Валерий Столыпин
Компромисс

Компромисс

Время плыть по медленной реке,

Говорить на странном языке,

На чужом бессмысленном наречье…

Птичье вытесняет человечье.

Изменяет суть коммуникаций,

Никаких подтекстов не касаться.

Просто так по краешку скользя,

Потому, что лишнего нельзя.

Лида Шаркунова

В маленькой комнате тепло и уютно. Здесь я и моя любимая девушка, Яна.

Сидим почти рядом: я на стуле у окна, она, свернувшись в уютной кошачьей позе, на кровати.

Читаем. Каждый своё.

Наигрались вдоволь в имитацию семейных сцен, хотя жить вместе ещё и не начинали.

Первые пробы совместных отношений и компромиссов, не вполне удачные.

Нет опыта балансирования в сложных ситуациях.

Кооперация – всегда сложный процесс, особенно когда жизнь только начинается.

Притомились оба от эмоционального и физического марафона, от желания непременно доказать свою правоту, от скачкообразных нервных импульсов, запускающих цепь противоречивых реакций, вызывающих столь же насыщенный ответный ход партнёра.

Да уж, повеселились наславу.

Теперь чувственно перевариваем произошедшее, пытаясь уравновесить вихревые процессы мыслительной деятельности, насытившие кровь концентрированным рассолом гормонов стресса.

Я читаю книжку Рафаэлло Джованьоли о Спартаке, но, если честно, больше делаю вид, что занимаюсь чтением.

Яна шелестит подшивкой журнала " Юность " за прошлый год.

Кажется, тоже притворяется, просчитывает ходы.

Она не сдастся ни за что. Это точно.

Читать мы любим оба, только сейчас не это главное.

Внешне мы спокойны, хотя совсем недавно в этой комнате бушевали небывалые страсти, родившиеся, как обычно бывает, из ничего.

Причина, конечно, была. Не повод даже, а так – мимолётное раздражение по поводу необоснованных действий.

Не надо бы обращать на него столь пристальное внимание, но дело уже сделано.

Увы, жизнь не даёт шанса переигрывать случившиеся ошибочно эпизоды. Срыв в штопор уже произошёл.

Теперь сидим, обтекаем, прилежно показываем друг другу каждый своё праведное “фи”, накручиваем эмоции раздражения, репетируем в уме сцены мести и лидирующее место в будущих интимных отношениях.

Догадываюсь, но точно не знаю, что на самом деле творится в этой миленькой головке, обрамлённой слегка завивающимися пушистыми волосиками.

Судя по блуждающему хмурому взгляду и конвульсивным подергиваниям мимических мышц лица, процесс осмысления происходит бурно. Фантазии, похоже, зашкаливают.

Наверняка сейчас придумывает для меня жестокую казнь.

В любом случае я побеждён, повержен, достоин наказания, казни. Долго выдерживать противостояние не в моих привычках.

Каждый украдкой поглядывает на реакцию партнёра. Впрочем, взрывоопасное напряжение уже спало.

Очень, если честно, хочется примирения, продолжения любви. Я даже готов принести извинения, хотя виноватым себя не считаю.

Однако ритуал примирения не терпит отступлений от предписанных правил. Необходимо во что бы то ни стало сохранять традиции, иначе для чего было так заводиться.

Мы старательно делаем вид, что не замечаем ничего, кроме печатного текста, хотя нет нам до него никакого дела.

А было всё так: Яна, наконец, перевезла ко мне свои вещи. Решили пожить вместе, чтобы притереться, опробовать способность и желание осваивать совместный быт.

На работу ей только в понедельник, а сегодня четверг.

После бурной интимной ночи (не виделись перед этим две недели), я ушёл, зацеловав подружку до посинения, на работу.

Яна, не посоветовавшись со мной, решила устроить любовное гнёздышко на свой вкус, чтобы сходу обозначить в нём лидирующую роль.

Начала прибираться по-своему, определять каждому предмету раз и навсегда установленное лично ей место. Наверно так поступают все женщины – метят территорию, подчёркивая личную роль в каждом бытовом процессе.

Хоть и не особенно любит моя девочка домашние хлопоты, на сей раз подошла к процессу обновления интерьера творчески, с воодушевлением – всё до последней соринки перевернула вверх дном.

Внешне это было похоже на тщательную ревизию прежней жизни.

Благо комната, вместе с кухонной половиной, метров семнадцать, не больше.

Сначала Яна свалила все мои вещи в огромную кучу посреди комнаты, затем начала перетасовывать с места на место, анализируя истинную ценность каждой составляющей моего образа жизни, истинную необходимость находиться каждому предмету в ограниченном пространстве будущего государства с женским населением.

Старалась вовсю, пока не добилась желаемого эффекта.

Дело потихоньку двигалось, вещи обретали временный, промежуточный вид на жительство.

Оставались мелкие детали интерьера, коробки с документами и очень личные вещи.

На этом этапе дизайнерской деятельности у Лизы проснулось любопытство.

Девочка решительно открыла коробку с уже прочитанными мной письмами, начала, как бы нехотя перебирать.

Настороженная подозрительность между тем успела пустить в её головке нежные корешки, питая нездоровый девичий интерес.

Это от родителей. Так, Андрей Торгашов, друг по техникуму, понятно. Редакция газеты… этих писем много. Зачем их хранить? Дружинина Татьяна. Ого, это интересно! Нужно глянуть, хоть одним глазком.

Колебалась Яна не особенно долго, огляделась украдкой и открыла первый конвертик.

В нём о студенческой жизни, перспективы остаться работать на конезаводе в Ленинградском Пушкине и стихи. Много стихов. Все до одного про любовь.

Про любовь страстную, счастливую, несчастную. Разную.

Открывает следующий конверт – то же самое.

И в следующем.

И в том.

Застучало, забилось, негодующее, начавшее что-то порочное подозревать девичье сердечко.

По шее и щекам её разлился пожаром огонь негодования.

– Предатель, донжуан, изменник, с кем я жить собралась, семью строить… ну, уж, нет!

В одном из конвертов нашла фотографию. Татьяне её в художественной студии сделали. Очень удачный портрет.

Вендетта состоялась незамедлительно. Яна грубо приколотила снимок на стенку огромным строительным гвоздём.

Пока прибивала, грохнула со всего размаха по пальцу. Разозлилась, накручивая эмоции ревности, превращая их в прямую агрессию, схватила большой кухонный нож и давай кромсать изображение.

Успела, невзначай, порезаться.

Слёзы, истерика, театральное заламывание рук. Короче, весь ассортимент ритуальных действий обманутой в любви и верности юной женщины.

Потом начала мои личные вещи топтать и уродовать. Для начала обсыпала их мукой. Сверху водички для пущего эффекта плеснула. Перемешала, взбила, размазала по всему полу…

Выла, вытирая лицо и волосы руками в тесте, вываливая комом избыточные эмоции на разыгравшиеся на пустом месте чувства.

Представляю, как её колбасило, если мою комнату она превратила в полигон для хранения твёрдых бытовых отходов.

Прихожу на обед, а милая сидит на полу в позе убитой горем жены погибшего в неравном бою бойца. Взлохмаченная, безучастная, с глазами, собранными в кучу в районе переносицы; в настолько непотребном, театрально-постановочном виде, что я её не сразу признал.

Ни глаз, ни рожи не видно под слоем грязного липкого теста.

Глядя со стороны можно подумать, что это чьи-то мозги по всей комнате растеклись.

Устроилась прямо перед грязной кучей на полу с расставленными в стороны руками и ногами, с письмом в руке.

Кругом следы извращённого насилия над моим личным имуществом.

Я присвистнул, хоть и не силён в этом искусстве.

Лихо моя девочка с интерьером расправилась.

Надо было не на продавца – на дизайнера учиться.

Яна молча, с белым обескровленным лицом, протягивает безвольным жестом конверт.

Гляжу на него, ничего не понимаю.

– Ну, Таня Дружинина. Есть такая замечательная девочка, подружка моя. Я и фотографию могу показать.

Яна указывает безвольным движением руки на истерзанное изображение.

Теперь жарко стало мне, – это что за новость, какое вообще она имеет право лезть в интимные закрома, хотя, если по совести, между нами уже не осталось потаённых мест и неизведанных глубин, но всё же. Письма – это сокровенное, это как в личные записи залезть, в тайные действия и мысли, которые никого не должны касаться.

Мы, не сговариваясь, дали друг другу право на использование личных тайников в качестве мест общего пользования. Всё так. Покровы с щекотливых событий жизни сорваны и тайн больше не осталось. Но это касается, лишь пределов телесных, и тех эпизодов из прошлого, которые в дальнейшем способны повлиять на общую судьбу.

Должно же, даже в семье, у каждого быть неприкосновенное личное пространство.

Или не должно! Что-то я совсем запутался. Разве любовь даёт право копаться в сугубо личном пространстве!

Нужно этот вопрос решить, раз и навсегда, чтобы больше к нему не возвращаться. Есть общее, доступное, а есть личное, неприкосновенное. Одно с другим путать нельзя. И точка!

По-другому я не согласен.

И потом, как можно меня ревновать к Татьяне. Это же обыкновенная дружба, тихий можно сказать поэтический роман в стихах, чужих, между прочим, стихах.

Не мы их писали. Страдали и переживали тоже не мы. Мы только примеряем на себя чужие страсти и пережитые ими эмоции, впитываем выпестованный, обретённый другими людьми чувственный багаж. В этом и заключается процесс чтения, особенно романтической лирики.

Рассуждаем, думаем о вещах и явлениях, находим в книжках подтверждение собственным мыслям.

Пропускаем через чувствительную сферу, мечтаем, фантазируем.

Позднее нам кажется, что это уже наши рассуждения, и выводы тоже, хотя внутренний диалог происходит под влиянием все той же внешней информации.

Стихи в конверте – обмен чужими переживаниями, не более того.

Я и теперь хочу общаться с этой замечательной девочкой. Чего в том криминального? Не пойму.

Обхожу, ступая, как по минному полю, свои владения, прикидываю размер разрушений и последствия катастрофы.

На первый взгляд непоправимый кошмар. Испорчено всё… всё-всё!

Немного остыв, понимаю, что на самом деле это ерунда, неприятный эпизод, не более того.

Не пустяк сам факт агрессивного вторжения на сугубо личную территорию.

Мы ещё не семья, только учимся жить и чувствовать совместно. Очень здорово любить, влюбляться, верить, грезить, переживать, радоваться, мечтать и планировать жизнь вдвоём, ещё приятнее иметь под рукой постоянного, надёжного интимного партнёра, не говоря уже про регулярный секс без тормозов. Всё это замечательно. Но ведь я не передавал себя в бессрочное пользование, даже не сдал в аренду, лишь неуверенно и робко открываю в себе желание дарить и отдавать. Но не всё.

Это совсем не значит, что меня можно лечить шоком и болью, как умалишённого, обыскивать тайком, отнимать всё что угодно, когда захочется. Я – это я, и принадлежу исключительно себе.

Короче, мне всё это не просто не нравится, я в бешенстве.

Машинально замечаю ещё более грубое вмешательство в личную жизнь – нарушение самого интимного пространства. На раз и навсегда отведённом месте нет статуэтки, подаренной мне некогда мамой. Тогда я грезил, как всякий мальчишка, собакой. Эта фигурка была мне дорога до невменяемости.

Поворачиваюсь к Яне, – где мой талисман! Я тебя предупреждал, это моя любимая личная вещь. Не потерплю с ней, да и с собой, подобных вольностей. Живо верни статуэтку на то место, к которому она привыкла. Далее – прежде чем производить здесь перестройку, ты должна была уведомить об этом меня. Ладно, это мелочи, неважно. Кто позволил тебе лезть в мою личную переписку, почему ты присвоила себе право распоряжаться мной и моим прошлым!

Ты видела даты на конвертах? Последнее письмо пришло тогда, когда мы ещё не познакомились. Кстати, я его даже не вскрыл. По-моему это исчёрпывающее объяснение. Сейчас я уйду, вступать с тобой в перепалку стану, просто сделаю вид, что меня здесь не было. Когда приду – всё будет в полном порядке. Мои личные вещи должны находиться на прежних местах. Всё остальное решим потом, если ты способна правильно оценить обстановку. Я умею договариваться. И прощать тоже умею. Приду в шесть вечера.

Подхожу к Яне, беру её вымазанное в тесте лицо в ладони, целую в губы, в глаза, машу, как ни в чём не бывал рукой и ухожу…

Иду в столовую, где по устоявшейся привычке поварихи долго промывают мой восприимчивый мозг едким эротическим юмором.

Но кушать-то хочется, потому терплю.

Честно говоря, я в панике. Даже не представляю, куда и зачем, а главное, к какому раскладу приду домой вечером, однако жду этого часа с огромным нетерпением. Даже решаюсь съездить в посёлок и привезти букетик купленных в магазине цветов.

Цветы не очень презентабельные, где в северных краях весной взять другие.

Бутылка шампанского тоже пригодится.

Надеюсь всё же на благополучный исход нашего поединка.

Я уже совсем не злюсь на любимую, больше стыжу себя.

Похоже, совместные отношения болезненно переходят в новую, совсем незнакомую стадию общения. Это напоминает слишком резкий поворот, когда только что всё было нормально, но машина вдруг предельно накренилась, скрипят напряжённо тормоза, колёса скользят по шоссе юзом, сжигая резину, а заодно нервы водителя.

Чем заканчиваются такие экстремальные ситуации зависит только от реакции и выдержки водителя.

Какой водитель я – пока не знаю. Сейчас приду домой и выясню – вписался ли в этот немыслимый поворот. Жизнь неспособна награждать, наказывать, принимать решения, диктовать условия – она нейтральна по отношению к нашему выбору и нашим поступкам. Выводы мы делаем сами. После казним или милуем, иногда мучаемся от принятого поспешно, чересчур эмоционально, решения, но отступать поздно.

Жизнь лишь ухмыльнётся слегка, что не помешает впоследствии вновь наступить на те же грабли, а после страдать от подобных переживаний.

Захожу домой, как ни в чем не бывало.

Подхожу к Яне, протягиваю цветы, шампанское, чмокаю в щёчку и в носик, снимаю верхнюю одежду…

Всё как обычно.

Она наливает в вазочку воду, расправляет букет, шампанское прячет в стол, ставит передо мной тарелку макарон с яичницей и нарезанный треугольниками хлеб.

Отмечаю этот факт как знак особого внимания. Прежде Яна не нарезала хлеб фигурно. Это уже хорошо.

Сама за стол не садится. Стоит рядом, изображая прислугу, или реализует иные цели, которые пока непонятны.

Ладно, так, значит так.

Я быстро ем, она тут же подхватывает посуду, суёт в таз для мойки.

Окидываю местность изучающим взглядом.

Почти всё на своих местах, исключая мизерные перестройки.

Статуэтка на своём пьедестале. Всё прочее, на что было указано – тоже.

Замечательно!

Бельё отстирано, висит на верёвке над печкой.

Яна категорично молчит, намеренно прямо держа спину, гордо задрав кверху носик, моет посуду, затем аккуратно протирает мою обувь мокрой тряпкой, картинно отвешивает поклон, как в фильмах о старой Руси, чуть не до пола. И садится на кровать в чувственную позу с подшивкой всё того же журнала, которая, по задумке исполнительницы должна указывать на воспитанность, послушание, и лёгкую интимную грусть.

На самом деле это жёсткий протест, серьёзное предупреждение о возможности вооружённого конфликта, некая угроза, или начало реализации разработанного плана глобального примирения.

Нужно быть осторожнее. Борьба с женщинами всегда похожа на игру краплёными картами.

Хочется улыбнуться во весь рот, расцеловать мою замечательную куколку, но не след нарушать правила игры.

Беру книгу, сажусь к окну, закидываю ногу за ногу, как это обычно делают герои экранизаций чеховских романов.

В обычной жизни просто обязаны присутствовать элементы искусства, иначе нас съест с потрохами обыденность. Даже скандал должен происходить красиво, пускай и с издержками любительского актёрства.

В душе все мы лицедеи.

Кто из нас не мечтал стать театральным кумиром, или хотя бы цирковым артистом? А сколько раз мы представляли себя знаменитыми певцами, поэтами, спортсменами? Обязательно узнаваемыми, талантливыми, известными.

В мечтах у нас обычно получается всё как нужно. На скромную судьбу мы категорически не согласны.

Сейчас мы с Яной играем тихий семейный спектакль под названием “Штиль после бури”.

В любом лицедействе должна быть завязка, конфликт, драма, плавно переходящая в фарс…

Конечно, по сценарию необходима и развязка, лучше оптимистичная, позитивная.

Эта долгожданная часть, к сожалению, затягивается. Похоже, сценаристы мы никудышные.

Понятно, что никто кроме нас двоих смотреть эту пьесу не станет. Кому интересны милые семейные дрязги, рождённые на пустом месте, когда каждый давно уже всё понял, но повиниться в этом – значит проиграть. В этом и состоит самая главная проблема интимного общежития.

Но пришло время делиться победой. Участник, одержавший викторию в межличностном конфликте, может автоматически оказаться в проигрыше, а это совсем другая, никому не интересная и ненужная пьеса. Для неё ещё не написан сценарий.

Нужно уметь делиться личным пространством, учиться быть гибким, не бояться уступать, предлагать компромисс, устраивающий всех, договариваться, если есть желание жить семьёй.

Сидим с Яной в мёртвенной тишине, не решаясь нарушить хрупкое равновесие. Слышно лишь шуршание перевёртываемых непонятно зачем страниц, лёгкие шмыганья носами, вздохи, да мерный звук часового механизма.

Кто начнёт?

Похоже, девочка решила упорствовать до конца. Ладно.

– Яночка, любимая моя девочка, ты всё молчишь и молчишь, а я так соскучился по твоему милому голосу. Улыбнись, радость моя. Может, нам пойти, прогуляться? А давай к будущим молодожёнам сходим. Ты в курсе, что мы у них свидетелями на свадьбе будем? А то давай махнём шампанского да в постельку. Разве ты не хочешь этого?

Яна засопела сильнее, но мимика лица слегка оттаяла, стала подвижной, Лёд отчуждения и обиды вот-вот тронется. Осталось лишь слегка подогреть ситуацию, чтобы растопить колючие льдинки в её изумрудных глазах.

Встаю, подхожу к ней, обнимаю, целую в голову. Какой удивительный запах! Новые духи или моё воображение?

Как мне нравится вдыхать этот божественный аромат. Сегодня моя девочка особенно прелестна.

– Да, а сам на меня кричал!

Яна складывает замком руки на груди, надувает губки, подтягивает животик, выпячивает самую удивительную в мире грудь, старается стать заметнее и значительней.

– Знаешь, как я обиделась! Меня ещё никто так не оскорблял. Подумаешь, брюки в муке. Сама и отстирала. Завтра поглажу – хоть на свадьбу одевай. Между прочим, у меня на неё идти не в чем. Мне туфельки надо купить на вот таком каблучке, – пальчиками показывает сантиметра три-четыре, – платье… светло-зелёное, прозрачное, с коротким рукавчиком… нижнее белье в цвет, брошку. Стрекозу, или бабочку. Тоже зелёную.

– Где же мы столько денег возьмем, мой ангел, мы весь заработок проедаем. Остаются крохи.

– Значит, я должна, по-твоему, идти на свадьбу к Раечке в телогрейке и валенках! Значит, никуда не пойдём. И вообще… ты что, не намерен мириться!

– Разве мы ссорились, золотко? Просто решали вопрос – как дальше жить. Даже не думал, что ты такая обидчивая. Ладно – что-нибудь придумаем. Хотя, обещать всё же не буду.

Какое счастье вернуться после хорошего спектакля домой переполненным позитивными эмоциями от увиденного и пережитого, встретить там родственную душу. Просто немыслимое наслаждение получаешь, прижимаясь к любимой, лежащей рядом в костюме первобытной Евы.

Какое счастье ощутить всю прелесть прикосновений, запахов, чувств.

Ты ещё не совсем остыл от событий минувших, а уже окунулся в водоворот новых, которые нарастают лавиной и вот-вот сорвутся с горной вершины, поглотив тебя под своей толщей.

Насколько же приятны ласки после нечаянной размолвки, когда через объятия и поцелуи приносишь немые извинения, стараясь не только ублажить партнёра, но отдать себя целиком, раствориться в нём, чувствуя внутри и снаружи необъятную, просто огромную радость единения.

Каждое прикосновение становится безголосой репликой, поэтической строкой, нежным посланием, в котором закодированы потайные и зримые страсти, коих не можешь передать словами, поскольку не остыл ещё окончательно от мнимой обиды, которую нечаянно или намеренно нанёс.

В такую минуту не особенно важно, кто прав, кто виноват – необходимо нежно общаться, используя любовный танец вместо пикировки словами.

– Я люблю тебя!

– И я тебя люблю!

Наверно это и не ты говоришь вовсе, а тот концентрированный расплав гормонов, что незримо носится по кровеносной системе, стоит только прикоснуться к любимой, который дирижирует нашими чувствами, заставляя стонать, выгибаться, погружаться в таинственные глубины.

В такие сладкие минуты нас посещают ангелы, которым служебными обязанностями предписано ведать отправлением на Землю новой жизни.

Мы испытываем невыразимый экстаз от соприкосновения плоти и очень интимных соков, призванных усиливать многократно острые ощущения, пока не накроет всё пространство вокруг волшебный оргазм.

Это финал. Влюбленные уже простили друг друга. Лишь потные тела, распростёртые на мокрых простынях, да прерывистое дыхание, напоминают нам о том, где мы только что были.

Теперь необходимо отдохнуть. Вот она какая, эта самая любовь. Нет для компромисса преград, пока находимся под её наркотической властью, определяющей наше поведение, да и всю последующую жизнь на годы вперед.

– Любимая!

– Любимый!

Спустя минуты мы безмятежно засыпаем в полном изнеможении, исполненные чувством неземного блаженства под мерный звук лёгкого дыхания и урчание в животе, приклеенные намертво липкими телами, связанные в тугой узел будущих отношений.

Просыпаясь, мы всё ещё испытываем трепетную благодарность за подаренную любовь, готовые делиться и отдавать взамен этой неземной благодати.

Наверно и правда, если ты говоришь, что сходишь с ума от любви – так оно и есть.

Только не спеши никому признаваться в этом. Позже узнаешь, что и от любви есть лекарство.

Правда, пока, до поры, оно тебе не поможет, да и не нужно выздоравливать раньше срока, становясь равнодушным эгоистом – как все.

Иногда болезнь краше здоровья. Подумайте об этом.

– Я тебя очень люблю, – говорит, не очень-то веря себе Яна, – очень, очень, очень!!! Ты у меня самый лучший.

– А ты у меня. Я тоже тебя обожаю. Очень, очень!

Мы опять бросаемся в водоворот страстей, забывая про день, про служебные обязанности, которые уже ожидают нас, про всё на свете.

Я впервые в жизни опаздываю на работу. Интересно, что слышали соседи, проходя мимо нашей утлой двери, пока мы задыхались от страсти?

Должно бы быть стыдно, но мы начинаем хохотать в один голос, словно живём не в старом доме с никуда не годной звукоизоляцией, а в отдельном, частном.

Нам сейчас всё равно.

Пускай слушают, говорят, сплетничают – всё это мелочи жизни.

Важна для нас только любовь. И мы, барахтающиеся беспомощно в её бурном потоке.

А проблемы – они непременно будут. Просто надо учиться решать их сразу, не откладывая на потом, не зарывать в глубины своего эго, чтобы не было соблазна холить и лелеять обиду и ненависть, накручивать эмоции, которые рано или поздно способны разрушить фундамент любых отношений до самого основания.

Про послушную женщину и тихую гавань

Закрой глаза и слушай тишину:

В ней больше звука, чем в концертном зале.

Закат. Стекает капля по окну.

Часы твои натикались, и встали.

Вера Сергеевна Бутко

Помотало Серёгу по белу свету. Чего только не насмотрелся в дальних краях. Везде побывал, всего помаленьку познал-отведал – сладкого и порочного, горького и волнующего, соблазнительного, желанного, омерзительного, даже жуткого.

Свободу и самостоятельность он ценил пуще самой жизни. Любовью не однажды поступался, безжалостно извлекая коварные  осколки необъяснимо обволакивающего влечения из израненного настойчивой женской нежностью сердца, чтобы вдохнуть ещё один глоток свежего воздуха свободы где-то там, на пыльных тропинках далёких дорог, хотя знал наверняка – впрок не надышишься.

Одиночество очарованный новыми впечатлениями странник переносил довольно легко. Обеспеченное постоянство, напротив, переживал мучительно, испытывал на одном месте тревогу и беспомощность.

Наверно была у него изначально мечта-идея, желанная цель необъятной величины. Точно была, только вспомнить о ней после стольких дорог, событий и разнообразных впечатлений было непросто, да и нужно ли, когда столько всего произошло, что даже память не справляется с этим многообразием.

Сколько раз случалось с Серёгой такое, когда рассказывая в случайной компании очередную историю, вдруг понимал, что никак может вспомнить, в его жизни это было, или от кого-то слышал. Всё перемешалось в его многострадальной голове – эмоции, воспоминания, чувства.

Ни к чему Серёга давно не привязывался, ничего абсолютно не ценил, разве что видавшую виды гитару, особенный, изготовленный за дорогую копейку по фигуре заказной рюкзак, да дневник в кожаном переплёте, который хранил воспоминания, которые необходимо забыть.

Потрёпанные страницы помнили самое-самое, отчего болезненно щемило в грудине и появлялось желание немедленно, прямо сейчас, раз и навсегда завершить земной путь.

Он и сейчас не знал, куда держит курс, ведь его нигде не ждали, да и вряд ли кто вспомнит. Главное – двигаться, твёрдо ступать ногами там, где находишься в данную минуту времени, и ничего не задумывать наперёд, что тоже бывает тем ещё испытанием. Упрямое сознание вновь и вновь против воли создаёт галлюцинации, строит планы, от которых чаще всего бывает лихо, потому что нет, и не может быть в его судьбе определённости, в которой он задыхается. Свобода и только свобода.

Абсурдно-навязчивые мысли то и дело беспорядочно копошились в голове, создавали непрекращающийся раздражающий фон. Нужно постоянно, каждый день, что-то есть, где-то бросить на ночлег бренное тело, кого-то, без разницы кого, время от времени обнять и поцеловать, чтобы не забыть, что всё ещё мужчина, что ничто человеческое тебе не чуждо.

Иногда приходится поступаться жизненными принципами, когда земные соблазны одолевают так настойчиво, что становится тошно. В такие минуты на зазевавшуюся психику наступают абсурдные мысли, предлагающие альтернативу неприкаянной жизни, по принципу бродячих артистов, у которых нет родины, нет мечты, “Мы по всей земле кочуем, на погоду не глядим. Где придётся заночуем, что придётся поедим” в виде осёдлой жизни с удобной женщиной, которая не будет ничего требовать, а когда будет нужно по той или иной причине – отпустит, не рассуждая, без слёз и истерик.

Серёга не был избалован ничем – ни любовью, ни едой, ни комфортом. Чтобы почувствовать себя счастливым, ему достаточно самой малости, если не искать смысла жизни, не погружаться в глубинные рассуждения, не философствовать зазря. Тайна жизни непознаваема, это необходимо сознавать на уровне древнейших инстинктов, которые диктуют направление движения, но никуда не торопят. Жизненная энергия должна течь спонтанно, следуя за душой и её порывами, которые изменчивы как погода на берегу океана.

Про фортуну и фатум он знал много, почти всё: азартные игры с судьбой – занятие для безумцев и полных идиотов. Для того чтобы везло всегда и во всём, надо быть незаметным и никогда не жаловаться на судьбу.

Знал Серёга эти невесть какие сложные правила, знал, что отступление от них чревато драматическими последствиями. Но каждый раз загорался новой идеей, чтобы хотя бы в конце жизни достичь просветления, понять, для чего ему нужна свобода, что неизменно приводило к очередной катастрофе, или ввергало в звенящую пустоту полного одиночества, когда даже поговорить, и то было не с кем.

Вот и теперь Серёга бежал, то ли от себя, то ли от неизбежности, не задумываясь, зачем и куда. Бессознательное вело по знакомому маршруту, туда, где всё началось – к отчему дому, от которого остался лишь адрес.

Родители давно переселились на погост, больше никого у него не было, кроме одного человечка, который ему обязан самой жизнью.

Жениться Серёга не успел, но точно знал – у него есть дочь. Фотография девочки, удивительным образом разыскавшая его в тайге на плато Путорана, была вложена в заветный дневник в переплёте из кожи кабарги – малюсенького сибирского оленя.

Зачем он оставил эту совершенно бесполезную реликвию, память о собственном предательстве, которое в конечном итоге и изменило всю его жизнь? Рука дрогнула, не смог выбросить. А возможно намеренно приберёг, на случай, если жизнь всё-таки заставит на склоне лет к кому-нибудь прислониться.

Люди сентиментальны, разжалобить их совсем не трудно. Разве посмеет его дочь, если сумеет он доказать своё с ней родство, отказать беспомощному родителю в последнем приюте. Сколько раз за жизнь пользовался он безнаказанно людской добротой, считая способность вызывать безотчётное доверие едва ли не талантом.

Зовут эту девочку Юлька. Забавная такая: с тонюсенькими косичками, озорным взглядом и конопатым носом пуговкой. Теперь ей должно быть… приблизительно шестнадцать. Взрослая совсем. Интересно, как она выглядит. Впрочем – какая разница: он никогда не видел её. Дочь, скорее всего ничего не знает о его существовании. Кому придёт в голову рассказать ребёнку всю правду о том, кто таким циничным образом поучаствовал в её судьбе.

Пусть так и останется. Нечего бередить старые раны. Достаточно незаживающих шрамов, что хранятся в окаянном дневнике. Там столько всего – не отмолить.

Серёга с трудом протиснулся в центр вагона, думал, что придётся в толкотне дышать спёртым воздухом, но ему повезло – через несколько остановок освободилась добрая половина вагона. Успел сесть у окна.

Знакомый пейзаж навевал тоску. Непрошеные воспоминания давили на психику. Да, он так и не отыскал совокупности смыслов, не познал сокровенных тайн, не набрался мудрости, хотя старательно заглядывал во все щели скрытого от большинства людей существования пилигримов, к клану которых относил себя.

Вопросов и претензий к судьбе накопил целый ворох, а ответов – ни одного.

Чтобы отвлечься от назойливых переживаний, необходимы новые впечатления. Там, за окном, Серёга знал каждую кочку. Значит, нужно направить внимание на обыденные события, от которых отвык в вечных скитаниях.

Он начал пытливо изучать лица и поведение попутчиков. Каждый персонаж, вон их сколько, все разные, это отдельная судьба. У всех она разная. Многих из них можно разгадать по одежде, по взгляду, по манере держаться. А ведь и здесь, среди осёдлого населения, которое просто обязано быть счастливым, тоже практически нет людей, способных искренне улыбаться.

Переводя взор от одного пассажира к другому, Серёга наткнулся взглядом на девчонку, сидящую в соседнем купе, напротив, в компании таких же, как она, молодых людей. Судя по дате в календаре, скорее всего это были выпускники школы, или уже абитуриенты.

Пять девчонок и один мальчуган, бездарно тренькающий на гитарных струнах что-то романтическое, сентиментально сопливое. Он бы сыграл куда чувственнее. Эх, сколько девчонок и молодых женщин были очарованы его голосом, скольких он после дружеских посиделок умело утешал. Увы, приласкать, посочувствовать, чтобы добиться желаемого, и действительно совершить по-настоящему добрый поступок, не одно и то же. Кто знает, сколько ещё оставил Серёга после сеансов поглаживания несчастных девчонок, которым пришлось принимать очень непростое решение – рожать или делать аборт.

Хорошо, что он про эти случаи ровным счётом ничего не знает. А то, о чём неизвестно, можно считать несуществующим. А ведь были среди девчонок и женщин такие, с кем можно связать судьбу, кто мог вылечить его раненую, скорее даже неизлечимо больную душу. И ведь сигналила интуиция, сколько раз сигналила – присмотрись, эта женщина – твоя судьба.

Не прислушался. Если с каждой, кто под тебя лёг да ноги раздвинул, судьбой делиться – себе ничего не останется.

Ни одна, увы, не задела душевных струн настолько, чтобы возникло желание раствориться, забыть обо всём. Если чувства мешают свободе, значит это не любовь, а так. Плюнь и разотри.

Серёга поморщился. Зачем врать! Случалось, и не раз, когда рвать приходилось по живому, с кровью.

Дурак! Может и жизнь сложилась бы иначе, если бы сумел поверить в любовь.

Мальчишка вполголоса исполнял чувственную балладу, впечатлённые слушательницы млели от восторга, сопереживая вместе с исполнителем.

– Я несла свою беду по весеннему по льду. Подломился лёд, душа оборвалася, – сбиваясь с ритма, вдохновлял подружек на слёзы юнец.

Серёгу нервировали огрехи игры и примитивность вокала, это была его стихия, в которой он чувствовал себя как рыба в воде. Скиталец и не заметил своей жестикуляции, как мимикой и узнаваемыми движениями пальцев исправлял технику игры самодеятельного исполнителя.

Осознал своё вмешательство в чужое творчество оттого, что встретился взглядом с той, которую несколько минут назад так внимательно разглядывал, даже кое-какие литературные подробности относительно её персоны успел сочинить.

Девчонка была, если честно, так себе – ничего особенного, если бы не лучистые глаза, полные искренних эмоций и озорного, особенного какого-то, щенячьего восторга.

Она выглядела ослепительной, яркой в своём простеньком платьице, несмотря на отсутствие того, что теперь считается красотой. Понятно, что основное достоинство юных дев – молодость и свежесть, но было что-то ещё: необъяснимое, таинственное, что заставило выделить её из толпы.

– Хороша Маша… да не наша, – невольно подумал Серёга и немедленно смутился, хотя никогда не был застенчив, – э-э-эх, где мои семнадцать лет!

Наверно его мысли бегущей строкой читались на лице, иначе, отчего девушка так душевно на него посмотрела, улыбнулась, да как… просто песня.

Внутри зазвучали давно забытые романтические аккорды, что-то приятно заныло в области солнечного сплетения.

– Вот шалунья. Зря она так, первому встречному душу открывает. Обманут ведь, да и я непрочь обмануть! Такая непосредственная, такая искренняя, почти родная. Вот бы в такую на самом деле влюбиться. На всю оставшуюся жизнь

Он тоже улыбнулся, в ответ.

Девушка заметила, зарделась, смущённо закрыла ладонями рот.

Серёга обернулся в поисках того, кому могла предназначаться настолько эмоциональная реакция, но никого достойного внимания не обнаружил. Значит, ему улыбается.

– Лет семнадцать. Как моей дочери, – подумал он мельком, но тело отреагировало совсем не так, не по-отечески, иначе, по-взрослому.

Внимание шалуньи разбудили у Серёги весьма противоречивые эмоции, нечто ностальгическое, до жути желанное, и одновременно бесстыдное, настолько, что кровь мгновенно прилила вниз живота, туда, где дремало до этого момента мужское эго.

Серёга вдруг вспомнил слово любовь.

– Чудак на букву М. Она же ещё ребёнок!

Согласовать мысли и действия никак не получилось. Он ещё и ещё раз улыбнулся в ответ, подмигнул, послал шуточный, как ему казалось, а на самом деле провокационный воздушный поцелуй.

Девчонка изобразила удивление, жестом задала вопрос, – мне?

С этого момента пропал бесследно гул людского присутствия, гитарные переливы, мерный перестук колёс.

Безмолвный диалог продолжился.

Серёга забылся, впал в удивительно гармоничное состояние, в котором ничто, даже возраст, не имело значения. Так ведут себя глухари на весеннем току: поют и красуются в попытке понравиться самой лучшей, самой распрекрасной курочке.

Так и ехал, провалившись в изумлённо счастливое состояние, которое изменило до неузнаваемости мир вокруг.

Такого восторга Серёга не испытывал с тех удивительных дней, когда ему, выздоравливающему после ужасной травмы, призналась в любви молоденькая медсестричка, вчерашняя школьница, которой он пел по ночам чувственные баллады. Кстати, “Беду” тоже исполнял не однажды. А уж что она вытворяла в ответ! Вот бы с кем надо было остаться. Теперь уже поздно каяться.

Сбежал, и от неё тоже сбежал, дурак! Испугался непредвиденных последствий. Она ведь ему полностью доверилась, а чем это чревато, он, опытный сердцеед, знал не понаслышке.

Если когда-нибудь ещё случится подобное…

Случится ли… а если это оно и есть, если эта милая девочка и есть судьба… разве так не бывает!

Какие изящные у неё ладони, как восхитительно девочка сложена, как юна, привлекательна, мила!

Сердце вело себя несколько странно для мужчины, у которого невест было больше, чем пальцев на руках и ногах. Оно трепетало, переполняя невесомостью, как в парной после купания в проруби при скрипучем морозе, когда и дым, и свет от костра направляются прямиком в зенит, к создателю.

Сладкая истома манила незавершённостью. Всё прочее не так сложно додумать, просчитать: песен не хватит, чтобы выразить милой девочке всё то, что он чувствует здесь и сейчас. На руках будет носить. Да что там… всё к её ногам, всё-всё-всё. Даже свободу.

Несколько бесконечных минут Серёгу безбожно корёжило, словно косяк дури выкурил, даже сильнее. Перед глазами пронеслись цветные картинки счастливого до безобразия будущего.

Житейский опыт поможет не делать ошибок. Он так будет любить… так… чертям станет тошно. Каждая тварь завидовать будет!

Девчонка наивно улыбалась. Кто знает, о чём она мечтала, о чём думала.

Серёга бредил, представляя  в ускоренной динамике сцены безоблачного счастья: уже переживал и момент интимной близости, и первый поцелуй, даже признание в любви.

Ещё несколько минут и сердце не выдержало бы такого давления.

Вот и его остановка.

– Чёрт, чёрт, чёрт, – вопило всё его существо, вынужденно поставленное перед непосильным выбором.

Заскрипели колёсные пары, дёрнулся остановленный торможением состав, ёкнуло и упало что-то очень важное внутри.

Серёга засуетился, схватил гитару, торопливо пристроил на спину рюкзак. Отводя в сторону взгляд, начал спешно пробираться сквозь толпу пассажиров к выходу.

Не посмотреть в её сторону не было сил. Сдался.

Девочка привстала, сделала попытку последовать за ним.

Серёга неуверенным жестом остановил её эмоциональный порыв.

– А я… как же я, – кричал девичий взгляд, на глазах которой наворачивались слёзы, – ведь я тебе поверила!

Мужчина опять, в который уже раз, сбегал в самый ответственный момент. Может, ничего серьёзного и не случилось бы, может это иллюзия больного воображения, но ведь он даже не попробовал.

Выбравшись на перрон, Серёга чувствовал себя так, словно только что избежал удара лезвием ножа, ощущение, которое известно ему не понаслышке: внутренности противно  дрожали, подкашивались ноги, по лицу стекал холодный пот.

– Неужели это я, – недоумевал незадачливый донжуан, – ишь ты, колбасит-то как, словно в самый первый раз! Пригрезилось что-то! Ничего, Серёга, ничего, прорвёмся. Вот Юльку отыщу, предъявлю на неё отцовские права, найду себе тихую послушную женщину, обустрою уютную гавань. Заживём! На работу устроюсь. А жить, жить-то где! Без бабы надёжной и верной никуда. Надо было пичугу эту приголубить. Глядишь и… она ведь сама…

Электричка тронулась. Мимо проплывало окно, сквозь которое на него с недоумением смотрела девушка, которой померещилось, будто встретила судьбу.

– Ну и дура! Какого беса улыбаться первому встречному. Вот и Жанка, тоже дура. Сами соблазняют, на рожон лезут, подставляются, а мы, мужики, переживай потом, расхлёбывай последствия их мерзких пороков. У-у-у, змеюки! Просил я её рожать, осчастливила прям! Найду родительские могилы, поклонюсь и обратно в тайгу подамся, от греха подальше. Таймень да медведь любви спрашивать не будут.

Танец живота

застыло время как желе на блюде

в ладонях мира тают наши сны

но пенье птиц когда-то  нас разбудит,

услышим мы дыхание весны.

сшивает солнце утреннее небо

сшивает ветром, золотым лучом

подарит нам любовь, немного хлеба

чуть-чуть вина, уютный тёплый дом.

Валерия Грановская (Абрикосовый рай)

До долгожданного события – свадебного торжества, оставалось два дня.

Друзья уговорили Виталика устроить мальчишник: традиция, мол, такая, обряд прощания с холостой жизнью.

– Переход неформальных романтических отношений в официальный  семейный статус изменит всё в твоей жизни, буквально всё, дружище, – убеждал его Ромка, – того, что было, что ты мог, что пока можешь себе позволить, больше не будет. Брак свяжет тебя по рукам и ногам. Пикнуть не посмеешь, даже если захочешь. Обидно, да! Присвоение очередного звания и повышение в социальной иерархии необходимо обмыть, зафиксировать в долгосрочной памяти чем-нибудь запоминающимся – примечательным, до одурения эффектным.

– Плакать что ли сообща будем?

– Скорее иронизировать, смеяться, дурында! К прощанию со свободой нужно относиться с юмором, но не забывать, что это предельно серьёзный шаг. Возможно – трагический, – Ромка изобразил грусть-печаль-тоску и хлопнул по плечу, – решайся, другой возможности насладиться полной свободой в твоей жизни больше не будет.

Виталий долго отнекивался, но пойти против друзей не посмел. Согласился.

Поначалу действительно было весело. Потом, когда хмель слегка ударил в голову, кому-то пришла в голову оригинальная мысль. Точнее, мероприятие было плановым, но до поры шикарный подарок жениху держали в тайне – опасались, что сюрприз ему может не понравиться.

Янку, свидетельницу, подружку невесты, попросили исполнить относительно невинный танец живота.

Девчонка старалась, хотя сразу предупредила, – так как вы хотите – не умею.

– как сумеешь. Главное – огонька побольше. И живота… с титьками. Жених с друганами прощается.

Яна была тайно влюблена в жениха. Многие незамужние подружки юных невест считают, что ценный приз достался не той невесте, что эта свадьба – чистое недоразумение, что они более достойны счастья, доставшегося не им.

А жених был реально хорош собой. С какой стороны ни глянь – орёл!

Янка постаралась удивить Виталика, всё, что смогла, все соблазнительные девичьи прелести выставила напоказ.

Посмотреть действительно было на что: фигурка у Янки шикарная.

В глубине души она всё ещё надеялась, что Виталик может передумать.

Мальчишки засмотрелись на соблазнительную экспозицию, на увлекательную подачу в чувственном танце изящества и грации, хотя ни того, ни другого в непристойном любительском представлении на самом деле не было.

Но интрига и недвусмысленный намёк на отсутствие цензуры были. Ещё какие!

Увлекал разгорячённых алкогольным допингом отроков не примитивный танец сам по себе, нет. Куда соблазнительнее выглядела трепетно прыгающая практически полностью обнажённая грудь.

Пусть аппетитные аргументы у танцовщицы были малюсенькие, не крупнее антоновского яблочка, но упругие, сметано белые, с алыми бусинками на вершинах соблазнительных холмиков, которые всем зрителям разом захотелось съесть. Ну, хотя бы лизнуть. А изящный подтянутый животик, указывающий похотливое направление от пупочка строго вниз, в долину грёз, таящуюся в трусиках буквально из верёвочек, половозрелых недорослей и вовсе привёл в восторг.

Алкоголь коварен. Он способен нарисовать в воображении картинку гораздо привлекательнее, чем выглядит оригинальная модель.

Янке только-только девятнадцать исполнилось: в самом соку девчонка. Еле уговорили принять участие в озорном представлении. А каков аншлаг!

У нас ведь, у мужиков, как – мечтаем о большой и чистой любви, о гармонии и совершенстве, о благословенном слиянии душ навсегда, но в состоянии поиска возвышенного, идеального, непременно смотрим на филейную и грудинную часть выразительной девичьей фактуры каждой потенциальной претендентки на роль принцессы.

Смотреть было на что. Яночка и в одежде прелесть, а в танце живота превзошла себя.

Гоготать, подзуживать танцовщицу не останавливаться на достигнутом, было дозволено всем, касаться сокровенного экспоната – только жениху.

Это была просто жеребячья забава, смеха ради.  Увлекательная, надо сказать, но совсем не безобидная потеха. Не знаю, о чём думал и мечтал в ту минуту Виталий, но сюрприз пришёлся ему по вкусу. Он и сам не ожидал от себя настолько неудержимого пробуждения похоти.

Честно говоря, не раз и не два до этого момента жених заворожено смотрел на недоступный, но зовущий греховными соблазнами холмистый рельеф гибкой Яночкиной фигурки, но опосредованно, абстрактно, без детализации и нескромных грёз.

У него была Юлечка – самая-самая прекрасная девушка во Вселенной, более реальный и желанный, к тому же осязаемый и доступный в интимном спектре приз, нежели подружка невесты.

В молодости все мы готовы к умеренным компромиссам, тем более, когда уверены на все сто, что никто не догадается, никто не узнает. Опять же алкоголь. Всем известно, что он возбуждающе действует на разгорячённую фантазию, к тому же надёжно блокирует нравственные тормоза.

А тут – только руку протяни, и пряный десерт с толикой перчика в твоих руках.

Ох уж эти шаловливые руки! Куда их деть, когда на тебя смотрят спелые яблочки и кричат, – сорви!

Кому хочешь, крышу снесёт от греховного безрассудства, поданного в нужное время в нужном месте.

Вот и Виталик дрожащими руками, как казалось ему – хохмы ради, прикоснулся к налитым спелым нектаром аппетитным магическим амулетам, просто дотронулся и… и тронулся умом.

Обжёгся невзначай, но понял, что страсть позволяет научиться летать до того как будет получена лицензия на действия определённого характера относительно девичьих тайн.

Жених понимал, что узкая тропа над обрывом – не место для экспериментов, но такая возможность выпадает один раз. Один!

Виталик развернул Янку к себе, полностью оголил грудь, которая так ласково вместилась в дрожащую ладонь, и впился в её алые губы совсем не смешным поцелуем.

Гогот и свист волшебным образом стихли. Дружки на цыпочках удалились в соседнюю комнату. Так было задумано. Последняя вольность перед принятием клятвы верности, коли сам не оплошает, была спланирована, но не обязательна.

По неподтверждённым слухам Яночка была непорочна. Солировать в качестве коварной соблазнительницы согласилась с единственной целью, в которой не призналась бы даже под пыткой – развернуть течение событий вспять.

Свадьба, как вы уже поняли, не состоялась. Точнее, её перенесли на осень, но в ином составе действующих лиц и исполнителей.

Счастливая невеста на этом мероприятии держалась довольно скромно, машинально оглаживая округлившийся от неловких Виталькиных поцелуев животик, начинённый новой жизнью в пылу танцевальных упражнений за пару дней до его так и несостоявшейся свадьбы.

Выглядела Яночка счастливой, разве что не веселилась как все, не пила и не ела – запахи и вкусы чего бы то ни было несли в себе опасность испортить праздник: её мутило.

Виталик, напротив, смотрел на происходящее безучастно, словно его это торжество никаким боком не касалось.

Удивительно было то, что подружкой невесты была Юля – та самая девочка, которой судьбой несколько месяцев назад в супруги предназначался сегодняшний жених, а дружкой – Игорь Постников, юноша, который не безуспешно ухаживал за Яночкой, по совместительству самый близкий друг Виталика.

Непонятно, какими стимулами руководствовались участники сего драматического повествования, но следующую свадьбу играли через год, слегка поменявшись ролями: супруги Виталик и Яна засвидетельствовали добровольное вступление четы Постниковых в законный брак.

Возможно, Юля мечтала изобретательно и жёстко отомстить. Точно не знаю.

Торжество было знатное, с истинно купеческим размахом: живая музыка, грациозные танцовщицы в бикини, немыслимо красочный с визуальными и акустическими эффектами фейерверк, популярный ведущий, торт ручной работы, размером со стиральную машинку, халдеи в ливреях, море цветов и украшений, Эверест подарков.

В разгар вечеринки неожиданно занедужила и удалилась привести себя в порядок невеста.

Дабы не бросать в разгар веселья гостей, жених взял на себя всю меру ответственности за ход празднества.

Никто не обратил внимания на то, что Виталик о чём-то увлечённо шептался пару минут назад с невестой, которая только что обрела статус супруги, что оба вели себя несколько странно.

Парочка незаметно юркнула в такси, стоящее за углом ресторана и была такова. Видно им было о чём поговорить, в чём объясниться.

Свадьба явилась катализатором, ускорившим неминуемую потребность выяснить, наконец, отношения, которая долго разогревалась, а теперь достигла точки кипения.

История, как известно, повторяется дважды – сначала как трагедия, потом в виде фарса.

Озорства и легкомыслия в разыгравшемся на свадебном торжестве спектакле было предостаточно, комические эффекты с эротическим подтекстом тамада выдавал в эфир пачками и тачками. Гости развлекались по-взрослому, искренне радуясь за новобрачных.

Пропажа героев санта-барбары местного разлива обнаружилась позднее. Причём, инцидент от большинства гостей удалось-таки скрыть.

Игорь напился в хлам, – прикольно, – бормотал он в алкогольном бреду, – лихо Юлька меня подставила. Янка, давай отомстим этим чудикам. Нет! Как хочешь. У меня идея: выйду в поле, швырну кирпич, на кого упадёт – на той и женюсь. Я же о первой брачной ночи мечтал, о медовом месяце. Планы на сорок лет вперёд строил. Нахрена так-то! Друг называется.

Постников подал заявление на развод на следующий же день.

Одно неловкое движение, точнее не очень скромный Яночкин танец нарушил природное равновесие: ведь любовь нам даётся свыше как награда, точнее, как аванс, что все звёзды сойдутся в одной точке. Её невозможно притянуть за уши, когда, увы, несовместимы души.

Возможно, некоторые браки действительно свершаются на небесах.

Всё вернулось на круги своя. Яночка угодила в собственноручно изготовленную западню, только ей было гораздо больнее: она успела привыкнуть к незрелым плодам эгоистичной победы. Ведь до этого печального для неё дня Виталик честно исполнял супружеский долг, иногда шептал на ушко слова любви.

Казалось бы – живи, радуйся. Так нет! Угораздило же её назначить дружкой Юльку, разлучницу.

Новую свадьбу играть не стали: довольно в их жизни было неправильных праздников. А семья у Виталия Маркелова и Юлии Постниковой (в назидание мужу за танец живота она оставила фамилию обманутого супруга) получилась настоящая, крепкая.

Вот только горьковатое послевкусие – всё дело в нём: нет-нет да всплывает в памяти неприглядная история семейного цирка.

Прочитать бы эту занимательную новеллу тем, кто задумал заполучить счастье, отнимая его у других. Стоит ли начинать? Кстати про Яну: дочку мамочка вскоре подарила отцу. Официально отказалась от материнства как от мешающей жить полноценно обузы.

Ошибочка, мол, вышла, не справилась с управлением!

Замуж  Яна больше не вышла – надломилось что-то внутри, перебродило. Ещё более мешал целый набор невыполнимых претензий к номинальным женихам.

Жизнь свою она наполнила до краёв карабканьем в неприкаянном одиночестве по скрипучей карьерной лестнице.  Несколько попыток быть рядом с кем-то случались, но неудачные: характер, сами понимаете, не получается назвать миролюбивым и милым.

А Игорь женился спустя три месяца на однокласснице, которая, как оказалось, все очи по нему выплакала.

И вновь ирония судьбы: свидетелями на их свадьбе были Виталий и Юля.

– Мы теперь с тобой родственники, Юлька, как ни крути, – прикольнулся Игорь, – кому ещё я могу доверить такую ответственную миссию, мадам Постникова, как не тебе! А Виталька… сволочь, конечно, но теперь он в долгу у меня до последнего вздоха – с моей, паразит такой, бывшей почти женой спит. Непорядок, пусть мучается, ирод!

Это он так – не со зла. Игорь – мужчина добродушный, отходчивый. Было дело: повздорила Юля как-то с Виталькой и выдала в сердцах, – не забывай, что я не Маркелова – Постникова. Второй женой к нему пойду! Думаешь, откажется!

Обиделся муж, хотел Янкой припугнуть, но Юлька эту глупость упредила, – вместе с бывшей невестой будешь танец живота до последнего часа исполнять. Ну что, звонить Игорьку?

Соглашусь – не дело это, манипулировать тем, чего ни забыть, ни изменить невозможно. Но что поделать, если терпкое послевкусие то и дело о себе напоминает, если зудят, чешутся очень непростые эмоции.

У Юльки аргумент железобетонный – им же, супостатом, подтверждённая непорочность по всем фронтам до начала отношений.  Поцелуи с Игорем когда-то давно, в другой жизни, не в счёт. Это была не более чем детская шалость, ещё вернее – целомудренное любопытство.

А у Витальки основательное свидетельство реальной измены – маленькая Алина от предательницы Янки, которую Юля удочерила, и больше года неоформленного супружества, фактически прелюбодеяния, на стороне.

Пусть теперь доказывает, что не бегемот и не слон. Тут ведь как в анекдоте, когда кролик носорога предупреждает, что в саванне слонов отстреливают, а тот аргументирует тем, что не слон, – так они сначала отстреливают, а потом проверяют.

Но это так, для острастки. Обычно Юлька шутит иначе, – влюбилась я в него, и стало ясно – хочу с ним долго жить. И счастливо. И часто.

А потом песенку поёт, – а что очки товарищу разбили – так, то портвейном усугубили.

Ладно, пусть шутит. Беременным как детишкам малым –  потакать нужно.

Одно тревожно: а если Юлька каждый год по ребёнку рожать наладится! Кстати, сестра её, Ирина, два раза уже по двойне принесла. Наследственность.

Я счастлив, я всё помню!

Голос твой звучит порывом,

То насмешливо и звонко,

То волшебным переливом,

Будто детский смех ребёнка.

А когда опустишь очи,

Близость сердца сердцем чуя,

Я готов во мраке ночи

Умереть от поцелуя…

Александр Блок

Неосознанная взаимная симпатия мгновенно погрузила и мужчину, и женщину в непривычное состояние умиротворения. Это была странная, непривычная удовлетворённость жизнью, даже тем, что ещё совсем недавно бесило и раздражало.

Только что сознание было наполнено до краёв бурлящим водопадом проблем и невзгод, как у всех в это непростое, быстротекущее время, и вдруг привычное течение остановилось, стало похожим на спокойное море ранним солнечным утром в полный штиль, как во время проведения медитации – полное расслабление, никаких отвлекающих мыслей.

Только она и он. Он и она. Без тягостного состояния вины и каких либо сомнений.

Так бескорыстно, с полной самоотдачей, дружат в детстве.

Оба не поняли, как это с ними произошло.

Они учились на курсах повышения квалификации. Группу повезли на какой-то объект, где была внедрена опытная система научной организации труда. Обычная рутинная экскурсия, ничего интересного. Но она была щедро оплачена заказчиком, потому считалась обязательной.

Хотя группа занималась вместе уже несколько дней, никто никого толком не знал.

Все курсанты – люди взрослые, серьёзные многие на руководящих должностях. Приехали все с определёнными намерениями, не до общения.

По большому счёту каждому из них нужен был только диплом. Предприниматели нового толка хотят от каждого работника получить полную отдачу и готовы за это платить.

Их пытались научить работать рационально, продуманно, хотя было видно невооружённым взглядом, что организаторы сами не знают как.

Ринат случайно, мимолётом взглянул на слегка смущённую Анну, которая неловко пыталась сойти с автобуса, подобрав длинное платье, но запуталась в нём.

Мужчина ненадолго задержал на ней взгляд, в результате чего внутри у него щёлкнул загадочный тумблер, резко переключивший ход мыслей, которые сосредоточились вдруг на случайной попутчице.

Ринат улыбнулся было с ехидцей, но моментально спрятал выражение сарказма и машинально подал ей руку, только и всего. Анна посмотрела на него так, словно он совершил нечто из ряда вон выходящее.

Благодарность разливалась на бледном лице яркой краской растерянной неловкости.

Несмотря на образование, профессию и должность, женщина была довольно робкой в общении со случайными людьми, тем более с мужчинами.

Анне никто никогда не подавал руку. В их семье это не было принято.

Маленькая изящная ладошка ловко, практически невесомо легла в крепкую руку Рината.

Обычное для него дело – подать даме руку, но внутренний цензор неожиданно сказал “ой!” и тоже заставил смутиться, вот что было странно.

В этот летний июньский день стояла аномальная жара. Люди изнывали от зноя.

Автобус был современный, комфортабельный, с кондиционером, но, несмотря на это все пассажиры выглядели утомлёнными.

Женская ладонь оказалась сухой, прохладной, отчего у Рината появилось знакомое приятное ощущение, всплывающее из далёкого детства, словно прикоснулся лбом к холодной глади окна.

Отчего-то ему вспомнилась мама, её счастливая улыбка, когда она прижимала Рината к себе и целовала в веснушчатый нос.

Ринату нестерпимо захотелось дотронуться до этой прохлады губами, чего он и сделал. Деликатно, галантно, застенчиво, но вполне решительно.

Анна вспыхнула. В её взгляде на секунду проявилось привычное раздражение и испарилось, принеся вдруг небывалую лёгкость.

Так случается от неожиданной похвалы или в ожидании чуда.

Секунду назад у неё было ужасное настроение, усугубляемое зноем, этой глупой, никому в принципе не нужной поездкой, в то время, когда дома накопилась как минимум сотня неразрешимых проблем, требующих её участия.

У дочери выпускные экзамены, а ей приходится заниматься бессмысленными нудными делами в угоду начальству. Отвертеться от участия в обучении не удалось.

Ринат виновато улыбнулся, однако её руку не отпустил, нежно накрыв второй ладонью.

Назвал своё имя, внимательно, слишком заинтересованно вглядываясь в её распахнутые от неожиданности тёмно-серые глаза.

Показалось, что он проникает в мозг и ведёт неспешный молчаливый диалог. Женщина с интересом приняла в нём участие, помогая себе при этом лёгкими, почти незаметными мимическими движениями, отвечающими на незаданные вопросы.

Так случилось, что они моментально обо всём договорились, не сказав друг другу ни слова. По крайней мере, её робость исчезла бесследно.

Женщина безропотно доверилась незнакомому мужчине, почувствовав некое облегчение.

Ринат позволил Анне быть слабой и беззащитной, ни о чём при этом не беспокоиться.

Дома она привыкла быть самостоятельной и сильной.

Её муж – хороший в принципе, образованный человек, но живёт обособленно, не вникая в общие бытовые проблемы. После свадьбы он передал Анне бразды правления, точнее не позволил загрузить себя какого либо рода обязанностями и бытовой ответственностью.

Какое-то время её всё устраивало. Чувства были свежими, нерастраченными. Любви или того, что она под ней подразумевала, хватало на всё, даже на то, чтобы поддерживать неустойчивое равновесие в семье.

Немного позднее пришло осознание ошибочности брака, но было поздно. В её чреве шевелился плод.

Егор жил сам по себе. Его ничего, кроме друзей и работы не интересовало. Зато с Анны он педантично требовал исполнения многочисленных семейных ритуалов и обязательных, им же установленных правил совместного проживания.

Чувство одиночества проникало в неё постепенно, заменяя всё живое на некие непонятые до конца суррогаты.

Женщину давно тяготил брак, но она ужасно боялась себе в этом признаться.

Рядом с Ринатом тягостные мысли как бы улетучились. Анна чувствовала лёгкое биение пульса в чужой ладони и небольшое головокружение.

Стало интересно – что же будет дальше.

А он интересный, этот Ринат. Или Ренат. Как правильно, она не расслышала.

Странно, Анна не чувствовала неловкости по отношению к постороннему мужчине, ведущему её за руку. Напротив, захотелось раскрыться, даже немного пожаловаться.

Слишком долго копится в ней внутреннее напряжение, выворачивая душу наизнанку.

Возможно, это замечательный повод скинуть с себя невыносимый груз неразрешимых проблем.

Захотелось вдруг рассказать ему всё, свалить негодование и сомнения в необходимости супружеских отношений на выносливые мужские плечи.

Анна улыбнулась, но как-то неестественно, хмуро, слишком печально.

Ринат вёл себя настолько естественно, так запросто держал её руку, что она разрешила оказывать странные для замужней женщины знаки внимания, даже получала некое удовольствие от нечаянной близости.

Рука у мужчины была приятная, тёплая.

Казалось, в неё, в эту руку, перетекают, растворяются в ней, все её невзгоды, наполняя совсем незнакомыми, но очень приятными ощущениями.

Может она всё это выдумала!

Проблемы, у кого их теперь нет? Никогда прежде ей не приходилось флиртовать, знакомиться с мужчинами вне производственной деятельности. Анна и сейчас ничего подобного не хотела.

Интрига складывалась сама собой, словно бы без её участия.

Было приятно наблюдать, как галантный кавалер колдует над ней, наполняя приятной на вкус жизненной энергией, желанием подчиняться, позволять ему делать маленькие глупости.

До больших безрассудных поступков она ещё не дозрела. Просто захотелось отвлечься от рутины, испытать новизну эмоций, встряхнуться. Почему нет?

Пусть Ринат продолжит свой чувственный иллюзион. Ведь это всего лишь игра.

Пусть его внимание немного отвлечёт от забот и хлопот, которые осточертели, если честно. Чуточку отстраниться от суетливой неприглядной реальности необходимо. Кто бы мог подумать, что симпатичная ухоженная женщина так несчастна.

Она запросто произнесла вслух своё имя, хотя сначала хотела назваться иначе.

Ринат опять трепетно приложился губами к её руке, томно закрыв глаза, и эмоционально вздохнул.

– Вы прелесть, Аннушка.

Так и сказал, Аннушка, обворожительным вибрирующим голосом.

– Разрешите вас сопровождать в этой поездке. Будем делиться впечатлениями. Эта учёба такая скучная. У меня создаётся впечатление, что организаторы всех нас без исключения считают промокашками. Мы ведь не такие, правда?

– Так и есть. Я сама обдумывала похожую мысль. Заплатить за этот курс такие огромные деньги… немыслимое транжирство. Впрочем, хозяевам бизнесов видней. Они хотят быть в тренде. Моя задача привезти генеральному директору диплом, только и всего. Своих идей вагон и маленькая тележка. Зачем ему эти шарлатаны с их фейковыми курсами, непонятно?

Тем для разговора оказалось немыслимо много.

Ринат легко поддерживал любое обсуждение, с теплотой, довольно смешно рассказывал о своей семье.

Само собой вышло, что рук они до окончания экскурсии так и не разняли.

Понятно, что это была хитрость, но Анна сделала вид, что увлеклась, что не заметила.

Оказывается, она ужасно соскучилась по тактильным ощущениям, которых была лишена несколько лет подряд.

Обедали в ресторане, что тоже добавило мимолётным отношениям романтики, хотя домашнюю кухню Анюта любила больше.

Подавали дежурные комплексные блюда, но прохлада, приглушённый полумрак, тихая романтическая музыка, близость приятного мужчины достали из запасников души давно забытые эмоции нечаянной радости.

– Потанцуем, – предложил кавалер и повёл, не дожидаясь ответа.

Сопротивляться не было ни желания, ни сил.

Мужчина двигался невесомо, мягко, ловко, приятно держал Анну за талию, основательно бороздя пристальным взглядом бездонные просторы её заинтересованных, слегка испуганных непредсказуемостью исхода свидания глаз.

– Вы замужем, но несчастны и одиноки.

– Ну что вы, просто эмоциональная усталость, отрыв от семьи, печаль, скверное настроение.

– Не нужно себя обманывать, милая Аннушка. Одиночество вдвоём гораздо страшнее и опаснее полного уединения, поверьте. Предлагаю сегодня забыть все сложности и волнения реального мира. За нашей гостиницей парк. Любите аттракционы? Наверно забыли, что это такое. Приглашаю испытать себя на предмет страха. Соглашайтесь. Будем взлетать и падать.

Ринат веселился как ребёнок, зажигая настроением и энтузиазмом.

Анна потихоньку растеряла остатки осторожности, даже забыла думать, что уединённый вечер, проведённый с чужим мужчиной – это в некоторой мере прелюбодеяние, неверность, если не предательство, желание поступать вопреки предписанным правилам.

Ей было изумительно хорошо. А изменять она вовсе не думала.

Интимное продолжение всё же случилось.

Естественно, легко, даже по большому счёту целомудренно, если так можно описать преступную с точки зрения супружеской верности интимную встречу.

Не было впечатляющих эмоций, резких движений, разбросанных по номеру одежд, резвых скачек.

Мужчина и женщина неспешно, внимательно рассматривали друг друга, пробовали на вкус поцелуями, прикосновениями, ласками.

Затем нежно соединились, внимательно следя за реакциями партнёра.

Анна увлеклась нешуточно, впервые в жизни испытывая настоящее наслаждение от интимного слияния.

Рината, казалось, совсем не интересовали собственные ощущения. Он был полностью сосредоточен на партнёрше, ловил и угадывал её мимолётные желания, следил за выражением лица, был предельно ласков и нежен.

То, что она испытала, было потрясающим, поистине божественным.

Чудо, настоящий множественный оргазм, долго сотрясающий, практически до полного изнеможения её непривычное к таким излияниям восторга тело, был для неё неожиданным сюрпризом.

Анна не стала останавливать мужчину даже тогда, когда зазвучали финальные аккорды. Правда она ничем не рисковала, потому, что давно надёжно предохранялась. Муж не желал иметь второго ребёнка.

Три дня и четыре ночи пролетели, как один час.

Утром Ринат будил Анну поцелуями. На её тумбочке всегда стояли букеты свежесрезанных цветов. Тут же доставляли горячий завтрак из гостиничного кафе.

Удивительно, но она не просила Рината отворачиваться, когда разгорячённая и нагая выныривала из постели. Напротив, было ужасно приятно, что он похотливо разглядывает тугое ещё тело, восхищённо качает головой и намеренно громко причмокивает, демонстрируя так восхищение.

Даже если это не любовь, всё произошедшее – прекрасная волшебная сказка.

Однако ни одна занимательная новелла не длится бесконечно долго. Пришло и им время расставаться. Курсы закончены, получены никому не нужные дипломы. Даже импровизированный выпускной вечер завершился.

Ринат стоял на коленях, обхватив Анну вокруг туловища двумя руками.

Голова, прижатая её ладонями, покоилась на самом интимном для любой женщине месте – на животе.

В такой позе парочка находилась довольно долго.

Закрытые глаза и умиротворённые лица со следами счастья свидетельствовали о том, что им предельно хорошо, но одновременно плохо, оттого, что близится час расставания.

Оба не молоды. Анне недавно исполнилось сорок лет. Поздно что-то менять в устоявшейся жизни, пусть она и несовершенна.

Угрызений совести нет совсем. Вместо них умиротворённость и спокойная блаженная невесомость.

О таком счастье можно только сладостно грезить.

Жаль, что мечты сбываются слишком поздно, когда уже нет сил и возможности принять их реализацию в оригинальном виде.

Слишком много слоёв жизни нанесены один на другой, превратившись в единое целое, чтобы суметь безболезненно от какого либо из них избавиться.

Пусть уж всё остается, как есть.

Не нужно ковырять полузажившие раны, заставляя себя страдать вновь и вновь.

Во всяком случае, так решила Анна.

Счастливые люди отношений не выясняют. Но слёзы…

Слёз было много, неспешно стекающих по умиротворённым лицам.

Странно, на вкус они были такие же горько-солёные, как и слёзы, вызванные горем.

– Я тебя разыщу, Анна.

– Прошу тебя, Ринат, не делай этого. Мы расстаёмся в радости любви и познания. Я всегда буду помнить эти замечательные дни и ночи, полные очарования. Ты уверен, что продолжение будет такое же сказочно прекрасное? Будь реалистом, любимый. Разрушать жизнь просто, можно ли впоследствии что-то лучшее выстроить, вот в чём проблема. Скажи, что ты согласен со мной. Пожалуйста.

– Не хочу врать. Вынужден подчиниться. Внутри меня столкнулись два фронта. Оба сильные. Я буду страдать. Прости.

– Лучше прощай. Будь счастлив, Ринат. Ты настоящий мужчина. Не кори себя за то, что не сумел меня удержать. Ты всё сделал правильно. Я самая счастливая женщина на Земле. Благодаря тебе.

Через неделю или чуть больше на её страничке в одной из социальных сетей появилось сообщение – Я счастлив! Я всё помню.

И два смайлика: рожицы со счастливой улыбкой и в слезах.

Анна долго смотрела на это сообщение с закрытыми глазами. Улыбнулась, вытерла непрошеную слезу и стёрла сообщение.

И на следующий день.

И через день.

Так же, как через год.

Ровно в семь утра каждый день сообщение появлялось снова.

Анна откидывалась в компьютерном кресле с закрытыми глазами, представляла, как автор сообщения держит в тёплой руке её ладошку, позволяет себе немного расслабиться, пускает невольную слезу благодарности, – спасибо тебе, Ринат!

Тишь да гладь

Оставьте ваши возгласы и муки.

Любовь в одном мгновении, когда

Кричишь на кухне, вскидывая руки,

И вдруг, остыв, заплачешь от стыда.

Ни бабочек, ни пташек в животе –

Не тот масштаб, трагедии не те.

Дарья Ильгова

Григорий сидел за письменным столом в неудобной позе.

Долго сидел.

Сидел неподвижно, тупо наблюдая за мухой, совершающей некий магический ритуал на экране монитора. Не стесняясь посторонних глаз, эта животная любовно занималась гигиеной: облизывала лапки, после чего расправляла крылья и чистила, чистила, чистила.

– Зараза, – вслух произнёс мужчина, имея, однако в виду совсем не насекомое.

Ему тоже стоило бы произвести тщательную санитарную обработку после того, что пару часов назад натворил.

Жена, Верочка, вечером заступила на суточное дежурство в клинике, дети остались ночевать у её родителей. Можно было заняться чем угодно, благо интересных занятий накопилось множество.

Проводив на работу жену, Григорий налил в стакан тонкого стекла коньячку на два пальца, чтобы окунуться в атмосферу свободы, любовно разложил на столе инструменты. Недавно ему удалось приобрести на барахолке изумительные винтажные часы с крышкой в серебряном корпусе. Нужно заставить их ходить.

На самом интересном месте любимое занятие было прервано звонком в дверь.

– Какого лешего, я никого не жду!

На пороге стояла соседка сверху в халатике, больше похожем на пеньюар.

– Григорий Афанасьевич, голубчик, – невинно улыбаясь, обратилась дама, – Верочка дома?

– На смене.

– Какая жалость. Хотела поболтать с ней о нашем, о женском. Ваша супруга так тонко чувствует. Поговоришь с ней, и снова жить хочется.

– Ничем не могу помочь. Приходите завтра.

– Мне показалось или вы пили коньяк?

– Самую малость. Сосредоточиться помогает.

– Мне бы тоже не мешало привести мысли в порядок. Угостите?

– Я бы не хотел…

– Понимаю! Как я вас понимаю. Такая бесцеремонность. Я бы тоже насторожилась. Знаете, мне так лихо, хочется хоть с кем-нибудь поделиться, выплеснуть боль наружу. Да! У вас прекрасная семья. А Верочка, Верочка просто ангел. Поговорите со мной.

– Гм-м… ладно, мне не жалко коньяка, а уши относительно свободны.

– Обещаю не злоупотреблять. Представьте себя священником. Ой, а что это вы такое интересное делаете?

– Ради бога, не прикасайтесь. Это раритет. Неловкого дыхания достаточно, чтобы испортить механизм. Проходите на кухню. Как к вам обращаться?

– Катенька. Но давайте на “ты”.

– Катенькой я зову племянницу, которой пять лет.

– Тогда Екатерина Алекссевна, но так не люблю я. Пусть будет Катюша или Катя. Наливай полную, не стесняйся. Буду с тобой откровенна.

Женщина села вполоборота к хозяину, закинула ногу на ногу, оголив коленки, чем вызвала невольный отклик чего-то внутреннего, неподконтрольного сознанию.

– Странно, – подумал Григорий, – женщина как женщина, ничего особенного. Да, у неё довольно приятный, вкрадчивый голос, маленькие аккуратные ногти, высокая грудь, необычная причёска, тёплый взгляд, но в целом заурядная, невыразительная внешность.

У гостьи при беглой оценке со стороны лицо было абсолютно неправильным: раскосые глаза, слишком тонкие скулы, малюсенький ротик, заметная ассиметрия черт, но когда она немного задержала на хозяине взгляд, облик дополнился чем-то магическим.

Запах! Да, он казался очень знакомым. Откуда-то издалека, возможно из детства, всплывали воспоминания.

Когда мама готовила бисквит… да, что-то связанное с ароматом сладкой выпечки с ванилью и чем-то ещё. Ожидание чуда, мамина улыбка, её волшебные руки, уютное тепло родного дома.

Это алкоголь. Он так возбуждающе действует на фантазию. Причём здесь мама, да и ей, этой женщине, здесь не место.

– Если можно, покороче, – попытался отогнать необычную впечатлительность Григорий.

– Вы куда-то торопитесь?

– Вовсе нет, но время. Его катастрофически не хватает.

– А я напротив, так растянула пространство, что не знаю как его сжать. Я же одна живу. Пять лет одиночества. Не представляете как это больно.

Из глаз гостьи выкатились трогательные слезинки.

– Умойтесь. Не надо вот этого. Вы такая красивая. Какое одиночество, когда от избыточного общения негде укрыться? Побыть одному – это благо.

– Кому как. Человеку для ощущения полноты жизни обязательно нужен другой человек. Который поймёт. К которому можно прислониться. А я, я разговариваю со стиральной машиной, с микроволновкой.

Екатерина говорила и смотрела так, что её хотелось пожалеть.

– Давайте ещё по стопочке, Катенька. Гоните от себя шальные мысли. Разве вам не о чем вспомнить? Жизнь полна впечатлений.

– Есть! Конечно, есть. Знаете, плоские черви, у которых ампутирована голова, отращивают новый мозг со всеми старыми воспоминаниями. А у меня голова на месте, а в ней такое – лучше не лезть, и не вспоминать!

– Съездите отдохнуть, заведите любовника.

– Пробовала – не помогает. А замуж никто не берёт.

– Почему?

– Вот и я говорю – почему? Почему в меня влюбляются малолетки, хотя мне комфортнее с ровесниками, с мужчинами слегка старше?

–К знакам судьбы нужно относиться внимательно. Случайности совсем не случайны. На старых пнях, между прочим, замечательно приживаются молодые опёнки.

– Оценила твой неоднозначный юмор. Неприемлемо. Я женщина серьёзная, с принципами. Моя беда в том, что не умею вовремя расставаться. Чувствую – что-то не так, но надеюсь, жду, а любовь успевает превратиться в ненависть. Ну, нет, нет у меня прекрасных воспоминаний! Был один положительный мужчина, задержался возле меня почти на два года. До сих пор выдавливаю его из себя, как не вовремя и не к месту вскочивший прыщик. Сначала пыталась ампутировать с отвращением и брезгливостью (застала с лучшей подругой в своей постели), потом выскребала с сожалением и скорбью, потому, что память воспаляла воображение.

– Клин клином вышибают. Хочешь сказать, что пять лет не было случая найти повод забыть предателя?

– Был. Да я, если честно, нашла человека, который может сделать меня счастливой. Мне нравится скучать по нему: самозабвенно, старательно, вдумчиво. Я люблю его. Вот уже три года люблю. И ничего не могу с собой поделать.

– Если он твоя судьба, твоя муза – почему до сих пор не с тобой?

– У него замечательная жена, двое милых детишек. А я, я для него пустое место, безмолвный звук, пустота, бездна.

– Ты меня совсем запутала. Влюбляться в бездну, по крайней мере, неразумно.

– Сердцу не прикажешь.

Диалог медленно перерос в полемику. Они пили и дискутировали, закусывали и спорили.

Катя пыталась чего-то непонятное озвучить, то и дело пускала слезу. Григорий успокаивал, сжимая в ладонях её нежные руки. Она роняла слезу ему на грудь.

Первый поцелуй был как бы случайностью, второй оказался желанным и вкусным.

То, что Катенька безответно любит столько времени именно его, выяснилось в постели.

Любовь – проявление сугубо выборочного восприятия. И даже если излишняя впечатлительность замешана на ошибочном суждении – кого это волнует в самом начале, когда кровь закипает от избытка желания?

– Ты меня любишь, – томно спросила Катенька, когда их синхронно накрыл оргазм.

– Простите, Екатерина Алексеевна, – очнулся Григорий, – бес попутал. Я женат. Вам лучше уйти.

– Прощаю. Я хотя бы попробовала. А если…

– Нет, никаких если!

– Ты любишь Верочку, это правильно. Я не претендую на высокие чувства. Сознайся, тебе понравилось.

– Да… то-есть, нет! Не имеет значения.

– Я согласна на роль любовницы. Позови – приду.

Григорий мылся едва ли не час, агрессивно тёр себя мочалкой, испытывая болезненное чувство вины. Потом прибирался, мыл посуду, придирчиво осмотрел и обнюхал каждый миллиметр постельного белья: Верочка брюнетка, Катя рыжеволосая.

Следы измены были тщательно затёрты, бельё выстирано и отутюжено. Но оно такое чистое, такое гладкое. Жена может заподозрить.

Пришлось долго мять простыни и пододеяльник.

Мысли, одна мрачнее другой, высверливали мозг. До самого утра мучила бессонница, тряслись в треморе руки и внутренности.

– Вся эта ерунда мне приснилась, – медитировал Григорий, – ничего не было. И вообще – я был пьян, ничего не помню. Совсем ничего. Вот ведь зараза эта Катька!

Пришлось звонить на работу, взять отгул. То, что это подозрительно вдвойне, Григорий подумал с опозданием.

Чтобы окончательно замести следы, мужчина приобрёл такую же, какая была, бутылку коньяка, присовокупил к покупке шикарный букет цветов, отбивные на кости, свежие овощи, зелень, потом ужаснулся своей глупости.

Голова шла кругом.

Надо было оправдывать не только измену, но и неожиданные траты, тем более наличие букета.

– Что это у нас за запахи, Жилин? Уж не изменил ли ты мне? Колись, негодник. Я чего-то пропустила, да? По какому поводу ярмарка тщеславия?

Григорий с ног до головы покрылся холодной испариной: откуда она может знать?

– Просто я давно… очень давно… не говорил тебе, что люблю.

– Не представляешь, как я устала.

– Замечательно. Глоточек коньяка, немного мяса с зеленью, и спать.

При слове спать он стал малиновым, но Верочка не заметила – какое счастье, что у неё такой заботливый, такой чуткий и любящий муж.

– За нас, родная, – налил вторую стопку Григорий, чтобы алкоголь скорее затуманил мозг жены.

Всё было бы замечательно, кабы не банальное женское коварство: массажная расчёска в ванной хранила неопровержимое доказательство совершённого преступления – несколько рыжих волосинок.

Сегодня Верочка вымокала в ванной особенно долго. Женщине было о чём подумать.

Муж опасался её беспокоить. Поводов для сомнений в его целомудренности набралось предостаточно. Он сидел и молился, хотя был абсолютно не религиозен.

Метку, оставленную соперницей, Верочка заметила сходу. Сомнений в неверности мужа не было.

Голова шла кругом. Мысли словно бы опустили в горячее желе, которое медленно застывало. Нужно было что-то решать. Решать немедленно, сейчас, пока есть хоть призрачная возможность избежать крайностей.

Вода в ванне давно остыла. Верочка озябла, сдулась. Перед глазами пронеслась вся жизнь, начиная от первого поцелуя, кончая…

– А не дождётесь, – не было ничего. Не бы-ло! Я устала, к тому же сегодня полнолуние. Пусть нечисть там, на лысой горе беснуется. У нас тишь, гладь да божья благодать.

Верочка быстренько ополоснулась, приклеила на лицо дружелюбную улыбку и вышла: соблазнительная, томная.

– Не выпить ли нам ещё по стопочке, любимый? И в постель. Я так по тебе соскучилась!

Был момент, когда они встретились взглядами, в которых можно было прочесть столько всего.

Можно было.

Но Григорий действительно её любил. А Верочка к счастью оказалась умнее, чем те женщины, которые пошли на поводу у эмоций.

Брак по расчёту

Я тебя ощущаю каждой клеточкой тела,

Каждой клеточкой сердца,

Каждым всплеском души.

Мы с тобой начинаем неумело, несмело

Танцевать этот танец, подожди, не спеши!

Алексей Порошин

Когда Марина Костюк приехала покорять Москву из Винницы, ей было восемнадцать.

Впечатлительное воображение рисовало радужные перспективы, одну ярче другой. Ей мерещилась жизнь, наполненная романтическими приключениями и безграничным счастьем, основой которого непременно должна стать самая настоящая любовь.

В восемнадцать лет все девчонки мечтают влюбиться, подразумевая под этим словом не только чувственные переживания, прогулки при луне и робкие поцелуи, но обязательно фату, подвенечное платье, незабываемую свадьбу, благоустроенную квартиру, и конечно детей.

Мечты о тихом семейном счастье вкладывают в их головки с ранних лет. Когда родители покупают девочке первую куклу, она уже знает, что в жизни самое-самое важное.

Для начала Марина наметила получить образование, чтобы появилось серьёзное основание зацепиться в Столице или хотя бы возле неё.

Экзамены в институт Марина сдала, была уверена, что начало желанному сценарию жизни положено.

Не тут-то было. То ли шестерёнка в механизме судьбы сломалась, то ли мест в институте оказалось меньше, чем абитуриентов: по конкурсу она не прошла.

Сдаваться девочка не хотела. Единственная и главная мечта поплакала где-то внутри души и решила не сдаваться.

Марина нашла работу дворником с предоставлением места для проживания в подвальном помещении многоквартирного дома, и дополнительно устроилась посудомойкой в кафе, где работала вечерами, захватывая часть ночи.

Дальше события развивались по предсказуемому для приезжих девчонок сценарию. Жизнь перестала казаться праздником, явив вместо волнующих романтических приключений свою неприглядную противоположность.

Родителям Марина писала, что учится, наполняла строки сообщений жизнерадостным оптимизмом, шутила. Сначала делала это из страха и стыда за свою несостоятельность, потом втянулась в сочинительство, даже получала удовольствие, сочиняя очередную серию впечатляющих воображение историй.

Психика человека устроена странным образом. Чего бы ты ни выдумал, стоит только облечь фантазию в форму повествования, кому-то эту историю несколько раз пересказать, и тебе уже невозможно будет доказать, что такого никогда не было.

Марина мечтала увлечённо и вскоре сама запуталась, где настоящая жизнь, и где воображаемая.

В институт девушка всё же поступила, на это у неё хватило характера, но работу в кафе не бросила. К тому времени она уже стала официанткой. Поселилась в институтском общежитии.

Там подружилась, близко сошлась с Тамарой Лапиной, девочкой интересной, жизнерадостной, симпатичной, увлекающейся. У подружки не было проблем с деньгами, родители присылали ей регулярные стипендии. Конечно, на шикарную жизнь денег не хватало, но было беззаботно и весело.

Планы у Тамары были схожие, она, как и Марина, мечтала о тихом и радостном семейном счастье, только немного легкомысленном, праздном, поскольку у её семьи, следовательно и у неё тоже, не было серьёзных проблем. Возле подружки крутились мальчики, имеющие уже немалые познания во взрослой любви.

Подробностями Тамара не делилась, только эмоциями и впечатлениями, но удивительно сочными, легкомысленными, и очень игривыми.

Конечно, Марина завидовала, пусть и по-доброму. Ей красивая жизнь могла разве что присниться.

Тут она ошибалась. Тамара крутила романы с такими же иногородними студентами, как сама. А за Мариной начал ухаживать сын преподавательницы, коренной москвич, имеющий уже приличную должность, и устойчивое материальное положение.

Леонид Ефремович, так юноша представлялся всем, хотя было ему двадцать три года, постоянно приезжал к родительнице, чтобы вечером увезти её домой на личном авто.

Чем приглянулась ему именно Марина, было непонятно. Если сравнивать с той же Тамарой, девушка, пожалуй, выглядела невзрачно. Это касалось одежды, причёски, мимики. Разве что глаза, на которые невозможно было не обратить внимания, да губы, настолько соблазнительной формы, что сама иногда заглядывалась.

Как бы то ни было, больше полугода Леонид оказывал Марине целомудренные знаки внимания, потом решился и признался в любви.

Жизнь заиграла свежими, до жути яркими красками. Были у них замечательные совместные вечера, позднее дивные ночи. Тамара всегда увязывалась с подружкой, веселила их.

Чтобы чаще быть с любимым, Марина уволилась из кафе, зарабатывать на жизнь стала курсовыми и дипломными работами, которые писала для тех, кому нужен был диплом, а не профессия. Таких студентов оказалось достаточно, чтобы не голодать.

На себя девушка тратила мало, больше копила на светлое будущее. Мама всегда учила думать о том, что жизнь полосатая, поэтому всегда необходимо иметь страховку.

Марина мечтала о свадьбе. Отношения с Леонидом становились всё серьёзнее. В один из вечеров, после посещения модного спектакля, он пригласил девушку к себе домой. Она наивно предполагала, что любимый будет представлять её родителям, отчего радостно трепетало сердечко.

Оказалось, что родители уехали в пансионат выходного дня.

Они пили красное вино, танцевали, много-много целовались.

Отказать милому Марина не смогла. Возможно, не хотела. В их отношениях вроде бы всё было предельно ясно.

После этого дня что-то плавно, незаметно начало меняться. Внешне их встречи, разговоры и ласки оставались прежними, но появилось неоформившееся, смутное предчувствие необычных последствий.

Немного позже, когда Марина узнала точно, что беременна, воодушевлённая, она летела, чтобы сообщить Лёне о радостном событии, хотя не могла до конца осмыслить, что же будет с учёбой, с жизнью.

Тамара в тот день не пришла в институт, поделиться новостью было не с кем. Марина уже несколько дней чувствовала себя плохо, её тошнило. Решила сходить к врачу, отпросилась, и вот…

Леонид по болезни не выходил на работу, и точно был дома. Решила, что он, как будущий отец, должен первым узнать замечательную новость.

На звонок в дверь долго никто не отвечал.

Леонид вышел взъерошенный, возбуждённый, странно суетился. У него горело лицо, дрожали руки, бегали глаза. Марину это совсем не удивило, как и то, что он босиком, в расстёгнутой рубашке.

Она сходу хотела выпалить новость, но увидела краешком глаза, сначала знакомую шапочку, Тамаркину, потом её пальто на вешалке, сапоги.

Голова пошла кругом, мысли путались. Марина понимала, что именно происходит, но отказывалась верить в реальность .

Лёнька мялся, не знал, как разрядить обстановку.

– Почему, Лёня, – безвольно, полушёпотом спросила девушка, вовсе не рассчитывая на ответ.

У неё не было сил и желания выяснять отношения.

Вторая новость моментально превратила беременность из радостного события в серьёзную проблему.

Марина долго бесцельно бродила по неуютному, враждебному городу. Ничего теперь не имело смысла. Учёба, профессия, ребёнок, ошмётки романтических чувств.

Было обидно, непонятно, как безбрежный океан благополучия, обещающего безоблачное счастье, может в одно мгновение превратиться в мерзкое болото.

Тамарка, конечно, скотина порядочная, но от неё нечто подобное было ожидаемо вполне, но Лёня, как он мог пойти на такое низкое предательство, думала девушка, – что теперь! Неужели аборт, – неожиданно мелькнуло в голове, – но ребёнок, в чём он виноват! Это я, я, наивная, глупая, самонадеянная девчонка. Можно было сразу догадаться, что у Лёньки не было серьёзных намерений.

Тамарка вела себя, как будто ничего не произошло. Её жизнь полностью состояла из подобных эпизодов. Впрочем, на этот раз свой шанс она не упустила. Через два месяца они поженились ,и бывшая подруга переехала жить к Лёньке.

Было грустно. Скорбь по не рождённому ребёнку и умершей любви царапала душу.

Печальный опыт ничему Марину не научил. Молодость полна оптимизма. Или глупости.

Она долго не могла научиться относиться к людям критически.

Девушка влюблялась ещё несколько раз, и каждый раз расставалась не по своей воле. Кто-то уходил от неё, не добившись того, зачем знакомился, другие предавали как Лёнька, третьих Марина оставляла сама, потому, что ничего серьёзного не получалось.

Возможно, что-то внутри у девочки перегорело, или печальный опыт недавнего прошлого выступал в качестве сторожа. Не срасталось и всё.

Время шло. Упорство и способности, не истраченные на любовь, пригодились в повседневной жизни. Марина Викторовна получила за плодотворный труд квартиру, а работала она начальником планового отдела в небольшом, но хорошо финансируемом исследовательском центре.

Ей неприкрыто завидовали, за глаза называли стервой.

Мужчинам Марина нравилась, но осторожность не позволяла никому из претендентов заходить за флажки, потому, что женщина не видела в их глазах главного, потому не могла открыться, тем более доверять. Слишком жива была память о предательствах.

Наглые предложения – “мы же взрослые люди” или “секс – не только наслаждение, это, прежде всего здоровье”, она отсекала на корню.

Однако возраст и природа требовали что-то срочно предпринимать. Без любви, теперь она это понимала, прожить можно, невозможно бесконечно долго терпеть неприкаянное одиночество и настойчиво требовательное возбуждение, терзающее изнутри.

Возможно, если бы у неё не было никакого интимного опыта, если бы не познала в своё время восхитительных ощущений, подобные мысли не приходили бы в голову. Но Марина помнила каждое мгновение того, самого первого в жизни события, за которое была благодарна Леониду.

Часто в тишине уютной квартиры, устроившись как можно удобнее, закрыв для полноты и интенсивности восприятия блаженных эмоций глаза, женщина переживала те сладостные мгновения: ощущение головокружительного полёта от нежных прикосновений, истому, мистический трепет и невесомость, рождённые тесными объятиями, чарующую сладость по-настоящему интимного поцелуя, непостижимое таинство сближения.

Шаг за шагом, воспроизводила она по памяти подробности чувственных слияний, вновь и вновь осязала каждое движение, каждую волнующую вибрацию изнутри и снаружи. Чувствовала, как накрывает предвкушением чуда ещё до начала свидания, как телом и мыслями овладевает в полной мере неистовое физиологическое возбуждение, как пульсирует, пронизывая каждую клеточку желанием телесного единения плоть.

Марина запомнила всё-всё, даже запахи и звуки.

Чем старше она становилась, тем сильнее и ярче реагировала на воображаемые свидания. Но, возраст стучал в мозгах, напоминая, что ей уже минуло тридцать. Ещё немного и на ярмарке невест за неё не дадут ломаного гроша.

Попытки найти любовника за пределами предприятия, там, где её не могли бы узнать – в интернете, по объявлениям на сайтах знакомств, ни к чему не привели. Слишком высоки были требования к претенденту. Для Марины было принципиально важно, чтобы мужчина был холост, чтобы не имел проблем с законом и жилой площадью, чтобы внешне был привлекателен, интеллигентен, эрудирован, чтобы не страдал комплексом донжуана.

Марина подготавливалась к диалогам с претендентами, задавала им неожиданные вопросы и исключала из списка одного за другим. Большинство из мужчин безбожно врали в анкетах, преследовали меркантильные цели или искали пару для весёлых встреч за пределами семьи.

Два раза всё же она решалась на настоящие романтические свидания.

Увы, и эти попытки были безуспешными. После этих интимных прогулок Марина долго смеялась сквозь слёзы, никак не могла понять, на что эти люди рассчитывали.

Влюбляться на работе было немыслимо, хотя был один интересный сотрудник. С чудинкой, но он иногда так на неё смотрел, что по телу россыпью начинали бегать мурашки.

Этот взгляд не был похотливым, скорее заинтересованным, но пробирал до самых печёнок, да так, что у неё, взрослой женщины, начинали пылать щёки и намокали от нескромных желаний трусики.

Павел Антонович, программист, был на несколько лет моложе Марины. Чрезвычайно мозговитый товарищ. От любых компьютерных проблем избавлял моментально, с шуточками и прибаутками, но женщин сторонился, даже опасался.

Он был безнадёжно холост, ни в каких общих мероприятиях не участвовал: работал и работал. На его уме и сообразительности, собственно, весь исследовательский центр и держался. Его профессиональными качествами безбожно пользовались.

Павлу можно было поставить задачу, как бы невзначай, мимоходом, но так, чтобы она заинтересовала его, и дальше не волноваться. То, что не успевал сделать в институте, он доделывал дома.

Выглядел Павел, конечно, не очень, как и большинство неприкаянных холостяков, прячущихся от близких и серьёзных отношений в застенках увлечений, заменяющих ими жизнь. Худой, небритый, в не очень свежей, как, впрочем, все неисправимые холостяки, одежде. Но взгляд, под ним она буквально таяла.

Его недостатки неприглядными Марина не считала, она опиралась на глубинную интуицию, которая никаких негативных знаков относительно его внешности не посылала.

Свой интерес женщина тщательно скрывала, как ей казалось, просто старалась чаще обнаружить, иногда выдумать, проблемы в компьютере, тормозила их немедленное исправление, чаще и чаще посылала мимолётные, но крайне заинтересованные взгляды.

И натыкалась на встречные, столь же приветливые и добродушные.

– Ты чего, подруга, – сказала ей как-то заместительница, – неужели влюбилась в этого нелюдимого увальня! Он же немножечко того, ку-ку, что ли. Хочешь, я тебе такого мальчика подгоню, пальчики оближешь. Давно тобой интересуется.

– Не хочу, Инна Сергеевна, не хочу облизывать то, что уже тысячу раз до меня облизали. Как ты определила, что с Павлом Антоновичем что-то не так?

– Ну-у-у, разве это мужик! Ни баб, ни интересов, только компьютерное железо и программы на уме. Или маменькин сыночек, или того хуже – импотент. И денег у него никогда нет. Не задумывалась – почему, зачем тебе, Мариночка, такая кила!

– Зачем и почему, не думала. Собственно, ничего не думала. Никто мне не нужен, Инна Сергеевна. Одной спокойнее.

– Как знаешь. А то у меня любовник освободился. Получил полную отставку. Не люблю, знаешь ли, привязываться. Слишком хорошо – тоже плохо. Жгучий брюнет, настоящий мачо. И с деньгами, между прочим, что тоже, согласись, приятный бонус. Женат. Но ты ему нравишься, сам просил с тобой познакомить.

– Спасибо! Я привыкла жить одна.

Легкомысленные связи Марине ник чему. Благотворительностью она не занимается, гуманитарную помощь голодающим сексуальным гигантам не оказывает. Ей бы проще, но чтобы надёжно, и без драматических последствий. Пусть даже без любви.

Впрочем, какая может быть любовь у женщины, которая однажды уже обожглась. Близкими можно быть и без любви. Если доверяешь, если испытываешь внутреннюю симпатию.

Марина много раз натыкалась на мысль, что от хорошего человека, если уж не складываются интимные отношения, не прочь родить, исключительно для себя, без обязательств с его стороны по поводу отцовства. Но она должна быть уверена в безупречной репутации, в отменном здоровье будущего родителя, во взаимном понимании того, что все пункты договора будут добросовестно исполнены.

И ещё одно: отношения не должны стать достоянием общественности. Пусть беременность и рождение ребёнка останутся интригующей тайной.

Когда люди шепчутся, не имея достоверной информации, любые поползновения можно отбить при помощи уничтожающего взгляда.

Случай познакомиться с Павлом Антоновичем ближе представился вскоре. Сломался домашний компьютер, а без него Мариночка просто не могла существовать.

С некоторых пор она стала мучительно бояться одиночества. Чтобы заполнить пустоту, всё свободное время курсировала по просторам всемирной паутины.

Мысль использовать удобный повод, чтобы завязать доверительный разговор на щекотливую тему, появилась уже после просьбы о помощи.

К приходу Павла Антоновича она испекла шарлотку с малиной и яблоками, сделала мясо по-русски с белыми сушёными грибами в керамических горшочках, купила марочное сухое вино, даже бутылку водки. На всякий случай. Вкусы у мужчин и женщин разные, да и беседа предстоит не из лёгких.

Марина волновалась так, что всё выпадало из рук. Несколько раз чуть не дала задний ход, прятала приготовленные с таким усердием блюда в бездонные кухонные шкафы.

Вопрос решился сам собой. Звонок в дверь прозвучал как приговор, как гонг на ринге бойцов без правил. Изменить ход событий стало почти невозможно, потому что второй попытки может не случиться. Или-или!

Павел Антонович был, как никогда прежде, серьёзен. С порога протянул хилый букетик из трёх разлапистых хризантем разной расцветки, застенчиво поглядывая на дырявые носки, прошёл в комнату, бросив куртку и шапку прямо на пол прихожей.

– Ну-с, Марина Викторовна, показывайте, где у вас больной, сразу и приступим.

– Можно полюбопытствовать, по какому поводу цветы?

– Гм, кх-кх, не мог же я прийти в гости… к обворожительной женщине, без подарка. Извините ради бога, совершенно не разбираюсь в цветах! Зато понимаю в компьютерах. Я ведь за этим здесь…

Мужчина так посмотрел на хозяйку, что у неё подогнулись коленки. Она с удовольствием включилась бы в дуэль чувственными взглядами, но тогда станет невозможным в принципе разговор о том, что её больше всего волновало в эту минуту.

Нужно постараться погасить предательский трепет в возбуждённом неожиданным ликованием теле, сдержать клокочущие эмоции, посылающие сигналы искренней интимной радости совсем не туда, а главное – не вовремя. Сейчас Марине не до сантиментов. Этот мужчина не нужен ей в качестве героя любовника, его роль более меркантильная, и куда менее романтичная, чем он предполагает.

– Вы, Павел Антонович… я хочу спросить относительно эпитета, которым меня одарили, вы серьёзно считаете меня привлекательной, или я удостоилась похвалы по причине более высокого, чем у вас, служебного статуса?

– Разве есть повод сомневаться! Посмотрите на себя в зеркало. Очарована, околдована. С ветром в поле когда-то повенчана… простите, вы единственная, кому я могу преподнести цветы, потому что смотрите на меня совсем не так, как прочие. При встрече взглядом с вами у меня замирает всё внутри. Вы, Марина Викторовна, божественно привлекательны. Если бы вы только позволили, я…

– Ну-ну, договаривайте, что вы замолчали! Очень интересно, кто с кем повенчан и прочее.

– Ремонтировать будем, показывайте уже вашу проблему.

– Не я первая начала… петь, рассыпать многозначительные комплименты. Договаривайте. Вы бы… что именно я должна услышать, заинтриговали, право слово. Вот, смутили меня, теперь вся грудь покроется белыми пятнами. У меня всегда так, когда переживаю, когда нервничаю.

– В песне так поётся. И всё, простите ещё раз, Марина Викторовна, если обидел. Вы мне действительно нравитесь. Я даже хотел сегодня, собственно, потому и цветы принёс…

– Вы всегда произносите лишь половину фразы? Оставляйте здесь свой волшебный чемоданчик, мойте руки. Компьютер подождёт, он неодушевлённый. У меня к вам очень интимное… можно сказать деловое, предложение.

–Как вы могли такое подумать, Мариночка Викторовна, я человек порядочный. Я же ничего такого не имел в виду, кроме того, что вы мне очень симпатичны.

– Имели, Павел Антонович, ещё как имели. И не спорьте со мной. Ванная в коридоре налево. Ваше полотенце в синюю полосочку.

– Моё!

– Не придирайтесь к словам… и не путайте. Думаете, мне просто, вот так, без подготовки, разговаривать с вами на довольно щекотливую тему? Вы должны меня выслушать до конца. Можете смотреть в глаза, сколько угодно, только молчите пока, иначе я собьюсь и не скажу главного. Для меня очень важно то, для чего я вас позвала.

Павел умылся, долго не мог собраться с мыслями, – что она задумала, почему я так беспокоюсь?

На просторной кухне был накрыт по-настоящему праздничный стол. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке, даже было подумал уйти немедленно от греха подальше, но любопытство и разогретые до состояния огненной лавы чувства оказались гораздо сильнее страха.

– Наливайте, Павел Антонович, не стесняйтесь. Этот стол, обстановка, всё это совсем не случайно. Что будем пить – вино, водку?

– Я же тогда… а компьютер как… когда я выпью, соображаю плохо.

– Неважно. Бес с ним, с компьютером. У нас встреча совсем по другому поводу. Я вас за язык не тянула, сами сказали, что нравлюсь, или это не так?

– Ну, как бы… не настолько, чтобы набиваться в любовники. Я человек скромный… конечно, вы удивительная… как любая привлекательная женщина.

– Как любая!

– Да нет же, я совсем не то хотел сказать. Вы обаятельная, вы просто прелесть. Именно это я хотел вам сказать. Посмотрите на меня, ласково посмотрите, я должен поймать кураж, вдохновение, чтобы высказать всё, что волнует меня уже сложно сказать сколько времени.

– Ладно, не буду смущать вас расспросами и допросами, всё равно ничего не скажете. Всё просто, Павел Антонович. Я взрослая женщина… самостоятельная, самодостаточная, довольно успешная, как видите, но… не представляете, как изнуряет, как выматывает одиночество. Женитесь на мне.

– Как, вот так сразу!

– А вы умеете делать это постепенно! Хотите предварительно пробу снять? Сколько нужно времени, чтобы принять ответственное решение, чтобы дать конкретный ответ… неделю, месяц, год! И вообще, сколько можно выкать. Я буду называть тебя Паша, согласен?

– Да я… ну, как бы, я не против. Не против имени. Паша, так Паша. Тогда ты, стало быть, будешь Маша. Но с чего вы… то есть ты, решила, что мы можем… разве ты меня любишь?

– Этого сказать не могу. Но ты мне интересен. Как серьёзный человек, как мужчина. Предлагаю попробовать жить вместе. Без сантиментов. Поначалу у меня были другие планы. Я хотела от тебя ребёнка, только и всего. Но потом подумала… ты один… и я одна. Почему не попробовать пожить как пара. Представим себе, что мы знакомы… давно, очень давно, что всё-всё друг про друга знаем, что нам хорошо вдвоём. Разве это так сложно, представить себе, что ты влюблён… по-настоящему? Никакими обязательствами и ограничениями связывать тебя не собираюсь. Свободный союз. Можно даже без секса, если тебе не интересно. Не понравится – разбежимся, и забудем. Но факт сожительства должен остаться между нами. Не хочу, чтобы над нами смеялись. На работе никаких панибратств, никаких нежностей.

– Я, пожалуй, водочки выпью, а то голова не соображает. Очень неожиданно, очень смело. Я бы ни за что не решился. Вы удивительная женщина. Что-то у меня руки дрожат. А вам… тебе, чего налить?

– Не слышу ответа. Принимаешь, правила игры, или нет? Наливай водку. И отвечай, я уже нервничаю. Думаю, что зря я так. А компьютер действительно сломался.

– В таком случае, должен, прежде чем ответить, прояснить некоторые моменты… своей судьбы. Что будет после окончания игры, если ты вдруг передумаешь. Дело в том, что я однажды уже был женат. Кажется, да, думаю, так и было, мы любили друг друга до потери пульса. Но у Ларисы со временем появилось много претензий, необоснованных, как я это понимаю. Я её не виню, характер у меня сложный, замкнутый. Она нашла более подходящую кандидатуру. Вот! Но женщинам с тех пор я не могу довериться. Боюсь повторения. А так… очень лестно, что вы… что ты выбрала именно меня.

– Какое совпадение. Я тоже… не девочка, сходила как-то замуж, тоже по любви. Правда, муж был гражданский. Любимого увела лучшая подруга. С другими мужчинами, скрывать не буду, вообще ничего не складывалось, хотя монашкой я не была. Думаю, в отношении любви, брака и секса на стороне мы квиты. Можем смело обнулять те несостоявшиеся отношения.

– Понимаешь, Маша, я чувствую некий дискомфорт, настороженность, даже больше – страх. Что, если у нас совсем ничего не получится?

– Ничего не будет. Совсем ничего. Ты вернёшься жить к себе, я останусь здесь. К одиночеству нам не привыкать. А вдруг это шанс?

– Немыслимо, такое даже представить себе невозможно! Меня сватает женщина. Как ты думаешь, кем я выгляжу в собственных глазах? Катастрофа!

– Не преувеличивай, Пашенька. Итак, с организационными вопросами мы вроде закончили. Сделай же и ты чего-нибудь. Если ты муж, веди себя соответственно, поухаживай, можешь поцеловать. Не мне тебя учить как соблазнить женщину.

– То есть… хочешь сказать, что уже можно, что игра началась!

– Тебе виднее, Павлуша, как муж должен выражать искренность чувств. У тебя есть ко мне чувства?

– Ещё бы, Машенька! Не представляешь, как давно и сильно я тебя хочу, просто зверею иногда.

– Вот и покажи, на что способен, а то играем в гляделки, как юнцы.

Вот так, без любви, играючи, они начали жить.

Через два месяца справили свадьбу.

На работе никто не удивился. Такой исход предполагали давно, даже пари заключали.

Павел Антонович похорошел, стал одеваться соответственно положению и возрасту. Про Марину Викторовну и говорить нечего: на крыльях летала, на землю порой забывала спускаться.

Со временем молодожёны обросли общим имуществом. Они и не предполагали, что для семейной жизни может понадобиться машина, дача, что две маленькие квартиры можно обменять на одну большую.

Сына, которого назвали Антон, тоже заранее не планировали. Он просто захотел и родился, на радость папе и маме.

А любовь, спросит кто-то, как же без неё?

Кто его знает, существует ли она на самом деле, любовь.

Соединяют люди судьбы по большой и страстной любви, а в итоге получают претензии, страдания и измены. Ошибочка, говорят, вышла, характерами не сошлись. Никто не планировал возникновение конфликта между двух любящих, а он бац и вызрел, да затяжной, непримиримый.

Оба в результате трагически несчастны. Расползаются по сторонам, раны зализывают.

У других всё ровно, без страстей и пламенных эмоций, вроде, как по расчёту, в результате крепкая семья, любовь, преданность, и верность.

Написал вот последнюю строчку, сижу и думаю: сказать-то чего хотел, что без любви интереснее? Так ведь нет, на самом деле Паша и Маша тоже по-своему влюблённые, только признаться в этом боялись, даже самим себе.

Верка

Сон пригрезился замороченный:

И щипала себя, и резала,

Застрелиться пришлось, короче, мне…

Пробудилась – в поту и трезвая.

Юлия Соломонова

Верка работала телятницей на третьей, самой старой ферме, где не было никакой механизации и вообще ничего, кроме разваливающихся стен с обветшалой крышей, да стойл, пропитанных насквозь коровьей мочой и навозом. Даже примитивного дощатого пола в этом утлом сооружении не было.

Все технологические процессы здесь приходилось исполнять вручную.

В качестве тягловой силы – старая седая кляча со странной кличкой, Лариска, слепая на один глаз.

Работница тоже мало чем отличалась от своей подопечной: спутанные, местами полинялые волосы, не знающие внимания и заботы, проваленный беззубый рот, выцветшие глаза с поволокой из безнадёги, глубокие морщины, заскорузлые грубые пальцы с обкусанными ногтями.

Картинка не очень симпатичного облика дополнялась сутулой осанкой, мужицкой застиранной одеждой на несколько размеров просторнее фигуры, подвязанной огрызком пенькового каната ,и лексикой на две трети состоящей из непереводимого русского фольклора.

Старуха (оказалось, что впечатление обманчивое – ей и тридцати нет) была замужем, имела на попечении трёхлетнюю дочурку.

С моим приходом в совхоз в качестве зоотехника работница вдруг стала стахановкой и на глазах начала преображаться: трудилась день и ночь, млела от каждой похвалы, даже пыталась флиртовать, что выглядело неуместно, а по отношению ко мне и вовсе нелепо.

Представьте, что вам подмигивает, краснея и смущаясь, застенчиво кокетничает, игриво стреляя глазищами, томно приподнимая плечи косматая старуха-нищенка. При этом она робко рисует на заляпанном навозом полу ножкой в резиновом сапоге рисунок, напоминающий по форме сердечко.

Где-то так это легкомысленное шоу выглядело.

Лично мне каждый раз становилось не по себе от подобного внимания, хотя я был настолько юн, что принимать намёки интимного характера всерьёз никак не мог – фантазии не хватало связать облик работницы с проявлением трепетной чувственности.

Верка, иначе я подчинённую не воспринимал, делала всё для того, чтобы я заметил её преображение: обстригла и причесала волосы, привела в относительный порядок ногти, подкрашивала губы. Вместо просторной застиранной спецовки стала надевать обтягивающую цветастую кофточку, обнажившую рельеф довольно стройной фигуры, поверх брюк – весёленькую юбчонку.

Разительные перемены стали заметны всем. Кроме меня.

Не хвалить ответственного и дисциплинированного работника я не мог. В пример другим её старания ставил постоянно, что неизменно вызывало у Верки смущение.

Позднее я понял, что она терпеть не может, когда я выделяю её при всех, давая тем повод для пересудов и сплетен. Женщина ждала внимания индивидуального, совсем иного.

В ней вдруг проснулась женственность, которая, похоже, долго не приходила в сознание, и вдруг очнулась.

На таких выносливых, неутомимых трудягах, как Верка, вся деревня держится.

Ни для кого не секрет, что женщина на селе в любом случае превращается в бабу. Романтические и женственные натуры покидают пределы села сразу, как только представляется такая возможность.

В деревне по поводу причин стремительного Веркиного преображения не на шутку шушукались, сочиняли всякого рода “правдивые” истории, в которых именно я, “недёржаный”, но блудливый холостяк, был источником её скандального вдохновения.

Непристойное поведение, всякого рода грехопадения и оскорбление целомудренной семейной нравственности в местности, где даже телевидения нет, чтобы отвести душеньку, самый востребованный повод для сенсационных коммуникаций у магазина и сельского клуба.

Впрочем, я старался не реагировать на скабрезные шутки в мой и Веркин адрес, не до этого было. Мало того, что молодость сама по себе слепа, глуха и беспечна (я ведь только вылетел из родительского гнезда, ещё не обжился на воле), привыкать к скудному и нелёгкому деревенскому быту было совсем не просто для вчерашнего горожанина.

Верка тем временем агрессивно окультуривалась. На ферму приходила в нарядной одежде, гладко причёсанная, чистенькая. В спецовку, теперь уже новенькую, ушитую по фигуре, переодевалась на рабочем месте, и старательно попадалась мне на глаза.

Глупая баба. Ну, скажите на милость – какой резон молодому парню глазеть на замужнюю женщину, убитую к тому же тяжёлой работой и распространяющую вокруг себя концентрированный запах коровника?

Однажды вечером, я уже к тому времени закончил с повседневными домашними делами, поужинал, готовился немного почитать перед сном.

Внешний вид деревенского обывателя, готовящегося прилечь, понятен: ноги в обрезанных валенках, семейные трусы и голый торс.

На стук в дверь смело ответил “входи”. Как правило, в это время иногда приходили соседские парни моего возраста сыграть партию в шахматы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.