Сергей Серп
Смерть из первых рук

Смерть из первых рук

Пролог

суббота, 24 октября

Студенту медицинского училища, с рождения жившему в детском доме, до недавнего времени оставалось только мечтать о своем угле, пускай и съемном. Положенная по закону государственная жилплощадь располагалась в аварийном доме, а комната в общежитии поликлиники, была совершенно не пригодна для спокойной учебы и жизни. К уединению же Александр стремился с самого детства, его не интересовали совместные игры и занятия. Саша был молчалив и, по возможности, проводил время в одиночестве, в компании собственных мыслей. Юноше не ставили диагнозов, он не был аутистом и не считал себя мизантропом. С рождения один, сам по себе, задумчивый, но не угрюмый, скромный, но не лишающий себя приятных мелочей, не разговорчивый, но в этом не было и капли презрения к желающему стать его собеседником.

За окном дремало тихое субботнее утро. Александр открыл глаза и спокойно наслаждался пробуждением. Молодой человек не ждал гостей, но точно знал, кто стоит за дверью, когда, услышав звонок, пошел открывать.

– Не разбудил? Привет.

– Нет, кофе будете? – пропустив приветствие, Саша пожал протянутую прохладную руку.

– Кофе? Давай. Заодно расскажу, зачем приехал, – скинув на ходу верхнюю одежду, гость прошел в кухню.

Новый знакомый – журналист, изменил Сашину жизнь к лучшему. Теперь кроме скучной работы в поликлинике у него была еще небольшая халтурка, пусть и связанная с определенным риском, но риск, как известно, дело благородное, тем более в таком ответственном деле. От юноши требовалось фотографировать карты женщин-пациенток гинекологического кабинета в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Причиной для журналистского расследования стали жалобы на ложные диагнозы, которые ставились пациенткам. Ложные диагнозы, дорогостоящее лечение, а наказать некого – листы с исследованиями и анализы каким-то чудом испарялись из карты.

Их первая встреча произошла в поликлинике, в кабинете заведующего. Начальник передал Саше, что в журнал требуется заметка о молодом провинциальном враче. После работы журналист и респондент встретились в общежитие, но это оказалось не лучшее место для разговора, и они вышли на улицу, где на парня чуть не набросилась бродячая собака. Неприятное недоразумение заставило Сашу порядком понервничать. Новый знакомый заметил это и сказал, что сам терпеть не может собак и, когда идет мимо, представляет, что сжимает ружье, для чего и руки держит соответствующим образом. То ли на почве общего страха, то ли под действием природного магнетизма, Саша, скептически относящийся к журналистской затее, охотно разговорился с человеком, которого видел второй раз в жизни.

После выхода статьи, за которую издательство передало солидный, по меркам юноши, гонорар, ему стало проще смотреть на вещи, о которых он раньше мог только мечтать. К своему благодетелю юноша имел особое отношение, считал его сведущим, умным, талантливым и бескорыстным человеком. В фантазиях восемнадцатилетнего Саши полезное знакомство обещало помочь ему в будущем. Финансы, образование, карьера, черт возьми, даже личная жизнь – связи решают во всех областях.

– Слушайте, теперь я на сто процентов уверен, что с гинекологом дело нечисто. – Саша поставил чайник и сел.

– Да, а с чего такая уверенность на этот раз? Она опять диктовала кому-то адреса?

– Нет, адреса она, – задумался юноша, припоминая прошедшую неделю, – с понедельника не диктовала, а вчера приезжал человек, наверное, из полиции, которому я показывал все личные дела.

– Мало ли, – пожав плечами, заметил журналист, – может из врачей кто алименты не платит.

– Он начал с её дела. Представляете, из двух стопок по алфавиту, с самого низа он вытащил Щукину и стал изучать. – Юноша налил кофе и продолжил. – Значит, она не только диагнозы ложные ставит, а замешана в чем-то серьезном. Вы еще не сообщали в полицию о нашем расследовании?

– Нет, расследование – дело не быстрое, а полиция, со всеми своими версиями и бумажками работает еще медленнее. Это только мы с тобой: раз-два и почти в дамках.

Остановившись возле окна, Саша нахмурился, прокручивая в голове события вчерашнего дня. После обеда в поликлинику заглянул неизвестный мужчина. Посетитель холодно и настойчиво попросил продемонстрировать ему личные дела сотрудников, изучение которых начал именно с гинеколога, за которым юноша заметил необычное поведение в последние две недели. Странным, по мнению Саши, было то, что врач, заходя в регистратуру, украдкой переписывала адреса некоторых женщин, а затем звонила по мобильному и кому-то диктовала их данные.

– Так, теперь моя очередь рассказывать. Поедем сегодня фотографироваться, я тут кое-какое обмундирование привез. Примерь, – с этими словами мужчина передал Саше темный пакет, стоявший рядом со стулом.

– О, а что там?

– Разворачивай, смотри.

Саша встал, достал из пакета белый сверток из плотной ткани, сперва принятый им за халат, но со слишком длинным поясом.

– Ого, – задумчиво протянул юноша, поняв, что держит в руках.

– Не против недолго побыть психом? Настоящих-то фотографировать нельзя.

– Это смирительная рубашка?

– Она самая. Примерь, они вообще безразмерные, но, если что – поищем другую.

– Нас такими в детском доме пугали, – осторожно заметил Саша, – но я-то всегда смирный был.

По лицу мужчины пробежала тень, подбородок слегка дернулся, и он опустил глаза.

– Ты вправе отказаться, просто, я думал, тебе это покажется забавным, извини. Извини, – покачал головой журналист.

– Да я не то чтобы против, – оправдывался парень, чувствуя, что своим отказом, которого он, по правде, и не выражал, сильно обижает благодетеля, – сейчас надену.

Юноша не без труда натянул плотную рубашку, в которой стал похож на худенький белый кокон.

– Уж не знаю, что говорят в таких случаях, – поднимаясь со стула, сказал журналист, – или знаю, – добавил он, размазывая по лицу хищную улыбку, – попался!

Часть первая

Глава первая

За 13 лет до событий

2002 г, Тверь

Школа, как и семья, является основой формирования личности. Именно в школе возраст не всегда соответствует желаниям, основным из которых является желание общаться, порой даже слишком тесно. Молодые люди и девушки черпают силы из мимолетных взглядов, обрывков слов, даже из воздуха, которым дышит желаемое существо. Общение с легкостью заменяет еду и сон, опьяняет, словно власть; власть над временем собеседника, над частью его жизни.

Ее фантазии были таким же набором, как у большинства девочек пятнадцати лет, не имевших практики половых отношений. Поцелуи, прогулки, прикосновения, цветы, но особенно остро ей жаждалось нежности, которой так не хватало дома. После смерти матери, четыре года назад, отец воспитывал, как мог, как умел, как хотел. Скорее именно последний вариант описывал его манеру воспитания; а хотел он – никак. Отработав день, он шел пить к друзьям, и эти вечера становились самыми счастливыми в жизни совсем еще юной девушки. Время, когда можно было спокойно убраться дома и немного почитать.

Страх и жестокость наполняли каждый угол, когда пьяный отец переваливался через порог. Малейший повод заставлял его выйти из себя, и в адрес дочери летели последние слова, а порой и попавшаяся под руку вещица. Причиной неадекватного поведения со стороны едва ли не единственного родственника, была его убежденность в том, что именно дочь виновата в гибели его супруги. Если бы она не перепутала время отхода электрички, и мать бы успела на поезд, то все могло бы сложиться иначе. Эта скверная мысль красной нитью шла сквозь мрачные дни внезапно овдовевшего супруга. Первую рюмку (а иногда это был стакан) он всегда поднимал за упокой любимой женщины. Вот так, по трагическому стечению обстоятельств, долгожданная и единственная дочь превратилась в разрушителя его жизни.

Отец был старше матери на восемь лет. Он всегда боготворил ее, и ради жены был готов на все, из-за чего и сам жутко ревновал, порой даже к собственной дочери. Безусловно, такой человек вселял страх в девочку, но еще больше он вызывал обиду. В совсем юной и не замусоренной головке никак не укладывалось: как человек, любящий и воспитывающий все детство, способен предать и обвинить в чудовищном происшествии. Он отказался от нее, как от дочери, оставив лишь на правах служанки, а заодно накормил детскую фантазию страстями о детдомах и ужасах, которые там творятся перед глазами безразличных воспитателей. Одиннадцатилетняя девочка очень испугалась, что ее могут продать кому-то, хотя, что такое групповое изнасилование, до конца и не представляла.

Первое время после трагедии, отец еще хранил верность матери, если покойнику вообще можно хранить верность и быть чем-то обязанным, но спустя несколько месяцев, природа и пьяный эгоизм взяли управление в свои руки. Календарь подходил к концу, когда отец, в очередной раз, придя домой навеселе, привел с собой женщину. Женщина была пьяна и вела себя развязно. Нагло обнимая отца за шею, она пыталась повиснуть на нем, а увидев девочку, жавшуюся к притолоке возле кухонной двери, слегка удивилась и спросила, блуждая пьяными глазами по лицу случайного собутыльника:

– Дочка твоя?

– Нет, – холодно ответил отец, сбрасывая тяжелые, грязные сапоги.

– Понимаю, – промычала женщина, – а у меня сынок дома… – начала она, но мужчина прервал ее, грубо затащил в соседнюю комнату, и закрыл дверь.

Как просто жизнь теряет смысл, и как сложно вновь его обрести. Листья сменил снег, но пушистым и белым он был только с виду. Долгими зимними вечерами, наполовину осиротевшая девушка часто подходила к окну и думала: как много общего у людей и маленьких снежинок, безобидных только на первый взгляд. Присмотревшись, становится ясно, что все люди холодные и колючие, готовые порезать тебя, покромсать, обжечь и заморозить одним лишь прикосновением.

В маленьком городке слухи разносились быстрее чумы. Со смерти матери не прошло и двух недель, как по кухням пошли кривотолки о девушке, погубившей родную мать и ставшей служанкой отца. Кто-то даже рассказывал, что она специально это сделала, из ненависти или от обиды. Хозяйки этих кухонь не знали сочувствия, в их поваренных книгах не было рецепта сострадания, а жалости они не испытывали даже к соли, которой щедро посыпали чужие, еще не затянувшиеся раны. Никогда еще зима не казалось такой долгой и темной. Отец приходил иногда с женщинами, иногда без, но каждый раз, когда новая знакомая спрашивала про дочь, отрицательно качал головой, говоря, что дочери у него нет.

Если человек хочет жить, он выживет, кто-то скажет, что жить и выживать разные вещи, что жить надо по-человечески и прочее, но среди них не найдется ни одного, кто бы добровольно сменил выживание на смерть. А все что не смерть – уже жизнь. Совсем другое дело – молчуны, кто ничего не скажет, и не будет искать разницы между жизнью и выживанием. Живет тот, кто выживание отождествляет с жизнью и наоборот: тот мертв, кто жизнь уравновесил с выживанием.

Четыре года прошло с момента, когда семья дала трещину. Боль притупилась, кошмарные воспоминания медленно замещались, перетасовывались, тускнели. Отец разбавлял ненависть водкой, получая в итоге безразличие. После четырехлетнего запоя с небольшими перерывами он осунулся и до не узнавания постарел, его ничего не волновало, а злость он срывал на дочери в основном из-за отсутствия спиртного. Трагическая смерть супруги отошла для него на задний план, стала не более, чем декорацией. В это же время, выяснилось, что мир девушки, все-таки не без добрых людей, и на каникулы она отправилась к бабушке, маминой маме.

Приятно, когда молодые люди обращают внимание, особенно ребята постарше. В такие моменты ее наполняли смешанные чувства и мысли, в которых она еще не могла разобраться. Да, в свои пятнадцать она выглядела просто великолепно. Поддерживать тонкую талию ей помогали стресс, постоянное напряжение и страх быть избитой собственным отцом, но были и природные задатки. Особое внимание заслуживали длинные каштановые волосы, спадавшие до самой поясницы, а также аккуратно посаженные небесно-голубые глаза, схоронившие переживание и грусть под юным, игривым блеском. Сама же школьница внезапный интерес объясняла сформировавшейся за лето грудью. Худенькая девушка, до каникул и мечтать не могла о полном втором размере и очень красивой, как ей самой казалось, правильной форме ее новых подружек.

Летом она впервые поцеловалась с парнем, и это было очень волнительно. Ураган эмоций мгновенно накрыл ее, едва их губы соприкоснулись. Парень был старше, из местных, деревенских, его руки сжимали ее талию, затем опустились ниже. Она была готова отдаться ему сразу, но что-то остановило ее. Это был внутренний голос, и звучал он, как голос ее покойной матери. Девушке стало настолько страшно, что она просто вырвалась из объятий и убежала. Лежа в кровати в бабушкином доме, она перебирала в голове страстные эмоции, полученные от поцелуев и нежных прикосновений. У девушки возникло небывалое желание почувствовать, как это, и удовлетворить свой проснувшийся интерес к неизведанным половым отношениям. Внезапно, сама того не желая, она воскресила в памяти испуг от материнского голоса, напомнившего ей, что она еще маленькая девочка, которая совершает непростительную ошибку. Возбуждение пропало, а вместе с ним, она как будто перестала чувствовать и собственное тело. Лишь пустота заполняла ее хрупкую, призрачную форму, в то время как любое движение могло бы разрушить ее в пыль.

Наконец, дождавшись первого сентября, она скорее прибежала в школу, чтобы проверить, как одноклассники воспримут ее новый образ. Надежды оправдались с лихвой, парни смотрели только на нее. Сплетни и косые взгляды ушли в прошлое, подростки любят глазами в отличие от детей, чья любовь исходит от души, и взрослых, кто полагается на разум.

Хорошая погода стояла необычайно долго, весь сентябрь не было дождей, а с Волги не веяло холодом. О приближающейся зиме напоминали только быстрые сумерки, но и они были теплыми, в то время, как ранняя темнота лишь прибавляла свиданиям романтики. Но однажды вечером все изменилось. Вернувшись со свидания, девушка с удивлением обнаружила, что отца не было дома, а приготовленная еда стояла не тронутой. Едва она успела переодеться, как распахнувшаяся входная дверь, просвистев, с грохотом ударила тяжелой ручкой об ни в чем неповинную стенку. Девушка выскочила в коридор и увидела на пороге отца. Пьян он или нет – понять было непросто, но в залитых кровью глазах отчетливо читалась неимоверная злость.

– Шлюха! – рявкнул он с порога и словно озверевший бык ринулся вперед, сметая стоящую на пути обувь.

Оцепенев от страха, девушка видела движения отца, будто в замедленной съемке. Временное искажение спасло ее от сокрушительного удара, метившего в юную голову. Отшатнувшись в сторону, она попыталась закрыть дверь, но отец навалился всем телом, ударил плечом, и хрупкая девушка, словно пушинка полетела по своей комнате. Это был уже не страх, а настоящий ужас. Лежа на полу около кровати, она подняла невидящие глаза на нависшего черной скалой человека. Он уже не был ее отцом, он был зверем, готовым в любой момент накинуться и разорвать свою беззащитную жертву. Девушка закрыла лицо руками и сжалась в комок за мгновение до первого удара, пришедшегося по подогнутым ногам. Закричав не своим голосом, она затряслась, словно эпилептик, но отец и не думал останавливаться. Мужчина окончательно обезумел и просто втаптывал девушку в пол. Тяжелый сапог то опускался на закрытое руками лицо, то впивался каблуком в незащищенные бока или ноги. Перепуганная жертва продолжала истошно кричать, отдавая последние силы. Внезапно мужчина схватил ее за волосы двумя руками и, подняв, бросил на кровать.

– Шлюха! – рычал оборотень, когда-то бывший отцом, срывая с себя куртку, а следом за ней и рубашку, да так, что пуговицы, разлетевшись в разные стороны, глухо застучали по полу, – сейчас ты у меня получишь!

Девушка обмерла, поняв, что озверевший насильник сейчас сотворит с ней нечто непоправимое, и вдруг в голове зазвучал знакомый материнский шепоток, отчетливо твердивший одно единственное слово: «Пепел. Пепел. Пепел». Мужчина схватил ее за майку, и с силой рванув на себя, но окантовка, простроченная вокруг шеи, не поддалась, и вот уже жесткая пощечина отбросила ее обратно к изголовью кровати. «Пепел-пепел-пепел» – звучало в голове. Страшное лицо, перекошенное гримасой безумия, приближалось к ней. «Пепел-пепел-пепел». Девушка отвернула голову к окну в надежде еще раз посмотреть на тающий в сумраке мир. Она уже не видела, а только почувствовала, как разорвалась майка, и холодные руки сильно сжали ее грудь.

…

Дрожь не отпускала ее до самой Москвы. В голове всплывали обрывками картины произошедшего: как с треском разорвались тонкие домашние брючки, как она била ногами, пытаясь скинуть с себя омерзительное звериное тело, и как голос матери, звучащий в голове, сорвался на крик. «Пепел-пепел-пепел». Как из последних сил она дернулась из-под рычащего насильника, и ее рука упала на хрустальную пепельницу, стоявшую на прикроватной тумбочке. «Пепел-пепел-пепел».

Удар пришелся точно в висок. Убила ли она его или просто лишила чувств, девушка так и не поняла. Лишь одно было ясно: дома оставаться нельзя. Надев, что попало под руку, схватив паспорт и деньги, девушка со всех ног побежала на станцию.

Поздний вечер, незнакомый город, Ленинградский вокзал и пятнадцатилетняя девочка. В ее карманах несколько мятых купюр, паспорт, наушники и ключи от потерянного дома. Куда идти, если имеющихся сбережений не хватит даже на ночь в дешевой гостинице. «Дура, какая же ты дура»,– твердила она себе незаметно уходя от площади трех вокзалов. Она шла и шла вдоль залитых огнями шумных улиц. Никогда она еще не чувствовала себя настолько одинокой. Свернув во двор, девушка заметила детскую площадку с маленькими качелями, и села на них.

– Ты кого-то ждешь?

Внезапный вопрос, вернул беглянку к реальности. Она повернула голову и увидела стоявшего рядом парня. Фонарь освещал его сзади, и лица было не разглядеть, одно можно было сказать точно: высокий.

– Нет, – Пересохшее горло с трудом выталкивало слова.

– Так ты не Ира? Мы вроде здесь договаривались встретиться. – Парень огляделся по сторонам и замялся. – В десять, на детской площадке. Я – Егор.

– Лиза.

Глава вторая

пятница, 14 октября

Трехэтажное здание, построенное еще до войны и обнесенное черным забором, служившим скорее для обозначения границ, чем для защиты, носило табличку «Тверская городская поликлиника №6». Желтая выгоревшая штукатурка, толстым слоем размазанная по стенам, напоминала прокисшее молоко, где коричневые деревянные рамы плавали, словно размокшие подушечки.

Не все врачи исповедовали альтруизм, не смотря на его активную пропаганду. Из-за подобного «неверия» в поликлинике возник дефицит кадров и постоянные очереди. Толпа посетителей собралась у кабинета гинеколога с самого утра. На старых, обтянутых дерматином банкетках места хватало отнюдь не всем. Среди пациентов были в основном молодые женщины и девушки. Прием должен был начаться двадцать минут назад, но врач, сидевшая в кабинете, еще никого не вызывала. Время тянулось медленно, первой по записи на восемь утра, должна была пойти женщина в белом свитере, за ней мужчина, вероятно, одинокий отец, приведший на прием дочку. Бесплатный талон, стоивший Лизе пятьсот рублей, был на девять пятнадцать, но терапевт, предупредил ее, что лучше приходить заранее. Так она и сделала, но, даже придя к восьми, места на банкетке, ей все равно не хватило.

Из-за двери раздался крик. Щукина Анастасия Игоревна, врач-гинеколог пригласила первого пациента. Зачем терапевт рекомендовал приходить пораньше, Лиза не поняла, в кабинет она попала в начала одиннадцатого. Небольшая комната с дизайном под спартанскую обстановку: смотровое кресло, рабочий стол врача, пара стульев, банкетка, как в коридоре, раковина, зеркало, вешалка.

Возраст женщины бывает непросто определить не присмотревшись. Лоб говорит одно, уголки глаз – другое, руки – третье, а сама женщина и вовсе лукавит. Белый халат не скрывал грациозную фигуру Щукиной по причине ее банального отсутствия. Крашеные темно-каштановые волосы до плеч имели два ярких минуса: сальный блеск и отросшие светло русые корни. Незаурядная внешность и скромная, на первый взгляд одежда врача, заставили Лизу вспомнить, где она находится, и что это совсем не Москва и даже не Питер, из которого она недавно приехала.

– До пояса раздевайтесь, – не отрываясь от записей, пробормотала врач. Анастасию Игоревну мало волновало, кто к ней пришел. «Нам не о чем говорить, пока вы не раздвинули ноги», – отвечала врач на поспешные жалобы. – Ложитесь в кресло.

– Я могу просто задрать юбку? – спросила Лиза, стягивая колготки.

Щукина на мгновение оторвалась от бумаг и смерила пациентку оценивающим взглядом.

– Можете. Так, вам лет сколько, и когда цикл закончился?

– Двадцать восемь, а вот с циклом у меня какая-то проблема. Задержка уже на неделю, – ответила Лиза, попутно надевая чистые носки, специально захваченные для осмотра.

– Так вам не ко мне надо, а в аптеку за тестом или уже сделали?

– Дело не в тесте, я девственница.

Практически на целую минуту из всех звуков в кабинете осталось только легкое потрескивание ламп. За это время зрачки Щукиной несколько раз изменились в размерах, от чего по телу застывшей у банкетки Лизы, блуждали то – черные бусинки, то – двустволка с носом посередине.

– Ложитесь, – жестом пригласив Лизу в кресло, сказала Щукина, мило улыбаясь и одновременно поднимаясь из-за стола. – Вас кроме цикла ничего не беспокоит?

Накинув одноразовую простынку (свою, прихваченную вместе с носками) на потертую кожаную обивку, девушка легко забралась в кресло. Пластиковые упоры для ног не сохранили тепло, предыдущего посетителя, но Лиза решила, что это и к лучшему. Все вокруг было обшарпано и изношено, даже зеркало в уголке имело небольшую трещину.

– Нет, ничего, – ответила Лиза, отвернувшись в сторону окна. Вид собственных раздвинутых ног с головой врача между ними, всегда смущал ее.

– Как это вы так в девушках засиделись? – поинтересовалась врач, но, не дожидаясь ответа, продолжила, – тут вот, перед вами папаша с дочкой были, четырнадцать лет девчонка, а уже, ну вы поняли. Вперед чуть продвиньтесь, – попросила врач. – Мать узнала случайно, в компьютер залезла, а там, то ли переписка, что-то такое, в общем. Можете представить?

Лиза не могла представить, чтобы мать, копалась в ее письмах или мобильном телефоне. Мать погибла, возвращаясь домой, когда девушке было одиннадцать. От внезапных воспоминаний, ей стало не по себе и она, погрузившись в свои мысли, моментально забыла о вопросе.

– Все в порядке, одевайтесь.

– Что со мной? – робко спросила. Лиза.

– Да ничего. У вас не могло быть стресса, нарушения сна, может, болели чем-нибудь недавно?

– Стресс? Да, есть немного. – Лиза опустила глаза. – Я здесь родилась, но жила в другом месте. Недавно приехала.

– Это никак не связанно, с тем, что вы еще девственница?

– Я… – осторожно начала Лиза, – не уверена, но почему вы спросили?

– Вы недавно приехали, и у вас пропал цикл, при этом вам двадцать восемь и у вас никогда не было мужчины. Мне можете не рассказывать, но лучше у психотерапевта нашего проконсультируйтесь. Терапевт даст талон.

«Терапевт продаст талон», – подумала Лиза, а вслух сказала, – я пью диазепам.

– Сильное средство, привыкания не боитесь? Хотя, дело ваше, вы, кстати, надолго приехали? Мне вас на учет ставить или как?

– Не знаю, вряд ли. Не хочу здесь долго оставаться. Это уже не мой город.

– Я вам в карте отметила, что требуется консультация психотерапевта, а дальше вы уж сами думайте.

Забрав пальто, Лиза вышла на улицу. Солнце бросало холодные лучи, казавшиеся день ото дня все прозрачнее и реже, будто место плотной солнечной портьеры занял ажурный тюль.

– Але, да, я, записывай. Улица Стартовая дом тридцать два, квартир там нет. Проживает Миронова Елизавета Васильевна, – положив трубку, голос громко скомандовал, – следующий!

Глава третья

воскресенье, 16 октября

Густой туман над Волгой, обволакивал берег, скрывая спуск к воде, и доходил до гранитных бортов набережной. Осенние туманы бывают особенно плотными, когда ночная температура резко падает, а речная вода продолжает хранить тепло. Старинные двухэтажные дома пастельно-розового, выгоревшего от солнца цвета, обращались к реке большими окнами. Окна поменьше выходили в сад и внутренние дворы. Небо затянуло тучами, и девушка, лежащая в кровати, гадала, моросит ли на улице или нет.

Ее комната была на втором этаже. Стеклянные двери с тонкой деревянной окантовкой и узором выходили на белый балкон. Высокие потолки в сочетании с большими окнами и прекрасным видом наделяли комнату правом считаться лучшим номером в гостинице. При жизни владельца особняка, интерьер, без сомнения, был богаче, но и сейчас внутри сохранились лепнина и большая люстра, а стиль, хоть и с современной мебелью, был выдержан четко и гармонично.

Расставаться бывает очень сложно, особенно, если вместе было так тепло и уютно, если нежность наполняла каждое мгновение, а приятный, так быстро ставший родным запах успокаивал, проникая в самое сердце. Именно такая форма отношений выстроилась между девушкой и великолепной двуспальной кроватью, на которой она провела уже четвертую ночь. Завтра она поедет дальше, в Москву. Врач предупреждал Елизавету, что поездка в Тверь, на малую родину, может вызвать в памяти негативные воспоминания, но девушка сошла во время остановки, и в столицу поезд отправился уже без нее.

"Что ты делаешь…"– недоумевал внутренний голос, в то время как ноги торопливо несли ее по ступенькам в переход, под станцию. Каждый удар каблука, отдаваясь в затылок, просил опомниться и не задерживаться в городе, из которого она сбежала тринадцать лет назад. Магия чертовой дюжины. Плохой ли это знак, или наоборот – добрый, как для прόклятого Летучего голландца, раз в тринадцать лет сходившего на берег. В любом случае, Лизе не хотелось сравнивать себя ни с голландцем, ни с какой-нибудь прокаженной. Ей хотелось казаться смелой в собственных глазах и, если получиться, то клин клином выбить Тверью Тверь. Сведениями о судьбе отца после побега она не располагала, знала лишь, что не убила его той ночью, иначе бы ее точно нашли.

Цикл начался с задержкой в десять дней, может гинеколог права и все дело в стрессе, а сейчас, когда она пообвыкла, он немного прошел. Лиза выпила таблетку успокоительного и задумалась, о словах врача. Она и до этого слышала о возможном возникновении зависимости, но всегда придерживалась дозировки. Убрав лекарства в сумочку, девушка подошла к ростовому зеркалу и несколько минут изучала свое тело. «Не дурна», – отметила она, глядя на отражение. Светло-русые волосы закрывали тонкие плечи, сбегая мелкою волной. Ясные голубые глаза ни капли не напоминали туманные стекляшки. Глядя в них, Лиза в очередной раз убедилась в отсутствии зависимости. Ее пальцы скользили по коже, останавливаясь на животе и груди, на щеках и на лбу. Девушка наклонила голову и поправила рукой волосы так, что все они повисли на одну сторону, открывая тонкий изгиб шеи и ямочку ключицы.

Позавтракав в номере, Лиза спустилась на набережную. Туман практически рассеялся, а серый ватник стелящихся туч, быстро летящих по небу, все шире и шире рвался, обнажая блакитную подкладку.

Вчера, в субботу, собравшись с мыслями, она шла на место, где когда-то стоял ее дом. Странное, нелогичное чувство. Ей казалось, будто она может не успеть, и что-то важное может пройти мимо. Лиза скорее вспомнила, чем вновь услышала голос матери, впервые взывающий к ней после побега. По телу пробежали предательские мурашки. Чего она ждала от встречи с прошлым, девушка уже, и сама не знала, но чувство тревоги нарастало в ней с каждой минутой. Что если отец заметит, или еще хуже – узнает. «Простил ли он меня?», спрашивала себя Лиза, и сама же отвечала: «Нет». От прилива бессилия ей захотелось рыдать. Еще больше ей захотелось, чтобы отец увидел ее слезы и пожалел. Диазепам и время поработали над Лизиной памятью, подавляя особенно болезненные воспоминания, и унося их в самый дальний, самый темный угол, где всегда и прячется страх.

Дома на месте не оказалось, лишь обычное, полуразвалившееся здание с заросшим участком. Дом Лизы развалился со смертью матери. Переплетение эмоций породили чувство, с которым девушка не могла или не хотела свыкнуться моментально. Вот дом и сад, и вот она у покосившегося забора, а между всем этим невидимая стена, непроницаемая и в тоже время неосязаемая оболочка. В один момент она не стала смелее, и прошлое отодвинулось лишь на мгновение, но страх перед домом пропал, а на смену пришли разочарование и легкость. И может, прав был тот врач, уверявший, что все это было не с ней.

День клонился к вечеру, быстро темнело и холодало. Обманчивые сумерки сгущали и без того мрачное мерцание редких фонарей, расставленных вдоль набережной. Лиза возвращалась в гостиницу, её начинала одолевать скука. Быстро гаснущая ностальгия начала эволюционировать в безразличие, первую ступеньку, ведущую в подвал апатии.

Лиза лежала в кровати, как вдруг обрушилась темнота. Девушка моргнула, но темнота не исчезала. Повернув голову, она заметила тонкую полоску, выбивающуюся между плотными шторами. Страх против воли накатывал, пока Лиза пробиралась к окну. Раздвинув занавес, гостья вернулась на кровать и, понимая, что это обычный перебой с электричеством, стала по не многу успокаиваться. Сумерки, заползая в утонувшую во мраке комнату, нерешительно разбавляли темноту, но и этого было достаточно, чтобы дойти до двери и выйти в коридор. К удивлению Лизы, в коридоре тоже оказалось темно. «Неужели свет погас во всем здании», – пронеслось у нее в голове. Из других номеров никто не выходил, и Лиза практически на ощупь кралась до угла, к лестнице, ведущей вниз. Чувство тревоги, вновь захватившее её, никак не хотело отступать. Сердце барабанило у пересохшего от волнения горла. К счастью, заглянув за угол, девушка увидела спуск и утопающий в искусственных лучах первый этаж гостиницы.

– Хм, автомат вырубился. Видать, что-то с напряжением, – сказал портье, выключая фонарь, – ну вот, все нормально.

– Спасибо, я так испугалась, – прошептала постоялица, жмурясь от вспыхнувшего света.

– Бывает.

Вернувшись в номер, Лиза зажгла все возможные светильники, не забыв про свет в ванной, и настольную лампу в другом конце комнаты, а также телевизор. Девушка знала, что дневная норма таблеток была выпита, но никак не могла отойти от внезапного стресса. Сделав глоток воды и возвращая стакан на тумбочку, Лиза замерла в оцепенении. Руки затряслись, и стакан полетел на пол, превративший его в бесконечное множество осколков. Звон разбитого стекла задержался в ушах на мгновение, ставшее невообразимо долгим. Девушка опомнилась (но не пришла в себя), когда портье, вышедший на крик из-за стойки, поймал ее на нижней ступеньке лестницы, ведущей на первый этаж.

– Что случилось? Успокойтесь! Что произошло? – животный страх моментально передался дежурному, предав голосу высокие истеричные ноты.

Лиза никак не могла остановиться, задыхаясь на каждом звуке, а побелевшее лицо напоминало маску Венецианского карнавала.

– Ам, ам! – кричала девушка, размахивая руками, – там!

– Что там, что там?! – срывался с катушек портье, поддаваясь внезапной панике, – пожар?

Лиза закрыла глаза и нервно затрясла головой в знак отрицания.

– Так, пойдемте, посмотрим.

Девушка резко затрясла головой, предложение дежурного показалось ей слишком смелым.

Портье осторожно положил руку на плечо постоялицы, пытаясь ее успокоить, а заодно и самому прийти в чувство.

– Опять свет погас?

Покачивание головой вместо ответа.

– Я сейчас пойду и посмотрю, оставайтесь здесь.

Настала очередь Лизы вцепиться в мужское плечо, увидев в нем единственную опору.

– Нет, нет, нет. Там ничего нет.

– Как ничего нет, если вы так кричали и вообще ваше состояние, – недоумевал дежурный, – давайте сходим вместе. Уверен, вам что-то показалось.

Дрожащие ноги медленно поднимали по лестнице перепуганную девушку, мертвой хваткой цепляющуюся одной рукой за перила, другой – за плечо дежурного.

– Спокойно, успокойтесь, – как молитву бормотал провожатый, от чего и сам с каждым шагом становился все уверенней. Серьезного же ничего серьезного не случилось.

Дверь в номер раскрыта нараспашку. Портье осторожно заглянул в ярко освещенный люкс и не обнаружил ничего необычного. Блуждая недоумевающим взглядом от предмета к предмету, дежурный все больше убеждался в правоте собственной теории.

– И что не так?

– У двери, – шепотом проговорила Лиза, – справа. Сапоги, – одними губами закончила она, боясь заглянуть внутрь.

– Нет здесь ничего, – ответил портье, – ни справа, ни слева, никаких сапог.

– Нет?

– Ну да, поглядите сами, вы из-за этого так кричали?

Лиза с опаской медленно заглянула за дверь, скользя нервным взглядом по полу. Пол был чистый!

– Они… Они были здесь! Сапоги стояли около моей двери!

– Ничего не понимаю. У вас украли сапоги?

– Да ничего у меня не … – осеклась Лиза, внезапно поняв, что спорить бессмысленно, – постойте, я оденусь. Стойте здесь! – резко добавила она.

Дежурный коротко пожал плечом, остался.

Лиза быстро оделась, одним махом сгребла в сумку все, что было на тумбочке, включая телефон, таблетки и косметику, и вышла из номера.

– Вы уходите?

– Я уезжаю, вот, за стакан и беспокойство, – сказала девушка, протягивая тысячу рублей.

– Какой стакан?

– Это неважно, – поспешно сунув деньги в руки портье, Лиза застучала каблуками по коридору, – за вещами я пришлю.

Сев в такси, дежурившее у гостиницы, девушка попросила отвезти ее в Москву. Три часа по темной дороге неизвестно с кем, – представила Лиза, – я еще не сошла с ума. Или сошла, – задумчиво проговорила она, едва шевеля губами, – если старые отцовские сапоги мерещатся.

– Стойте. Стойте! Остановите у вокзала!

Глава четвертая

понедельник, 17 октября

Гул раннего поезда скользил над железнодорожной насыпью. Сквозь рассветное марево виднелись полосы деревьев, поднимавшихся вдоль дороги. На фоне хмурого неба желтые листья вырисовывались не столь яркими. Низкие березки, первыми одевшиеся в золото, выстроились перед зеленой стеной хвойников. Солнце еще не поднялось, и косые лучи не прорезали лесопосадки.

Железнодорожные столбы, словно края кинопленки, разделяли меняющиеся кадры пейзажа, бесконечные рельсы серебряными нитями струились перед составом. Мерный стук колес убаюкивал ранних пассажиров, торопившихся в Москву на работу. Люди дремали, прикрывали зевки, кто-то слушал музыку, читал газету. Машинист и его помощник вели в кабине тихую беседу, обмениваясь последними новостями. Поезд только отошел от остановки, как внезапно глаза машиниста выхватили из бесконечной полосы рыжего пропитанного пылью щебня небольшое светлое пятно, лежащее на встречных путях.

– Это еще что, – пробормотал машинист, кивком отвечая на вопросительный взгляд помощника.

Подъехав поближе, не высказанная догадка опытного железнодорожника подтвердилась. Светлое пятно оказалось человеческим телом.

– Леха! – крикнул машинист, несмотря на то, что помощник был рядом, – быстро, диспетчерскую, тело на путях встречного направления!

Помощник, засмотревшийся на труп, зазевался, за что и получил подзатыльник.

– Я говорю быстро, диспетчера! – еще громче крикнул машинист. – Пусть ментов вызывают. Началось в колхозе утро, твою мать.

Алексей засуетился, раньше ему не доводилось видеть мертвых где-нибудь, кроме кладбища. Да и тогда он был еще маленький. Судьба миловала Алексея, и он был не частый гость на похоронах, видимо поэтому, увиденное на долго осталось в его памяти.

Слыша себя будто со стороны, помощник поднял трубку и автоматически произнес: «Диспетчер? Говорит помощник машиниста тверского двадцать-двадцать. Только что видели тело на путях встречного направления. Через триста метров после клинского переезда».

Электричка была первой по расписанию, направляющейся в Москву. Диспетчер, молодая девушка, уставшая и с непривычки придремывавшая за столом после ночной смены, моментально вскочила и затараторила:

– Тверской, тверской, слышите меня? – забыв нажать кнопку включения рации, девушка быстро опомнилась и с возросшим напряжением продолжила вызывать машиниста. – Тверской! Тверской, это диспетчерская! Что произошло? – голос сотрудницы наполнил кабину истерическими нотками.

Поняв, что на другом конце провода такой же дилетант, машинист выхватил трубку из рук помощника.

– Полицию вызовите, повторяю, тело, встречные пути, триста метров от клинского переезда.

– Поняла, – только и успела сказать девушка, перед тем как повесила трубку.

– Катя, что произошло, кто вызывал?

Заметив растерянность в лице девушки, старшая смены догадалась: произошла внештатная ситуация.

– Светлана Дмитриевна, там тело на путях, на переезде клинском, триста метров, – скороговоркой выпалила Катя.

– Господи, сядь, я сейчас сама позвоню, – сказала начальница, поднося телефонную трубку к уху, – триста метров, триста метров, метров триста, – пропела женщина, набирая номер полиции.

Светлана Дмитриевна передала доклад машинистов. Дежурный принял вызов и сказал, что немедленно свяжется с областным отделением. Диспетчер положила трубку и принялась успокаивать Катю. Ей было жалко девушку, видно было, что она сильно взволнована.

– Катюш, всякое бывает.

Слова начальницы вернули Катю к реальности. В реальности болела голова, а во рту чувствовался привкус крови. В висках стучало, а пересохшее горло распирал ком. Вот такой была Катина реальность.

– Помню, как в деревне на перегоне человека сбили. По дороге бежала соседка и кричала, что Колю, брата ее, поезд сбил… – Катя поджала губы и покачала головой – я тогда еще маленькой была и побежала с мальчишками смотреть. Зря.

– Все, Катюш, успокойся, – перебила Светлана Дмитриевна, – не надо сейчас прошлое ворошить, всякое бывает в жизни, если через себя все горе чужое пропускать, слез не хватит, тем более нервов. Если человеку можно помочь – грех не помочь, но, когда уже нельзя, когда поздно помогать, то и причитать не надо, только душу свою насиловать.

Девушка кивнула, но отсутствующий взгляд выдавал ее мысли, блуждавшие в царстве воспоминаний. Волшебные прикосновения памяти оживляли стершиеся страшные образы, помогая им вновь обрести силу, расцвести кровавыми подробностями. Катя угодила в бурю, где сошлись два грозовых фронта: прошлое и настоящее.

Тогда, в детстве, прибежав с мальчишками на «железку», она не догадывалась, что может увидеть. Около железнодорожной колеи стояли несколько местных, но рядом ничего не было. «Странно», – подумала Катя, и, лишь подойдя ближе к взрослым, заметила, куда обращены их каменные взгляды.

В десятке метров от растущей толпы, между рельсами, лежал большой темный клубок, сильно выделяющийся на фоне мелкой щебенки. Клубок – это отрезанная человеческая голова, а рядом, ладонью вверх, покоилась кисть с частью предплечья. Пальцы, подогнутые внутрь, просили милостыню, и быстрая смерть стала последним подаянием. Тело лежало с внешней стороны колеи, под углом к рельсам, на животе, слегка раскинув ноги. Верхняя часть грудной клетки и плечи отсутствовали, место, где колеса поезда разрезали человека, скрывала сползшая одежда темная, густо пропитанная кровью. Сечение являло собой ярко красный овал, блестящий разорванными сосудами. Мертвая плоть гипнотизировала Катю. Не способная оторвать взгляд, она не испытывала страха и даже не понимала, что пять минут назад здесь, по насыпи, шел живой человек. Пропасть разделяла в ее голове образы людей, стоящих рядом, и трупом, валявшимся в стороне. Из оцепенения Катю вырвал внезапный и громкий плач.

Глава пятая

понедельник, 17 октября

– Личность пока не установлена. Я же сказал, нечего тут смотреть, расходитесь, – уставший повторять одно и то же, помощник участкового безрезультатно разгонял зевак, собравшихся возле от переезда.

Помощник в звании сержанта был невысок, пучеглаз, представлял собой лицо правопорядка и простого деревенского парня одновременно. Форма на нем сидела кургузо, оттопыренные на коленях брюки, казались велики на пару размеров. Завершала образ сутулая спина, создавая полное впечатление того, что парень донашивает форму старшего брата, который кроме всего, был еще на голову выше и в полтора раза толще.

– Кого сбили-то? – обращаясь одновременно ко всем и ни к кому в отдельности, громко пробасил высокий мужчина, только подошедший на место.

Ему никто не ответил, и он, избрав другую тактику, переспросил уже тише, слегка толкая в плечо рядом стоящего парня:

– Чего случилось?

– Сам не видел, но говорят, девушку сбили. Сапсан, небось, или ночной, дальний, – поделился новостью парень.

– Черт бы их подрал эти скоростные. Торопишься – лети на самолете, одни проблемы с ними, то на переезд по полчаса ждешь, то шумят – спать не дают, людей калечат. – Высокий сплюнул и привычным движением, не глядя, поправил кепку.

– Сержант! – Крик участкового заставил молодого вздрогнуть и пулей подскочить к начальнику. – Гони их к чертовой матери, – добавил он тише и кивком указал в направлении стоявших зевак, – сейчас эксперты приедут, оно мне надо потом по мозгам получать за посторонних.

Сержант приложил руку к козырьку и побежал обратно к красной ограничительной ленте, натянутой, через пути и закрепленной к железобетонному столбу с одной стороны и маленькому указателю, расположенному между путями – с другой.

– Граждане, расходитесь! – в голосе сержанта чувствовалось, что он уже изначально не верит в силу своего словесного убеждения. – Не создавайте препятствий для проведения следственных мероприятий.

Со стороны переезда приближались три фигуры: двое в штатском, один – в форме. Носы лакированных ботинок штатских цепляли щебенку, а гладкие подошвы проскальзывали по шпалам, закапанным отработанным маслом.

– Твою мать, принесла нелегкая, – буркнул участковый, завидев новые лица. Он не пошел на встречу, а демонстративно повернулся спиной, предчувствуя неприятную беседу. Взгляд снова упал на труп, который, как ему казалось, он изучил уже досконально, и поморщился. Участковый уже не раз проклинал хмурое утро с его отвратительной находкой и тем, что придется исписать кучу бумаги с отчетами по случившемуся.

– Ну, что у нас здесь, господин участковый, – не пройдя и половину пути от дежурившего сержанта, растягивая слова, начал один из штатских, а подойдя ближе и протянув обернувшемуся участковому руку, добавил, – приветствую.

Участковый здоровался, поочередно пожимая руки штатским. Сотрудник в форме оказался сержантом, ему он даже не кивнул. Участкового звали Кошкин Сергей Анатольевич, штатских – Борисов Евгений Иванович, районный следователь, ранее занимавшийся только оперативной работой и Шилов Геннадий Александрович, криминалист. Сотрудника в сержантской форме Кошкин не знал, но припоминал, что тот, скорее всего, водитель.

– Ух ты ж, е-мае, – упавшим голосом сказал Борисов, переведя взгляд на бездыханное тело. – Ген, звони труповозам, пусть забирают. Пока приедут, мы как раз осмотреться успеем.

– Мда, – протянул Шилов, скользя глазами по трупу, – Вась, ты чего? – Сержант стоял рядом бледный и с отсутствующим взглядом. – В морге что ли не был?

Водитель медленно опустился на рельсы. Подперев голову и опустив лицо, сержант несколько раз дернулся и, сделав короткий вдох, его стошнило прямо на ботинки.

– Твою мать, – одними губами произнес Борисов.

Тело девушки находилось в ужасном состоянии. Волосы на маленькой головке в некоторых местах вырваны вместе с кожей, особенно большие фрагменты отсутствовали со стороны затылка. Лицо представляло собой сине-красную кашу со смятым носом, вывернутым наружу порванными крыльями. Нижняя челюсть имела многочисленные переломы и, так же, как и в верхней, в ней отсутствовали передние зубы. Шея сломана. Кожный покров с тела был содран ровной неглубокой бороздой, проходящей от лопаток до конца ягодиц. На ладонях, локтях, икрах и пятках кожа тоже отсутствовала. Помимо прочего, тело так же имело многочисленные, более мелкие, травмы и ссадины разной глубины и формы. Лицевая сторона, включая грудь и живот, имели значительно меньше повреждений, но и они не оказались лишены застывших кровоподтеков и ран. Одежда на теле отсутствовала полностью, не считая резинки с клочками капроновых колготок телесного цвета, каким-то чудом удержавшейся в районе поясницы. Из украшений имелись серьги желтого цвета, предположительно золотые.

– Что думаешь, господин участковый, – задумчиво начала Борисов, не разжимая губ, чтобы сигарета не выпала.

– Одно могу сказать, волокло ее долго. Мы с сержантом метров на триста ходили, никаких следов. Ни клочков одежды, ни крови.

– Твой-то сержант, как его, не блевал?

– Не, мой не блевал.

Криминалист достал фотоаппарат и сделал несколько снимков погибшей с разного расстояния, попутно не забывая делиться своими предположениями.

– По поводу крови могу сказать сразу, что вся она размазалась еще в начале пути. Там же и одежду сорвало. Подробнее только после вскрытия и детального осмотра. Из минусов – отпечатки. Целыми остались только большие пальцы, на других подушечках, как наждаком все стерто.

– Вась, ты бы на рельсе не сидел, задницу отморозишь. – Борисов улыбнулся. – И ботинки пойди листвой протри, а то вся машина провоняет.

Сержант медленно поднялся и пошел в направлении лесопосадки.

– В общем так, Кошкин, ты – участковый, пиши, как несчастный случай, если что – переклассифицируем, а мы займемся установкой личности.

Мимо зеленой иглой, тянущей за собой бесконечную стальную нить, пронеслась электричка. Полицейские стояли близко и, жмурясь от воздушной волны, провожали взглядом проходящие мимо вагоны. Когда поезд проехал, стало видно, что по рельсам от переезда движутся две фигуры в синих медицинских брюках и толстых куртках, расстегнутых до основания. Одна из фигур сжимала черный квадрат, при ближайшем рассмотрении оказавшийся сложенным мешком для перевозки тел.

Молодой врач, несший мешок, подойдя ближе, поморщился, в то время, как его коллега, шаря по карманам в поисках перчаток, не мог отвести взгляд от погибшей.

– Давай-ка без перекура, грузим и поехали, – сказал старший, нащупав перчатки.

Молодой санитар и не думал задерживаться. Не смотря на достаточный опыт работы в морге, он еще не имел дела со столь обезображенным телом. Обычно в местный судебно-медицинский морг отвозили тела либо с колото-резанными, либо с огнестрельными ранениями. Была пара случаев с отрезанием конечностей, но не более того.

Когда пальцы провалились в борозду, оставленную на спине долгим движением по щебню, санитар неприятно поежился. Расстелив рядом с телом мешок, он взял руки жертвы и заправил их за край черного целлофана, затем проделал ту же процедуру с ногами, после чего закатил внутрь все, что осталось.

Полицейские вернулись в отделение к обеду. Доложив начальству о несчастном случае и в подробностях описав увиденное, они согласовали план дальнейших действий и, взяв под козырек, направились в свой кабинет. Изрядно продрогнув и подустав, Борисов откинулся в кресле, но стоило ему расслабиться, как в голову пришла мысль о горячем чае.

– Ген, поставь чайковского, а то замерз, как собака.

– Видел лица врачей? Молодой явно был в культурном шоке. – Шилов наливал в чайник только отстоянную воду, запасаемую в трехлитровой банке. – По правде сказать, я и сам таких тел не встречал. Знаешь, Жень, чтобы так стесать кожу, надо ехать километров двадцать, если не больше.

– Зрелище, конечно, то еще, но лично мне Васиной блевотни хватило. Сказал же ему, вытри листвой, а такое ощущение, что он в той листве еще и в дерьмо вляпался. В машине хоть топор вешай. А по девчонке, ну, да, как это ее так угораздило, – Борисов вздохнул и подытожил, – ладно, ждем ассшчение, а то, глядишь, в ней алкоголя или другой дури намешано.

– Чем займешься?

– Сейчас чайку попью и буду личность устанавливать, проверю сводки, может, заявления о пропавших без вести, а ты тогда, бригаду вышли, вещи искать, мало ли что попадется, и пусть хоть до Москвы чешут.

Шилов связался с дежурным по отделению, и после короткого разговора на переезд был выслан наряд для поиска улик, в частности документов и обрывков одежды. Помимо этого, он попросил дежурного связаться с другим отделением, расположенным ближе к Москве, в Солнечногорске.

Положив трубку и отпив из кружки уже остывшего чая, Геннадий на секунду прикрыл глаза.

– Что-то я последнее время так сплю плохо, – деловито нахмурившись начал криминалист, в то время как следователь, не отрывая взгляд от монитора, просматривал сводки о пропавших без вести.

– Ген, ну не сыпь соль на рану, знаю я, к чему ты клонишь.

– К чему же?

– Хочешь, чтобы я завидовал вашей супружеской активности. Стыдно, гражданин Шилов попрекать холостяка, – подняв палец вверх, менторски декламировал Борисов.

Криминалист ничего не ответил и решил пока что повременить делиться проблемами.

– Ген, из морга нет вестей?

– Не звонили. Обещали к вечеру.

В седьмом часу раздался долгожданный звонок. За заключением поехал Борисов, а Шилов остался в отделении, ожидая отчетов по поиску вещей погибшей.

Осень сделала харакири, вывалив серые внутренности, спрятанные под золотым нарядом. Моросящий дождь размазывал по мостовой опавшие листья. Грустны октябрьские вечера, когда густая синяя темнота наступает так скоро, а солнце, проспав весь день, даже не показывается из-под пушистого серого одеяла. Неправду говорят, что у природы нет плохой погоды, у природы должна быть плохая погода, иначе не может быть и хорошей. Полицейские часто думают о хорошем и плохом, о добре и зле. Вечные вопросы, порой забредали и в голову Борисова. Это случилось и сейчас по пути в судебно-медицинский морг.

Борисову было тридцать четыре года. На год обойдя Христа, он, все чаще стал философствовать наедине. Его оппонентом выступало внутреннее я, принимавшее в диалоге разнообразные роли. Диалог человека с самим собой вполне естественен, хотя многие из нас боятся его признавать. Борисов не боялся признавать диалога с внутренним голосом, боялся он остаться один, по жизни, совсем, абсолютно, так и не найдя женщину. Евгений имел опыт совместной жизни. Два года он жил с девушкой, но его профессия с постоянными ночными выездами и ненормированным графиком утомили ее. «Что это за совместная жизнь», – говорила она, – «Когда муж и жена не могут нормально поговорить неделями?» Ему нечего было ответить, он ужасно уставал, и на споры не оставалось сил. Однажды, вернувшись после двух суток отсутствия, он обнаружил пустой дом, ее вещей не было. От нее остались лишь записка в двери и запах духов; в записке было сказано, что ключи в почтовом ящике, и звонить ей больше не надо. Эта история произошла четыре года назад, с тех пор попыток создать семью Борисов не предпринимал. На сватовство отвечал отказом и лишь последнее время, ложась на диван, когда по телевизору нечего было смотреть, он закрывал глаза и думал о своей, как ему казалось, бессмысленной жизни. Ведь всех преступников не ассшевить, всех званий не получить и не заслужить ему всех наград, а время, драгоценное время уходит сквозь пальцы, и как их не сжимай, его не удержишь.

Погруженный в размышления следователь знакомым еще с академии маршрутом шел за экспертизой буквально на автопилоте, как вдруг зазвонил мобильный.

– Да, Ген, новости есть какие-нибудь?

– Никаких. Отзвонились, сказали, что ничего не нашли. Завтра продолжат, а то им дождь мешает. Я сказал, что не сахарные, могут и помокнуть, но, в общем, ничего. Ты в морге?

– Иду, сейчас за угол и буду на месте. Ты потом куда, после работы?

– Тебя думал подождать, любопытно, что патологоанатом написал.

– Ладно, я на месте. Позвоню, как выйду.

– Давай, жду.

Здание судебно-медицинского морга старой постройки казалось тяжелым, монументальным. Окна первого этажа были высокие, арочные, закругленные сверху. Темные проемы с тонкими рамами напоминали пустые глазницы. Мрачную картину довершали многочисленные вороны, сидевшие на ветках и прыгавшие по палой листве.

Патологоанатом ждал в кабинете, заканчивая писать заключение. Врач – мужчина с богатым опытом, сухого телосложения. Редкие волосы пышно уложены. Ясный взор, меток, по-юношески пылок. За тонкими губами ровный ряд белого штакетника зубов. Пальцы врача – тонкие, костлявые, таящие силу и потрясающую отточенность манипуляций, виртуозно владели, как скальпелем, так и ручкой. Почерк патологоанатома был близок к каллиграфическому и не переставал удивлять, как полная противоположность стереотипу о врачебном «мастерстве» наскоро заполнять документы. На двери кабинета висела табличка «Доктор медицинских наук, профессор Брянский Яков Моисеевич»

– Яков Моисеевич, можно? – засунув голову в кабинет, спросил Борисов.

– Да-да, – пригласил врач, не отрывая взгляд от заполняемой формы.

В отличие от обычной поликлиники, морг хорош тем, что даже если у врача на приеме лежит пациент, он, скорее всего, примет вас, поскольку пациенту спешить уже точно некуда. В судебно-медицинском морге занимаются исследованием и экспертизой трупов при насильственной смерти, а также подозрении на нее, тел, личность которых не установлена и в случаях, когда родственники жалуются на проводимое перед смертью лечение.

Брянский положил ручку на стол и, сложив руки, как ученик за школьной партой, поднял глаза на следователя.

– Присядьте, сейчас пару слов, а затем пройдем к осмотру.

– Есть что-нибудь любопытное?

Брянский улыбнулся.

– Женщина, лет двадцати восьми, точно до тридцати, время смерти в интервале между одиннадцатью и часом ночи. Тело сильно искалечено, но причиной смерти является асфиксия, на шее обнаружена странгуляционная борозда, в борозде микрочастицы синтетической ткани. Однозначно сказать, что это удавка – я не могу. Далее по лицу: нижняя челюсть имеет многочисленные переломы, передние зубы на верхней и нижней челюсти отсутствуют. Что интересно: раздробленные части верхней челюсти загнуты внутрь. Сейчас покажу. – Патологоанатом перевел дух. – На спине отсутствует значительная площадь кожного покрова. На затылке имеется диагональное скальпирование, но оно отличается от борозды вдоль позвоночника. То есть это не просто стесанная кожа, в этом месте было сильное ударное воздействие, причем по касательной траектории. Верхние позвонки спрессованы, что тоже не характерно для повешения, но возможно при ударе, который и привел к скальпированию. Вот и думайте, гражданин следователь.

– Следов изнасилования нет?

– Нигде. Кстати, она – девственница.

– Что? Вы же сказали, что погибшей двадцать восемь лет, как она может быть девственницей?

– Евгений Иванович, вы сомневаетесь в моей профессиональной компетентности?

– Ни в коем случае, Яков Моисеевич.

– Пройдемте к телу, – врач провел рукой в направлении двери, и следователь уверенно зашагал по коридору. Несмотря на высокие потолки, в вестибюле никогда не было эха. Считалось, что здание судебного морга, не привыкшее к громким звукам, само поглощало шум. Даже стук шагов здесь, больше напоминал далекую ритмичную капель.

У входа в секционное помещение, где проводились вскрытия, Борисов пропустил врача вперед, и тот, зайдя внутрь, не глядя, шлепнул по ассшеему на стене выключателю. Комната мгновенно озарилась холодным белым светом, как будто перед железной сценой анатомического театра подняли занавес. В главной и единственной роли – двадцативосьмилетняя девственница. Тело лежало на животе, красная борозда на спине с проталиной в области поясницы напоминала малиновое варенье, а вся девушка соответственно – булочку, залитую толстым слоем джема, с капельками на пятках. Тоненькие руки, расправленные вдоль туловища, смотрели стертыми ладонями вверх. На запястье была закреплена бирка с номером. Голова уложена на деревянную подставку.

Железный стол с низкими бортами переменной высоты, одновременно являлся ванной, закрепленной на замурованных в пол ножках, и наклоненной для стекания крови и воды. В торце стола монтировался душ со смесителем. Рядом стоял столик для инструментов, на верхней полке которого аккуратно располагались скальпели, анатомические пилы, молотки с железными ручками, стамески, и прочий инструмент, а также сантиметр и весы. На средней полке лежала электрическая дрель с дисковой насадкой для вскрытия черепа. Врач не часто ей пользовался, предпочитая мелкозубчатую пилу. Все инструменты были безупречно чистыми, что лишний раз подчеркивало мастерство человека, который ими пользуется.

– Взгляните, вот странгуляционная борозда. Кстати, вещи покойной нашли? Нужно сравнить, ее ли вещами оставлен этот след, или он имеет иное происхождение.

– Нет, пока не нашли, но ищут. Чисто теоретически, это мог быть шарф или косынка?

– Чисто теоретически – да, я готов предположить такой вариант, но меня смущает длинна этой косынки, а также прочность.

– А что длинна? – в голове Борисова еще не выстроилось логической цепочки, ему требовались подробности и тонкие врачебные наблюдения.

– В лучшем случае – это мог быть длинный шарф или галстук. Слушайте, – Брянский на пару секунд закрыл глаза, – мне только сейчас пришла в голову эта мысль, на счет галстука. Девушка в галстуке. С другой стороны, в современном мире может быть все, что угодно. – Речь Якова Моисеевича стала напоминать диалог с самим собой. – Так, надо бы узнать расстояние от покрытия дороги, до элемента вагона, где мог зацепиться галстук. Слышите меня, Евгений? Скорее всего, это будет колесная пара.

– А скальпирование на затылке, может быть от наезда на стрелку?

– Не исключаю такой возможности, но в стрелке, ее, скорее всего бы, зажало. Я думаю, если определить маршрут, то с предметом, снявшим скальп, станет попроще. Это мог быть и забытый дорожниками лом.

– Остается искать поезд.

В десятом часу вечера, Борисов вышел из морга. Дождь закончился. Повсюду слышался сладковатый аромат прелой листвы. Тучи бежали по небу, а полная луна, изредка бросала в бездонные лужи скупые пучки отраженного солнечного света.

В жизни каждого человека случаются очень долгие дни, и это был один из тех случаев. У Борисова сложилось такое чувство, будто тело нашли не утром, а очень давно, и что белая, изуродованная девушка, лежала на рельсах не сегодня, а несколько лет назад. На соседней улице, рядом с моргом светился бар, туда следователь и отправился, чтобы заполнить душевную пустоту. Домой Борисов вернулся во втором часу так и не перезвонив криминалисту.

Глава шестая

вторник, 18 октября

– Что говорит доктор? – не отрываясь от монитора, спросил Шилов, после чего перевел взгляд на вошедшего коллегу, – а с тобой-то что?

С утра не успев побриться, и не выспавшись после бара, следователь выглядел на троечку по десятибалльной шкале. Синяки под глазами выдавали бессонную ночь.

– Доктор говорит, что мне надо кофе, лучше с коньяком. А если по трупу, то хрен его знает, зацепилась чем-то типа шейного платка и умерла от удушья. Травмы головы, многочисленные переломы, полный набор, даже скальпирование есть. – Подойдя к столу Шилова и отхлебнув из кружки криминалиста остывший чай, следователь на мгновение задумался и вспомнил еще один забавный факт, – двадцативосьмилетняя девственница.

– Девственница? – нахмурившись, переспросил Шилов, – Моисеевич точно не напутал?

– А как можно с этим напутать? Либо да, либо нет. Что там с вещами?

– Да ничего. Надо поезда проверить, попадающие в интервал предполагаемого времени смерти. Она в котором часу умерла?

– В интервале между одиннадцатью и часом ночи, – Евгений сделал еще глоток чая.

– Ну и личность установить, чтоб дело как несчастный случай оформить.

– Это ты мне говоришь? – вопрос Борисова был больше похож на саркастическое утверждение. – Нет, епта, – сказал он, поставив кружку, – лучше, как заказное убийство оформим, подошьем в папку, и сразу отложим в кучу других для растопки бани. В Америке в октябре День благодарения, так вот у нас тоже будет, только с глухарем вместо индейки!

Геннадий от души смеялся, слушая тираду не выспавшегося сослуживца, вскипевшего за долю секунды.

– Звони дежурным в Солнечногорск, что у них там.

– Есть, мастер шеф, – Шилов сидя отдал честь, прикрыв волосы левой ладонью.

Разговор криминалиста с другим отделением полиции был коротким. Поисковые группы, сформированные из сотрудников низших чинов, не нашли ничего, что сошло бы за одежду погибшей.

– Вас понял. – Геннадий повесил трубку. – Ничего не нашли, – сказал он, обращаясь к Борисову, – что думаешь делать?

– Ничего, будем искать поезд.

– Патологоанатом ничего не говорил, сколько она могла так ехать за поездом?

– Нет, но намекнул, что не больше, чем расстояние до ближайшей крупной стрелки. Что нам известно? Погибла в интервале между одиннадцатью и часом ночи от удушья, будем считать, что смерть мгновенная. Ее не сбил поезд, ее не толкнули под поезд, но она каким-то образом зацепилась и проехала вместе с поездом. Ее могли бы нарочно привязали к поезду, но, других телесных повреждений, полученных до поездки, у нее нет, и погибла она от асфиксии. Зачем кому-то привязывать к поезду девушку? Скрыть следы другого преступления? Но какого другого преступления? Она девственница и серьги в ушах оказались золотые, – следователь развел руками, – странная картина получается, очень странная.

– А что если все-таки ее привязали к поезду?

Борисов сделал вид, что пропустил вопрос мимо ушей.

– И заяв никаких о пропавших, и документов никаких, и лица нет как такового, хоть для фоторобота, – следователь повысил голос. – А тут еще твои намеки на криминал.

– Ну, сам посуди, как можно зацепиться шарфом или галстуком за проходящий поезд?

– Стоп – Борисов замер, его лицо прояснилось и стало источать какой-то внутренний свет – точно! Поезд был не проходящий. Он стоял где-нибудь на перегоне или на переезде, а наша погибшая, пролезая под вагоном, стоящего, – следователь сделал особый акцент, – поезда, зацепилась, или поезд неожиданно начав движение, испугал ее, в общем, результат в морге, а про убийство не надо ничего говорить.

– Так я и не говорил.

– И намекать не надо.

Борисов довольный расхаживал по комнате. Версия со стоящим поездом казалась ему очень правдоподобной, да и Шилов не нашел к чему придраться. По правде сказать, про убийство Геннадий и не думал, а выдвинул идею скорее, чтобы просто позлить Евгения и снова вывести его на эмоции.

– Гена, дело было так. Мадам собиралась перейти дорогу, а на переходе стоит поезд. Что она делает? Она невысокая, подлезает под него, неожиданно поезд, начинает движение. Она под вагоном в раскорячку, и тут ее подцепляет колесная пара, затягивает шарф или что там у нее на шее, – в этот момент Борисов взял себя за горло и закатил глаза, – и утаскивает с собой. Скорее всего, это был именно товарный состав, так как под электричкой места мало, и с непривычки не пролезешь. Наш круг поиска сильно сужается, а? Что скажете, коллега?

– Красиво, стелешь, начальник, – театрально изображая уголовника, сказал Шилов, и даже сплюнул для пущего сходства с деклассированным элементом, правда, в стоявшую рядом корзину для бумаги.

Тело лежало в холодильнике судебно-медицинского морга. Чтобы сохранить лицо, вернее то, что от него осталось, голову завернули в целлофановый пакет. По закону невостребованный труп, подлежит захоронению за счет района, где было найдено тело после десяти дней с момента проведения экспертизы. Вместо гроба, обычно, используется плотный полиэтиленовый мешок, как для перевозки, а над местом захоронения устанавливается табличка с номером. В дальнейшем, если родственники найдутся, можно произвести экспертизу ДНК, чтобы убедиться и облагородить могилу. Для экспертизы не обязательно эксгумировать тело, в морге, хранятся образцы, подходящие для анализа.

Иногда трупы в морге лежат очень долго, особенно, если родственникам по какой-либо причине удалось получить свидетельство о смерти, а тело они так и не собираются забирать. Еще бывают случаи, когда привозят людей без документов, в основном нищих, а потом не торопятся забирать обратно, так как у муниципальной администрации, якобы нет денег на захоронение.

Следствием, взявшим курс на поиск поезда, в ходе оперативно-розыскных мероприятий, было установлено, что в интервале с двадцати трех до часу ночи, по участку дороги, включающем в себя место обнаружение тела плюс двадцать два километра железнодорожного полотна в сторону Москвы, прошло два товарных состава и электричка, а также два поезда дальнего следования. Расстояние двадцать два километра взялось за максимально возможное, как расстояние от Клина до Солнечногорска. Если бы девушка была подцеплена до Солнечногорска, ее наверняка бы зажало между стрелками или затормозило на переезде. Электричку и дальние тоже включили в разработку, на всякий случай. Параллельно продолжались поиски вещей и документов погибшей. Заявлений о пропавших подходящих под описание по-прежнему не поступало. Отпечатки, снятые с больших пальцев не дали никаких совпадений по базе.

– Оба товарных шли в Питер, и сейчас еще должны быть там. Я звонил местным, они обещали все проверить, но, может, стоит и самим в командировку смотаться? – Борисову давно хотелось сменить осточертевший Клин на культурную столицу, и он никогда не понимал Шилова, мечтающего жить в Москве.

– А электричка что?

– Тверская, но вряд ли она что-то даст. Так, может, это, в Питер рванем? Кстати, два дальних тоже питерские, но они, обратно в Москву уже поехали, так что их проще тут осмотреть.

– Если командировку оформят, я бы хоть в Африку поехал, хоть куда. Пошли к начальнику, но вряд ли нас обоих отпустят. Скажет, мол, и одному можно вагоны осмотреть, тем более местные есть, которым можно выслать ориентировки, сказать, чтобы шарф или что-то похожее искали, и пускай ползают. Правда, с бумагами пока все оформят, уже составы могут уйти.

– Могут, вполне, но, если найдем поезд, узнаем, где он стоял, и тогда будет проще личность установить, документы наверняка, где-то рядом должны оказаться.

– Я вот еще что подумал, – медленно проговорил Шилов, – почему тело заметили только утром, тем более машинист встречного направления? Если там всю ночь и товарные и дальние ходят.

– Да туман там ночами низкий, вполне могли не заметить, тем более фонари еле светят, а прожектора у локомотива далеко бьют. Погибшая, как ты мог заметить, сама по себе небольшая, в общем, все одно к одному. У первой утренней электрички в этом месте скорость маленькая, так как после станции она еще набрать не успевает, а все остальные, если семафор зеленый, проносятся через переезд, как сумасшедшие.

Кабинет следователей находился на втором этаже, окна выходили на тихую улицу, с противоположной стороны которой стоял старой постройки трехэтажный кирпичный дом. На первом этаже дома, располагался детский сад, в который когда-то водили маленького Евгения. Детский сад, в отличие от жилых подъездов, имел вход не с улицы, а со двора и небольшую огороженную площадку для прогулок. Борисов хорошо помнил, как детей, которые плохо себя вели, воспитатели обещали отвести в милицию.

Раскладывая по полочкам свою, как ему казалось, стопроцентную версию, Борисов мерил ширину комнаты, вышагивая вдоль окна, попутно бросая на улицу косые взгляды.

– А что-то у нас все еще пятница, Ген. – Следователь подошел к висевшему на стене календарю и передвинул красную рамочку. – Пошли к Гончарову.

Начальник отделения полковник Гончаров Владимир Сергеевич был человеком решительным и резким. Лавина широкого лба, замершая перед лесополосой густых бровей, поблескивала в свете ярких потолочных лампочек. Глаза, посаженные глубоко разделял толстый у основания нос. Полковник был высокий, а его фигура всегда поданная вперед, выдавала в нем человека действия. Гончарова назначили начальником отделения полтора года назад, и всеми силами он старался удержаться в своем кресле, порой даже перегибая палку. До обеда начальник был явно не в духе, и, услышав предложение Борисова, Владимир Сергеевич категорически отказался отпускать сотрудников в командировку.

– Нет, нет и думать нечего. Из-за несчастного случая столько шума. У нас, что не день, то приезжего ограбят, а вчера ночью дилера грохнули в соседнем районе. Раскрываемость нулевая, а вам в Питер запрягай, шарф на поезде ищи, да будь он трижды проклят тот шарф! – Как аппетит приходит во время еды, так и самые яркие эпитеты приходили к подполковнику уже в процессе муштры подчиненных. – Может вам на сапсан билеты заказать и баню с девками на Невском? А работать, кто будет? На счет установления личности ищите другой способ, а лучше вообще, ждать заяву о пропавшей, рано или поздно всплывет, сегодня только второй день! Все, совещание окончено!

Полицейские тихо вышли в коридор.

– Что и требовалось доказать, – сказал следователь, оказавшись с криминалистом наедине, – Попытка не пытка, пошумит и остынет, говоря по-русски: хрен с ним, – после чего, вздохнув, добавил, – так кофе хочу.

Вернувшись в кабинет, Шилов сразу включил чайник, а Борисов, медленно приземлившись в кресло, закрыл глаза и, опустив подбородок на сложенные поверх груди руки, неспешно заговорил:

– Представляешь, Ген, как порой мало надо человеку. Вот, например, девушке нужно было просто перейти железную дорогу, а какой результат. Не перестаю удивляться, почему мы сами стремимся усложнить себе жизнь, а в идеале так и вообще, – сложив средний и указательный палец, Борисов имитировал выстрел в висок.

– Что конкретно ты имеешь в виду? – заварив кофе, Шилов был совсем не против послушать околофилософские рассуждения напарника.

– Я имею в виду конкретный парадокс. Почему, когда мы чего-то очень хотим прямо сейчас, то не задумываемся о последствиях, и как после этого можно искать панацею, если тупо не мыть руки, приходя в кафе. В этом я и вижу программу самоуничтожения, в подсознательном не желании жить, которое мы, тем не менее, тщательно скрываем. – Борисов неожиданно открыл глаза, – я вообще иногда думаю, что человек подсознательно хочет умереть, чтобы не жить в ожидании, и не думать, что же его ждет там, после смерти.

В комнате повисла задумчивая тишина. Следователь кивнул и адресовал собеседнику вопросительный взгляд, ожидая ответной реакции.

– Я в очередной раз убеждаюсь, – Шилов отхлебнул кофе, – что тебе надо жениться, Жень.

Несколько секунд Евгений ждал еще каких-то слов, но потом не выдержал и, наклонив голову в бок, будто готовясь вцепиться напарнику в горло, вскипел:

– Да что ты заладил с этой женитьбой! – но быстро остыл и, откинувшись обратно на мягкую спинку, добавил хорошо заученную фразу, – все бабы ведьмы, так еще Гоголь говорил.

– Писал – это, во-первых, а во-вторых – это я тебе говорю, Жень. Мне жена уже раз пять напоминала, что у нее на работе, девушка есть одинокая, симпатичная, все познакомить вас хочет.

У Шиловской жены, Галины, на работе действительно была одинокая девушка. Борисов не раз слышал про нее и даже видел фотографии. Сам же ответного интереса не проявлял и все время отнекивался. Следователь был твердо убежден, что лишь самостоятельно сможет решить вопрос личной жизни и никого не хотел впутывать в эти дела.

– К черту, с этим я сам как-нибудь разберусь, давай с поездами думать.

Хороша осень до первого снега, пока золотое полотно листвы еще шуршит под ногами. Снег же подводит черту, и нет обратной дороги к лету. Только вперед, через долгие зимние месяцы, темные ночи, метель, ветер, который набрасывается из-за угла и, как бешеная собака, с самозабвением преследует и рвет. Каждый новый порыв, как укус или удар когтями. И нет у ран ни времени, ни шанса затянуться, покоя нет, есть только постоянный холод.

Глава седьмая

Экономическая ситуация в стране ухудшалась день ото дня, постоянно увеличивая межклассовый разрыв и деля общество на тех, кто может позволить себе проездной и спокойный сон, сидя в вагоне, и тех, кто добираясь до Москвы, каждое утро совершает несколько пробежек. Билетный контроль. На старт, внимание, марш. К последним относилась и Екатерина, женщина без определенного места жительства, но с твердыми убеждениями, одним из которых являлось принципиальное нежелание платить за проезд. Не имея постоянного жилья, холодное время года, Екатерина проводила в глухих дачных кооперативах, подыскивая заброшенный дом. На жизнь, как и девяносто процентов жителей Подмосковья, зарабатывала в столице. Последние два года она собирала и сортировала мусор, в случае успеха – вечерами пила. Длинная и грустная история ее жизни помогла бы скоротать дорогу от Твери до первопрестольной, только слушателей давно уже не было.

Есть люди, которых легко вывести из равновесия и целый день невозможно загнать в колею. Утро Екатерины не задалось. Даже у человека, не имеющего собственного угла, семьи, и социального статуса, может остаться здоровье, но именно оно и подвело безбилетницу. С самого утра, она ощущала резь в глазах и ужасную усталость. Спасаясь от контролеров в тамбуре, Екатерина вместе с другими зайцами жалась к двери и ожидала остановку. По результатам отборочной пробежки по вагонам, она была первая на выход. Лязг и шипение дверей для безбилетника, как стартовый выстрел. Толкаясь и распихивая друг друга, толпа вырывается на улицу, оттаптывая ноги не успевшим отскочить. Возглавлявшая колонну Екатерина, первой заметила, что в ближнем из тамбуров соседнего вагона, еще работают контролеры с транспортной полицией, а значит бежать необходимо до следующего выхода. Станция Клин превратилась в полосу препятствий, где, то там, то здесь, путь преграждают пассажиры. Чувствуя, что может не успеть, Екатерина, решила проскочить напрямик сквозь толпу, но оступилась. На полной скорости она влетела в черную спину, сбив с ног сержанта полиции, вместе с которым жестко приземлилась на мокрый асфальт. Послышался смешок. Двери поезда закрылись.

Сержант не сразу понял, что с ним произошло и почему он, секунду назад сойдя на платформу, так быстро принял горизонтальное положение. Ссадины на ладонях горели, кто-то схватил его под руку и помог подняться. Екатерина, не успев даже испугаться, самостоятельно вскочила на ноги, но сделав шаг, почувствовала боль в колене и лодыжке.

– Вы вообще, что?! – закричал полицейский, вперив взгляд в лицо растерянной безбилетницы. От природы интеллигент, он не мог оскорбить женщину, – за мной, в это, в отделение!

– Я свидетелем могу быть, как она на вас налетела и чуть не зашибла, – тыкая пальцем в нарушительницу, голосила пожилая женщина.

Сержант смутился поднявшимся шумом и, заверив свидетельницу, что самостоятельно разберется, добавил уже тише, обращаясь к Екатерине:

– В отделение, пройдемте.

– Да я … – осеклась растерянная женщина и медленно похромала вместе с сержантом, так неудачно оказавшимся на ее пути.

Полицейский шел, попутно вытирая лицо влажными салфетками, затем обтер руки, достал носовой платок и высморкался. Одежду почистить решил в отделении, благо идти недалеко. Опорный пункт размещался рядом со станцией и частично занимал первый этаж соседнего дома. Войдя внутрь, полицейский указал горе-нарушительнице на лавку, стоявшую в небольшом коридоре.

– Климов! Это ты? – из-за двери кабинета участкового раздался крик.

– Я, товарищ лейтенант, – ответил сержант, – задержанную доставил.

– Чего? Какую задержанную? А ты чего такой грязный? – выйдя из комнаты, Кошкин окинул сержанта придирчивым взглядом.

– Виноват!

– Бывает. Так это, кто там у тебя?

Екатерина сидела в коридоре. Сквозь порванные брюки женщина изучала ссадины, попутно думая, как выкрутиться из сложившейся ситуации. В голове вертелись банальные идеи: давить на жалость, сказать, что спешила на поезд, а не убегала от контролеров и прочие.

Собравшись в коридоре втроем, сержант стал описывать произошедшее, озвучивая свои догадки об истинных мотивах безбилетницы. Екатерина попыталась возразить, но участковый одним взглядом отбил у нее всякую охоту спорить. Будь что будет, решили Екатерина, и на вопрос о наличии документов отрицательно покачала головой.

Участковый пришел в натуральное бешенство и прежде, чем сказать нечто вразумительное, выдал длинную матерную тираду.

– Сержант, ищи бабку – свидетельницу, будем протокол оформлять!

Екатерина сжалась в комок, надеясь провалиться в щель между стеной и скамейкой. Сержант и сам был обескуражен произошедшим. Климов знал о вспыльчивости участкового, но еще ни разу не видел, чтобы человек менялся за долю секунды столь коренным образом.

– Так, а это у нас откуда? Сперла?

Екатерина не сразу поняла, что речь идет о ее сумке, висевшей через плечо. Новая вещица ярким акцентом выделялась на разноцветном фоне грязной, местами рваной и дурно-пахнущей, что особенно чувствовалось в маленьком коридоре, одежды. Блестящие золотом вставки, добротная кожа и меховой брелок: все это бросилось в неискушенные глаза очень внимательного участкового.

– Откуда у тебя сумка кожаная?

– Н-н-н-нашла, – заикаясь, неожиданно для себя самой, тихо начала Екатерина

– Епт, еще бы. Давай говори, откуда сумка?! – взревел Кошкин, – не ее ли ты стащила в давке перед налетом на сержанта?!

Екатерина не могла больше сдержать слез. Ее лицо все исказилось, нижняя губа задрожала, глаза сощурились и, издав вой, похожий на хрип, Екатерина заревела.

– Твою мать. Климов, закрой ее в обезьяннике. Пусть там сопли утрет. Видеть эту гадость не могу!

Как таковой камеры для задержанных в участке не было, и роль обезьянника исполняла маленькая комната, бывшая кладовка, с вырезанным в двери окошком, которое закрывалось и открывалось из коридора. Этот недокарцер с привинченной к полу маленькой скамейкой, использовали очень редко, для особо буйных, ожидающих переезда в отделение.

– Я ничего не воровала, – сквозь всхлипы, сморкаясь в рукава, мямлила задержанная, – я правда нашла, вчера, у-у-у-уууутром. – Екатерину забила сильная дрожь, и будто ком встал поперек горла.

– И где нашла? При каких обстоятельствах? Давай сочиняй! – участковый явно не доверял словам и слезам задержанной.

– В Редкино. У платформы, утром нашла. Вчера, – слезы невольно продолжали течь, туманя карие глаза, – я честно, я правда нашла, когда на первый поезд спешила.

– Шла-шла и нашла! Что в сумке было?

Задержанная замялась. Она прекрасно помнила содержимое, но боялась, что ей за это может грозить.

– Давай, что было? – участковый продолжал напирать на Екатерину.

– Документы и денег немного, я все верну-у-у-у-ууу-уу – новая волна рыданий обрушилась, на уши участкового.

– Документы где?

– Выкинула-а-а-а-а

– Твою мать, документы где?! – Участковый был готов взорваться в любую секунду и перейти к рукоприкладству.

– Выкинула, честно, под станцию. Мне они не нужны, товарищ полицейский, все равно я не похожа. Они, небось, и сейчас там лежат, в Редкино, – широко открыв поднятые на полицейских глаза, и стараясь не плакать, лепетала задержанная. Про деньги Екатерина решила больше не вспоминать, пока не спрашивают.

Не смотря на то, что процедура досмотра должна производиться в присутствии понятых, это правило соблюдается не всегда. Кошкин отобрал у задержанной сумку, вытряхнул содержимое и сам досмотрел, так ничего не найдя. Екатерина действительно нашла вещь, лежащую на рельсах и, как настоящая женщина, не смогла отказать себе в удовольствии дополнить скудный гардероб красивым аксессуаром. Открыв сумку, она обнаружила в ней документы, кошелек с деньгами, немного косметики, салфетки, ключи и прочие мелочи. Ключи и документы она сразу выбросила, разумно посчитав, что они ей не пригодятся, косметику же еще вечером оставила дома.

– В Редкино, говоришь, выбросила? – Участковый поднял глаза от пустой сумки и заметил, как Екатерина быстро кивнула. – Ну, поехали, покажешь.

Глава восьмая

Вернувшись из столовой, полицейские раскинулись в креслах. Евгений зевнул, в то время, как его друг просто покачивался с закрытыми глазами. Шилов, которого ночью в очередной раз пытались убить, к счастью только во сне, прочитал, что на качество сна влияет атмосфера и общее самочувствие. Кошмары не снятся, если человек спокоен, чувствует защищенность и уверенность в завтрашнем дне, когда его постель свежая и приятная для тела. Все это, по мнению криминалиста, у него было, разве что…

Треск телефонного звонка, мгновенно вырвал напарников из приятной, послеполуденной дремы. Шилов, резко дернулся, возвращаясь в реальность, а Борисов, не открывая глаз, едва шевеля губами, как школьник, не желающий вставать и просящий маму о пяти минуточках покоя, промурлыкал:

– Гена, это наверняка тебя, возьми.

Помрачневший от внезапной головной боли, Шилов поднял трубку, стоящего на столе спаренного телефона. На другом конце провода послышался знакомый и резкий голос:

– Але, это участковый Кошкин, с кем я говорю?

– Шилов. Что случилось?

– Есть любопытная находка по вчерашнему телу. Приезжайте в морг. Я там буду минут через тридцать.

– Что за находка, Сергей Анатольевич?

– Паспорт, Шилов, паспорт, ну и так, шмотки по мелочи. Самое интересное при встрече.

– Понял, сейчас будем. Жень, подъем – последняя фраза была адресована Борисову, уже после того, как криминалист положил трубку.

– Что? Куда? – лицо следователя, только продавшего глаза, выражало крайнее неудовольствие.

– В морг. Кошкин звонил, паспорт нашли.

– Емае, Кошкин- Кошкин, ну хоть нам работы меньше. Он сам-то где?

– Сказал, через полчаса будет. Кофе?

– Давай, а то голова никакая. Ненавижу это состояние, когда в сон клонит, потом ты вроде примиряешься с этим, начинаешь дремать, а тебя, хвать за шиворот, и сновабудят. Китайская пытка, не иначе.

На улице стояло приятное безветрие. О вчерашнем дожде напоминали разве что черные пятна на асфальте да редкие лужи, замершие в дорожных выбоинах. Светло-серая пелена облаков, заштопанная голубыми заплатками неба, была неподвижна. Ни с чем несравнима тишина провинциальных улиц. Где бы ты ни прятался, в большом городе всегда остается ощущение непрекращающегося шума, как будто сердце само подсказывает, что рядом бесконечным потоком пульсирует жизнь. Шум большого города пропитывает воздух и вместе с ним распространяется в каждый дом и двор. Вдыхая «шумный» воздух, кому-то становится спокойнее, в иных же он селит тревогу. Что конкретно произойдет с человеком, впервые ощутившим запах большого города, неизвестно, но с уверенность можно сказать: этот запах останется в памяти на всю жизнь.

Через пять минут после прихода полицейских на аллее появился участковый. Кошкин в гордом одиночестве и с черным целлофановым пакетом широко шагал по дорожке, окруженной извечными воронами.

– Сергей Анатольевич, дорогой ты наш, – раскинув руки, будто готовясь к непременным объятьям, сказал Борисов.

Подобное проявление не могло не вызывать ответной реакции, и Сергей Анатольевич скривил нечто похожее на улыбку. Обменявшись рукопожатиями на пороге, компания направилась внутрь.

Яков Моисеевич сидел в кабинете, заполняя документы и акты. На углу стола лежала стопка толстых справочников, содержащих массу информации о судебной медицине, экспертизах и общей анатомии. Довершал стопку учебник по криминалистике с закладкой в виде номерной бирки для идентификации тела, торчащей из середины книги.

– Да, – ответил Яков Моисеевич на стук в дверь и добавил, – входите.

На пороге стояли Борисов и Шилов, участковый вперед лезть не стал. Вся его сущность источала загадочность. Легкая улыбка и взгляд, говорили о том, что он знает нечто любопытное, а мерное постукивание ногой, указывало на ужасное нетерпение. Сергей Анатольевич чувствовал себя, как на первом свидании.

– Яков Моисеевич, нам бы тело посмотреть, надо сравнить с найденным паспортом, – уверенно начал Борисов.

– Паспорт – это хорошо, правда, лицо сильно изуродовано.

Неожиданно из коридора подал голос участковый.

– Есть сумка и личные вещи, включая мобильный телефон.

Борисов и Шилов оглянулись на Кошкина, поднявшего черный пакет.

– Ну, Сергей Анатольевич, с нас бутылка, – мысленно, Борисов уже закрыл и отправил дело в архив.

Яков Моисеевич встал и, кивнув головой в сторону выхода, сказал:

– Пройдемте к холодильнику, господа.

Заканчивались вторые сутки с момента наступления биологической смерти. Отсутствие трупных пятен свидетельствовало о большой кровопотере. Тело продолжало лежать с головой, упакованной в пакет, чтобы предотвратить преждевременное высыхание. Четверо мужчин стояли вдоль выдвинутой из холодильника полки. По пути от кабинета Кошкин достал из кармана найденный паспорт, и пока Яков Моисеевич снимал пакет, передал его Борисову.

– Ну-ка посмотрим, Миронова Елизавета Васильевна, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, – место выдачи паспорта Борисов промурлыкал себе под нос, резюмировав, – тверская.

Не смотря на многочисленные травмы лицо погибшей удалось соотнести с фотографией в паспорте. Глаза, лоб, линия волосяного покрова и общая геометрия несомненно совпадали.

– Господа, где же вы обнаружили паспорт? – поинтересовался Яков Моисеевич, поочередно обращая взгляд на каждого из полицейских.

– Да, – сказал Борисов, повернувшись к стоящему с края участковому, – паспорт то где нашли? – И, не дождавшись ответа, тут же добавил, – Сергей Анатольевич, вы такой загадочный сегодня, и чует мое сердце, это не к добру.

– В Редкино нашли, около станции.

– Как в Редкино? – Борисова, будто током ударило от сообщения участкового. – Что он делал в Редкино?

Лицо участкового оставалось невозмутимым, лишь тень улыбки скользила по тонким губам:

– Лежал он там, в сумке, вместе с другими вещами. Так бы и лежал, если бы гражданка Сычева не обнаружила.

– Кто? Ничего не понимаю, – следователь пришел в замешательство, – какая Сычева, какое Редкино, это же совсем в другой стороне от пути ее, – Евгений изобразил ладонью волну, словно речь шла о рыбе, – следования. Как сумка проехала дальше, чем ее владелица? – вопрос следователь адресовал скорее самому себе, чем окружающим.

– Сергей Анатольевич, расскажите нам, как вы этот паспорт нашли, – вмешался Шилов.

Участковый Кошкин в подробностях передал сообщение Климова об утреннем "налете" гражданки Сычевой, затем описал диалог в кабинете, после чего последовал рассказ о незабываемой, на этом слове Кошкин сделал особый акцент, поездке на станцию Редкино, закончив словами:

– Такие дела. Выходит, не от Москвы она – кивнув головой в сторону тела, Кошкин спародировал волнообразное движение Борисова, – следовала.

– Сергей Анатольевич, я все понимаю: какая-то ненормальная сбила вашего сержанта, ну по кустам вы лазили, топтали дерьмо, но паспорт, мать его, как паспорт оказался в этом чертовом Редкино! – Борисов вскипел в мгновение ока. Вся его четко выстроенная схема моментально обрушилась, похоронив под собой надежды на скорое закрытие дела. – Как твой паспорт оказался в Редикно?! Скажи мне! – Следователь закричал на мертвую женщину и едва не встряхнул, будто она притворялась спящей. Борисов представил, как кровавая каша из сломанных челюстей начнет ему отвечать, обрывки губ, срезанные до десен, зашевелятся, а грудь, разделенная аккуратным швом, вздрогнет и наполнится воздухом. Но ничего не происходило, более того, голос его, обычно громкий в период вспышек, здесь, в морге, звучал особенно приглушенно, как будто стены здания сдавливали ему горло, запрещая тревожить не упокоенные души.

– Не кричите, Евгений Иванович, – вмешался патологоанатом, – морг не любит шум.

– Прошу прощения, Яков Моисеевич, – как всегда быстро отошел следователь, – вы правы. Тут наоборот надо, тихо. Сядем, подумаем, да, Ген?

– Воистину, сейчас еще с родственниками связаться надо, да и Анатольевичу ты бутылку обещал, – насыпал соли Шилов.

– Помню, – поспешно отмахнулся Борисов, – по дороге в магазин заскочим.

– Я предпочитаю водку, – ненавязчиво намекнул Кошкин.

Вечер неумолимо наползал на провинциальный городок, укутывая маленькие домишки. Трое мужчин вышли из морга. Изо рта вперемежку с сигаретным дымом клубился пар. Дойдя до магазина, Кошкин озвучил предложение, терзавшее Борисова и пугающее Шилова:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.