километре от места преступления, на том же месте, где мы теперь нашли нож, и, если я не ошибаюсь, там как раз проезжает автобус сто двенадцатого маршрута.

Николас так напрягается, что, кажется, его сейчас разобьет эпилептический припадок.

– Встаньте, – приказывает полицейский в штатском.

Николас продолжает сидеть. Есть ли у него право протестовать?

– Вы не слышали? Я хочу, чтобы вы встали и сняли пальто. В этот раз Николас подчиняется. Он намеренно долго возится с верхней пуговицей, наконец-то расстегивает ее – нельзя же тянуть до бесконечности. Начинает возиться со следующей. Какой у него выбор? Больше всего он хотел бы сбежать оттуда, но куда?

Он распахивает пальто, бросает взгляд вниз, на окровавленную футболку.

Тишина. Только Тарья тяжело дышит, понимая, что не справилась с работой.

Полицейский подходит ближе, вытаскивает что-то из внутреннего кармана пальто.

Колпак Санта-Клауса.

Он влип. Окончательно влип.

У Николаса отключается мозг, как будто кто-то выключил рубильник.

Он бежит к ближайшей двери, дергает ручку, но ничего не получается. Мечется и наконец получает удар по затылку. Падает, ударяется об пол. На него наваливаются несколько человек, властные голоса кричат:

– Лежать! Покажи руки! Руки покажи!

Глава шестая

Следующие часы проходят в мутном тумане, время от времени из него всплывают серьезные, изучающие его лица. Полицейские, которые занимаются его делом, полицейские, которых он видел на месте преступления, полицейские, которые привозят других задержанных, полицейские, которым просто любопытно.

Полицейский в штатском и криминалист забирают его одежду, фотографируют его анфас и в профиль, с правой стороны, с левой стороны. Помещают его пальцы в устройство, которое считывает отпечатки, берут тампоном пробы слюны, документируют травмы – порез на запястье, шишка на голове. Шишка наверняка появилась тогда, когда он боролся с Санта-Клаусом, вот только тогда он удара не почувствовал. Ссадины, начинающие проявляться синяки. В какой-то момент в процессе дактилоскопии ему удается услышать, что полицейского в штатском зовут Саймон Вейлер. Он занимается расследованиями тяжких преступлений, и Тарья и Робин уже передали ему дело Николаса. Теперь оно не квалифицируется как нахождение под воздействие психотропных веществ, вместо этого Николаса подозревают в убийстве.

Убийстве родной сестры.

Новая футболка, которую ему выдали, промокла от пота и противно липнет к коже, когда он садится на стул в комнате для допросов, куда его привели.

Саймон устраивается по другую сторону стола, в руке у него дымящаяся чашка с кофе:

– Вы точно не хотите кофе?

Николас отрицательно мотает головой: ему совсем не хочется кофе, ему кажется, что он вообще никогда больше не сможет ничего съесть или выпить.

Без всяких сомнений, они считают, что это сделал он. Все указывает на него.

Николас фокусирует внимание на том, что Саймон пишет в лежащем перед ним блокноте. Читать вверх ногами не очень удобно, но похоже, что это какие-то рассчеты, может быть, время. После этого Саймон откладывает ручку, останавливает взгляд своих карих глаз на Николасе и сообщает, что тот является подозреваемым в убийстве Ясмины Моретти.

– Вы признаете свою вину или отрицаете?

Николас пробует слова на вкус. Признаете или отрицаете? Раньше ему уже три раза задавали этот вопрос. Вы признаете или отрицаете? Тогда его подозревали в преступлениях, связанных с наркотиками, и все было безнадежно. Уже тогда он представлял себе сообщения в СМИ, осознавал с каждым мгновением тающие шансы найти работу, чувствовал стыд – он разрушил собственную жизнь ради нескольких дорожек кокаина. Но теперь… Убийство! Это сравняло его будущее с землей.

«Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». Фраза фиксируется где-то на периферии сознания. Наверное, лучше молчать.

– Эй, Николас, – Саймон щелкает пальцами у него перед лицом, – вы слышали мой вопрос? Вы признаете или отрицаете свою вину в убийстве Ясмины Моретти?

– Отрицаю.

Во взгляде Саймона явно сквозит недоверие.

– Значит, отрицаете.

– Да.

Саймон записывает что-то в блокнот:

– Ладно. Прежде чем мы продолжим, я должен проинформировать вас о праве на присутствие адвоката. Вы хотите воспользоваться этим правом?

– Думаю, да.

– Желаете привлечь кого-то конкретного?

«Желаете…» Саймон так просто это произносит, как будто речь идет о выборе соуса к кебабу. Томатный или чесночный?

– Или мы пригласим общественного защитника, – объясняет Саймон, не получив никакого ответа. Он стучит ручкой по столу – похоже, задумался над чем-то. – У нас сейчас в полицейском участке находится один адвокат. Ангела Кёлер. Наверное, вы ее заметили в помещении приемника?

Ангела Кёлер. Николас вспоминает красивую женщину на высоких каблуках. Он наверняка имел в виду ее. И теперь Николасу удается выяснить ее имя.

Она регулярно выступает по телевидению, рассказывает о женщинах – жертвах преступлений, изнасилованиях и прочих бытовых ужасах.

Саймон ставит локти на стол:

– Она просила передать, что с удовольствием перекинется с вами парой слов.

– Вот как…

– Да. Так что дело за вами. Но чтобы найти кого-то другого, понадобится время. А она уже здесь, как я и сказал.

Николас задумывается. Выиграет ли он от того, что допрос прервется? Они ведь все равно его не выпустят. А она уже здесь, и она адвокат.

– Ладно. Я поговорю с ней.

Через несколько минут в комнату входит Ангелина Кёлер. Элегантная, уверенная, благоухающая изысканными духами. Каблуки делают ее сантиметров на десять выше, а ведь она и так высокая, точно около метра восьмидесяти.

Саймон оставляет их одних. Ангела садится на свободный стул, изящно закинув ногу на ногу. Она сидит с прямой спиной, взгляд ее лучистых глаз ясен. Когда она говорит, то преувеличенно четко произносит каждое слово, отчего над ее губами, покрытыми красной помадой, собираются тонкие морщинки.

– Вас подозревают в убийстве, но я могу помочь…

Она позволяет словам достичь сознания Николаса, но не оставляет времени на раздумья.

– Для вас это наверняка неожиданность, но я знала Ясмину. Она обратилась ко мне примерно полгода назад и попросила о помощи. У нее были проблемы с каким-то преследователем, сталкером, у которого оказалось несколько ее очень личных фотографий.

Николас смотрит на адвокатессу в упор. Он не ослышался?

– Вы знали мою сестру? – спрашивает он.

– Да. Так что, когда я услышала, что ее убили, в первую очередь подумала на этого сталкера. Может быть, вы знаете, кто он? Ясмина что-то рассказывала о нем?

Николас качает головой. Пытается отогнать мысль о том, что сестра его обманула. В нынешних условиях это представляется несправедливым. И все равно он не может не удивляться ее скрытности. Они ведь всегда и всем делились друг с другом. Ну, почти всем.

Ангела дернулась, как будто хотела еще что-то сказать, и еще более пристально посмотрела на Николаса:

– Давайте сначала выясним одну вещь. Это вы убили Ясмину?

Николас громко сглатывает. У него перед глазами встают рана на шее у сестры, окровавленный нож, которым они пытались колоть орехи, перед тем как он отрубился.

– Нет… – шепчет он.

– Хорошо. Стойте на этом. У меня ведь есть некоторая интересная информация, которой нет у копов. Ясмина так и не заявила в полицию на этого сталкера, не решилась. Но я знаю, что он существует, и я могу его найти. Конечно, если вы хотите, чтобы я вам помогала?

– Вы имеете в виду как адвокат?

– Да, конечно. Вы соглашаетесь на мою защиту, общество оплатит мою работу, а я сделаю все, что в моих силах, чтобы освободить вас от обвинения. Сразу скажу, это будет непросто. Вы уж постарались влипнуть по полной, ничего не скажешь. Но, судя по тем немногим фактам, которые мне известны, полиция тоже допустила грубые промахи при задержании. Хотя бы то, что они привезли вас на место преступления. – Ангела улыбается. – Поверьте мне, я им спуску не дам, я им еще долго буду в кошмарах сниться даже после того, как они выйдут на пенсию.

Она меняет ногу. Светлые нейлоновые чулки, которые поблескивают в свете люминесцентной лампы, вызывают у Николаса ассоциацию с Шерон Стоун в «Основном инстинкте». Совсем не к месту, конечно. Но, может быть, это его личный способ справиться со стрессом, инстинкт самосохранения.

– Договорились? – спрашивает Ангела.

– Думаю, да.

– Отлично. Я хочу, чтобы вы вкратце рассказали о том, что случилось.

Николас опускает взгляд на стол, долго изучает отпечаток кофейной кружки Саймона.

– Мы были дома у Ясмины, немного выпили, она танцевала и пела рождественские песни. Затем мы уснули на диване, а когда я проснулся… – Он говорит громче. – Когда я проснулся, она была мертва, а моя голова лежала у нее на коленях. Похоже, я полностью отключился.

– Из-за наркотиков, которые вы приняли?

– Э…

– Итак, вы хотите сказать, что кто-то убил Ясмину, пока вы спали, уткнувшись ей в колени?

– Да! – вскидывается Николас, но потом тут же переводит взгляд в стол. Он и сам понимает, насколько неправдоподобно звучат его объяснения: он спал, уткнувшись в колени сестры, а в это время кто-то перерезал ей горло. – Похоже, у меня был передоз, я ничего не помню.

– Только не говорите на допросе, что у вас был передоз. В этом состоянии с людьми что угодно можно случиться, они становятся агрессивными и склонными к насилию. Таких ассоциаций у полицейских возникнуть не должно. А что вы принимали?

– Я не знаю. У Ясмины были какие-то желтые таблетки… может, бензодиазепины.

– Нужно выяснить. Если что, то анализ крови покажет. Ну ладно, тогда мы можем объяснить, почему ваша одежда покрыта кровью. Ваша голова лежала у нее на коленях, когда ее кто-то убил. Но есть еще нож. Это вы потеряли его в кустах, когда вас рвало?

– Да.

– Вы можете утверждать, что увидели его случайно и подняли, чтобы посмотреть, что это такое. Это объяснило бы наличие на нем ваших отпечатков пальцев. – Ангела выпрямилась. – Слушайте, вы были покрыты кровью Ясмины с головы до ног, так что лучше сразу признаться. Да, так и поступим. Вы признаетесь, что были там и… А действительно, зачем вы забрали нож из квартиры сестры?

Николас съеживается еще больше:

– Я запаниковал. Я не думал…

– Просто хотели спрятать орудие убийства?

– Думаю, да.

– Вы думаете? Нет, так не пойдет. Вы запаниковали. Четко донесите эту мысль до полиции. Вы только что увидели свою сестру с перерезанным горлом и находились в шоковом состоянии. Да, так все и было.

– Да, конечно. – Ангела останавливает на нем взгляд, и Николас откашливается. – Да, я был в шоке.

– Хорошо. Вы не знаете, были ли у Ясмины недоброжелатели? Ревнивый бойфренд, например?

– Нет, она была одна.

Николас вертится на стуле. Зачем он врет? Он же знает, что в жизни Ясмины время от времени появлялись мужчины, и немало; даже если сестра не говорила об этом напрямую, он догадывался, что именно за счет своих ухажеров она оплачивала аренду квартиры. Но он не хочет говорить об этом. Ясмина заслуживала уважения после смерти.

– Тогда так… – Ангела поднимается и протягивает ему руку. – На данный момент хватит. Во второй половине дня полиция снова будет вас допрашивать, и я буду на допросе присутствовать. Перед допросом я советую вам вспомнить малейшие детали того вечера, подумать как следует, может быть, что-то сыграет в вашу пользу.

Они пожимают друг другу руки, и адвокатесса собирается уходить.

– Послушайте, вот еще что… – останавливает ее Николас таким слабым голосом, что сам его едва узнает.

Она оборачивается, уже стоя в дверях.

– Был один человек, который нас преследовал, когда мы шли из ресторана домой к Ясмине. Он был в деревянных башмаках на босу ногу, а до этого Ясмина его немного разозлила.

Потом он рассказывает о кокаине, который они нюхали в туалете, о том, как разозлился финн, когда они с ним не поделились, об унитазном ершике, который Ясмина бросила в него.

– Хорошо, разберемся с ним, – говорит Ангела, ничем не показав, что история с ершиком была хоть чем-то примечательной. – Ничего не говорите полиции о финне, сначала нужно его найти. Для вас это может оказаться решающим обстоятельством.

– Но ведь, – подает голос Николас, – это ведь идет мне на пользу. Может, это он убийца?

– Все так. Но полицейские убеждены, что Ясмину убили вы, так что они не будут тратить много времени на допросы какого-то алкоголика, а в результате он насторожится и создаст себе алиби, которое нам будет не пробить. Позвольте сначала мне заняться им.

Ангела решительно смотрит на Николаса, давая ему понять, что тому не стоит больше подвергать сомнению ее идеи. Так что он покорно кивает, размышляя при этом, может ли защитник побуждать своих клиентов ко лжи. Работает ли это? По всей видимости, да. Иными словами, успех за теми, кто не следует правилам досконально.

Дежурный выпускает Ангелу, и, когда Николаса ведут в камеру, он чувствует, что настроение его несколько улучшилось. Ему кажется, что Ангела Кёлер верит в него, несмотря ни на что, а значит, является единственным человеком в мире, который в него верит. Возможно, у него есть шанс. Может быть, это финн убил Ясмину или сталкер, о котором говорила адвокатесса.

Наверняка кто-то из них.

Глава седьмая

Эбба прячет голову под подушку, зарывается в матрас, но пронзительный звук повторяется. Кто это звонит в дверь в такую рань? Шершавый язык царапает нёбо, она чувствует кислый привкус во рту. Ее что, вчера вырвало?

Снова звонят, в тишине звонок ревет, как мотоцикл без глушителя. Она заворачивается в одеяло, делает вид, что ее не существует. Она хотела бы исчезнуть. Все было бы настолько проще, если бы ее вдруг не стало. Тогда она не чувствовала бы себя так мерзко, как сейчас. И не было бы этой изматывающей головной боли после перепоя, усиливающейся в такт с упрямым ревом звонка.

Какого черта, кто это приперся?! Убирайся!

Она сбрасывает одеяло, свешивает ноги с кровати и встает. Немедленно начинает кружиться голова, и ей приходится опереться на прикроватную тумбочку.

– Иду, иду, – бормочет Эбба, когда звонок звучит еще раз.

Она осматривается в поисках халата, но понимает, что он ей не нужен. Она уснула, не раздеваясь, прямо в рубашке и кожаных брюках.

Она тащится в прихожую, пытаясь взбить светлые волосы, и открывает наконец дверь.

– Доброе утро. – Посетительница протягивает руку для рукопожатия. – Ангела Кёлер, адвокат. Мы много раз встречались, когда я представляла интересы Оливера Сандгрена.

Когда Эбба слышит имя Оливера Сандгрена, перед глазами все плывет.

Она смотрит на стоящую перед ней стильную женщину и борется с чувством все усиливающейся дурноты.

Дорогая шубка, элегантные туфли на высоких каблуках. Макияж, на который точно было потрачено не меньше часа. Модная прическа. Одна из лучших адвокатов Швеции.

– У меня есть для вас работа, – продолжает Ангела. – Можно зайти на пару минут?

Эбба не успевает ответить и несется в туалет, где склоняется над унитазом. Белый фаянс окрашивается в цвет вчерашнего свекольного салата, все остальное уже трудно идентифицировать. Между приступами рвоты ее мучают вопросы: какого черта Ангела Кёлер? и почему она упомянула Оливера Сандгрена? разве она уже не хлебнула достаточно дерьма из-за того, что произошло, из-за чего она была вынуждена сдать полицейское удостоверение?

Эбба сливает воду, полощет рот водой с разведенной в ней зубной пастой и возвращается в прихожую. Входная дверь закрыта, Ангела Кёлер позволила себе войти. Эбба обнаруживает ее стоящей у окна гостиной, прямо позади одного из кресел-бабочек, и смотрящей куда-то поверх красно-коричневых крыш и речки Бэлльстоан, которая вьется вниз по холму. На кресле навалена грязная одежда, которая почему-то лежит здесь, а не в корзине для белья. Эбба надеется, что Ангела каким-то волшебным образом не заметит эту кучу.

Адвокатесса поворачивается, услышав шаги Эббы:

– У меня сейчас ровно три минуты. Я хочу, чтобы вы начали работать на меня в качестве частного детектива. Утром я взялась за дело – дело об убийстве, которое произошло сегодня ночью в Альвике. Моего клиента зовут Николас Моретти, и он подозревается в убийстве своей сестры. Все доказательства против него, но полиция бездарно сделала свою работу, и это еще мягко сказано. Так что у меня хорошие шансы вытащить его. Проблема в том, что одна я не успеваю сделать все, у меня куча других дел. Поэтому я предлагаю вам эту работу, а потом, если все пройдет удачно, могут последовать и другие заказы… кто знает? Что скажете?

Сквозь слипшиеся от туши ресницы Эбба бросает на Ангелу скептический взгляд. Пытается понять, что красотка только что сказала. Работа? Для нее?

– Я знаю, что Хелльберг пытался обвинить во всем вас, – продолжает Ангела, не давая Эббе ответить. – Но это не по вашей вине Оливер встал перед движущимся поездом. Именно Хелльберг надавил на прокурора и потребовал принять решение о принудительных мерах.

Эббе показалось, что на нее несется поезд, совсем как это случалось в самые первые месяцы, когда ее охватывал леденящий душу ужас. Видения приходили постоянно: когда она спала, когда закрывала глаза, когда смотрела телевизор… Чтобы стереть эти картины из памяти, потребовалась, казалось, целая вечность. Ее не было там, когда все случилось. Тем не менее картина все равно вставала у нее перед глазами. И теперь, год спустя, Ангела говорит, что это была вина Хелльберга, ее бывшего начальника. Эбба слышит, что адвокатесса снова произносит какие-то слова, пытается сосредоточиться на звуках ее голоса и понять, что та от нее хочет.

– Меня впечатлила ваша работа, хотя я и представляла интересы Оливера. – Кривая улыбка. – И не только тот случай. Я вообще следила за вашей работой и ни за что не хотела бы вести защиту по вашим делам. Теперь, конечно, никто меня не проведет, но вы виртуозно работали с подозреваемыми, выводя их на чистую воду, вам нравится расставлять ловушки, о которых никто другой бы не додумался, и я считаю, что вы заслуживаете большего, чем то, что имеете сейчас.

Ангела скользит взглядом по одежде Эббы, и та осознает, что вся рубашка у нее испачкана свекольным салатом. И наверняка на ней еще и пятна красного вина.

Эбба отряхивается, больше инстинктивно, а не потому, что думает, будто это как-то может помочь.

Ангела делает шаг в сторону Эббы:

– Я знаю, каково это – не чувствовать почвы под ногами, я сама была в такой ситуации. Может быть, вы помните волну ненависти, которая обрушилась на меня после поста в социальных сетях.

Эбба старается припомнить, ей кажется, она знает, о чем говорит Ангела: адвокатесса тогда неудачно высказалась о детях-беженцах. Но Эбба ни в чем не уверена – в те дни она сама находилась в ситуации, когда проблемы окружающего мира кажутся сущей ерундой по сравнению с собственными бедами.

Ангела подошла ближе, взяла Эббу за подбородок тремя пальцами и изучающе посмотрела на нее:

– Мы с вами прекрасно дополнили бы друг друга. Вы знаете, как работать с тяжкими преступлениями и владеете всеми процедурами.

– Тяжкие преступления? – быстро реагирует Эбба, хотя прекрасно понимает, что убийства попадают в отдел расследования тяжких преступлений.

– Так и есть. Именно Йон Хелльберг и ваши бывшие коллеги расследуют это дело.

У Эббы непроизвольно дергается губа. От мысли о том, что придется снова с ними встречаться, у нее сводит все тело. Ангела только что сказала, что именно Хелльберг… Эбба ничего не понимает. Это действительно он?.. Не имеет значения. Именно она так жестко давила на Оливера на допросе, что он свел счеты с жизнью. Она больше никогда не сможет снова взглянуть в глаза коллегам. И все равно не может сдержаться и спрашивает:

– Вы сказали, Николас Моретти? Это…

– Бывший футболист «Юргордена», потом играл в профессиональном клубе в России, теперь начинающий наркоман и подозревается в убийстве своей сестры. Я трактую ваше любопытство как заинтересованность. Вы будете получать тридцать тысяч в месяц, а если выиграем дело, возможна дополнительная премия.

– Подождите. Я пока не сказала, что заинтересована.

Ангела накидывает на плечи шубу, смотрит на наручные часы:

– Скоро у меня допрос нашего клиента. После этого я поеду на место преступления. Будьте там в одиннадцать, если хотите поступить со своей жизнью разумно. Вэктарстиген, 23 Б.

Она поворачивается и идет в прихожую, поднимает из-под входной двери пачку писем и, насмешливо вскинув брови, вручает их Эббе.

На конверте, который лежит сверху, виден логотип Государственной исполнительной службы Швеции по имущественным взысканиям.

– Я очень хочу начать работать с вами. Надеюсь, что вы рассмотрите мое предложение. – Ангела многозначительно смотрит на Эббу, прежде чем открыть дверь и уйти.

Эбба закрывает дверь за нежданной гостьей, прислоняется к стене и стоит так до тех пор, пока на лестнице не стихает эхо от каблуков Ангелы. Это действительно произошло? Ей никогда еще не встречалась такая целеустремленная женщина.

Из прихожей видно часы в кухне – без десяти восемь. Визит Ангелы кажется еще менее реальным. Без десяти восемь утра в день после Рождества Ангела Кёлер приехала в пригород, в Мариехелль. Ее целеустремленность достойна похвалы. Однако ей придется поискать кого-то другого.

Чем Эбба может быть полезна адвокатскому бюро? Она же полицейский… Точнее, была им. Но в ней тем не менее осталось еще достаточно от полицейского, чтобы не желать защищать убийцу.

Глава восьмая

Комната для допросов тесна для четырех человек. Николас сидит скрючившись, рядом с ним адвокат. Должно быть, за прошедшие часы она съездила домой и переоделась, потому что теперь на ней красуется зеленое платье-костюм. На другом конце стола сидят Саймон Вейлер с коллегой. Коллега представился как комиссар Йон Хелльберг и пожал Николасу руку, отчего его запястье захрустело.

Они начали с формальностей, и Саймон рассказал, что побывал дома у семьи Николаса и сообщил о смерти сестры. От этого у Николаса побежали мурашки по телу. Он подумал об отце. Как он воспринял это чудовищное известие? А Дуглас, младший брат Николаса? Он любил Ясмину. И он любит Николаса. Но теперь он, возможно, думает, что именно брат убил сестру. Николас вытирает капельки пота, выступившие над верхней губой, у него дрожат руки – может быть, от возбуждения, а может, от наркотического опьянения, которое постепенно проходит.

По требованию Саймона он в общих чертах рассказывает о том, что происходило вечером, о баре, в котором он сидел с Ясминой, о том, как они пошли к ней домой, о желтых таблетках, о том, как они повалились на диван. Однако об агрессивном финне он не упоминает, хотя слова вот-вот сорвутся с языка. Но ведь Ангела хотела сначала все про него выяснить, и здесь он должен положиться на адвокатессу. Потому что в этой комнате никто, кроме нее, не верит в его невиновность, это видно по лицам следователей, хотя они и стараются сохранять беспристрастный вид. В их взглядах читается абсолютная уверенность – Николас лжет. Хуже свои чувства скрывает Хелльберг, который словно бы наблюдает за всем со стороны.

– Итак, – говорит Саймон, – если я правильно понял, когда вы проснулись и увидели сестру, вас охватила паника и вы попытались скрыть улики?

– Да.

– Вам не пришло в голову позвонить сто двенадцать?

– Я хотел позвонить, но мне никто бы не поверил.

Саймон кивает:

– А когда вы вышли из квартиры, то поняли, что забыли там мобильный телефон. Почему вы зашли обратно, чтобы забрать его? Вернее, вломились?

– Мне нужен был телефон, я хотел купить билет.

– И по этой причине вы вломились обратно в квартиру?

– Да.

– А вы случайно вломились в квартиру не за тем, чтобы убить сестру? Поспорили о чем-то и решили вернуться и убить ее?

Какое-то неясное тяжелое чувство мечется внутри у Николаса, как дикий зверь. Напоминает о том, что его сестра мертва.

– Нет конечно, – выдавливает он из себя.

– Хорошо. Вы говорите, что затем сели в автобус. Но вам почти сразу стало плохо, и вы сошли. Вы можете объяснить, как нож оказался в кустах в том месте, где вас нашел полицейский патруль?

Николас пытается поймать взгляд Ангелы, и она утвердительно кивает.

– Я был в шоке, получил моральную травму, можно сказать. Я ведь только что увидел рядом с собой родную сестру с перерезанным горлом, я был в шоке. Я знал, что меня упекут за решетку, поэтому выбросил нож.

– Итак, вы хотели скрыть орудие убийства от полиции.

Ангела слегка покашливает, поэтому Николас хорошенько задумывается, прежде чем ответить:

– Я не знаю, был ли этот нож орудием убийства, но на нем была кровь, так что я так подумал.

Саймон недобро поглядывает на него и на Ангелу, записывает что-то в блокноте перед собой и начинает с нового абзаца, получив утвердительный кивок от Хелльберга:

– При обыске у вас во внутреннем кармане нашли колпак Санта-Клауса. Откуда он у вас?

Николас моргает, пытается собраться, придумать, что ответить. Ведь пожилая женщина из дома напротив все видела, и она разговаривала с Саймоном около квартиры Ясмины. Николас решается рассказать о конфликте с Санта-Клаусом. Когда он заканчивает, Саймон откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, через футболку проступают рельефные мышцы.

– Это как в том фильме, «В постели с Сантой».

– Так и есть, – говорит Николас, когда вспоминает, о каком фильме говорит Саймон. – Санта был пьяным в стельку.

Хелльберг распрямляется, вперивает взгляд в Николаса и в первый раз берет инициативу в разговоре на себя:

– И кто же этот Санта? Было бы неплохо, если бы мы могли с ним побеседовать.

– Я не знаю, думаю, кто-то из соседей.

– Тогда расскажите, как он выглядел.

Николас описывает проклятого Санта-Клауса максимально точно, насколько ему позволяет память. В конце концов, это может принести ему пользу.

– Вы должны его проверить, – заключает Николас. – А что, если это он сделал?

На губах Саймона появляется легкая улыбка.

– Непременно так и поступим.

Йон Хелльберг сохраняет беспристрастный вид, и лишь его еле заметная ухмылка указывает на то, что он ни секунды не верит тому, что говорит подозреваемый.

Все оставшееся время допроса Николас дает как можно более краткие ответы на вопросы и, когда его спрашивают, откуда у Ясмины были средства на оплату такой дорогой квартиры, просто пожимает плечами. Ему ведь тоже это интересно, хотя он и догадывается. Он знает только то, что квартирой владеет пожилая супружеская пара, а у Ясмины контракт субаренды. Об этом он и говорит.

Саймон непрестанно делает пометки в блокноте. Задает еще несколько вопросов. Закончив, захлопывает блокнот и выходит из комнаты вместе с коллегой. Только в этот момент Николас замечает, насколько взвинченна Ангела.

Она специально с грохотом отодвигает стул, выпрямляется и поправляет шарф, который повязан у нее на шее:

– О чем еще ты мне не рассказал?! Какой еще Санта-Клаус всплывет дальше?

Николас качает головой. Сдерживается и не рассказывает того, что надо было бы рассказать, но не сразу. Сначала он хочет посмотреть, как будет развиваться сюжет с этим Санта-Клаусом.

Глава девятая

«И не думай, что мне есть до тебя дело. Как хорошо, что все закончилось. Свинья! Она лучше меня трахается? Ну и с чертовым Рождеством тебя!»

Мучаясь от пульсирующей головной боли, Эбба пролистывает эсэмэски, которые она, по всей видимости, отправила вчера Йенсу. Конечно, она помнит, что писала какую-то чушь. Но чтобы так много? Последнее сообщение раздражает ее больше остальных: «Извини, пожалуйста, перезвони».

До какого отчаяния можно дойти? Йенс не ответил ни на одно сообщение.

Эбба отбрасывает мобильный на одеяло, залезает под него и закрывает глаза. Если ее не видно, то ее как бы и нет. К сожалению, это так не работает. В голове с грохотом, словно через мельничные жернова, перемалываются мысли. Неужели новая партнерша Йенса лучше ее в постели? А ведь он никогда не жаловался. Наоборот, их частенько заносило. Они пробовали такие позы, что перед ними спасовал бы самый гибкий фанат йоги. Но почему тогда он от нее ушел? Может быть, она была слишком занята работой? По крайней мере в самом конце, теперь она это понимает. Печально известный рюкзак, набитый дерьмом, который она тащила с работы домой к своему партнеру. А ведь на тот момент они были вместе уже восемь лет.

– А о чем-нибудь, кроме Оливера, мы можем поговорить? – спросил Йенс однажды в субботу за завтраком, когда они намазывали на булочки мармелад. – Это уже начало доставать. Если ты не вывозишь, можешь уволиться.

Эбба так и поступила. Но было уже поздно, Йенс трахал бабу с татуировками на предплечьях и пирсингом в одной брови. Неосознанно ей приходит в голову вопрос: есть ли у той бабы пирсинг между ног? Но она гонит от себя эту отвратительную картину. В тот же момент ей приходит в голову мысль, она откидывает одеяло и внимательно смотрит в прихожую. Ей приснился сон. Ангела Кёлер предложила ей работу. Она опирается на локти, видит перед собой адвокатессу, ее шубку и каблуки. Нет, это был не сон. Ангела действительно была здесь.

Эбба подпихивает подушку под спину. Кликает по новостным сайтам: она должна убедиться, что не сошла с ума. И с явным облегчением понимает, что на любом сайте верхнюю строчку занимает новость про убийство в Альвике.

«Известный футболист задержан за убийство!» – гласит один из заголовков. В других значится: «Жестокое убийство в Стокгольме», «Юргоден шокирован».

В репортаже с места преступления журналист в клетчатой кепке рассказывает, что недалеко от Альвика задержали Николаса Моретти, в квартире неподалеку нашли мертвой его сестру, полиция еще не сообщает о мотиве преступления.

Эбба увеличивает картинку. Странно, что уже известно имя.

Но всегда возможна утечка.

Журналист пространно рассказывает о биографии Моретти, о его прежних судимостях за наркотики. Затем он подносит микрофон к своему собеседнику, и у Эббы внутри все переворачивается, потому что она узнает его.

Йон Хелльберг!

Она внимательно всматривается в детектива, в его безразличные глаза, самоуверенную улыбку. Ее поражает мысль о том, как человек, такой привлекательный внешне, может быть настолько отвратительным. И ведь всему виной его поганый характер.

Она делает звук погромче, когда Йон, как всегда вырядившийся в брендовый пиджак, расправляет плечи, занимает собой весь кадр и рассказывает о произошедшем:

– Да, действительно обнаружена мертвая женщина, и существуют явные признаки того, что смерть ее носит насильственный характер. Да, мы действительно задержали Николаса Моретти, который приходится погибшей братом. Нет, к сожалению, я не могу ничего рассказать, – тайна предварительного следствия. Да… да… нет… Но я абсолютно убежден, что мы раскроем это дело. У нас есть для этого веские основания. – На его лице появляется ухмылка, которую Эбба когда-то возненавидела всей душой. – Я бы так сказал: если суд не осудит задержанного за убийство, то мне нечего делать в отделе тяжких преступлений. Как мы говорим, с полицейской точки зрения дело раскрыто.

Эбба фыркает. С полицейской точки зрения дело раскрыто! Это же каким дуболомом нужно быть, чтобы заранее осуждать подозреваемого, тем более в прямом эфире? Она листает новости дальше: Хелльберг, похоже, отметился на всех форумах. Везде написано: «С полицейской точки зрения дело раскрыто». И еще: «У нас солидные доказательства».

Чем больше Эбба читает, тем отчетливее внутри нее начинает что-то шевелиться, постепенно просыпается азарт, которого она уже лет сто как не чувствовала.

Даже не подумав встать с постели, она снова кликает по видео с интервью и увеличивает кадр с домом, перед которым стоят журналист и Хелльберг. Это зеленый дом на несколько квартир. Что там за адрес дала Ангела? Так, Вэктарстиген… А дом-то какой?

Глава десятая

Сердце глухо колотится в груди Эббы, частота пульса увеличивается по мере приближения к квартире Ясмины. Ледяной ветер колышет сине-белые ограничительные ленты, закрывающие входную дверь от посторонних. Интересно, Хелльберг еще здесь? Или кто-то из ее прежних коллег? Она уже готова повернуть назад, но тут видит Ангелу Кёлер, которая машет ей рукой. Адвокатесса стоит рядом с черным фургоном криминалистов и разговаривает с кем-то; когда Эбба подходит ближе, то узнает Петера Борга, коллегу, которого она в течение года часто встречала во время различных расследований.

Он явно удивлен и нерешительно приветствует ее:

– Эбба? Ты вернулась?

– Она теперь работает со мной, – встревает Ангела.

Эбба старается не возражать, хотя пока еще ничего не решено. Она пришла сюда, чтобы оценить ситуацию, понять, в чем заключается работа, есть ли что-то, что заставит ее за нее взяться.

– Вот оно что. Как твои дела? – спрашивает Петер.

По его недоуменному выражению лица можно сразу сказать: он не понимает, в чем смысл альянса Ангелы Кёлер и Эббы Таппер.

Ангела переоделась, и теперь на ней строгое зеленое платье и другие туфли, тоже, впрочем, на высоких каблуках, вот только шубка прежняя. Обувь явно дорогая, но адвокатесса решительно наступает прямо в снежную кашу, нимало не заботясь о сохранности туфель. На Эббе же рваные джинсы и стеганая куртка. У нее жуткое похмелье, хотя она и пропустила целебную рюмочку, прежде чем выйти из дома. Тем не менее в теле постепенно разливается приятное тепло, а для маскировки она сосет мятный леденец. Она слишком хорошо понимает, что ей бесконечно далеко до элегантной Ангелы, но с другой стороны, кому до нее не далеко?

– Прекрасно, – отвечает она и пытается выдавить из себя улыбку, глядя на Петера. – Все прекрасно. Я ведь когда-то сдала экзамен на юриста, так что теперь хочу попробовать себя на другом поприще.

– Вот как, я не знал.

Да она и сама не знала. Эбба надеется, что бывший коллега не станет задавать слишком много вопросов про экзамен, который она сдавала уже лет сто назад. Зачем она вообще об этом заговорила? Впрочем, она знает зачем. Звучит хорошо, так, словно она давно хотела поступить подобным образом. И Эббе даже начинает казаться, что так оно и есть на самом деле. Она ушла из полиции, чтобы вырастить новые крылья – так вроде это называется. А чем она занималась последние десять месяцев на самом деле, Петер не знает, да ему и не надо знать. Пила, шаталась по кабакам. Ее бросил партнер. Она снова пила. Пару раз посещала психолога. Абсолютно безрезультатно. Пила.

Нет, «сотрудник адвокатского бюро Кёлер» звучит намного лучше.

Ангела плотнее закутывается в шубку:

– Вы заканчиваете? Можно нам с Эббой зайти?

Петер бросает взгляд на дом:

– Я спрошу у Лены, но вы пока можете начинать сна ружи.

– Как любезно с вашей стороны. – Ангела притворяется, что дрожит от холода, и стряхивает с шубки полурастаявшие снежинки. Маленькими шажками приближается к ограничительной ленте, приподнимает ее, чтобы Эбба могла под ней пролезть. – Я рада, что ты пришла. Мы с тобой горы свернем.

– А по новостям такого не скажешь. С точки зрения полиции дело раскрыто, и все доказательства указывают на твоего клиента.

– Нашего клиента. – Ангела пристально смотрит на Эббу. – Когда полицейские думают, что все кристально ясно, они начинают бить баклуши. Тебе ли не знать? Но, как я сказала раньше, копы допустили несколько фатальных просчетов, и я даже не знаю, с чего начать, так много подарков они нам оставили.

Позади них раздается щелчок – это снимает молодой человек с фотоаппаратом. Эбба прячется в капюшон куртки, ей совсем не хочется, чтобы ее фотография угодила в газету. Ангела поступает наоборот: выпрямляется, поправляет волосы и позирует, будто вышла на красную дорожку. Эбба подходит к дому, адвокатесса догоняет ее и рассказывает, как задержали Николаса Моретти, одновременно с этим они изучают зеленый деревянный фасад, окна и замерзшие клумбы.

– Ты хочешь сказать, что он сидел в полицейском автомобиле прямо здесь, на месте преступления? Больше часа?

Ангела кивает:

– Я была с другим клиентом в приемнике, когда привезли Николаса. Раньше я встречалась с его сестрой, так что знала, кто он. Вообще-то я очень далека от мира футбола, но у Ясмины был какой-то преследователь, сталкер, которого мы должны разыскать раньше полиции.

– Сталкер? Так ты была с ней знакома?

– Да. Она вышла на меня и просила совета о том, что ей сделать, чтобы избавиться от него. Все началось где-то полгода назад. Он обычно стоял около ее дома и смотрел ей в окна. А еще присылал фотографии своего члена и убогие заверения в любви с анонимного номера. Я тебе позже расскажу все, что знаю о нем.

– Ты думаешь, он может быть убийцей?

– Это один из наших джокеров, но у нас есть и два других. Алкоголик, который бежал за Николасом и Ясминой от ресторана вчера вечером, и Санта-Клаус, который позвонил им в дверь позднее. – Ангела жестом дает Эббе понять, что той следует повременить с вопросами. – Позже я расскажу подробности, а сейчас давай сконцентрируемся на месте преступления.

Сквозь арку они проходят во внутренний двор, большая часть которого находится в тени старого дуба, ограничивающего обзор соседям. В остальном, похоже, летом двор превращается в пышный сад с вьющимися растениями, взбирающимися вверх по фасадам.

– На каком этаже жертва жила? – спрашивает Эбба.

– На втором, но у нее собственный вход с улицы.

– Тогда этот балкон тоже находится в квартире Ясмины. – Эбба указывает на балкон с металлическими перилами прямо над деревянным настилом.

Потом прикидывает, можно ли забраться на балкон. Например, с помощью садовой мебели, очертания которой угадываются под брезентом. Пожалуй, нет: даже если встать на какой-нибудь предмет мебели, все равно до нижней части балконных перил будет еще два метра. А водосточная труба? Она быстро соображает, что водосточная труба висит слишком далеко и слишком ржавая, чтобы выдержать вес человека.

– Входная дверь была заперта, а свидетель видел, как Николас вломился в дом, – говорит Ангела, которой, похоже, непонятно, что ищет Эбба.

– А балкон. Он был заперт?

– Нет. Первый патруль, который прибыл на место, говорит, что балкон был закрыт, но не заперт.

Эбба осматривает территорию вокруг дома. Никаких следов обуви, а даже если они и были, то давным-давно погребены под снежной кашей. Тут она замечает маленькое углубление в клумбе у фасада, наискосок от балкона. Она идет туда и, отодвинув ногой ветку, находит еще одну вмятину в паре десятков сантиметров от первой. В это расстояние уместилась бы лестница. Она снова бросает взгляд на балкон, потом смотрит на защитную арматуру, которая торчит из фасада, и замечает, что на ней что-то висит, как будто несколько клочков ткани, которые колышутся на ветру. Кто-то точно мог влезть здесь наверх.

Эбба обходит придомовую территорию, заглядывает за мусорные контейнеры, осматривает велопарковку у забора, участок для мангала, песочницу. И наконец находит то, что искала. К задней части хозяйственной постройки прислонена лестница, которую не видно из-за кустов.

Она несет лестницу к балкону Ясмины, примеряет ее к углублениям в клумбе.

Ангела подскакивает к ней, набирает в грудь воздуха, как будто готовится громко закричать «ура!»:

– Подходит идеально.

Адвокатесса зовет криминалиста Петера Борга.

– Вам следует это тщательно задокументировать, – говорит она Петеру, когда тот наконец подходит.

Петер одновременно чувствует стыд и удовлетворение:

– А этого-то я и не заметил.

– И тут еще, смотрите. – Эбба показывает на торчащую чуть ниже балкона арматуру. – Вы видите, там что-то висит? Это может быть клочок ткани от одежды преступника, если он лез здесь вверх и зацепился.

Ангела и Петер присматриваются к находке Эббы.

– Я это тоже приобщу к уликам, – кивает Петер.

Эбба оборачивается к Ангеле:

– А что было при Николасе Моретти?

– Ничего фиолетового, насколько я знаю. Это ведь фиолетовый цвет? На таком расстоянии я плохо вижу.

– Фиолетовый, как свекольный салат, – говорит Эбба, которая до сих пор чувствует привкус рвоты.

И когда только пройдет это чертово похмелье? Ей хочется чего-нибудь выпить, чего-нибудь крепкого. У нее дрожат руки, и она чувствует себя жалкой и больной. Может, это потому, что она давно не бывала на местах преступлений, а здесь собрались люди, которые привыкли внимательно рассматривать других, изучать их.

Ну, выпила вчера. Слегка перебрала, но ведь это со всеми случается. И посылала эсэмэски своему бывшему. Но об этом знает только она сама. Ну и еще Йенс, понятно, и наверняка его подружка. Интересно, они читают ее сообщения вместе? И смеются над ней?

В груди становится тяжело, и Эбба с радостью идет за Ангелой внутрь квартиры, где ей будет чем занять свое внимание. А Йенс может катиться к черту.

– Она была богачкой? – спрашивает Эбба, когда они заходят внутрь и видят стильную квартиру. – Я-то думала, простая студентка.

– Так и есть. Она училась в Стокгольмской школе экономики.

– Тогда откуда у нее деньги на такую студию? Богатые родители?

– Ее отец, Джорджио Моретти, бывший капитан мужской сборной по футболу, сейчас тренирует юниоров. Член совета директоров нескольких компаний.

Эббу это впечатляет:

– За утро ты многое успела выяснить.

Ангела улыбается:

– Нужно на шаг опережать полицию.

– Ну тогда, может быть, отец за все и платит? – предполагает Эбба.

Она обходит квартиру, ступая так аккуратно, будто боится потревожить покойную. На журнальном столике стоит миска с орехами, среди скорлупы валяется несколько желтых таблеток. Наверняка бензодиазепины или экстази. Анализ покажет. Труп увезли, но о случившемся свидетельствуют засохшие пятна крови на диване и брызги на ковре.

Ангела подходит и становится рядом с Эббой:

– Они сидели здесь, Николас уснул, положив голову сестре на колени. У них был приход, и он вырубился. А когда он проснулся, сестра была уже мертва, а он лежал в луже ее крови. Он запаниковал и начал уничтожать улики своего пребывания в доме. Затем выбежал наружу, забыв телефон. Именно поэтому он и разбил окно снаружи и вломился внутрь – хотел забрать его.

Эбба обдумывает услышанное:

– И ты ему веришь? Веришь, что он невиновен?

– Меня все время об этом спрашивают. И знаешь что? Мне наплевать.

– Но чутье тебе что-то подсказывает? – спрашивает Эбба с удивлением.

– Нет. Потому что я знаю: мои клиенты, как и все люди на земле, врут. Сколько бы тебе ни казалось, будто ты что-то чуешь, позднее выяснится – тебя здорово надули.

На периферии сознания снова мелькает образ Йенса. Распрекрасный бойфренд, который свалил, когда она больше всего в нем нуждалась.

– Насколько хорошо ты знаешь, например, меня? – продолжает Ангела. – Ты знаешь, что я адвокат и исключительно хорошо делаю свою работу. Но являюсь ли я на самом деле той, кем ты думаешь, что я являюсь? Есть ли у меня друзья в криминальном мире, навязчивые мысли, ищу ли я случайных сексуальных партнеров, чтобы саму себя унизить, не занимаюсь ли я мастурбацией на глазах у соседа? Для меня только одна вещь имеет значение. Если мы сможем доказать, что он невиновен, значит, он невиновен.

Она поворачивается на каблуках и прохаживается по комнате, не дав Эббе отреагировать на свое заявление: «Если мы сможем доказать, что он невиновен».

Так все-таки Ангела верит этому своему клиенту или не верит? В любом случае она хочет защищать Николаса Моретти, потому что верит в это дело, верит, что у них есть шанс выиграть.

Верит ли в это Эбба? Она хочет заняться этим делом прежде всего из моральных соображений.

Но, как бывший полицейский, она, к сожалению, склонна согласиться с Джоном Хелльбергом.

Все улики указывают на Моретти. Дело раскрыто с полицейской точки зрения.

Но пока еще никакой приговор не вступил в законную силу, и если она соглашается на предложение Ангелы, то будет представлять интересы подозреваемого. Есть ли какая-то вероятность того, что Моретти не убивал свою сестру? Да, есть факты, которые на это указывают. Лестница, прислоненная к фасаду, клочок ткани, свисающий с арматуры.

Кто-то третий забрался внутрь через балкон и убил Ясмину, пока Николас спал у нее на коленях? Невероятно, но совершенно точно возможно.

Эбба подходит к балконной двери и изучает ручку. Констатирует, что ее можно открыть снаружи, а, по свидетельству первого патруля, дверь была не заперта. Кто-то мог зайти таким путем, кто-то в фиолетовой одежде.

Раздается какой-то звук, Эбба обходит комнату и обнаруживает птичью клетку, подвешенную к потолку. Она подходит и рассматривает попугая, глаза у которого такие же серые, как перья, а хвост ярко-красный.

– А вот и наш свидетель, наш самый лучший свидетель. – Эбба приближает лицо к клетке. – Скажи что-нибудь. Что здесь произошло? Кто убил твою хозяйку?

– Пошла в жопу.

Эбба отпрянула от клетки, не ожидая ответа, тем более такого.

– Что ты сказал?

– Пошла в жопу.

Со стороны дивана, где Ангела все это время изучала подушки и накидку, раздается смех.

– Какой крутыш.

– Но вдруг он видел, что произошло, даже наверняка видел? Вдруг может рассказать?

– Так это не работает. Чтобы научить попугая говорить, нужно много времени, к тому же они заучивают только определенные фразы.

– Ты уверена? Может, именно этот попугай гений, птичий Эйнштейн. – Эбба снова смотрит на попугая и думает о том, что он мог видеть.

Понимает ли он вообще, что произошло? Горюет ли он по убитой хозяйке?

– А что с ним теперь будет? – спрашивает Эбба.

– Наверное, отвезут в зоопарк или усыпят, не знаю.

– Пошла в жопу. – Попугай начинает бегать по клетке, как будто понимает, что сказала Ангела.

Усыпят. Печальная судьба попугая ранит душу Эббы. Кто-нибудь ведь должен его взять? Какой-нибудь родственник Ясмины, любитель животных.

Она размышляет над тем, не взять ли его самой, но у нее никогда не было домашних животных, а сейчас она едва может позаботиться сама о себе.

Она оставляет попугая и идет в ванную, осматривает раковину, на которой остались капельки крови, изучает коврик с красно-коричневым пятном. Николас зашел сюда и умылся? Она отмечает, что полотенце измазано подозрительными пятнами. Зачем оставлять после себя столько следов, если бежишь отсюда в панике, как утверждает Николас?

Ангела засовывает голову в ванну:

– Формальности обсудим позже, я сейчас должна уходить – у меня другое дело.

Эбба вопросительно смотрит на нее.

– Вопрос трудоустройства. Я тебя нанимаю как помощника юриста, чтобы ты могла меня заменять с клиентами, на которых наложены ограничения по общению с внешним миром, но между нами мы будем знать, что ты работаешь детективом. Ты работаешь на земле, а я выступаю в суде.

Эбба поводит плечами, словно бы говоря «ладно», хотя еще ни в чем точно не уверена, ведь она пришла сюда просто посмотреть. Впрочем, она должна быть честной с самой собой и признаться, что грубая оплошность Хелльберга во время прямого эфира сыграла здесь определенную роль. А вдруг можно будет увидеть, как он теряет лицо, если они справятся с непростой задачей и освободят Николаса Моретти. Ведь именно этого они должны добиться. К тому же она больше не справляется с одиночеством, ей нужно какое-нибудь дело, хотя в компании она по-прежнему чувствует себя не очень.

Эбба и Ангела идут в прихожую, и, прежде чем расстаться, новоявленный частный детектив получает свои первые задания от «Адвокатского бюро Кёлер»:

– Постарайся найти финна, который преследовал их от пивной, раньше, чем это сделает полиция, а еще Санта-Клауса, который заявился сюда. О сталкере знаем только мы, он подождет. Эти двое важнее.

Эбба кивает. Она снова на службе, у нее есть работа помощника юриста в «Адвокатском бюро Кёлер».

Глава одиннадцатая

Прежде чем зайти в пивную в Транеберге, Эбба топает по коврику, сплетенному из еловых веток, чтобы стряхнуть с обуви снежную кашу. Внутри ее окутывают тепло и запахи пива, влажной одежды, сладкого глёга. Она осматривает заведение: уютно, стены обиты потемневшими деревянными панелями, на которых наклеены десятки пивных этикеток. Темно-красные кожаные диваны и клетчатые скатерти в тон. Гости уже разместились за столами, хотя заведение открылось всего пять минут назад. Наверное, стояли снаружи и с нетерпением ждали, когда наконец смогут выпить. Совсем как она сама. Эбба заказывает бурбон, садится на высокий стул у стойки и изучает бармена, пока тот наливает напиток в низкий бокал. Это седовласый мужчина с обветренным лицом, похоже, он управляет этим заведением с незапамятных времен.

Эбба залпом выпивает виски и двигает бокал обратно, чтобы получить добавку.

– Утро выдалось тяжелым? – спрашивает бармен, и в голосе его нет осуждения.

Он снова приносит бутылку, и Эбба, отпив глоток плещущейся в ней золотисто-коричневой жидкости, наслаждается разливающимся внутри теплом. Страх, с которым она как будто бы уже сроднилась, постепенно отступает. Вместо ответа она спрашивает бармена, работал ли он вчера.

– Ага.

Он наклоняется к ящику с пивными бутылками и начинает переставлять в холодильник.

– Вечером? До самого закрытия?

– Я владелец заведения, так что я работаю всегда.

– Я расследую убийство, которое произошло недалеко отсюда прошлой ночью. Может быть, вы о нем слышали?

– Да, что-то такое было в новостях.

Бармен замолкает, держа в руках пару бутылок, скептически смотрит на Эббу, и она сразу же понимает почему. Он думает, что она из полиции, а полицейским нельзя пить на службе. Но он так и не делает ей замечания – может быть, терпимо относится к человеческим слабостям, а может быть, привык видеть полицейских, которые выпивают. Или он сочувствует ей – сразу видно, что жизнь Эббу потрепала, – и поэтому готов в любом случае продать стаканчик-другой бурбона. Он, наверное, думает: пусть получает то, что хочет, лишь бы платила.

Эбба делает очередной глоток виски, но только один – ей нельзя напиваться, нельзя, чтобы опьянение было заметно.

– Вчера было много посетителей? – спрашивает она.

– Достаточно.

– Здесь были парень с сестрой, такой итальянской наружности. Вы их помните?

– Я знаю, о ком речь, о футболисте, это его задержали. – Бармен показывает одну из бутылок, и Эбба видит, что на бутылке написано Моретти. И тут бармен наконец оживает, как будто его пронзает какая-то мысль. – Она мертва? Женщина, которая была с ним? Это ведь ее убили?

Эбба кивает:

– Это была его сестра. Ее звали Ясмина.

Бармен ставит в холодильник последние бутылки и закрывает дверцу.

– Получается, она мертва… – повторяет он, как будто пытается осознать свалившуюся на него новость. – Так странно… Я хочу сказать: она же только что была здесь, а теперь вот мертва.

– Не произошло ли тем вечером чего-то необычного? Что они делали? Может, разговаривали с кем-то?

– Они не так долго здесь сидели. Скоро случилась какая-то заварушка в туалете – в ней участвовал еще один посетитель, – а потом они ушли.

– А кто был этот другой посетитель?

– Он все время здесь торчит. Его фамилия Рантанен, его называют Ранта, или Босоногий. Он всегда ходит в деревянных башмаках на босу ногу, представляете? И неважно, что на улице минус двадцать.

– Значит, он живет где-то рядом?

– Я сомневаюсь, что он вообще где-то живет. Днем шатается по барам и, я думаю, спит, где придется.

Эбба подносит бокал ко рту, но тут же понимает, что не следует налегать на выпивку, и ставит его обратно:

– Вы знаете, куда еще он ходит?

– Ну… в основном шатается по округе, в Альвике бывает, может зайти в тайское заведение, то, что вверх по холму. – Бармен машет в направлении Транеберга, и Эбба понимает, какое место он имеет в виду, – полицейские там обычно покупают обеды.

– Во сколько он вчера ушел?

– Сразу вслед за ними, около девяти, но точно не скажу. Но вы ведь не думаете, что это Ранта…

– Я ничего такого не думаю, – в подтверждение своих слов Эбба даже машет рукой, – я просто пытаюсь разобраться, что произошло вчера вечером. А что случилось в туалете?

– Понятия не имею, но Ранта заводится с пол-оборота, ему для этого немного надо.

Новый посетитель отвлекает внимание бармена, и, когда он отходит, Эбба делает несколько маленьких глотков, исключительно только чтобы окончательно прогнать утреннее похмелье. Обычно в это время она встает, съедает хрустящий хлебец с тресковой икрой – это для нее завтрак, хотя и подается он тогда, когда другие люди уже обедают. Потом она достает бутылочку, чтобы взбодриться, смотрит какой-нибудь сериал, может, делает что-нибудь по дому или идет к психологу, или в аптеку, или на биржу труда… Черт, ну и вредная же там тетка на бирже труда! «Вы уже искали какую-нибудь работу? А какую работу вы искали? У вас больничный только на полдня, так что вы обязаны искать работу. Ищите, ищите, ищите…» Но теперь ей, слава богу, больше не нужно туда ходить.

Еще один посетитель привлекает внимание бармена – темноволосый мужчина, который стоит за стойкой через пару стульев от Эббы. К ее огорчению, он показывает полицейское удостоверение.

– Саймон Вейлер из отдела тяжких преступлений, – представляется он. – Как вы, возможно, знаете, в Альвике сегодня ночью произошло убийство, и есть информация, что жертва, женщина, проводила здесь вечер со своим братом. Могу ли я задать несколько вопросов?

Эбба незаметно смотрит на полицейского. Тяжкие преступления. Получается, Йон Хелльберг нанял его, когда она ушла.

Она замечает, что бармен переводит взгляд своих круглых, немного навыкате глаз то на нее, то на Саймона, и картинка у него не складывается.

– Так вы вместе работаете, так?

Саймон бросает взгляд на нее, потом на бокал:

– Нет, не думаю.

– На самом деле да, работаем, – говорит Эбба и старается держаться так же самоуверенно, как Ангела. – Я помощник юриста в «Адвокатском бюро Кёлер», а Николас Моретти – наш клиент. – Она поднимает бокал, чтобы выпить, но замечает, что он пуст.

Эбба допивает последнюю каплю и ставит бокал обратно. Помощник юриста. Как странно это прозвучало, как будто она солгала, но одновременно она чувствует себя невероятно хорошо. Она юрист, а юристы обычно поглядывают на копов свысока. И все равно она испытывает чувство неполноценности. И задается вопросом, как же так вышло. Наверное, ей просто нужно согреться. Все дурные мысли от холода.

Саймон подбирается поближе и садится рядом. Эбба констатирует, что он выглядит гораздо привлекательнее тех мужчин, которые обычно подсаживаются к ней в баре. Карие глаза, внимательный взгляд, смуглая кожа. Она догадывается, что кто-то из его родителей имеет африканские корни. Он высокого роста, и по телосложению видно, что не пренебрегает тренировками. На нем утепленный вариант толстовки и брюки-карго с множеством карманов – очень удобно. Типичная одежда полицейского, который хочет слиться с толпой.

– Значит, вы со стороны защиты, – говорит он. – Представляете нашего соперника.

– Ну да, можно и так сказать.

Он протягивает руку для рукопожатия:

– Саймон Вейлер, отдел тяжких преступлений.

– Да, я слышала. – Эбба пожимает протянутую руку и поворачивается к бармену: – Можно мне еще один?

– А мне минеральную воду, – добавляет Саймон. – А вы? Как вас зовут?

– Эбба. – Она сглатывает. – Эбба Таппер.

– Эбба Таппер… – Саймон, кажется, пробует ее имя на вкус. – Звучит знакомо.

– Бывшая коллега по отделу тяжких преступлений, – быстро добавляет она. – Я уволилась примерно год назад и теперь работаю юристом.

Симпатичное лицо Саймона застывает:

– Точно, я слышал о вас.

– Подозреваю, что ничего хорошего. Но поздравляю.

Саймон непонимающе хмурится.

– Поздравляю с новой должностью в отделе тяжких преступлений. Полагаю, вы пришли на мое место.

Саймон пристально смотрит на нее, затем подмигивает бармену и показывает на бокал Эббы:

– Мне такой же, пожалуйста.

Пока бармен их обслуживает, они сидят молча, как будто размышляя друг о друге. Уж Эбба-то точно думает о Саймоне. Откуда вообще Хелльберг взял этого парня? Она никогда его раньше не видела, никогда о нем не слышала. Он что, выпускник полицейской академии?

– Правда ли то, что о вас говорят? – спрашивает Саймон, водя пальцами по краю стакана.

– Вам, должно быть, совсем нечем заняться на работе, если вы по-прежнему обсуждаете меня, – огрызается Эбба.

Саймон кладет локти на барную стойку:

– Ладно, если вы работаете на Кёлер, мы теперь часто будем видеться.

Эбба прикусывает нижнюю губу:

– Конечно, будем видеться.

– Если честно, не думаю, что расследование займет много времени. В деле все предельно ясно.

– Не скажите.

– Вот как? У вас есть другие подозреваемые, кроме Николаса Моретти?

Эбба чувствует, что по лицу Саймона скользит довольная улыбка, хотя он и прячет ее, потягивая виски из бокала. – Вы нашли человека, который нарядился Санта-Клаусом? – спрашивает она в ответ.

– Еще нет, соседи сообщили нам его имя, но в том доме никто не открывает.

Эбба вскидывает брови:

– Может, это неспроста. Разве вам не следовало найти и допросить его?

– Насколько мне известно, его ни в чем не подозревают.

– Можете дать мне его адрес?

– Ого, а вы что, ведете свое собственное расследование?

Эбба пожимает плечами:

– Естественно, мы проверяем всю имеющуюся информацию, у нас ведь одинаковые цели. Никто из нас не хочет, чтобы за убийство осудили невиновного. Правда?

В этот раз Саймон не может скрыть улыбки:

– Итак, вы думаете, что Николас невиновен и это кто-то другой перерезал горло его сестре, пока он спал у нее на коленях?

– Отключившись из-за наркотиков, – добавляет Эбба и одновременно замечает, что у Саймона небольшая щелочка между зубами, из-за чего, по ее мнению, он выглядит ужасно очаровательным. – Я бы взяла адресок прямо сейчас, если это не создаст вам проблем.

Саймон кивает, может быть, больше себе, чем в ответ на ее просьбу. Но в итоге вытаскивает из кармана брюк блокнот и ручку, записывает адрес, отрывает страничку и протягивает ее Эббе.

– Спасибо, – говорит она, бросает взгляд на адрес и кладет листочек в карман.

Саймон кивает в сторону бармена:

– Он рассказал что-то интересное? Подозреваю, вы его уже как следует расспросили.

– Ничего нового, лишь подтвердил, что Николас с Ясминой были здесь около девяти часов вечера.

– И как они смотрелись со стороны? Может быть, ругались? Выглядели довольными? Отмечали Рождество?

– Да ничего особенного.

– Разве не странно, что они проводили сочельник здесь? У них же в Стокгольме семья. Их отец, Джорджио Моретти, футбольный тренер.

Эбба сообщает, что уже знает об этом.

– А еще жена отца и младший брат.

Она снова кивает, как будто тоже владеет этой информацией, хотя еще не успела разобраться в семейных отношениях Моретти.

– Я там был и сообщил им о смерти Ясмины, – говорит Саймон, делает еще глоток и смотрит в бокал.

Эбба может представить себе, что он чувствует. Сообщать о смерти человека его родственникам – самая поганая работа в мире: видеть бледные лица, ощущать охватывающую их панику, когда они осознают, что слова стоящего на пороге незнакомца правда, которую они пока не могут принять.

– Как все прошло? – спрашивает она.

– Так себе, ведь я принес сразу две плохие новости. Его дочь убита, а сын – подозреваемый в преступлении. Сами представьте. Вроде как пришел поздравить с Рождеством. – Саймон опять делает глоток из бокала. – Новость их просто раздавила, особенно мальчика.

– Сколько ему лет?

– Четырнадцать. Но, знаете, они как-то странно себя вели. Мать, точнее, мачеха хотела нанять хорошего адвоката, чтобы защищать Николаса, но отец был против. Он считал, что Николас обойдется общественным защитником, которого ему назначат.

– Вот как! Но ведь жаловаться не приходится, если это Ангела Кёлер?

Саймон фыркает:

– Может, и так. Но разве не странно, что папаша не захотел помочь собственному сыну?

– Ну он, наверное, был в шоке, как-никак, а его сын подозревается в убийстве его же дочери. Может, подумал, пусть тот сам выкручивается. А вы бы как поступили?

– Если он предоставил сына самому себе, то все равно что признал: да, он мог это сделать, он способен на убийство.

На Эббу накатывает озарение. Она на такой ответ не рассчитывала. Неужели это правда? Неужели Джорджио Моретти верит, что его собственный сын способен убить свою же сестру? Она должна поговорить с членами семьи Моретти, составить собственное представление о том, кто они такие и кто такой Николас, послушать, что они могут о нем рассказать.

И Эбба меняет тему:

– Вы что-нибудь можете рассказать по поводу задержания Николаса… о ваших самых первых действиях на месте преступления?

Саймон начинает смеяться, но по нему не похоже, что его действительно развеселили слова Эббы.

– Вы говорите как журналистка.

– Только между нами.

– Это как раз не самая успешная часть расследования, тут мне похвастаться нечем.

– Кто его задержал?

– Все совершают ошибки.

– Я восхищаюсь вашей преданностью товарищам, но я ведь все равно потом обо всем прочитаю в рапортах. Поэтому почему бы просто не рассказать о том, как все было.

Саймон наклоняется поближе, какое-то время настороженно разглядывает Эббу, а потом произносит:

– Тарья Лундквист и Робин Андерссон.

Эбба поднимает бокал, но в этот раз просто нюхает напиток: ей нельзя опьянеть. Тарья Лундквист. Когда Эбба занималась патрулированием, она несколько раз ездила с Тарьей в одном автомобиле, и уже тогда за Тарьей водилась привычка идти самым простым путем и всеми способами избегать бумажной работы. Эббе особенно запомнился один случай, когда Тарья притворилась, что не туда повернула, только чтобы они не прибыли первыми на место ограбления магазина. Правда, потом командир группы все равно заставил их принять заявление. Уловку Тарьи раскрыли, и Эббе было стыдно, что она не решилась помешать напарнице. Наверное, Робин чувствует сегодня нечто похожее. Эбба не знает, кто такой Робин, похоже, какой-то новенький. – Итак, если я правильно понимаю, Николас имел возможность более часа следить за всем происходящим, находясь в патрульной машине?

– Ну да, как-то так.

– И Тарья и Робин не нашли никакой взаимосвязи между тем, что жертву, найденную в квартире, звали Ясмина Моретти, и тем, что у наркомана, который сидит у них в машине, та же фамилия?

– Это от нас ускользнуло.

От нас. Он не перекладывает вину на своих коллег. Какой джентльмен!

Саймон продолжает – похоже, ему хочется прояснить ситуацию:

– Ясмина была опознана не сразу, потому что она снимала квартиру в субаренду. А потом Тарья и Робин не услышали имя, когда его передавали на полицейской волне, занимались чем-то другим.

– Конечно, на месте преступления обычно нервная обстановка.

– Вроде того.

Скрипит входная дверь, в бар входит крупный мужчина. На нем широкие штаны, из-за чего его выпирающий живот кажется больше, чем есть на самом деле, но самое интересное в нем – это деревянные башмаки, надетые на босу ногу.

Он со стуком спускается по лестнице и, тяжело дыша, плюхается за первый попавшийся свободный столик.

У Эббы все начинает зудеть от нетерпения, и она с молчаливым вопросом смотрит на Саймона, надеясь, что ему уже пора уходить. У него ведь есть дела. Расследование убийства, например.

Босоногий громко поносит рождественскую елку, мол, она такая страшная, прямо как из Чернобыля. Эбба не знает, с кем он разговаривает, сам с собой или со всеми посетителями бара, но не может не отметить его финский акцент. Еще один признак того, что именно его-то она и искала.

Она улыбается Саймону: иди же, ну иди!

Но Саймон не уходит. Может, она кажется ему приятным собеседником? Или, по крайней мере, интересным. А может, она заинтересовала его и он хочет узнать о ней побольше? Нет, чушь какая. Эту мысль Эбба прогоняет прочь. Она может себе представить, какие о ней шли разговоры, прямо так и слышит нервный голос Йона Хелльберга: «Эта Эбба Таппер пусть теперь сама справляется после того, что случилось. Представьте только, что это такое – смотреть в глаза родителям погибшего парня. Она уж слишком давила, слишком. А ведь в этом деле нужно иметь чутье». А потом он начинает рассказывать что-то смешное, типа: «Помните идиота, который трахал надувную бабу, когда мы ворвались к нему, потому что на площадке воняло травой? Ха-ха-ха! Я видел его вчера в приемнике, на нем были женские трусы и чулок, скрученный как член». Все помнят того чудика и все смеются шуткам Йона Хелльберга, благодаря которому им так хорошо на службе. Конечно, если подстраиваешься и не ущемляешь самолюбие шефа.

Бармен подходит к Эббе и кивает в сторону босоногого мужчины:

– А вот и Ранта, о котором вы спрашивали.

– Кто он такой? – спрашивает Саймон, когда бармен снова отходит. – Почему вы спрашивали о нем?

Эбба не находит что ответить, и тут Ранта встает и, пошатываясь, направляется к туалету. Она трогает Саймона за плечо:

– Подождите минутку.

Эбба следует за Рантой, слышит, как он со стоном выпускает шумную струю в одной из кабинок, как будто ему трудно справлять нужду. Она наклоняется и заглядывает под дверцу кабинки, чтобы убедиться, что это точно он. Под дверцей видны две потрескавшиеся пятки в деревянных башмаках. Да, это точно он.

Пока Ранта не вышел, Эбба смотрит на себя в зеркало. Фу, как ужасно она выглядит! Пользуясь ситуацией, стирает пятно осыпавшейся туши под глазом, хлопает себя по щекам, чтобы они хоть немного зарумянились… И тут открывается дверца кабинки и выходит Ранта, глядящий на свою ширинку. Он замечает Эббу, останавливается, ворчит, что она заняла проход, отталкивает ее и идет к выходу.

– Эй, подожди!

Ранта оборачивается через плечо, и Эбба представляется примерно так, как она уже делала это раньше. Говорит, что расследует убийство, которое произошло накануне ночью.

– Я поняла, что вы были в баре вчера вечером, а еще здесь были женщина, которую потом убили, и подозреваемый в убийстве мужчина.

И она описывает Ясмину и Николаса. Все это время Ранта злобно на нее смотрит.

– Они были здесь, да, – бормочет он. – Кокаин нюхали.

– Откуда вы знаете?

– Не вчера родился.

Да уж, он-то точно не вчера. Конечно, вслух Эбба это не говорит, а лишь упорно продолжает расспросы:

– Вы видели, как они ушли?

Ранта берется обветренной рукой за ручку, приоткрывает дверь.

– Эй, погодите! Мне нужно с вами поговорить.

– О чем это? – Он разворачивается.

– Есть свидетель, который утверждает, что вы о чем-то поспорили и вы последовали за ними, когда они ушли. Это правда?

– Что ты несешь, тётя? – Ранта зло прищуривается.

– Я просто хочу, чтобы вы рассказали, куда направились после того, как ушли отсюда.

– Нет, ты не этого хочешь. Ты утверждаешь, что это я убил ту бабенку. В твоем представлении это должен быть такой простой парень, как я, а не известный футболист.

Ранта открывает дверь шире, а Эбба вцепляется ему в рукав:

– Я ничего не утверждаю. Я просто хочу знать, что здесь произошло, был ли какой-то конфликт, заметили ли вы что-то особенное, когда шли за ними.

Ранта вырывается, разворачивается и проходит мимо нее обратно в одну из кабинок. Возвращается с туалетным ершиком в руке:

– Вот так вот они со мной обошлись!

Ранта швыряет ершик, Эбба нагибается, слышит позади вскрик и понимает, что это Саймон. У него по лицу стекает коричневая жижа, и она понимает, что Ранта в него попал. Саймон утирается, бросается к Ранте и бьет его по лицу.

Эбба не советовала бы Саймону вступать с босоногим в рукопашную, ведь тот крупнее и тяжелее. Каким-то образом Саймону удается сбить Ранту с ног, но он быстро утрачивает свое преимущество. Ранта обхватывает Саймона и перекатывается на спину, продолжая крепко держать его руками и ногами. Движения здоровяка точные и легкие, как будто он долго занимался борьбой.

Саймон хватает ртом воздух, одному ему не справиться.

Эбба подбегает к дерущимся и бьет ногой по руке, которой Ранта душит Саймона. Это не помогает. Тогда она пробует еще раз, на этот раз целится в голову, но вдруг видит перцовый баллончик у Саймона за поясом. Она выхватывает баллончик и направляет струю Ранте в лицо.

Ранта жмурится, моргает, но продолжает сжимать Саймона в железном захвате. У Саймона к лицу прилила кровь, отчего оно переливается всеми оттенками красного. Эбба выпускает все содержимое баллончика Ранте в лицо и отбрасывает его в сторону, так ничего и не добившись. Шарит руками у Саймона по бедру, пытается нащупать пистолет. Вот он! Пока она передергивает затвор, Ранта отпускает Саймона и отпихивает его от себя. Саймон перекатывается по полу, но остается лежать, держась руками за шею и издавая свистящие звуки. Помочь Эббе он не может, а в это время Ранта поднимается на ноги и становится прямо перед Эббой, широко расставив ноги. Она остается с ним один на один. С этим великаном. Эбба бросает взгляд на Саймона, на оружие, которое осталось у него в кобуре. Испытывает удивление и одновременно облегчение, когда Ранта разворачивается и, спотыкаясь, направляется к умывальнику.

Он открывает кран, наклоняется и брызгает водой себе в глаза. Бормочет:

– Чертова баба!

Очевидно, баллончик все же подействовал.

Глава двенадцатая

Через несколько минут около бара мигает синий проблесковый маячок. Четверо полицейских в форме ведут Ранту к одному из патрульных автомобилей, пригибают ему голову и сажают на заднее сиденье. Эбба наблюдает за ними через открытую дверь, сожалея, что полиция схватила человека, который, возможно, убил Ясмину. Она еще не успела его как следует расспросить, не узнала, где он был непосредственно перед убийством.

Она возвращается в туалет, где Саймон стоит у умывальника на том же месте, где совсем недавно стоял Ранта. – Вам лучше? – спрашивает она уже, похоже, в десятый раз. Впрочем, совесть ее особо не мучает, такое случается на службе сплошь и рядом.

Саймон поворачивается к ней, щуря покрасневшие глаза:

– Почему вы не рассказали о Рантанене? Я же дал вам адрес Санта-Клауса.

Эбба пожимает плечами:

– Просто не успела.

Саймон фыркает, поворачивается обратно к умывальнику и продолжает промывать глаза.

– А я-то думал, что у нас в этом расследовании одна и та же цель.

– Вы так думаете? А мне кажется, что вы уже все решили.

Саймон на ощупь ищет диспенспер с бумажными полотенцами:

– Трудно не принимать во внимание, что Николас Моретти прямо-таки увяз в уликах.

Она снова воздерживается от ответа, да и зачем ей уже в сотый раз выслушивать одно и то же. Ангела была права: полиция пальцем о палец не ударит, чтобы разыскать других подозреваемых. С этим им придется справляться самостоятельно. И Ранта, может быть, не совсем потерян. Несмотря ни на что, она вынудила его продемонстрировать перед полицейскими свою склонность к агрессии. Теперь остается ждать, что он скажет на допросе. А пока нужно разыскать еще двух человек – Санта-Клауса и сталкера.

В окно видно, что подъехал полицейский автомобиль без опознавательных знаков. Эбба забирает свою куртку у бармена, который ее сторожил, и торопится выйти из бара через боковую дверь, которая ведет на закрытую летнюю веранду. Она не хочет рисковать – вдруг сейчас сюда заявиться Йон Хелльберг? Рано или поздно они обязательно встретятся, но лучше позже.

Она идет к автомобилю, который припаркован в квартале отсюда, синему «Форду Фиеста». Запихивает в рот мятный леденец и трогается с места. Мысль о том, что садиться за руль все-таки не следует, Эбба гонит прочь. Ей придется пользоваться автомобилем регулярно, она не справится с делом, если станет передвигаться на метро или автобусе. В общественном транспорте приходится сидеть бок о бок с людьми, которые ее рассматривают, которые неприятно пахнут… Не так уж много она и выпила, всего несколько глотков.

Через несколько минут Эбба паркуется по адресу, который дал Саймон. На первом этаже живет мужчина по имени Роланд Нильссон. Эбба стоит снаружи и прислушивается, потом осторожно заглядывает в прорезь для писем, стараясь не шуметь. До нее доносятся аромат свежесваренного кофе, стук посуды, звук льющейся из крана воды. В доме точно кто-то есть. Тогда она звонит в дверь. Ждет. Стучит, а когда никто не открывает, кричит через прорезь для писем:

– Эй, это из…

И она замолкает. Раньше было так просто, достаточно было сказать, что она из полиции – и все. А что делать сейчас, чтобы произвести такой же эффект?

В конце концов она откашливается и, придав голосу максимум уверенности, громко и четко произносит:

– Речь идет об убийстве, которое произошло неподалеку и которое я расследую. Мы опрашиваем всех жителей района. Откройте, пожалуйста.

Внутри наступает тишина, вода больше не течет, никто не гремит посудой. Дверь по-прежнему закрыта. Может, она ослышалась? Но нет, аромат кофе ведь никуда не делся. Эбба снова нажимает на кнопку звонка, но опять безрезультатно, тогда она принимается осматривать двор. Находит вход на веранду, которая относится к квартире, открывает калитку и заходит в небольшое пространство. Дневной свет ослепляет ее, и она закрывает глаза руками, приблизив лицо к оконному стеклу. Отшатывается назад, обнаружив, что стоит лицом к лицу с полуобнаженным мужчиной, от которого ее отделяет лишь тонкое стекло. Трикотажные шорты – вот и все, что прикрывает его мощное волосатое тело.

Эбба указывает на дверную ручку и одними губами просит его открыть дверь.

– Вы кто?

Эбба оборачивается и видит изумленное женское лицо. – Ой, простите. – Она делает пару шагов в сторону, чтобы не оказаться зажатой между входом на веранду и женщиной в коричневом плаще, которая выглядит раздраженной. – Вы здесь живете?

– Вы кто? – повторяет женщина.

Эбба объясняет цель своего визита как можно спокойнее, представляется довольно неопределенно, говорит, что расследует убийство, которое произошло прошлой ночью, и потому опрашивает всех жителей района. Выражение густо накрашенного лица женщины немного смягчается. Теперь она удивлена и даже немного испугана.

– Убийство? Ничего не знала об этом. Где-то неподалеку?

Эбба рассказывает о Ясмине Моретти, и это потрясает женщину еще больше.

– Она снимает квартиру у Курта и Берит, они сейчас в Португалии. У Курта псориаз, и он чувствует себя лучше на солнце…

Женщина, которая где-то между сообщением о Португалии и замечанием про солнце представляется Евой Нильссон, зажигает сигарету и зажимает ее тонкими губами, осмысливая новость.

– Так вот, я почти не знаю Ясмину, мы просто здороваемся, когда видим друг друга, максимум обмениваемся замечаниями о погоде… Боже правый, поверить не могу, что она мертва! Неужели это правда?

– Да, это ужасно, – говорит Эбба. – И нам нужно поговорить со всеми, кто живет по соседству, но… я предполагаю, что этот мужчина в доме – это ваш муж? – он не открыл, когда я звонила.

Ева закатывает глаза и просит Эббу следовать за ней.

Они обходят вокруг дома, и Эбба кивает на сумку, которую несет Ева:

– Вы уезжали?

– Ну нет, так нельзя сказать.

– Что вы имеете в виду? Нам важно знать, были ли вы дома, не слышали ли или не видели ли чего-нибудь подозрительного?

Ева придерживает дверь для Эббы и немного медлит с ответом.

– Дело в том, что это довольно болезненный вопрос. Мы с Роландом находимся в состоянии развода, так что я не хотела бы говорить об этом прямо сейчас.

Она проходит дальше к двери, в которую Эбба недавно звонила, отпирает ее и пропускает Эббу в прихожую, где до сих пор пахнет свежесваренным кофе.

Они застают Роланда в спальне, он сидит, прислонившись к спинке двуспальной кровати и скрестив руки на груди, и, не отрываясь, смотрит хоккейный матч по телевизору, закрепленному на стене. За те несколько минут, которые прошли с их встречи с Эббой, он вспомнил о приличиях и натянул на себя футболку. Футболка застиранна, и в ней кое-где зияют мелкие дырочки, но это лучше, чем ничего. Эва сообщает Роланду, что Эбба из полиции, а Эбба только улыбается и не поправляет женщину. В конце концов, она ничего такого не говорила, Эва все додумала сама. Роланд отводит взгляд от телевизора только в тот момент, когда понимает, что речь идет об убийстве.

– Ясмина? Это ее убили? Когда?

– Прошлой ночью, – говорит Эбба. – Но сначала я спрошу, почему вы не открыли мне, когда я звонила.

Роланд фыркает:

– Я никому не открываю. По улицам кто только не шатается. Мошенники так и рыщут повсюду.

– Хорошо, – соглашается Эбба, хотя и не верит ему. – А вы были дома вчера вечером?

– Да.

– Весь вечер и всю ночь?

– Да.

Эбба проходит в глубь комнаты и отчетливо чувствует запах перегара. Она очень хорошо понимает, как этот Роланд сейчас себя чувствует примерно так же, как и она сама. Может быть, его тоже рвало, когда он проснулся, может быть, он тоже выпил спасительную рюмку. Ее взгляд останавливается на чем-то красном, что торчит из-под изножья кровати. Эбба подходит ближе, чтобы получше рассмотреть вещь, и кровь приливает ей к лицу, когда она понимает, что это костюм Санта-Клауса. Рядом лежит белая борода.

– Ну, еще прогулялся немножко, – меняет Роланд свою версию, склонившись над краем кровати и увидев, что именно рассматривает Эбба. – В костюме Санта-Клауса. Янссоны, соседи, хотели позвать Санта-Клауса для детей, так что я предложил им свою помочь. А потом еще прошелся по другим соседям.

– По каким?

Роланд взъерошивает волосы:

– Если уж совсем честно, то не помню, к тому моменту я уже хорошенько вмазал, как говорится.

Ева громко вздыхает, и Эбба начинает догадываться о причине развода.

– Вы звонили в дверь Ясмины? – спрашивает она.

– Что-то такое припоминаю, да…

– А время помните?

– Вообще не помню.

– Она открыла дверь? Там был кто-то еще?

– Да, какой-то парень ее возраста. Мне кажется, у нас вышел спор, потому что у меня теперь ужасно болит спина. – Он трет себе поясницу. – Но я точно не знаю, может быть, я упал. Знаете, как бывает: раз – и лежишь на тротуаре.

– Из-за чего вы поспорили?

– Не знаю, я уже сказал, что был пьян, наверняка ничего особенного.

Ева снова вздыхает, долго и выразительно, явно демонстрируя отвращение.

– Вы помните, когда снова оказались дома? – спрашивает Эбба.

Роланд потирает круглый блестящий подбородок:

– Трудно сказать, но я проснулся на диване около полудня. Был ужасный сушняк.

Эбба присаживается на корточки перед костюмом Санта-Клауса. Около полудня. Она не знает, говорит ли Роланд правду, следил ли он вообще за временем, но в любом случае он может быть тем, кого она ищет, – человеком, который мог забраться в квартиру Ясмины через балкон. Эбба аккуратно вытаскивает костюм, рассматривает ткань, ищет какие-нибудь доказательства. Но невооруженным глазом видна только грязь.

– У вас есть какой-нибудь бумажный пакет? – спрашивает она Еву.

– Да, конечно. Зачем он вам?

– Я изымаю костюм Санта-Клауса.

– Но… – Роланд перебрасывает ноги через край кровати и встает. – Вы ведь не думаете, что это я…

Эбба делает пару шагов назад.

– Так положено, – говорит она и уповает на то, что хозяева не слишком разбираются в полицейских процедурах. – Поскольку вы вступали в контакт с Ясминой непосредственно перед тем, как ее убили, мы должны обследовать одежду, которая на вас была надета. Но это в основном для того, чтобы исключить ваше участие.

– А что, если вы найдете что-нибудь, что…

Эбба с интересом смотрит на его руки:

– А что мы такое можем найти?

– Ну, что-нибудь… – Роланд переводит взгляд со своей жены на Эббу и обратно. – Я хочу сказать, мы же поспорили. Я рассказал вам об этом. А потом раз – и я оказался лежащим на улице.

– И Ясмина с вами спорила? – спрашивает Эбба.

– Нет, я не думаю, но…

– Тогда вам не о чем беспокоиться, – говорит Эбба и снова просит у Евы бумажный пакет.

Пока Ева ищет пакет, Эбба разглядывает царапины на руке Роланда, спрашивает, откуда они взялись.

– Не знаю. Наверное, поцарапался, когда упал.

– Ладно, – говорит она, вытаскивает мобильный телефон и включает камеру. – Мне нужно задокументировать повреждение, вытяните руку вперед. Вот так, хорошо.

Эбба делает несколько фотографий с разных углов. Она хотела бы, конечно, осмотреть все его тело, но знает, что уже значительно переступила границу дозволенного, ведь Роланда ни в чем не подозревают, по крайней мере пока. Она берет у Евы пакет и расправляет его с громким хлопком. Кладет внутрь костюм Санта-Клауса и бороду, а также пару покрытых грязью сапог, которые стоят в прихожей и которые, как Роланд неохотно признается, были на нем прошлым вечером. Она осматривает подошвы, недовольная тем, что снег смыл большую часть следов под балконом Ясмины, включая потенциальные следы сапог, но, может быть, ей удастся обнаружить на подошвах что-нибудь интересное.

Эбба благодарит хозяев, вежливо прощается, идет назад к автомобилю и садится в него. Ставит пакет с изъятыми предметами на пассажирское сиденье рядом с собой и внимательно их рассматривает. Думает о том, как бы сделать так, чтобы это самоуправство сошло ей с рук. Открывает бардачок, достает фляжку, откручивает крышку и отпивает виски. Понимает, что это не очень-то умно, но всего пару глоточков, они ей просто необходимы, чтобы справиться с оставшимися делами, например с допросом Николаса, до которого чуть больше получаса. Она бы так хотела наплевать на все и поехать домой. Нет никакого желания снова встречаться с бывшими коллегами, особенно с Хелльбергом. Нет желания – это еще мягко сказано, она просто в ужасе. Но, если учесть то, что она только что надавила на Роланда Нильссона и изъяла у него вещи, не имея на то постановления судьи, у нее нет другого выбора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Виктор Рюдберг (1828–1895) – шведский писатель, поэт и деятель культуры. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться