Ричард Бротиган
Экспресс Токио – Монтана

Ричарду и Нэнси Ходж

Richard Brautigan

TOKYO-MONTANA EXPRESS

Перевод с английского Ф. Гуревич

Печатается с разрешения Salky Literary Management,

Claire Roberts Global Literary Management и The Van Lear Agency LLC.

© Richard Brautigan, 1980

© Перевод. Ф. Гуревич, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Экспресс Токио – Монтана движется с хорошей скоростью, однако по пути его ждет немало остановок. Книга и есть небольшие станции: одни уверены в себе, другие только ищут свое лицо.

«Я» в этой книге – голос каждой станции по пути следования экспресса Токио – Монтана.

Расписание остановок экспресса Токио – Монтана

Сухопутная экспедиция Джозефа Франкла и вечный сон его жены Антонии в Крите, штат Небраска

Все, кого я не встретил там, где не побывал

Японские ловцы кальмаров теперь спят

Самый маленький снегопад в истории

Змеиная история Сан-Франциско

Футбол

Таксопарк ледникового периода

Карповый храм

Мясо

Зонтики

Смерть в Канаде

Осенний сбор форели

Школа Гармоники

Зимний отпуск

Назначение

Безвозвратная печаль ее «спасибо»

Без разрешения не охотиться

ОТКРЫТО

Пауки в доме

Близкие мертвые друзья

Что вы собираетесь делать с 390 фотографиями рождественских елок?

Тихий океан

Еще одна техасская история с привидением

Никакой чести, просто ветер на равнинах Анконы

Гробница неизвестного друга

В Японии на ужин варю спагетти

Бакен

Синее небо

Нюх на хорошие продукты

Исчезают до того, как открываются глаза

Гарем

Монтанская любовь

Кошачья канталупа

Розовая гавань Эла

Прощай, первый класс, и здравствуй, «Нэшнл Инкуайрер

Волк мертв

Ближайшая от моря точка с начала эволюции

Поклон Граучо Марксу, 1890‑1977

Беспомощность

Рука, сожженная в Токио

Аптечные резинки

Малина-оборотень

История с привидением и зубной щеткой

«Скайлэб» над могилами Эббота и Костелло

Продавец кроватей

Мост из колесной цепи

Белизна

Монтанское уличное наваждение

Похмелье как народное искусство

Марш от пиццы

Собаки на крыше

Калифорнийский почтальон

Игрушечная паутина

Ее последний парень, говорят, был канадским летчиком

Мясник

На станцию Ёцуя

Счастливого пути, как этой реке

Негде поставить машину

Студия 54

Глубокой зимой вороны едят колесо

Что-то варится

Предприимчивость в королевстве холода

Красивые в Осаке апельсины

Утонувший японский мальчик

Большой золотой телескоп

Человек, который застрелил Джесси Джеймса

Танцуют ноги

Семнадцать мертвых котов

Свет в «Снежинке»

Глаза Японии

Колдовство персиков

Таймс-сквер в Монтане

Ветер под землей

Токийская снежная история

Последний укус комара у ключа Армстронга

Облака над Египтом

Владение фантазией

Пингвины Мельничного ручья

Смысл жизни

«Шевроле» 1953 года

Моя прекрасная токийская леди

Меню/1965

Съезд

В погоне за несбыточной мечтой

Ветхий Завет телефонной компании

Завтрак в Бейруте

Еще одна монтанская школа улетела к Млечному Пути

Четверо восьмидесятилетних

Я виноват

Флорида

Привидения

Исследование о тимьяне и похоронных конторах

Зайцы

Противоположный взгляд на убийство президента Кеннеди

Семейный портрет

Автопортрет в старости

Пивная история

Поклон Руди Гернрайху/1965

Соната индюка и сухих хлопьев для завтрака

Старик под дождем

Замечательные вагоны-рестораны Северо-тихоокеанской железной дороги

По Токио, по железной дороге

Два монтанских увлажнителя

Слагаемые удачи

Билей

Пять стаканчиков мороженого бегут по Токио

Хорошо потрудились куры

«Замок снежной невесты»

Внезапный город-призрак

Мышь

Ковровый дом

Телесезон-1977

Окно

Мучительная наклейка от воздушной кукурузы

Воображаемое начало Японии

Листья

Опять проснулся

24 марта в Монтану прибудет поэзия

Воскресенье

Японская любовь

Синицы-рабыни танцуют чечетку

Болотная радость

Небесно-голубые штаны

Киото, Монтана

Другой или тот самый барабанщик

Когда 3 впервые обрело смысл

Однокадровый фильм о человеческой жизни в 1970-х

Мой токийский друг

Куриная басня

Забор

Подписчики Солнца

Сухопутная экспедиция Джозефа Франкла и вечный сон его жены Антонии в Крите, штат Небраска

Часть 1
Часто, словно хеллоуинские попрошайки, прикрываясь повседневными балахонами

На третий день пути от реки Лаки-Форд мы нашли труп, едва ли не целиком съеденный волками (коим здесь несть числа – они не дают нам спать по ночам, закатывая концерты своим воем) и оскальпированный индейцами. Мы предали его земле и продолжили свой путь в печальных раздумьях.

Джозеф Франкл

Часто, словно хеллоуинские попрошайки, прикрываясь повседневными балахонами философской болтовни, мы рассуждаем о высшем смысле человеческой жизни; так и сегодня я думаю о Джозефе Франкле – человеке, который принес Америке свое будущее, одному Богу известно зачем, в 1851 году из Чехословакии, а после целиком истратил это будущее, чтобы в начале декабря 1875-го упасть замертво лицом в снег, почти счастливцем, и обрести покой в Форт-Кламате, Орегон, в исчезнувшей навсегда могиле.

Я прочел уцелевшие обрывки дневника, что он вел в долгой и неудачной золотоискательской экспедиции, предпринятой им в 1854 году из Висконсина в Калифорнию, а также письма, присланные из Калифорнии.

Дневник написан ясным, как зеркало, слогом, искушенным и наивным одновременно, он отражает иронию и мягкий юмор. Джозеф Франкл видел эту землю по-своему.

Думаю, эта странная жизнь неизбежно, будто неловкая комета, вела его к дневнику, а много позже – к смерти в Америке.

Начать с того, что отец Джозефа Франкла владел в Чехословакии пивоварней и стекольным заводом – значит, можно предположить, что сына окружал стабильный и обеспеченный мир.

Выучившись в Пражской консерватории, он стал симфоническим музыкантом, гастролировал с оркестром по Чехословакии, Австрии и Германии.

Я спрашиваю себя и не нахожу ответа: для чего, оставив иную жизнь, Джозеф Франкл приехал в Америку? Внутри у меня что-то не может понять, зачем он это сделал.

Черт, как же далеки эти концертные программы, Бетховен и Шуберт, Берлин и Вена от Джозефа Франкла, так описавшего американский Запад: «…после ужина у нас объявился настоящий дикий индеец, вождь племени омаха. Сказал, что ищет свою скво. Он не видал ее уже два дня, наверное, где-то бродит среди эмигрантов».

Далековато от концертного зала, замершего в ожидании музыки.

Джозеф Франкл оставил в Висконсине свою рожденную в Чехословакии, но сосватанную в Америке жену Антонию, или Тони, как он ее называл, маленького сына Фреда и отправился в Калифорнию искать золото.

Я думал о том, как он прощался с Антонией. Я думал о том, как она его ждала. Ей двадцать лет. Ей, должно быть, очень одиноко. Ее муж ушел на три года.

Часть 2
Суетливые и старомодные немые фильмы (индюки, куропатки…)

В 1854 году на Западе Джозефа Франкла можно увидеть птиц, похожих на суетливые и старомодные немые фильмы (индюки, куропатки, утки, гуси, бекасы, фазаны), и зверей, похожих на актеров этих фильмов (бизоны, олени, волки), и рыб, похожих на плавучие немые титры (щуки, зубатки, окуни), а еще не похожие на фильмы огромные одинокие пространства, где никто не живет, и чахлую дорогу, с которой так легко сбиться. «Мы поняли, что плутаем. Дорога, по которой мы движемся, видится смутно, никто не ступал на нее уже год. Здесь нет человеческих следов, но явно проходили волки и другие крупные звери. Неодолимая тишина угнетает».

Эту землю населяют хитрые индейцы-псинокрады, они умудряются одержать верх над путешественником, даже когда, снарядив небольшую армию, тот заявится к ним в лагерь и потребует свою собаку, угрожая ВОЙНОЙ! – если пса не вернут добром (как же это далеко от Праги и Чехословакии, от короткой карьеры классического музыканта!); индейцы ловки в своем псинокрадстве, они предлагают коня в обмен на собаку, но проворачивают дело так, что лошадь остается у них, а люди (в том числе Джозеф Франкл) возвращаются в лагерь без пса и обещанного коня, хотя знают, что он есть у индейцев. На собаке можно ставить крест, а проклятые индейцы чересчур ловки.

Люди, которых Джозеф Франкл встречает по пути в Калифорнию, архетипично сдвинуты и повернуты мозгами. Я не верю, что нормальный и уравновешенный сектор общества изберет первопроходство и фронтиры. Только странное и полусумасшедшее племя отправится устраивать свою жизнь там, где не живет никто.

Джозеф Франкл так и начинает – я хочу сказать, он знает, с кем имеет дело, беря в попутчики трех безумных немецких братьев и еще одного немца, который мечтает о военной славе Германии и мировом господстве.

1854 год!

И конечно, напившись в первый же день, они страшно мучились похмельем – все, включая Джозефа Франкла, обожавшего пиво, да и другую выпивку тоже.

Взгляду путешественника по Западу предстает нечистый на руку землевладелец, шарлатан-врач, циничный фермер, «дикие безбожные» охотники и трапперы, которые, по мнению Джозефа Франкла, выглядели бы странновато на улицах Европы: «Их одежда красноречива. Даже будь им это позволено, они и шагу не ступили бы по мостовой европейского города без того, чтобы тотчас не собрать толпу; люди немедля принялись бы спрашивать друг друга, что за комедианты тут объявились».

Он знакомится с хитрой гулящей женушкой и ее рогоносцем мужем, простым и добросердечным дуралеем; с судьей, направлявшимся в Юту, чтобы вершить справедливость, а заодно выгодно обернуть мануфактуру на 25 тысяч долларов, которую он намеревался продать мормонам – последних Джозеф Франкл считал «непристойной человеческой породой»; с голодным индейским вождем, так и не поблагодарившим Джозефа Франкла за обед; с распутным попом и его очаровательной любовницей-кухаркой; с отрядом индейцев-вымогателей из племени сиу, которые только что победили пауни и теперь тащили на себе двадцать один скальп и показывали всем с особой гордостью; с любезным хозяином каравана, накормившим оголодавшего Джозефа Франкла обедом и давшим ему на дорогу муки.

В Плейсервилле, золотой стране Калифорнии, два проходимца с выгодой для себя продали ему сухой участок, некие торговцы продлевали кредиты все то время, пока длились бессмысленные поиски богатства, а сам Джозеф Франкл жил в заброшенной китайской лачуге, раскапывал золото и в конце концов нанялся на работу к другому изыскателю, тоже не особенно удачливому.

Все шло наперекосяк у Джозефа Франкла в этой Калифорнии – земле, которую он называет «прекрасной, но несчастливой страной».

И все это время жена Антония ждала в Висконсине его возвращения. У нее было слабое здоровье. Прошло три года. Слишком много для молодой женщины, которая плохо себя чувствует.

Часть 3
Долгие двери Джозефа Франкла

«Мы прибыли в лагерь на третий день с сильного дождя и грозы, так что накрыть ужин удалось с большим трудом. Я разливал чай и тут услыхал…»

Но мы никогда не узнаем, что услыхал Джозеф Франкл, ибо дневник обрывается сразу после того, как «тут услыхал…»

Перерывы его дневника прекрасны – словно долгие поэтические паузы, когда слышна невинность вечности.

Перед самым «…и тут услыхал…» он работал поваром в караване, который немало натерпелся от индейцев. С пауни выходила просто беда. Большинство их вообще не носили одежды. Бегали голышом, если за одежду не считать оружие, и на уме у них не было ничего хорошего.

«…и тут услыхал…»

Мы не узнаем никогда.

Он вернулся к своему повествованию у края Великих Равнин, и то, что он услыхал, навсегда исчезло.

Следующий перерыв в записях сделан умышленно. В Форт-Ларами он говорит: «Я не стану описывать конец моего пути до Солт-Лейк-Сити, ибо не могу припомнить чего-либо интересного».

Вот он в Солт-Лейк-Сити, записей в промежутке нет, а весь путь от Форт-Ларами (больше 400 миль) до Солт-Лейк-Сити был просто дверью, которую можно открыть и шагнуть внутрь.

Дневник Джозефа Франкла обрывается в горах Сьерра, когда он просыпается утром, заметенный снегом.

Антония ждала в Висконсине своего мужа, заметенного снегом Джозефа Франкла, волновалась, гадала, когда же он вернется.

Три долгих года.

Часть 4
Два чехословака похоронены здесь, в Америке

Наконец, Джозеф Франкл вернулся к Антонии – теперь ей двадцать три года. Наверное, она была очень счастлива. Наверное, обнимала его и плакала.

На некоторое время он остепенился, они родили еще пятерых детей, и Джозеф Франкл вернулся к жизни пражского музыканта. Давал уроки фортепьяно и пения в Уотертауне, штат Висконсин, служил директором Мендельсоновского певческого общества.

Проработав несколько лет окружным чиновником, он в 1869 году переехал в Крит, Небраска, в 1870-м открыл там бакалейную лавку, но дела шли плохо, так что в 1874-м, поддавшись неясному, но проклятому калифорнийскому наваждению, он оставил жену Антонию с кучей детей в Крите и снова отправился в Плейсервилль опять искать золото. Через годы после того, как утихла золотая лихорадка.

На этот раз по пути в Калифорнию он ничего не писал. Он просто туда отправился. И у него, конечно, опять ничего не вышло. Он даже поселился в той же китайской лачуге, где жил двадцать лет назад.

Не судьба Джозефу Франклу найти в Калифорнии удачу, и он решил двинуть к старшему сыну Фреду, который успел вырасти и жил теперь под Валла-Валла, Вашингтон, зарабатывая рубкой леса.

Фред был американским внуком чехословака, владельца пивоварни и стекольного завода. Как же далеко в этом мире разносятся семена крови.

Весной 1875 года Джозеф Франкл прошел от Плейсервилля до Портленда, Орегон, 650 миль пешком. У реки Коламбия он повернул направо и двинулся в Голубые горы, где жил его сын.

С работой в Вашингтоне было плохо, так что он, его сын и друг его сына решили отправиться в Калифорнию, где дела пойдут лучше (ох, нет!), так начался третий калифорнийский вояж Джозефа Франкла.

Они ехали на лошадях, но зима стояла холодная, и Фред, сын Джозефа Франкла, решил вернуться и доплыть до Калифорнии пароходом; отец и друг продолжили путь на лошадях.

Хорошо: на данный момент сын на пароходе, а отец на лошади едут в Калифорнию. Уже странно. История Джозефа Франкла вообще непроста.

В Орегоне Джозеф Франкл заболел: одиннадцать дней ничего не ел, несколько суток бредил. Я не знаю, что это был за бред, – наверное, там были индейцы и концертные залы. С попутчиком они растерялись – тот сперва искал его, потом отправился за подмогой. Несколько дней спустя Джозефа Франкла нашла поисковая бригада: он лежал мертвый лицом в снег и не казался особенно несчастным.

В бреду он, наверное, думал, что смерть – это Калифорния. Его похоронили в Форт-Кламате, Орегон, 10 декабря 1875 года, в исчезнувшей навсегда могиле. Так закончилось его американское детство.

Антония Франкл умерла в Крите, Небраска, 21 ноября 1911 года – и на этом закончились все ее ожидания.

Все, кого я встретил там, где не побывал

– У меня короткая линия жизни, – она говорит. – Черт с ней.

Мы лежим под одеялом. Сейчас утро. Она разглядывает свою ладонь. Ей двадцать три года; темные волосы. Она очень пристально разглядывает свою ладонь.

– Черт с ней.

Японские ловцы кальмаров теперь спят

Потому и забыл тем утром о бутылке – японские ловцы кальмаров уснули, а я думал о том, как они спят.

В час ночи перед сном я видел, как они ловят кальмаров. В Тихом океане подо мной стояли на якорях лодки, и на них сиял свет. Этим светом ловцы приманивали кальмаров. Четыре лодки японских ловцов кальмаров расположились точно, как звезды в небе. Своим собственным созвездием.

Потому я и забыл о бутылке. Думал про то, как до самого рассвета они ловят этих кальмаров и, может, пропустят перед сном один-два стаканчика. Надо было думать о бутылке, а не о спящих японских ловцах кальмаров.

Месяц назад я привез бутылку в Японию.

История довольно интересная. Однажды вечером, за пару недель до того, как я отправился из Сан-Франциско в Японию, мы сидели с друзьями в баре и придумали, что хорошо бы взять бутылку и насовать в нее записок, потом я отвезу ее в Японию и брошу в море.

Старый друг бармен принес очень крепкую пустую бутылку, где некогда обитало «драмбуи», и мы стали писать записки, пряча их друг от друга. Каждый сочинял послание, но держал при себе – затем, никому не показывая, опускал в бутылку; через пару часов в ней собралось тридцать пять или сорок записок. В тот вечер это напоминало срез вечернего американского бара.

Мой друг бармен заткнул бутылку пробкой и запечатал очень прочным сургучом, который носил с собой, поскольку работал еще каллиграфом и ставил именные сургучные печати под выведенными собственноручно прекрасными словами. Бутылку он запечатал профессионально. Пьяный и счастливый, я потащил ее домой.

Через пару недель я привез бутылку в Японию – бросить в море, где она поплывет по течению, может даже обратно в Америку, а лет через триста ее найдут и с любопытством рассмотрят, или, может, она просто разобьется о калифорнийские скалы, кусочки стекла упадут на дно, а свободные послания, проплавав свою короткую жизнь, превратятся в неразличимый осадок течения, что безымянно выпадает на прибрежные мели.

Пока все хорошо, однако утром, думая о том, как спят японские ловцы кальмаров, я забыл о бутылке и просто вышел из квартиры, которую мы с друзьями снимаем в Адзиро – мои друзья специально взяли напрокат лодку, чтобы отвезти бутылку далеко в море, бросить ее там, а потом порыбачить.

Моим японским друзьям понравилась история бутылки, и они захотели стать частью ее вояжа. На пристани, у дожидавшейся лодки, они спросили, где же бутылка.

Вид у меня получился изумленный – пришлось сказать, что я ее забыл, хотя на самом деле бутылка была теперь со спящими японскими ловцами кальмаров. На столе возле кроватей она ждала ночи, чтобы стать частью их созвездия.

Самый маленький снегопад в истории

Самый маленький снегопад в истории прошел час назад у меня во дворе. Примерно из двух снежинок. Я ждал, когда упадут другие, но не дождался. Снегопад был всего из двух снежинок.

Они упали с неба так же неловко и пикантно, как шлепались на задницы Лорел и Харди[1] – сами, если вдуматься, похожие на снежинки. Как будто Лорел и Харди, обернувшись снежинками, разыграли самый маленький снегопад в мире.

Долго же они летели с неба, эти две снежинки с перемазанными кремом физиономиями, и как же смешны их мучительные потуги сохранить достоинство в мире, который очень хочет отобрать его у них, ибо привык к большим снегопадам два фута, не меньше, и лишь хмурится, глядя на снегопад из двух снежинок.

Снежинки разыграли комедию и брякнулись на снег, оставшийся после дюжины снегопадов этой зимы, – нужно было подождать, и я высматривал в небе новые хлопья, пока не понял, что эти две снежинки и были снегопадом, как Лорел и Харди.

Я вышел во двор и стал искать. Я преклонялся перед мужеством, с каким эти двое умудрились сохранить лицо. Я искал их и мечтал, как положу снежинки в морозилку: там им будет удобно, там они найдут внимание, восхищение и восторг – все то, чего достойна их красота.

Вы никогда не искали две снежинки на зимней земле, покрытой снегом уже не один месяц?

Я более-менее представлял, куда они упали. Я искал две снежинки в мире миллиардов. И ведь мог на них наступить, а это не слишком приятная мысль.

Совсем скоро я понял, насколько безнадежна эта затея. Самый маленький в мире снегопад исчез навсегда. Его не отличить ни от чего другого.

Остается радоваться, что уникальное мужество этого двухснежинкового снегопада как-то живет в мире, где таким вещам не всегда рады.

Я вернулся в дом, бросив в снегу Лорела и Харди.

Змеиная история Сан-Франциско

Если задуматься о Сан-Франциско, вряд ли кому в голову придут змеи. Туристский же город – люди ездят поглазеть на французские батоны. Не нужны им в Сан-Франциско змеи. Если бы они знали, что вместо французских булок им подсунут змей, сидели бы дома, во всей остальной Америке.

Но туристы могут спать спокойно. Я знаю только одну змеиную историю Сан-Франциско.

Когда-то я дружил с очень красивой китаянкой. Она была необыкновенно умна, а на отличной фигуре сильнее всего выступали груди. Большие и прекрасной формы. Груди цвели пышным цветом и снимали урожай внимания всюду, где бы она ни появилась.

Интересно, что в этой женщине меня больше привлекал ум, а не тело. Ум вообще очень меня возбуждает, а она была умнее чуть ли не всех моих знакомых.

Любой другой таращился бы на грудь, я же вглядывался в ее ум, аналитический и архитектурно четкий, как свет зимних звезд.

Какое отношение интеллект прекрасной китаянки имеет к сан-францисским змеям, спросите вы сейчас, повышая градус нетерпения.

Однажды мы с ней заглянули в магазин, где торговали змеями. Нечто вроде сада рептилий; мы без особой цели гуляли по Сан-Франциско и случайно наткнулись на эту змееводческую нору.

Ну, зашли.

Магазин заполняли сотни змей.

Змеи были всюду, куда ни посмотри.

В этой лавке после того, как человек замечает, я бы даже сказал – сразу после того, как он замечает змей, он замечает и вонь змеиного дерьма. Насколько я помню – хотя, если вы серьезно изучаете змей, не стоит особо молиться на мои слова, – так мог пахнуть труп ленивого и сладкого пирога-утопленника размером с хороший фургон; хотя запах и не был настолько ужасен, чтобы сразу бежать из магазина.

Нас очаровал этот грязный змеюшник.

Почему хозяева не убирают за своими змеями?

Змеи не любят жить в собственном дерьме. Им бы забыть эту проклятую богом лавчонку. Вернуться туда, откуда пришли.

В грязной змеиной лавке собрались змеи из Африки, Южной Америки, Азии – со всего мира, и теперь лежат в дерьме. Им нужен билет на самолет в один конец.

В центре змеиного кошмара стояла огромная клетка с очень тихими белыми мышами, чья судьба, наверное, – стать в конце концов лавочной вонью.

Разглядывая змей, мы с китаянкой обошли магазин. В аду рептилий было интересно и жутко одновременно.

В конце мы остановились у ящика с двумя кобрами, и обе змеи уставились на ее груди. Змеиные головы только что не прижались к стеклу. Точно как в кино, только в кино не крутят вонь змеиного дерьма.

Китаянка была не очень высокая, примерно пять футов и дюйм. Две вонючие кобры пялились на ее груди всего в паре дюймов от своих голов. Может, поэтому мне всегда нравился ее ум.

Футбол

Честь, которую ему оказали, послав на всеамериканский чемпионат по футболу, осталась с ним на всю жизнь. В двадцать два года он погиб в автокатастрофе. Хоронили его под дождем. В середине службы священник похоронной службы забыл, о чем говорит. Все стояли у могилы и ждали, когда он вспомнит.

Вспомнил.

– Этот молодой человек, – сказал священник, – играл в футбол.

Таксопарк ледникового периода

Горы в Монтане бесконечно меняются: от минуты к минуте, ничего не бывает прежним. Так работают солнце, ветер и снег. Так играют облака и тени.

Я опять смотрю на горы.

Время нового заката. На этот раз – приглушенного. Выходя из дому и направляясь сюда, в комнату, что уселась под крышей красного амбара, а в ней к большому окну с видом на горы, я ждал совсем иного заката.

Я предполагал увидеть чистый резкий закат, аналитичный в своем понимании этого первого в долине снежного осеннего дня.

…10 октября 1977 года.

Вчера, когда мы ложились спать, падал снег, но теперь закат меняется снова, от минуты к минуте, примеряя другой характер. Приглушенность уступает место туманной резкости, что будто нож, который умеет резать что-то одно, а другого не умеет. Режет персик, но не режет яблоко.

В городке жила потрясающая бабуля – она командовала таксопарком, в котором вряд ли наберется две машины. Можно сказать, таксопарк состоял из одного такси с хвостиком, и это будет недалеко от истины.

Короче, год назад она везла меня из города – в тот день высокие белые облака заключили сделку с резким июньским солнцем, дела у них пошли хорошо, и потому свет в горах мелькал быстро и напряженно.

Мы, конечно, говорили о ледниковых периодах.

Бабуля обожала разговоры о ледниковых периодах. Это была ее излюбленная тема. А покончив с ледниковыми периодами, она переключилась на бегущий по горам световой узор.

– …ледниковые периоды! – воскликнула она, театрально подводя черту под ледниковыми периодами. Потом заговорила мягче. – Эти горы, – добавила она. – Я живу здесь больше полувека, миллион раз смотрела на горы и ни разу не видела одинаковых. Всегда разные, всегда меняются.

Когда бабуля заговорила о горах, они были одни, а когда замолчала – совсем другие.

Кажется, именно это я хочу сказать о закате.

– Разный, меняется.

Карповый храм

Пятничными вечерами в Сибуе закрываются бары и народ, смеясь и лопоча по-японски, выдавливается на улицы, словно пьяная и счастливая зубная паста.

Поток машин очень плотный, все такси заняты. Хорошо известно, что пятничными и субботними вечерами поймать в Сибуе такси очень трудно. Иногда и вовсе невозможно, если только судьба или прямое вмешательство богов не сберегут для вас машину.

Я в Сибуе, посреди этой гигантской японской гулянки. Домой можно не спешить, ведь я живу один. В номере меня ждет пустая кровать, похожая на мост через одинокий и односпальный сон.

Вот и стою, мирный, как банан, и весьма в этой всеяпонской толпе на него похожий. В потоке, что ползет еле-еле, все такси заняты. Вдалеке виднеются свободные машины, но их всякий раз перехватывают, едва они подъезжают поближе.

Мне все равно.

Мне торопиться некуда – в отличие от множества юных любовников, что рвутся навстречу счастливому и пьяному траху.

Пусть такси достаются им.

Пусть получат мое благословение.

Я тоже был когда-то молод.

Но тут я замечаю, как приближается машина; все любовники смотрят в сторону, и я машинально поднимаю руку, подзывая такси к себе. Не то чтобы мне нужна машина. Просто бессознательно. Очень мне надо уводить такси у них из-под носа.

Когда человек размышляет таким образом, машина, конечно, останавливается, и я залезаю внутрь. Доброта хороша в меру. Такси явно принадлежит водителю: интерьер говорит много о его характере и профессиональной гордости за то, что он водит не чью-то машину, а свою собственную.

Я объясняю по-японски, куда ехать, и мы трогаемся. Я не успел прийти в себя оттого, что такси вообще остановилось, и потому только через минуту до меня доходит, какая машина мне досталась. Оказавшись внутри, я соображаю, что она совсем не похожа на другие, которые тоже не скрывают хозяйских вкусов.

Чуть позже меня, как говорится, осеняет – прямо в Сибуе, в плотном после закрытия баров потоке машин. Я не в такси. Я в карповом храме. Машину заполняют карпы – на рисунках, фотографиях и даже на картинах маслом. Два карпа устроились у заднего сиденья на картинах с золочеными рамами. По одному у каждой дверцы.

Карпы плавают по всему такси.

– Карп, – говорю я по-английски, надеясь, что это слово для водителя имеет смысл. Не знаю я, как будет карп по-японски.

– Хай, – отвечает таксист – это «да» по-японски. Подозреваю, он знает, как называется карп на всех земных языках, даже на эскимосском, хотя там нет никаких карпов, а только айсберги. Этот человек действительно любит карпов.

Я с интересом его рассматриваю.

Радостный живчик.

В Японии, вспоминаю я, есть поверье, будто карп приносит удачу, и вот я плыву в передвижном карповом храме, то выныривая, то погружаясь обратно в японский любовный поток. Все сходится. Юные любовники вокруг нас рвутся в своих машинах к наслаждению и страсти. Мы плывем среди них, как сама удача.

Мясо

Человек смотрит на мясо. Он смотрит на мясо так пристально, что все вокруг стало тенью миража.

У него на пальце обручальное кольцо.

На вид ему чуть за шестьдесят.

Он хорошо одет.

Совершенно невозможно догадаться, почему он так пристально смотрит на мясо. Мимо по тротуару идут люди. Он их не замечает. Иногда им приходится его обходить.

Его интересует только мясо.

Он неподвижен. Руки прижаты к бокам. Лицо ничего не выражает.

Сквозь открытую дверь рыночного холодильника он пристально смотрит на свешивающиеся с крюков половинки говяжьих туш. Они выстроились в ряд, словно холодное красное домино.

Я прохожу мимо и оглядываюсь, потом мне хочется узнать, почему он тут стоит, я разворачиваюсь и шагаю назад, опять мимо него, стараясь разглядеть, что же он там увидел.

Должно же там что-то быть, но я ошибаюсь – уже в который раз в этой жизни.

Ничего, только мясо.

Зонтики

Никогда не понимал зонтиков, ведь я никогда не боялся промокнуть. Зонтики – вечная моя загадка, и я не знаю, почему они возникают всякий раз перед самым дождем. Все остальное время их нет на картине, как будто их не существует вовсе. Наверное, зонтики живут сами по себе в маленьких квартирках на окраине Токио.

Неужели зонтики знают, когда пойдет дождь? Ведь люди этого не знают точно. Человек из бюро погоды говорит, что завтра пойдет дождь, но он не идет, и вы не найдете в округе ни одного из этих проклятых зонтиков. Потом человек из бюро погоды говорит, что день будет ясным, и вдруг, куда ни посмотри, – зонтики, а через пять секунд уже льет как из ведра.

Кто они, эти зонтики?

Смерть в Канаде

Здесь, в Токио, о сегодняшнем дне почти нечего сказать. Я кажусь себе тупым, как ржавый нож на кухне монастыря, заросшего бурьяном и брошенного двести лет назад, когда обитателям наскучило читать молитвы и они, перебравшись в другое место, начали там новую жизнь, которая и свела их потом в могилу, впрочем, все там будем.

В Канаде пять секунд назад кто-то умер во сне. Совсем легкая смерть. Человек просто не встанет утром. В Японии его смерть не откликнется никак, ведь никто о ней не узнает – ни один японец из 114 миллионов.

Послезавтра канадского покойника похоронят. По всем стандартам, погребение пройдет скромно. Священнику будет трудно не отвлекаться от церемонии. Он вместо похорон, пожалуй, предпочел бы заняться чем-нибудь поинтереснее.

Он чуть ли не злится на мертвеца, что разлегся в дешевом гробу в нескольких футах от его ног. В какой-то миг священнику хочется схватить его и потрясти, как напроказившего ребенка, но голос забубнит дальше:

– Все мы лишь частица бренной плоти на опасном пути от рождения к… – он переводит взгляд на мертвеца, стараясь удержать свои руки от… – …смерти.

Через пару часов, когда покойника благополучно засыплют землей, священник вернется домой и, заперев двери кабинета, выпьет полный стакан хереса.

Все это никак не отзовется в Японии. Никто даже не узнает.

В Киото сегодня вечером кто-то умрет во сне. Прямо в постели – повернется на другой бок и умрет. Тело постепенно остынет, и Канада не объявит национальный траур.

Осенний сбор форели

Время идти на рыбалку…

Опять октябрь, жди меня, Монтана, я опять уезжал, а теперь вернулся, жди меня, Япония, и т. д., жди меня, Скалистый хребет. Записывая все это, я думаю о слове «жди». Я думаю, оно родственник слову «дожди». У них так много общего. Начинаются дожди, и что еще остается, только жди и жди, когда же они кончатся, минуты, часы или дни.

Для осенней рыбалки мне нужны новая лицензия, приманки и крючки, и я отправляюсь в рыболовный магазин обновлять в себе рыболова.

Я люблю рыболовные магазины.

Они – храмы детской романтики, я провел в них тысячи часов, преклоняясь перед могуществом удочек и спиннингов, что, будто религия, ведут нас к рекам, озерам и рыбалке в страну Фантазию, где я поймаю все капли воды на этой планете.

Весь следующий день я готовлюсь к рыбалке. Я выбираю сем с половиной футовую удочку и решаю попытать счастья в горном ручье.

Я достаю высокие сапоги и рыболовную куртку.

Я решаю, какие возьму с собой приманки. Моя японская жена украдкой, но внимательно наблюдает за приготовлениями, которыми я занят с таким неприкрытым энтузиазмом.

Я уже у порога, пора идти на рыбалку, и тут она говорит:

– Не забудь «клинексы».

– Что? – спрашиваю. Я ловлю рыбу уже треть века, и «клинексы» никогда не имели отношения к моей рыбалке.

– Возьми с собой «клинексы».

– Что?

Я занимаю четкую оборонительную позицию и пытаюсь разобраться с этим совсем новым аспектом рыбалки, который никогда раньше не приходил мне в голову.

– Вдруг ты чихнешь.

Я задумываюсь.

И вправду.

Школа Гармоники

В какой-то случайный миг, словно быстрая птица, нежданное и зачарованное наваждение вдруг влетело ко мне в мысли, посидело чуть-чуть на ветках разума, поглядело на меня с довольным видом и улетело, чтобы позже вернуться столь же ненадолго. Оно всегда возвращается.

Другими словами – Школа Гармоники!

Сон наяву: школа, где все играют на гармониках – ученики, учителя, директор, вахтер и столовский повар.

У каждого своя гармоника, все играют с той минуты, когда школа открывается, и до закрытия. Школа Гармоники – отличная школа, в ней учат единственному предмету – игре на гармонике, а после уроков ученики несут гармоники домой, чтобы делать домашние задания.

В Школе Гармоники нет ни футбольной, ни баскетбольной, ни бейсбольной команд. Зато есть гармонические команды, которые с радостью ввязываются в любые состязания и никогда не проигрывают.

В первый школьный день, каждый сентябрь, новички получают гармоники, а в последний – выпускники уносят гармоники с собой: гармоники – это их аттестаты.

Вокруг Школы Гармоники растут прекрасные зеленые деревья, с сентября по июнь в листьях носится гармонический ветерок, а сама школа слышна за многие мили.

Эту совершенно особую концепцию образования можно назвать Школой Гармоники, и никак иначе.

Зимний отпуск

Еду в город: могилы обернулись припорошенным ветром и теперь мягко закручиваются на другой стороне дороги, но бояться нечего. Обычный в Монтане зимний день проходит мимо кладбища, на котором нет сейчас других знаков препинания, кроме торчащих из снега пластмассовых цветов.

Кладбище современное, без крестов и надгробий. Спроектировано грамотно, как холодильник, со вкопанными в землю железными колышками: о том, что это кладбище, напоминают лишь пластмассовые цветы и запорошенный ветер, что дует с могил и ластится к дороге. Спустившись с гор, ветер помогает могилам оторваться от якорей серьезности.

Еду мимо: и чудится мне, что могилы почти шалят, они рады оторваться от швартовов, портов приписки, морских графиков и груза молчания.

В этот зимний день могилы свободны – и счастливы.

Назначение

Телефону незачем звонить в воскресенье среди ночи, да еще так долго.

Кофейня совсем закрыта.

Здесь продают кофе не чашками, а фунтами, так что некому сидеть, попивая, и ждать телефонного звонка.

Здесь жарят кофейные зерна и продают их либо прямо так, либо молотыми, как пожелаете, смотря зачем вам нужна чашка кофе, чего вы ждете от кофейных зерен. Может, вы предпочитаете Шекспира. А кого-то интересуют Лорел и Харди.

Но телефон все звонит.

Кофейня пуста, не считая кофежарочного аппарата, чье истинное назначение, судя по виду, – нечто средневековое, далекое от жарки кофейных зерен, какая-нибудь пакость из девятого века.

Рядом ждут прожарки безмолвные мешки кофейных зерен. Они прибыли из Южной Америки, Африки, из каких-то таких краев, далеких, загадочных – однако не таких загадочных, как телефонные звонки. Кофейня закрылась в шесть вечера.

В субботу.

Сейчас два ночи.

Воскресенье.

Телефон все звонит.

Кто там, на другом конце провода? О чем думает этот человек, слушая, как звонит телефон в пустой кофейне, где никто не снимет трубку до восьми утра понедельника? Пока звонит телефон, он сидит или стоит? Это мужчина или женщина?

Одно, по крайней мере, мы знаем точно: человек нашел себе занятие.

Безвозвратная печаль ее «спасибо»

Она не пропадет. Я не позволю ей пропасть. Я не хочу потерять ее навсегда, ведь, честно говоря, я – один из немногих людей на этой планете, которым, черт подери, есть до нее дело, кроме разве что друзей и родственников, если они у нее есть.

В стране, населенной 218 миллионами американцев, я – единственный американец, который о ней думает. Больше о ней не думает никто – ни в Советском Союзе, ни в Китае, ни в Норвегии, ни во Франции

…ни на целом Африканском континенте.

На станции Харадзюку я ждал поезда, который по ветке Яманотэ довезет меня домой в Синдзюку. Платформа повернута к роскошному зеленому холму: густая высокая трава, много деревьев и кустов – такое видеть в Токио всегда приятно.

Я не помню, ждала ли она вместе со мной поезда, хотя наверняка да, ждала, может даже стояла рядом – потому я и пишу сейчас эту историю.

Подошел поезд на Синдзюку.

Тоже зеленый, но не роскошный и почти тропический, как холм рядом со станцией. Этот поезд как-то металлически износился. Выцвел, точно мечты старика о той давней весне, когда он, кажется, был даже молод и впереди открывалось все, что теперь сзади.

Мы вошли в поезд.

Все места заняты, нам пришлось стоять, и тут я обратил на нее внимание: высокая для японки, примерно пять футов семь дюймов. На ней было простое белое платье, и во всем чувствовалась очень спокойная, почти безмятежная печаль.

Сперва ее рост и печаль захватили внимание, потом за те шесть или семь минут, пока состав ехал до Синдзюку, она завладела всеми моим сознанием и по сей день остается в этом важном месте, чему свидетельство эти строчки.

На следующей остановке сидевший передо мной мужчина встал, и место освободилось. Я чувствовал: она ждет, когда сяду я, но я стоял. Стоял и ждал, когда сядет она. Рядом никого не было, так что я очевидно уступал ей место.

Я слал ей мысли: «Пожалуйста, садитесь. Я хочу, чтобы вы сели». Но она все так же стояла рядом и глядела на свободное место.

Я уже собрался показать на сиденье и сказать по-японски «дозо», что значит «пожалуйста», но тут мужчина на соседнем месте подвинулся, занимая свободное и освобождая свое, и она опустилась туда, где он сидел раньше, но перед тем обернулась ко мне и сказала по-английски «спасибо». Прошло не больше двадцати секунд с того мгновения, когда передо мной освободилось место и женщина уже опустилась на соседнее.

Из-за маленького, но сложного балетного па моя голова зазвенела, будто колокол, затонувший в Тихом океане из-за подводного землетрясения, что проломило океанское дно и погнало приливную волну к ближайшему берегу, возможно за тысячу миль – в Индию.

Колокол звенел безвозвратной печалью ее «спасибо». Никогда раньше это слово не звучало для меня так грустно. Прошло время, и землетрясение, всколыхнувшееся от этого слова, утихло, но меня до сих пор колотит сотней афтершоков.

«Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, – снова и снова колотилось у меня в голове, – спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо».

Я разглядывал ее весь короткий путь до станции Синдзюку. Она достала книгу и начала читать. Не могу сказать, что это за книга. Философия или дешевый роман – не знаю. Я представления не имею, насколько та женщина умна, но теперь, когда она читала книгу, я мог смотреть на нее открыто, а она – не чувствовать неловкости.

Она ни разу не подняла взгляда от книги.

На ней было простое белое платье, думаю, недорогое. Думаю, оно совсем дешевое. Подчеркнуто простой фасон, а материал совсем скромный – и качеством, и плотностью. Платье было простым не потому, что так модно. Оно было по-настоящему простым.

На ней были совсем дешевые белые клеенчатые туфли, как будто со склада уцененной обуви.

На ней были розовые выцветшие носки. Мне стало грустно. Сколько раз я глядел на пару носков и никогда не грустил, но в эту секунду мне стало очень грустно, хотя моя печаль составляла разве что одну миллионную печали ее «спасибо». По сравнению с ее «спасибо» носки были самым счастливым днем в моей жизни.

И всего одно украшение – красное пластмассовое колечко. Вроде тех, что находят в коробке с кукурузными хлопьями.

Наверное, была и сумочка – из чего-то же она вытащила книгу, ведь она не держала ее в руках, когда садилась, и карманов на платье не было, – но я не помню никакой сумочки. Может, просто не уместилась в голове.

У каждой живой системы свои пределы.

Ее сумочка вышла за пределы моей жизни.

Если говорить о годах и внешности, то, как я уже писал, в ней было пять футов семь дюймов, много для японки, и она была молода и печальна. Возраст – от 18 до 32 лет. У японок его трудно определить.

Она была молода, печальна, и я никогда не узнаю, куда она уехала, сидя в этом поезде и читая книгу, когда я вышел на станции Синдзюку – вместе с ее «спасибо», что вечным призраком будет звенеть у меня в голове.

Без разрешения не охотиться

21 октября 1978 года. Вчера я не делал ничего. Похоже на пьесу для заросшего бурьяном пустыря, где через сто лет после моей смерти построят театр и ее разыграют актеры, чьи прадеды еще не родились на свет. Если бы я вел дневник, вчерашняя запись выглядела бы примерно так.

Дорогой мой дневник, завтра первый день охотничьего сезона, и сегодня я повесил табличку «не охотиться», поскольку не хочу, чтобы эти люди приезжали на фургонах с луизианскими номерами и стреляли в моем дворе лося.

Еще я ходил на вечеринку. Настроение было мерзким, встал я не с той ноги и потому раз сорок повторил пять одних и тех же занудных фраз сорока разным, ни о чем не подозревавшим и ни в чем не повинным людям. За три часа я обошел их всех, к тому же делая между фразами длинные перерывы.

Одна фраза была бессвязным комментарием к посланию президента Сенату. Заменив неустойчивую монтанскую климатическую модель традиционной калифорнийской, я сотворил из того, что вышло, метафору инфляции.

Мои слова не имели абсолютно никакого смысла, и когда я их договаривал, меня не просили развить мысль. Мне сообщали, что хотят вина, и, извинившись, уходили, хотя вина в их бокалах было и так предостаточно.

Еще я всем говорил, что видел у себя во дворе лося – прямо из окна кухни. Подробности не излагал. Просто стоял и смотрел на собеседника, пока тот терпеливо ждал, не добавлю ли я чего-нибудь о своем лосе, но это было все.

Маленькая пожилая леди вспомнила, что ей нужно в туалет. Вечеринка продолжалась, и всякий раз, когда я оказывался поблизости, эта леди отчаянно бросалась в разговор с ближайшим гостем.

Кто-то из тех, кому я рассказал свою лосиную историю, спросил:

– Тот самый лось, о котором вы говорили вчера?

Вид у меня стал слегка ошарашенный, но я ответил:

– Да.

Ошарашенность на моем лице медленно сменилась безнадежным смущением.

Кажется, я теряю разум. Он превращается в черепно-мозговую свалку. Там уже гора ржавых консервных банок размером с Эверест и миллион драндулетов, которым только и ехать что на свалку у меня между ушами.

Я проторчал на вечеринке три часа, хотя мне показалось, не меньше светового года однофразных лосиных историй.

Потом я вернулся домой и стал смотреть по телевизору «Остров фантазий». Началась реклама, и я схватился за последний шанс настроить душу и нервы – позвонил другу в Калифорнию. Мы сдержанно поболтали, пока не кончилась реклама. Ему было не особенно интересно со мной разговаривать. С бо€льшим интересом он занялся бы чем-то другим.

Пока мы, словно из зыбучего песка, выдирались из нашей беседы, я раздумывал, что он будет делать, когда повесит трубку. Может, нальет себе чего покрепче или, позвонив кому поинтереснее, расскажет, каким я стал занудой.

Уже собравшись заканчивать нашу тысячемильную болтовню, я сказал:

– Вот так, пишу и рыбачу. За неделю семь новых рассказиков.

– Кому это надо? – ответил друг. И был прав.

Я собрался было сказать, что видел у себя во дворе лося, но передумал. Сохраню для следующего раза. Нельзя так сразу тратить свой лучший материал. Нужно думать и о будущем.

Открыто

Когда-то она стала хозяйкой китайского ресторана, и далось ей это нелегко. Кажется, она вложила в дело все, что заработала за целую жизнь. Раньше тут никакого ресторана не было, и ей пришлось начинать с нуля: на этом месте располагался итальянский магазин мужской одежды, который много лет обслуживал только пожилых клиентов. Клиенты умерли, и магазин закрылся.

Тогда появилась эта женщина и сделала из него китайский ресторан. Мрачные темные костюмы она поменяла на жареный рис и чау-мейн.

Она – это маленькая китаянка средних лет, когда-то очень симпатичная, а может, даже красивая. Свой ресторан она оформила сама. Уютный маленький мирок отвечал ожиданиям китайского нижнесреднего класса. Яркие, веселые китайские фонарики, недорогие свитки с птичками, стеклянные безделушки из Гонконга.

Она переделала все: потолок пониже, на стены панели, на пол ковролин. Еще – и немалое еще – кухня и два туалета. Вместе получилось недешево.

Она вложила в ресторан все свои сбережения, надеясь на лучшее, а наверное – и молясь о лучшем. К сожалению, вышло по-другому. Кто знает, почему разоряются рестораны? В нем была вкусная еда и нормальные цены, хорошее место, всегда много пешеходов, но люди не хотели там есть.

Я заглядывал в ресторан несколько раз в неделю и подружился с хозяйкой. Она оказалась приятной женщиной. На моих глазах ресторан медленно увядал. Бывало так, что, пока я ел, туда заглядывали всего два или три человека. А иногда и вообще никто.

Постепенно она взяла в привычку подолгу смотреть на дверь. Сидела среди пустых столов за пустым столом, смотрела на дверь и ждала посетителей, которые так и не приходили.

Она жаловалась мне.

– Не понимаю, – говорила она. – Такой хороший ресторан. Столько народу ходит мимо. Просто не понимаю.

Я тоже не понимал и, пока ел, становился ее тенью – так же смотрел на дверь, надеясь, что посетители придут.

Она повесила на окно огромную табличку ОТКРЫТО. Но поздно – уже ничего не могло помочь. На несколько месяцев я уехал в Японию. А когда вернулся, ресторан был закрыт. Ее время кончилось – пока она смотрела на дверь, та заросла паутиной.

Я не видел ее почти два года, затем в один прекрасный день мы столкнулись на улице. Поздоровались, она спросила, как у меня дела; я ответил, что хорошо, и она сказала, что у нее тоже.

– Вы ведь знаете, я закрыла ресторан, – добавила она.

Затем отвернулась и махнула рукой вдоль улицы, туда, где в двух кварталах от нас, ломая безликость всего района, выступала вперед неоновая вывеска. Она сообщала, что ниже находится похоронное бюро «Адамс и Уайт».

– С тех пор, как закрылся ресторан, я работаю у Адамса и Уайта, – сказала женщина, голос ее звучал совсем безнадежно, и вдруг она показалась мне маленькой испуганной девочкой, которая, едва проснувшись от страшного сна, торопится пересказать его, пока видение живо настолько, что дитя не может отличить его от реальности.

Пауки в доме

Осень. Пауки в доме. Они пришли перед холодами. Они пришли на зимовку. Я не возражаю. На улице холодно. Я люблю пауков и рад им. В моей книге им самое место. Я всегда любил пауков, даже когда был маленьким. Боялся других – мальчишек, например, а пауков не боялся.

Почему?

Не знаю – потому что вот так вот. Может, в прошлой жизни я сам был пауком. А может, и нет. Кому какое дело? За окном воет ветер, а паукам в моем доме тепло. Кому они мешают? Будь я мухой, может, и задумался бы, но раз я не муха, то не о чем говорить.

…и славные пауки попрятались от ветра.

Близкие мертвые друзья

Однажды в своей жизни он понял, что близких мертвых друзей у него больше, чем живых. Впервые об этом подумав, он решил проверить, так ли это, и за полдня, словно страницы телефонного справочника, перевернул в голове тысячи людей.

Оказалось – так, и непонятно было, что ему теперь чувствовать. Сперва он загрустил. Потом грусть медленно перешла в бесчувствие, и он почувствовал себя лучше, это как не чувствовать ветра, что дует в ветреный день.

Твоя душа далеко,

Там нет ветра.

Что вы собираетесь делать с 390 фотографиями рождественских елок?

Не знаю. Но это казалось необходимым в январе 1964 года, и два человека со мной согласились. Один пожелал остаться неизвестным, значит, так тому и быть.

Наверное, мы еще не пришли в себя после убийства президента Кеннеди. Возможно, это как-то соотносилось с фотографиями рождественских елок.

Рождество 1963 года было ужасным – весь декабрь, неделю за неделей, словно тоннель скорби, горели по всей Америке фонари спущенных флагов.

Я жил тогда один в очень странной квартире – хозяева уехали в Мексику, оставив меня присматривать за птицами. Каждый день я их кормил, менял воду и по мере надобности пылесосил вольер.

Рождественский ужин я съел в одиночестве. Сжевал пару хот-догов, бобы и выпил бутылку рома с кока-колой. Получилось Рождество отшельника, и убийство президента Кеннеди стало птицей, которую мне каждый день полагалось кормить.

Я пишу об этом Рождестве только для того, чтобы как-то вставить в психологические рамки 390 фотографий рождественских елок. Без серьезной причины человек в такое не полезет.

Поздно вечером я возвращался с Ноб-Хилла из гостей. Перед этим мы сидели за столом и чашку за чашкой пили кофе, пока наши нервы не стали как у львов.

Я ушел от них примерно в полночь и шагал теперь домой по темной и тихой улице, пока вдруг не заметил у пожарного крана брошенную рождественскую елку.

С ободранными регалиями она лежала тоскливо, будто мертвый солдат после проигранной битвы. А неделю назад была героем.

Потом я заметил другую рождественскую елку, полупридавленную машиной. Кто-то оставил ее посреди улицы, и машина случайно на нее наехала. Слишком далеко от восхищенного обожания детей. Ветки запутались в бампере.

В это время года жители Сан-Франциско выкидывают рождественские елки – оставляют их на улицах, пустырях, везде, где только можно от них отделаться. Дорога от Рождества.

Печальные и заброшенные рождественские елки всерьез засели у меня в голове. Они отдали все, что могли, этому убийственному Рождеству, за это их вышвырнули из домов, и они валяются теперь посреди улиц, словно бомжи.

Шагая сквозь начало нового года домой, я видел их не один десяток. Иногда люди просто выталкивали рождественские елки за дверь. Друг рассказал, как шел 26 декабря домой и вдруг мимо его уха просвистела елка, а рядом хлопнула дверь. Могло и убить.

Другие выкидывали рождественские елки тайно и умело. В тот вечер я почти видел, как человек выставляет елку, но не вполне. Эти люди незаметны, как Скарлет Пимпернель. Я почти слышал, как они выбрасывают елку.

Я свернул за угол – посреди улицы лежала рождественская елка, рядом никого. Есть же умельцы делать благородно все, за что ни возьмутся.

Вернувшись домой, я снял трубку и позвонил другу – он фотограф и неплохо улавливает странные энергии двадцатого века. Был без малого час ночи. Друга я разбудил, голос его убегал из сонного плена.

– Кто это? – спросил он.

– Елки, – ответил я.

– Что?

– Рождественские елки.

– Это ты, Ричард? – спросил он.

– Ага.

– А что с ними?

– Рождество – это мишура, – сказал я. – На улицах сотни рождественских елок, давай их сфотографируем. Выкинутые елки покажут все отчаяние и заброшенность Рождества.

– Что ж, можно и так, – согласился он. – Начну завтра в обед.

– Снимай их как погибших солдат, – сказал я. – Не трогай, и не надо, чтобы позировали. Как упали, так и снимай.

На следующий день весь обеденный перерыв мой друг фотографировал рождественские елки. Он тогда работал в «Мейсиз», оттуда и начал, потом поднялся на Ноб-Хилл, свернул в Чайна-таун, и там тоже снимал рождественские елки.

1, 2, 3, 4, 5, 9, 11, 14, 21, 28, 37, 52, 66.

Я позвонил ему вечером:

– Как идут дела?

– Прекрасно, – ответил он.

На следующий день в обеденный перерыв он наснимал еще больше рождественских елок.

72, 85, 117, 128, 137.

В этот вечер я позвонил ему опять:

– Как идут дела?

– Лучше некуда, – ответил он. – Уже почти сто пятьдесят.

– Продолжай в том же духе. Сам я был занят: искал машину, чтобы в субботу и воскресенье поездить и еще поснимать рождественские елки.

Я считал, мы должны сделать хорошую выборку того, что может предложить Сан-Франциско в смысле брошенных рождественских елок.

Человек, на следующий день возивший нас, пожелал остаться неизвестным. Он боится потерять место или столкнуться с финансовым и социальным давлением, если вдруг выяснится, что в тот день он работал вместе с нами.

В то утро, фотографируя брошенные рождественские елки, мы объездили весь Сан-Франциско. Свой проект мы претворяли в жизнь, как троица революционеров.

142, 159, 168, 175, 183.

Проезжая по улицам, мы замечали рождественскую елку – скажем, перед симпатичным домом на Пасифик-Хайтс или у итальянской бакалеи на Норт-Бич. Мы резко останавливались, выскакивали из машины, мчались к елке и быстро фотографировали ее под разными углами.

Простые люди Сан-Франциско, наверное, думали, что мы не в своем уме, психи. Мы были классической помехой дорожному движению.

199, 215, 227, 233, 245.

На Потреро-Хилл мы встретили поэта Лоуренса Ферлингетти – он выгуливал там собаку. Ферлингетти заметил нас в ту минуту, когда, выскочив из машины, мы спешно фотографировали упавшую на тротуар рождественскую елку.

277, 278, 279, 280, 281.

Проходя мимо, он спросил:

– Снимаете рождественские елки?

– Примерно, – ответили мы и параноически подумали: «Откуда он знает?» Мы надеялись сохранить все это в строжайшем секрете. Мы не сомневались, что делаем хорошее дело, но пока оно не закончено, нужна хорошая доза осторожности.

И вот день прошел, и число снимков рождественских елок переползло за отметку 300.

– Может, хватит? – спросил Боб.

– Еще немного, – сказал я.

317, 332, 345, 356, 370.

– А теперь? – спросил Боб.

Мы опять проехали через весь Сан-Франциско, остановились на Телеграф-Хилл и теперь спускались но сломанной лестнице к пустырю за проволочным забором, куда кто-то выкинул рождественскую елку. В ней была жертвенность святого Себастьяна – стрелы и все такое.

– Еще немного, – сказал я.

386, 387, 388, 389, 390.

– Теперь уж точно хватит, – сказал Боб.

– Пожалуй, – согласился я.

Мы были счастливы. Стояла первая неделя 1964 года. Странное время Америки.

Тихий океан

Дожидаясь сегодня на платформе Синдзюку поезда линии Яманотэ, я думал о Тихом океане.

Не знаю почему, но я думал о том, как Тихий океан всасывает и пожирает самого себя, океан съедает себя, становится все меньше и меньше, он уже почти как Род-Айленд, но съедается дальше, становится меньше и меньше, неутолимый аппетит, меньше и меньше, тяжелее и тяжелее, вся тяжесть Тихого океана во все меньшем и меньшем объеме, и вот Тихий океан собран в капле весом триллионы тонн. Тут пришел поезд и, должен вам сказать, – вовремя.

Я оставил Тихий океан на платформе под конфетной оберткой.

Еще одна техасская история с привидением

Она нежно расправляет его волосы рукой. Она нежно гладит его лицо рукой. История с привидением. Началась в 1930-е годы в Западном Техасе, ночью, среди холмов, в большом доме, полном спящих людей, а закончится в 1970-х на пикнике, где соберутся люди уже немолодые.

Она стоит у его кровати. Ему пятнадцать лет, и он почти спит. Она открывает дверь и заходит в комнату. Открывает дверь совсем беззвучно. Подходит неслышно. Половицы не скрипят. Он почти спит и потому не боится. Она – старая женщина в аккуратной ночной сорочке. Останавливается рядом. Волосы падают до пояса. Седые с бледно-русыми прядями, словно их когда-то опалил огонь. Это все, что осталось от златокудрой блондинки 1890-х годов… возможно, первой красотки Западного Техаса, окруженной кучей поклонников.

Он смотрит на нее.

Он знает, что она привидение, но уже засыпает и потому не боится. В тот день он забросал на чердак двенадцать часов сена. Мускулы ноют от прекрасной усталости и превратились в абстракцию.

Она нежно касается его волос рукой. У нее мягкая рука и совсем не страшная. Потом она нежно гладит его лицо рукой. Не теплая рука, но и не холодная. Ее рука хранит себя между жизнью и смертью.

Она улыбается ему. Он так устал, что почти улыбается в ответ. Она выходит из комнаты, и он засыпает. Сны его вполне приятны. Ему снится плавучий мост к маме, которая будит его утром, с шумом и громким криком отворяя дверь спальни:

– Подъем! Завтрак на столе!

За кухонным столом он сидит тихо. Братья и сестры вовсю болтают, а отец не говорит ни слова, лишь аккуратно допивает чашку стоического кофе. Отец не говорит за едой, даже за обедом, даже в компании. Все уже привыкли.

Думая о привидении, мальчик доедает толстые ломти бекона, яичницу на сале и кусочки перца халапеньо. Он любит халапеньо – чем острее, тем лучше.

Никому за столом он не рассказывает о привидении. Вдруг они решат, что он сошел с ума, и так проходят годы, он растет в этом доме с двумя сестрами, двумя братьями, матерью, отцом и привидением.

Она приходит к нему пять-шесть раз в году. Без всякого расписания. Она не приходит всегда в мае, в сентябре или третьего июля. Она приходит когда захочет, но получается пять-шесть раз в год. Она никогда его не пугает, кажется, она его даже любит, но почему-то им нечего друг другу сказать.

В те времена жизнь в Техасе тяжела, и в конце концов семья вырастает, вываливается из этого дома, и тот становится еще одним старым брошенным западнотехасским домом.

Сестра перебирается в Хьюстон, брат – в Оклахома-Сити, другая сестра выходит замуж за механика, и муж ее открывает в Лас-Вегасе, Нью-Мексико, заправочную станцию.

В Сан-Антонио, Техас, дождливым вечером умирает от сердечного приступа отец, мать перебирается в Абилин, Техас, – в дом престарелых, это удобно, ведь по соседству живет ее сестра; один брат находит работу в Канаде, другой в 1943 году служит в ВВС, база располагается в Амарилло, Техас, и брат гибнет там в автокатастрофе.

Теперь он сам. Женившись на школьной подружке, живет в Браунвуде, Техас, и три года работает в магазине кормов.

Его призывают в пехоту, он сражается в Италии, в день «Д» 1944 года высаживается в Нормандии; однажды получает ранение, не слишком серьезное, шрапнелью в ногу, в другой раз – звание сержанта, поскольку слишком много народу из его части гибнет на границе Германии в артиллерийской дуэли с подразделением «Ваффен СС».

Он возвращается с войны и по закону о льготах демобилизованным поступает на двухлетний курс в университет Техаса в Остине на специальность «администрация бизнеса», затем бросает колледж и несколько лет торгует сигаретами, пока, увлекшись по счастливой случайности продажей телевизоров, не открывает в Остине маленький телемагазин.

У них двое детей: девочка по имени Джоан и мальчик Роберт.

Старый брошенный дом так и стоит в Западном Техасе памятником временам, когда в нем росла американская семья. Его темный силуэт маячит на закате, а ветер стучит затерявшимся в доме чем-то.

И дальше… и дальше… и дальше (годы идут, жизнь есть жизнь, несчастья, удачи, счета и так далее, дети вырастают, женятся… дальше, и так далее, дальше) – и вот ему пятьдесят три года, семья собралась на пикник, брат и две сестры, все за деревянным столом, в Техасе ранний вечер, но мать не приехала, она слишком старая и никого больше не узнаёт. Ее сестра не навещала ее с прошлого года, ей слишком больно на нее смотреть.

На столе тарелки с жареным мясом и салатом, молодой козленок, халапеньо, бутылки пива «Жемчужина» – и тут открывается правда.

Выпив четыре «Жемчужины», он с воодушевлением говорит о том, как они фермерствовали тогда, в 1930-х, и под конец выпаливает:

– Вы ничего не знали, а я видел привидение. У нас в доме жило привидение.

Все бросают еду, питье и смотрят друг на друга, на самом деле друг на друга не глядя. За столом очень тихо. Старшая сестра – ей пятьдесят пять – кладет вилку.

Затем брат говорит:

– Я думал, это привидение видел только я. Боялся говорить. Думал, все решат, что я сошел с ума. Старая женщина с длинными волосами? В ночной рубашке?

– Да, она.

Опять тишина, только ее нарушает одна из сестер:

– Я тоже видела. Она входила, становилась у кровати и трогала мои волосы. Я боялась сказать.

Они поворачиваются к другой сестре, и та лишь медленно кивает. Так и сидят. Где-то играют техасские дети. Разбегаются их веселые голоса.

Он поднимается, берет бутылку «Жемчужины» и произносит тост в честь заброшенного дома, что стоит в сотне миль отсюда:

– За нее, за всех нас и за все эти годы.

Таков конец истории с привидением.

Никакой чести, просто ветер на равнинах Анконы

Никакой чести, просто ветер на равнинах Анконы, думал он, глядя на календарь и надеясь угадать, будет ли 3021 год таким же скучным, как 3020-й. Это невозможно, думал он, но потом вспоминал прошлое. 3019-й был не менее скучен, чем 3018-й, а тот не отличался от 3017-го. Все одинаково. Года-близнецы.

Мысленно, однако со всей тщательностью он исследовал прошлое – очень скучные годы начинались с 2751-го, когда он прибыл на Анкону проверять экспериментально, проживет ли человек один 500 лет на продуваемых ветром равнинах.

Ну да, проживет, черт бы их побрал! – подумал он и решил не думать о 231 годе, оставшемся до конца эксперимента.

Посмотреть бы в глаза тому умнику, который это все придумал, но свист ветра усмирил постепенно его мысли, его гнев, и вот он уже не слышит ничего – только ветер продувает насквозь равнины Анконы.

Гробница неизвестного друга

Я встретил его на улице – почти своего хорошего знакомого. Мужчину с интересным и добрым лицом. К сожалению, мы никогда не встречались раньше. Могли бы подружиться, если б только встретились. Увидав его, я с трудом удержался: хотелось остановиться и позвать выпить – мы поболтали бы о прошлом, вспомнили общих друзей и знакомых. Как там поживает тот и этот? а ты не забыл, тогда ночью?..

Загвоздка в том, что у нас не было ничего общего, ведь прежде чем делить с человеком прошлое, с ним надо хотя бы познакомиться.

Человек прошел мимо, и на лице его не отразилось узнавание. На моем застыла точно такая же маска, но я подспудно чувствовал, что почти его знаю. Очень обидно, ведь мы не стали хорошими друзьями по единственной идиотской причине – мы никогда не встречались раньше.

Мы разошлись в разные стороны, и они поглотили всякую возможность нашей дружбы.

В Японии на ужин варю спагетти

Вчера – вчера в Токио я готовил японским друзьям на ужин спагетти. Все, что нужно, закупил в супермаркете для иностранцев.

Вот что я купил:

томатную пасту,

томатный соус,

зеленый и красный перец,

грибы,

базилик,

банку черных оливок без косточек,

макароны,

оливковое масло,

400 граммов мясного фарша,

немного сливочного масла,

две бутылки красного вина

и сыр пармезан.

Я принес продукты домой к одной своей японской подруге, все остальное нашлось у нее:

3 желтые луковицы,

орегано,

петрушка,

сахар,

соль и перец,

чеснок.

Потом стал готовить спагетти

Я резал, открывал, перемешивал, пока из кухни не запахло спагетти. Запах – как в десятках американских кухонь, где я готовил спагетти больше двадцати лет, отличалось лишь одно: в нескольких футах от моей стряпни в ведерке с водой плавали крошечные живые угри.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стэн Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) – популярный комический дуэт, амплуа: толстый и тонкий. – Здесь и далее примечание переводчика.

Вернуться