Лейла Берс
Штрихи к портрету бытия

Тень судьбы

В покои царского шатра́,

Стоявшего на поле брани,

Скользнула тихо тень гонца,

Которого все долго ждали.

– Великий, новость на словах, -

Сказал он, преклонив колени,

– Через три дня за тем холмом

Рассчитано врагов сраженье.

И первый раз за много дней

Свет шаха озарил глаза,

И щедро службу оценив,

Он жестом отпустил гонца.

Но в то же время его друг-

Наставник и визирь двора,

Сильнейший проявил испуг,

И цвет сошёл с его лица.

– Что с вами, достопочтенный мой?

Как погляжу, вы сам не свой.

Приблизьтесь, сядьте на тахту, -

Приободрил шах Бекмурзу.

Но визирь в пол упал, как раб:

– О, всемогущий, я так слаб

В делах сражений и войны,

Я не помощник тут, прости,

Своё величье проявив,

Меня в Меди́ну отпусти.

Но встретив взглядом хмурый взор,

Он свой продолжил разговор:

– Уж несколько ночей подряд

Во сне я вижу чёрный взгляд,

Который говорит: «Пора, я – смерть,

Я за тобой пришла.»

– Ну, полно, друг мой, отдохни,

Вина забвенья пригуби,

Поверь, негоже мудрецам

Всецело доверяться снам.

Ночь ужаса провёл старик,

Ему приснился смертный лик:

– Не смог ты шаха убедить,

Ты будешь на войне убит.

Шах, утренний намаз свершив,

Совет военный проводив,

Присел позавтракать, когда

Охрана с ви́зирем вошла.

Царь был печально удивлён:

– Не знаю, что за страшный сон

Тебя терзает, видим мы

Ты тяжко болен, и войны

Тебе действительно не превозмочь.

Так соберись сейчас, а в ночь

Отправишься с людьми домой,

Нам очень важен твой покой.

Советник не заставил ждать.

Велел узлы скорей собрать,

И только в лагере зажгли огни,

В свой путь отправились они.

Всё это время тень Судьбы

Над ним смеялась со спины:

– В Меди́не, как взойдёт заря,

Твои закроются глаза,

С момента твоего рожденья

Так предрешили небеса,

Не выполнить приказа свыше

Я, как ты знаешь, не могла.

Была Меди́на далека,

Поэтому пришлось к тебе

С косой прийти в кошмарном сне.

Экзамен

(по мотивам восточной притчи)

Решил постре́л проверить мудреца:

Поймал сачко́м беднягу мотылька

И, между двух ладоней поместив,

Явился в класс. При этом не забыв

Друзей предупредить о том,

Что он придумал, как проверить

Является ли их учитель первостепенным мудрецом.

Вот по местам расселись все,

С вопросом вышел он к доске:

– Учитель, здесь в моих руках скрыт мотылёчек полевой.

Скажи, он мёртв уже, несчастный, или по прежнему живой?

А сам подумал: «Скажет мёртвый,

Я, отпуская мотылька, всем покажу,

Что наш учитель не стоит званья мудреца.

А если скажет, что живой, сожму ладони

И тогда все пожалеют мотылька

И убедятся, что учитель далёк от званья мудреца.»

Учитель, мягко заглянув в недетски умные глаза,

Сказал: «За то, что я тебя дождался, благодарю вас, Небеса,

Я было уже думать стал, что зря всю жизнь преподавал,

Ведь лучший из учеников такой вопрос не задавал».

И, нежно мальчика обняв, добавил: «Всё в твоих руках,

Ведь ты об этом точно знаешь -

Жизнь мотылька в твоих руках.»

Решение

В одной из дальних комнат шариатского суда главный муфтий читал поданные на рассмотрение дела, раскладывая заявления в разные стороны. Когда работа была завершена, он позвал помощника и, указав на крайнюю стопку бумаг, сказал: «На этих поставишь резолюцию -Отказать в рассмотрении, – и возвратишь подателям.» Выполнив указанное поручение, помощник вернулся и спросил: «Уважаемый, а почему ты отказываешься рассматривать все имущественные споры между бывшими мужьями и их семьями?» – «Знаешь, Бисолт, – ответил ему муфтий, – я воспитывался в те времена, когда разводы у нас были крайне редки, и уже если мужчина уходил от своей семьи, то оставлял ей всё. Да-да, всё, лишь отряхнув пыль с брюк. А теперешние мужчины… – и он сокрушённо покачал головой, – ни достоинства, ни чести… Таким… я не судья.»

Фаберже́

На прутьях ветхого забора,

В тени раскидистой ольхи,

Паук трудился, с лёгким ветром споря,

По ниточке плетя свои силки.

Уже поднял мальчишка ветку,

Чтобы разрушить сети западни,

Да вот беда – не дотянулся,

И отложил намеренья свои.

На день другой, с утра пораньше,

Лишь небо занялось зарёй,

В укромный сад вернулся мальчик

И длинный прут принёс с собой.

Но вместо серой паутины,

Прилипшей на кривом сучке,

Как будто на изящной шее

Свисало тонкое колье.

И блики солнца отражались

Игрой брильянта на росе

И гранями камней сверкали

На белом гибком серебре.

Застыл шалу́н, завороженный,

Подвластный этой красоте,

В тот день в его душе проснулся

Великий мастер – Фаберже́.

Встреча

– Пусть под вечер напьются, – устав от жары,

Гнал чеченец скотину к верховью реки,

Вдруг послышался крик и в потоке воды

Человека в волнах увидал Шарпуди́.

Его бурный поток заливал с головой

И об камни толкал то плечом, то спиной.

Не страшась, Шарпуди́ вглубь потока зашёл,

– Эй, за посох держись, – громко выкрикнул он.

Вдруг в несчастном, что плыл по реке чуть дыша,

Узнаёт он соседа Али-ингуша.

– Ну, хватай же, хватай, – тянет шест Шарпуди́,

– Ас-саламу аллейкум, – ответил Али,-

Рад я встрече. Скажи, как у вас там дела?

Все ли живы, в достатке, как мать-не больна?

Шарпуди́ обомлел, – Да причём моя мать?

Ты в потоке реки можешь шею сломать!!!

– Тоже встречей я тронут с тобой, Шарпуди́, -

С гордым видом твердил посиневший Али,

– Если помощь моя тебе в чём-то нужна…

Говори…, – доносилось уже с далека.

Расчёт

В Геха́х, в селении трудяг,

Где каждый каждому и друг, и брат,

Все знали Ха́рона-муллу,

Благочестивца по всему,

Ибо в круженье долгих лет

Не нарушал он свой обет

В исламе честно жить. И раз,

Читая пятничный намаз,

Он слышит голос, что сказал:

«Я три желанья обещал твоих исполнить,

Быть тому. Но есть условье по сему:

Всё, что попросишь ты себе,

Соседу я отдам-вдвойне.»

Как отмолил он свой намаз-Харон не помнил,

Целый час он даже чай не мог попить,

Всё думал, что бы попросить.

Конечно дом! Саманный мой совсем состарился,

Кривой, и после каждого дождя

Течёт под кровлю в три ручья.

Упав в молитве к Небесам,

Он жалобно запричитал:

«О, Всемогущий, посмотри,

Мой дом в объятьях нищеты,

Тебе я верою служил, людских богатств не накопил,

На склоне лет молю о том,

Чтоб ниспослал ты новый дом.»

На утро, лишь взошла заря,

Харо́н проснулся. Чуть дыша,

Он взглядом комнату обвёл,

– Не может быть! Наверно сон!!!

И всё руками щупать стал, не веря собственным глазам.

– Так значит слышал голос я,

То не иллюзия была!

И долго чуду вся семья налюбоваться не могла.

Уж должен был обед истечь, Харон отправился в мечеть.

Вот вышел за ворота он, пред ним предстал соседский дом.

Соседа увидав жильё, он вспомнил враз условье то.

– Да тут дворец, не что дом! Как не подумал я о том?

Он взвесил против всё и за,

Но зависть застила глаза,

– Не может быть, чтобы условье перехитрить было нельзя.

Уж солнце село над Чечнёй, а наш герой не знал покой,

Пока к утру он не придумал решение проблемы той.

Он перед Господом предстал и так в молитве прошептал:

«Аллах Великий, помоги и мне машину подари,

Мой вызывать интерес машина марки «Мерседес».

Теперь-то будет знать сосед, ведь лучше «Мерседеса» – нет.»

И с миром лёг мулла в постель.

Уж занимался третий день.

Харон проснулся лишь к обеду

И, не умывшись, двор соседа через ворота увидал-

Тот их раскрыл. Народ стоял

И Магомеда поздравлял с тем, что его счастливчик сын

Да «Мерседеса» в дом пригнал.

Чуть не хватил муллу удар!

Молитвы час он ждать не стал

И в исступленье закричал:

«О, милосердный мой Творец!

Страданьям положи конец!

Я за покой ни дать ни взять,

Свой левый глаз готов отдать!

Пусть хуже буду видеть я, но, чтоб соседские глаза

Моё богатство не смущало,

Пусть поглоти́т их темнота!!!»

Отказ

Подросла в одной семье девушка. Расцвела и похорошела. Одна за другой стали приходить к её родителям свахи.

В один день приехала с соседнего села дальня родственница, и тоже со своим интересом. После общих слов приветствия пригласила хозяйка дома гостью в свою комнату, а дочь отправила накрывать на стол. Собирает девушка угощение, а сама краем уха и прислушивается к женским разговорам.

– Есть у нас в соседях семья, люди уважаемые и небедные,-начала свою беседу гостья. – Сын у них единственный. Можно сказать, на моих глазах вырос. Образован, воспитан, красоты редкой. Вежливый мальчик, внимательный. Когда бы я его не попросила о мощи, всегда на него можно положиться. Была бы у меня дочка, не упустила бы я такого зятя; да-да, и не смейся…, – убеждала сваха хозяйку дома, – серьёзный парень, говорю тебе, обстоятельный, если что… – жизнь за девочку твою отдаст.

Ставит угощение девушка, а сама и думает:

– Что с того, что у них известная фамилия? Они у нас все известные, как принято считать. Дело-то не в фамилии, в человеке… И что-то не очень мне нравится, как дяци расхваливает их богатство. Неужели им так кичатся? Скорее всего это достаток, выставленный напоказ, что тоже им не в плюс.

То салат девушка подложит, то бульон в пиалы погорячее подольёт, да всё слушает гостью, да всё размышляет:

– Единственный сын, да ещё, если верить словам, красавчик-маменькин сынок, тут проблем не оберёшься, к тому же «временно не работает». В такой семье каждая конфетка из-под маминого ключа. Да-а-а…

Она аккуратно разлила чай по кружкам и поставила на стол.

Гостья продолжала неторопливо вести беседу, но девушка её уже не слушала.

– Зачем муж, который «если что» отдаст за меня жизнь? А если случай не представится…? – и она улыбнулась своим мыслям. – Разве такой нужен муж?… Нет. Муж каждый день должен понемногу отдавать жизнь своей жене, а жена – мужу. Вот, что мне надо, – и она незаметно подала знак матери, покачав головой.

Вот как бывает…

Долгие годы жили через один забор два соседа. Один был очень уважаемым человеком. Долго изучал ислам, стал муллой; а потом открыл школу и там преподавал основы арабского языка и чтения Корана.

А другой с малолетства не любил науки, да так и вырос-ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. Всю жизнь он ездил на заработки, со временем приобщился к выпивке и даже семье стал обузой.

Так уж случилось, что и умерли оба соседа практически в один день. Проходит сорок ночей, и вот встречает мулла своего приятеля в раю и сильно удивляется:

– Как, Аюб, и ты здесь?

–И я, – отвечает довольный Аюб. – Хочешь знать, почему?

– Хочу, – с интересом признался Бейбот.

– Здесь я потому, что за всю мою долгую жизнь я ни разу не съел кусочка слаще, чем ели мои друзья, и ни разу не лёг на постель мягче той, которая была приготовлена пришедшему в мой дом гостю.

Невеста

В одной семье засватали старшую из дочерей уважаемые люди. И погрузилась вся семья и родственники в приятные хлопоты. Каждый старался к приданному невесты доложить свой подарок, да покрасивее, да подороже. А невеста знай все подарки пересматривает, оценивает, нарядно укладывает. Да всё ей мало кажется. То выпросит у отца денег на ещё один ковёр, то поменяет своё кольцо на мамино-более дорогое.

Наблюдает за ней младшая сестра, удивляется такой ненасытности. Когда же в чемодане сестры она увидела свой новый шарф, чаша её терпения переполнилась, и она пожаловалась родителям.

Долго отец с матерью смеялись, а потом мать и говорит: «Не думай об этом, дочка, купим мы тебе ещё шарф и не один. Жизнь, она такая… не объяснишь. Не зря у нас в народе говорят-«Если бы смогла невеста, то собственными руками разобрала по кирпичику дом отца и, погрузив на тачку, перевезла бы во двор мужа.»

Праздник в дом

Старик Хамбор был очень рад,

Что старший сын теперь женат,

Что после свадебных волнений,

Всё потечёт на новый лад.

Одно смущало старика,

Он замечал-его сноха

Уж больно ревностно и рьяно

Свои деяния блюла.

В тот день хамборова жена

На рынок ехала с утра,

Невестке наказав построже

По дому выполнить дела.

– Вот это двор! Вот это да!

Как тут прибраться в полчаса?

Метёлку тощую вертела

Холёная её рука.

Тут расторопная сноха,

Придумав, как решить дела,

Нацелено, бесповоротно направилась в сады свекра́.

Когда столбы и клубы дыма

Вдруг повалили из окна –

Хамбо́ра оторопь взяла:

– Что там такое? Что за дым?

Ужели где–то мы горим?-

И он стремглав во двор спустился,

Недоброй мыслью гоним.

Пыль заклубилася под ним,

В ней силуэт снохи-трудяги

Был еле-еле различим,

В руках огромная метла

Из тонких веток миндаля!

Не стал старик чинить разбор,

Вернулся в дом, поту́пив взор.

За ним и бойкая сноха.

– Теперь подушка… где она?

Я так устала! Надо сделать,

Чтоб мать довольною была.

Всю шерсть она перебрала,

Опять набила как могла,

Да вот досада-шерсти мало,

Подушка пышной быть должна!

– Где б шерсти взять, ну, хоть немного?

Чтобы хватило мне сейчас, –

Она тихонько размышляла,

На свёкра бороду косясь.

А тут и ножницы под руку,

Она не помнила сама,

Как за единое мгновенье в руках осталась борода.

Дед, завершая свой намаз,

Не сразу понял, что случилось,

Как он остался без прикрас?!

– Воти́, зачем вам борода?

Тем более её длина?

А так для мамы пригодилась, -

Залебезила тут сноха.

Хамбор был добрая душа,

Лишь отмахнулся сгоряча,

Разглядывая в отраженье,

Как сбросил лишние лета.

А расторопная сноха

На кухне развела дела,

Решительно, бесповоротно

Взялась за формы пирога.

Но тут свекровь и муж вернулись,

Покупки дружно в дом внося,

И, отвлечённая от дела,

Навстречу вышла к ним сноха.

Пока суть дела, разговоры,

Пакеты, новостные споры -

Но, наконец, всё улеглось,

За стол семейство собралось.

– А где отец? – тут вспомнил сын.

– Не знаю, только что здесь был, -

Но сколько в доме не искали,

Его как будто след остыл.

Сын удивился: – Ну, дела…-

И сам пошёл искать отца.

Весь двор и сад он осмотрел,

– Бывало у Али, соседа, он до полу́ночи сидел…

Вдруг слышит внятный шепоток:

– Скорей сюда беги, сынок. –

И видит своего отца

В проёме окон чердака.

– Ты что там делаешь, отец? –

Спросил растерянный юнец.

– Живей, случится нам конец, –

Верёвку выбросил отец,

– Твоя усердная жена

Взялась за формы пирога,

Но я–то точно знаю, в доме

Для теста нет у нас яйца!

Таков мир

Собирает женщина в корзину кизил. В этом году кизил уродился крупным, сочным. Вдруг слышит, кто–то идёт, оглянулась-внучка. Да такая расстроенная, что в глазах слёзы.

– Что с тобой? – спрашивает женщина. А девочка молчит, чтобы не расплакаться. – Ну, ладно, пусть успокоится,-подумала женщина и продо́лжила работу. Стала внучка ей помогать, да так молча и наполнили они почти всю корзину.

Немного придя в себя, девочка и спрашивает: "Нани, скажи, почему, когда людям говоришь правду, чаще себе в убыток бывает, почему твои намерения используют в своих целях, а ложь делает жизнь приятнее и легче?"

В это самое время девочка потянулась за спелой манящей ягодой, а бабушка проворно, из–под её самой руки, и сорвала ягоду первой. Внучка за следующей потянулась-бабушка опять её опередила. И ещё раз, и ещё…

– Нани? – удивилась девочка.

– Увы, что я могу с собой сделать? Мне нравится то, что нравится тебе. Это и есть мир. …А говорить лучше правду, но кто тебе сказал, что всю?

Философия

После смерти Вахидат Джинай впервые ощутил чувство одиночества. Не то, чтобы он был совсем одинок, нет. Были у него сыновья, и снохи были. И внуки тоже вертелись вокруг старика, когда он долгими часами просиживал на лавке у ворот, и всё-таки он был одинок. Не было с ним рядом родной болеющей за него души, которая жалела бы его и понимала.

Самовлюблённые снохи были увлечены своими заботами, а сыновья только и делали, что смотрели в рот своим жёнам, и до переживаний отца никому не было дела.

Родные и близкие видели всё это и сокрушенно жалели старика, но помочь, увы, ничем не могли.

Как-то, когда Джинай как обычно сидел перед воротами своего дома, подсел к нему старый приятель. Долго они разговаривали о былом, об общих знакомых и о странных перипетиях людских судеб. М тут Мухарбек (так звали знакомого Джиная) и посочувствуй ему: "Ну и снохи у тебя, Джинай. Много и я слышал о их "доброте", но столкнулся с нею только теперь. Уже больше часа мы с тобой сидим за воротами, и ни одна из невесток не вышла и в дом не пригласила. Где вы их только нашли таких?…"

Он хотел сказать ещё что-то, но, увидев улыбку соседа, запнулся.

– О-о-й, – смеялся Джинай, – и не продолжай… Снохи у меня самые замечательные. Ведь скажи они сыновьям закопать меня заживо, те, не задумываясь, довели бы дело до конца. А ведь не говорят! Нет. Так что, Мухарбек, не обессудь, но самые замечательные снохи – это мои!

– Философия, однако же…, – почесал затылок Мухарбек.

Коса на камень

Жили братья хорошей и дружной семьёй,

У излучины речки в селенье Хамхо́й,

Двое были женаты, а младший из них

Холостой, хоть на вид был завидный жених.

Весть, что мать его больно жадна и вредна

Далеко за пределы округи плыла.

Жёнам старших двух братьев седая карга

Ни единого дня миром жить не дала;

То ей это не так, то ей это не то,

Заплетала она козней злых полотно.

Как-то раз по весне вышли снохи в поля,

А свекровь, на обед чтоб не тратиться зря,

Развела в летней кухне текущий ремонт,

Чтобы к празднику "Ма́рхаш" управиться в срок.

Говорит: "Кухня старая из самана́,

Я работаю с глиной почти что с утра,

Перемазала стены и крышу и пол,

Отобедать придётся вам в поле вдвоём.

Тут в пакете всё то, что собрать я смогла,

Я сама не поела, и так голодна"…

Вот сидят две снохи хлеб жуют, лук-перо,

И клянут злую долю свою заодно,

Вдруг послышался шорох, и в гуще травы

Незнакомую женщину видят они.

У бедняжки случилась беда с животом,

Полечиться присела она за кустом,

А как легче ей стало, тут видит она,

Что почиститься нечем-вторая беда;

Глядь, собака плетётся, она её хвать,

И хвостом её ну же проблему стирать.

Так давно не смеялись две бедных снохи,

– Нужно третьей снохой её в дом привести,

Лишь такая свекрухе задаст огонька, -

Заливалась от смеха вторая сноха.

Если браться за дело с душой…, ну, дела!

Глаз моргнуть не успел-в доме третья сноха.

Стали трое работать на поле они,

Снова старая глиной натёрла полы,

Но не стала печалиться третья сноха,

– Я сейчас, подождите,-и к дому пошла.

Пьют, едят сколько хочется женщины-всласть,

– Да откуда могла ты продукты достать?

Только ручкой махнула в ответ им сноха,

– Ешьте, сколько полезет,-смеялась она.

Поздно вечером в дом возвратились они,

Причитает старуха: "Припасы мои…

Как осёл в дом пробрался? Понять не могу.

Дверь закрыть я забыла, видать по всему."

Посмотрели друг другу в глаза две снохи,

И одна подмигнула другой,-Помолчи.

И пошло: то баран, то телок в дом зашёл,

Весь в следах преступления глиняный пол.

Очень скоро свекровь заподозрила грех,

И решила она испытать сразу всех.

Утром, только отправились снохи в поля,

Глиной вымазав пол, притаилась она

За огромным комо́дом, набитым мукой,

– Посмотрю-ка я здесь, кто же умный такой.

Вот к обеду послышался цокот копыт,

Затаилась свекровь, через щёлку глядит.

Что же видит она? Без стесненья, стыда

На гнедом жеребце едет третья сноха!

– Ах, ты низкая, в доме моём воровать!?…

И давай грязной бранью сноху поливать.

Испугался гнедой, а полы словно лёд,

Он случайно свекровь приложил об комод,

Издала она страшный, разгневанный клич,

И старуху внезапно-разбил паралич.

Возвращаются к вечеру снохи домой,

А людей полон дом; на беды бы какой!…

Они в комнату-там, потерявши покой,

Собралась вся родня у кровати больной.

Молодую сноху как увидела мать,

И давай пальцем тыкать и что–то мычать.

Удивился отец: "Что такое, сноха?

Ведь она от тебя не отводит глаза?"

– Да́ди, э́то ты просто не можешь не знать,

Я любимее всех, она хочет сказать

Как свекровь услыхала такие слова,

Ещё пуще заты́кала пальцем она.

– Беспокоится как… Вы же видите все,

Это чтобы наследство досталось лишь мне.

Ещё в пору здоровой твердила она,

Что преемницей в дом будет третья сноха.

Помутнели от гнева свекрови глаза…

И спустилася в ад её злая душа.

Тут и притче конец. Вам спасибо за то,

Что дарили вы щедро нам время своё.

Корзина

Старикам не всегда поклонялся Кавказ,

Слово их не всегда было благом для нас,

Из сказаний, дошедших до наших времён,

Ты, читатель, узнаешь сейчас об одном.

В поселении Торш, меж утёсов и скал,

Затянувшийся век свой Хизи́р доживал.

Жизнь он трудно прожил и на старости лет

Много хворей обрёл да к тому же ослеп.

По обычаю прошлых, ушедших веков,

Тех, обузой кто стал для родных очагов,

Помещали в корзину и вплавь по реке

Отпускали на милость жестокой судьбе.

Знал старик то, что время его подойдёт,

Слышал-сын под навесом корзину плетёт,

И смирился: "На всё воля высших Небес;

Чем я лучше других, кто в пучине исчез?"

И когда он услышал от сына: "Пора",-

Твёрдо ручки корзины держала рука.

Попрощавшись с отцом, сын вернулся домой.

Смотрит-мальчик его под навесом лозой

Заплетает кольцо: "Что ты делаешь, сын?" –

Удивлённый отец, усмехнувшись, спросил.

– Начинаю корзину плести, чтоб тебе

В ней сподручнее было уплыть по реке.

Мститель

Уже подряд который раз

Аю́па огорчал рассказ

О том, что с перепоя сын

Дебош в мечети учинил.

В рассказе кто на что горазд,

– Стекло разбил,-одни твердят.

Другие, в роли очевидцев,

Что всех лупил он наугад.

– Но что же ты молчишь, Аюп?

Как получилося, что вдруг

Твой сын пропойцей горьким стал

И честь и совесть потерял?

Как до предела докатился?

Старик сказал, потупив взор,

– Не стану отрицать позор.

Раз он в моём дворе случился,

Моя вина лежит на том.

Я вырос среди вас и жил,

Аллаху правдою служил,

И никого за это время

Я не задел, не оскорбил.

Теперь я стар и потому

Спросить я с сына не могу.

Когда пройдут мои лета,

Вы эти вспомните слова,

Тогда мой внук предъявит сыну

Все по долгам его счета́.

Жизнь небесами соткана́,

За всё получит он сполна,

За каждую мою слезинку

Он будет плакать в три ручья.

Я лишь одно хотел просить:

За сына грех-меня простить,

И его тяжкие деянья

На суд небесный отпустить.

Лягушка и скорпион

На берегу ручья лягушка, отдыхая,

Услышала невнятный шорох. Замирая

Душой и телом, прямо пред собой

Увидела она вдруг скорпиона. Сам не свой,

С обмякшим телом и понурой головой

Что–то ждал он, трепеща душой.

– Тебе, я вижу, нелегко, с тобою что случилось? -

Участливо она осведомилась.

– Голубушка-лягушка, помоги,

Мне вброд ручей, увы, не перейти,

Ты предрассудки лишние отринув,

На берег тот меня перевези.

– Ах, что ты… что ты… Всем твой нрав известен,

Ужалишь ты, как будешь в нужном месте,

Мне ещё в детстве мама говорила,

Таких, как ты, исправит лишь могила.

– Не бойся, милая, не ангел-признаюсь,

Но за добро-добром я расплачусь,

И если вдруг с тобой беда случится,

Я первым другом пред тобой явлюсь.

– Нет, нет. Я всё равно боюсь.

Кто знает, что на ум тебе придёт,

Недаром опасаются ваш род,

И чем о помощи тебе радеть,

Гадюку лучше на груди пригреть.

– Ну, как ты можешь не помочь в беде?!

А где же жалость, состраданье где?

Хорошая, подумай, как же без тебя

Обратно я вернусь сюда?

"И верно,-призадумалась лягушка, -

Зачем ему кусать меня?

Ведь не враги мы, и к тому же…

Мне жаль его, признаюсь я."

– Ну, хорошо. Садись на спину.

Поосторожней будь, не юли,

А то сорвёшься и в потоке

Тебя мне будет не спасти.

Но только ноги скорпиона

Переступили на песок,

В желании её ужалить

Он отказать себе не смог.

И на немой вопрос лягушки,

Что в её взгляде он прочёл,

– Я есть такой по своей сути, -

Безжалостно ответил он.

Адская история

Сидят два чёрта в распределителе чистилища и делают пометки в записях, кого из преступивших на какой круг ада отправить. Один из них, старый бывалый чёрт, работает спокойно и методично, а тот, что первый день на работе, совсем ещё молодой, каждого грешника жалостливым взглядом встречает, похрюкивает, головой покачивает, плечами пожимает. Наблюдает за ним старый чёрт да про себя посмеивается: "Молодо-зелено…"

Вот подходит очередной и к молодому чёрту,

– Ты за что сюда попал?-спрашивает он.

– Мать зарезал за выпивку.

Пометил что–то чёрт в своей тетради и спрашивает следующего: " А ты?"

– Ребёнка собственного растлил.

– Следующий… ты?

– Увёл жену брата, а его самого продал в рабство.

– Ты?

– Деда зарубил и обокрал.

Чем больше признаний он слушал, тем меньше удивлялся и тем холоднее становился его взгляд. Под конец смены, втянув голову в плечи, хладнокровно, почти автоматически он записывал, кого куда.

К концу дня им на смену пришли два других чёрта. Старый бес, собирая бумаги, и спрашивает:

– Смотрю я, ты быстро освоился и кое-чему научился. От былого благодушия ничего не осталось? – молодой чёрт покачал головой:

– Я всё понял.

– И что же?

– Я понял, почему Он не поклонился.

– То-то, – довольно хрюкнул старый бес, – то-то.

Братские анекдоты

(из серии "Посмеёмся над собой" по мотивам анекдотов из интернета)

I

В круге ада кипели, дымясь, три котла.

Первый чёрный котёл стража вдруг стерегла,

У второго стояло два беса, томя́сь,

Ну, а третий никто не стерёг отродясь.

Не сдержав любопытства, один новичок

Двум томящимся бесам вопрос задаёт:

– Вашим братьям, я вижу, не время скучать,

Почему всем им нужно котёл охранять?

– Там евреи кипят, нужен глаз здесь да глаз,

Чтобы всяк из евреев еврея не спас.

Нам полегче: здесь русские чистят нутро,

Здесь друг другу помогут, ну, двое на сто.

А вон третий котёл, там, где нет ни души,

Там по самую крышку кипят ингуши,

Даже если случайно кому повезёт,

Вмиг на днище утянет его же народ.

II

Крайне был удивлён рядовой ДПС,

Когда пятой петлёй "Брабус" в гору полез.

Свистнул, жезлом махнул и представился он.

В стельку пьяный ингуш вёз с собой самогон.

– Как не стыдно тебе, пьёшь в святой Рамадан?!

– Не греши, ДСП, я не так уж и пьян,

День-деньской как положено я голодал,

Вечерком прихлебнул, ты своё, что я пьян!

– Ящик водки зачем, разреши мне спросить?

– Чтоб с утра голодать-надо горло смочить.

III

Закатом окрасило стены Шатоя,

Ингуш развалился и в пьяном запое

Тихонечко спал под забором базара.

Сельчане его земляком не признали.

– Скажи, ты чеченец, откуда ты, кто? -

мужчина седой теребил за плечо.

Воздев очи горя свои к небесам,

Ингуш отвечал: "Я не помню и сам.

Мне выпало бедствий на долю немало,

И только чеченцем мне быть не хватало."

IV

Плетутся два друга-чеченец, ингуш,

А после дождя на земле много луж.

Огромная жаба навстречу прыг-скок,

Из ножен кинжал свой ингуш достаёт,

Чеченец расширил большие глаза:

– Оставь, Абдулла, ведь лягушка она!

Ингуш посмотрел на лягушку, грозя,

– Тогда пусть не скачет она на меня.

V

Сидели ингуш и чеченец в харчевне;

Лепёшки, шашлык, чай стоял и варенье.

О жизни вели разговоры они:

– Уж слишком простые в общении вы. –

Заметил ингуш,-Тебе больше скажу,

С душко́м панибратства я вас нахожу.

– Наверно ты прав, очень прост мой народ,

Он гонор ингушский никак не поймёт,

И, если ваш гонор сиять только мог,

Затмил бы свеченьем он даже восход.

VI

В больнице был переполох,

Кричали все и "Ах!" и "Ох!".

У перепуганных рожениц

На выдохе случился вдох.

– Как перепутали детей?!!

Кто бирки с ночи растерял?!!

Случился нальчинской больнице

Сей грандиознейший скандал.

Стоял по всей больнице плач,

Когда по вызову явился разбуженный дежурный врач.

– Мамаши, страшного ничуть,

Мы постараемся вернуть

Вам сладких ваших малышей.

Зовите через час мужей

И вместе с ними в детском боксе

Вы распознаете детей.

Лежат, как куклы, малыши,

И все, как братья, хороши,

У всех курносики и щёчки –

Поди кровинку отыщи!…

– Есть у меня секрет один, –

К врачу подходит армянин,

– Я точно знаю, что я сына

С пятном на локотке родил.

– Ну, вот и славно, господа,

На лад пошли у нас дела, –

От счастья рот не закрывая,

Залепетала медсестра.

Кто дочь нашёл по завиткам,

Кто по наитию признал,

А кто никак определиться

Ни с помощью не мог, ни сам.

Стоит балкарец, хмуря лоб,

Ни этот не его, ни тот.

Вдруг, ко всеобщему веселью,

Он негретёночка берёт.

– Касым, опомнись… Ну, дела! –

Запричитала тут жена,

– Быть матерью такого сына,

Поверь, никак я не могла!!!

– Что ж, если ты такая мать,

Не можешь своего узнать?!

Я в этом случае уверен,

Теперь я буду точно знать,

Что не случилося по жизни

Мне кабардинца воспитать!

Мадлен

Мадлен, как называла Мадину старшая сестра, осторожно срезала стебли уже начавших распускаться первых роз. Она улыбалась самой романтичной улыбкой, которую можно себе только представить, и в её больших карих глазах отражалось то умиротворение, которое рождает созерцание совершенной красоты.

В позолоченной дымке летнего утра, рассеянной в маленьком ухоженном садике, молодая женщина напоминала воздушное создание с полотен Ренуара. Солнце высвечивало пряди её каштановых волос, играя мазками на нежной коже лица, подчёркивая правильность черт и отражаясь в ослепительно–белой улыбке.

Впрочем, сама Мадлен до конца никогда не понимала своей красоты и не придавала ей большого значения, что только добавляло ей какой–то французский шарм и естественную изысканность, тонко подмеченную сестрой.

Букет, между тем, получился пышным и ослепительно красивым.

– Девочкам на кафедре понравится, – еле слышно произнесла молодая женщина, ещё и ещё раз осматривая цветы восхищённым взглядом. Прозрачный целлофан гибко охватил букет со всех сторон, и нарядный бант привычно завершил начатое дело.

И вот уже стильные каблучки Мадлен застучали по тротуарной дорожке, ведущей к общественной остановке, на которой с утра скапливалось большое количество разнообразного транспорта. Дойдя до конца своего переулка имени Розы Люксембург и намереваясь перейти на другую сторону проезжей части дороги…

– Доброе утро, Мадина, – услышала Мадлен и обернулась.

– И тебе доброе, – извинительно улыбнулась она соседке напротив, которая с утра уже подметала дорожку около своих ворот.

– Извини, на работу опаздываю… Бегу, никого не вижу. Как у вас дела? Дома всё в порядке?

– Спасибо, хорошо. А у вас?

– Тоже неплохо. Ладно, Зарема, я побегу. Вечерком ещё увидимся.

– А веник кому? Празднуете что? – не сдержала любопытства соседка.

Мадлен как будто споткнулась об эти слова. Она сначала хотела сделать вид, что не расслышала их, но посмотрела на свой изумительный букет, и её охватило чувство обиды. Она перевела выразительный взгляд на пыльный веник в руках Заремы и тонкая улыбка едва коснулась её губ: "Ну, не все же веники в одни руки, добром нужно делиться…, особенно по праздникам." И одарив соседку обворожительной улыбкой, она продолжила свой путь.

Хорошо, что Мадлен не могла видеть взгляд, которым провожала её Зарема: "Можно подумать… Корчит тут из себя!… Что ты есть-то?!" – прошипела Зарема ей вслед и с такой силой зашвырнула веник во двор, что перепуганный кот, мирно дремавший на пороге, проснулся и, не сразу поняв причину шума, предусмотрительно выгнулся пушистым ирокезом.

Всю оставшуюся дорогу Мадлен размышляла о природе человеческой бестактности, логически придя к выводу, что по сути-она является следствием определённой душевной чёрствости, уходящей корнями в людскую необразованность.

Отдавшись полностью своим мыслям, женщина и не заметила, как оказалась на остановке рейсового такси. В эти ранние часы микроавтобусы заполнялись довольно быстро и отъезжали один за одним. Она удобно устроилась на первом сидении за водителем и, обхватив цветы одной рукой, раскрыла сумочку, ища в ней кошелёк.

– Девушка, – обратилась к ней усевшаяся рядом женщина, – как-нибудь приберите цветы, а то мне прямо в лицо.

– Да-да, минуточку. – Мадлен оплатила проезд и переложила букет в другую руку. Недовольной оказалась женщина лет шестидесяти, достаточно тучная, с таким высокомерным выражением лица, как будто весь мир был ей что–то должен.

– И кто возит такие огромные букеты в общественном транспорте? Удобнее было бы в такси…, – Лёгкое удивление отразилось на лице Мадлен.

– Потому–то я в такси, и мне очень удобно, – подытожила она. Женщина недовольно поджала губы и хотела что-то добавить, но в тот самый момент водитель объявил, что машина отъезжает и попросил поплотнее закрыть двери салона. Размолвка разрешилась сама по себе, не успев как следует начаться.

За окнами поплыли дорожные картины: новостройки, скверики, улицы, частные дворики-всё хорошо знакомое, но от того не менее интересное для Мадлен. Иногда она принималась разглядывать свой букет, и в её глазах всякий раз вспыхивала радость. В какой-то момент она почувствовала на себе пристальный взгляд. Мадлен повернулась и буквально столкнулась с недобрым, раздражённым взглядом сухощавого старика, укутанного в не по сезону тёплую куртку. На голове у него красовалась высокая папаха, которая держалась, в прямом смысле слова, на его оттопыренных ушах, которым их царственная ноша была явно не по силам. Застигнутый врасплох, колючий взгляд мужчины юркнул в сторону, но через короткое время опять стал коситься то на цветы, то на саму Мадлен.

"Да что сегодня не так с этим букетом?!…"– мысленно возмутилась начавшая терять терпение молодая женщина: "Похоже сегодня кроме моих цветов никого ничего не интересует. А старик-то какой злющий…"

Только теперь Мадлен внимательно огляделась. Окна машины, кроме передних, наглухо были задёрнуты грязными шёлковыми шторками, от чего свет в машину почти не проникал. Все ехавшие, как по договорённости, были одеты в чёрные или почти чёрные вещи. Их безрадостные лица серыми пятнами проступали в полусумраке и навевали грусть. Но больше всего озадачивало выражение их лиц – это было ничем не скрываемое недовольство.

Привыкнув к сумеркам, Мадлен стала различать неприязненные взгляды, которые цепкими пауками расползались по её цветам, переползали на одежду, взбираясь по завиткам волос, ощупывали лицо и опять спускались вниз. В какой–то момент цепкие пауки взглядов натыкались на её открытый ясный взор и боязливо рассыпались в стороны. Мадлен, чуть улыбнувшись, отвернулась к окну.

Внешне она казалась спокойной, но душу как будто придавила серая тень. Настроение стало никаким, и в голове пульсировала только одна мысль: "Скорее бы добраться." Но минуты казались бесконечными и создавалось впечатление, что эта поездка не закончится никогда.

Но вот замелькали знакомые очертания пригорода Назрани.

– Будьте добры, остановите, пожалуйста, около университета,– зазвучал её мелодичный голос, и все как будто встрепенулись. Никто уже не пытался скрыть своего интереса и откровенно-назойливо разглядывал каждую деталь в облике молодой женщины.

Мадлен осторожно переложила букет в левую руку и, не поднимая глаз, как будто она в чём–то провинилась, вышла на остановку, переполненную шумными студентами.

От яркого солнечного света она зажмурилась и с наслаждением глубоко вздохнула.

– Здравствуйте, Мадина Исраиловна! Здравствуйте. – сыпалось со всех сторон. Букет и пакеты с литературой поплыли по рукам. Всё двигалось, смеялось и шумно увлекало её к главному университетскому корпусу.

– Здравствуйте и вы, – как-то по-особенному произнесла Мадлен.

А молчаливая маршрутка покатилась дальше. В ней больше не было молодой, изящно одетой женщины, окутанной волшебным дыханием роз. Всё слилось в единую тёмную массу. Но если бы вы могли заглянуть в глаза каждого пассажира этой маршрутки, то заметили бы в них отблеск нечаянной мечты.

Штрихи к портрету бытия

Забрезжит свет. И розовый вуаль

Как будто жизнь вдохнёт в темнеющую даль,

Рассеет призрачность туманной дымки,

И заиграет мира солнечная грань.

О… времена разрушить могут всё,

Оставив жизни дней пустое полотно,

Но не разрушить им людскую глупость,

De facto-даже им не всё разрешено.

Причина состоянья тупика

Есть по себе сама или есть в нас она?

И если изменить нам жизни ленной образ,

То чем дополнится немая пустота?

Таинственно–волшебные одежды бытия

Свои играючи скрывают тайны от меня.

И как бы ни старалась я совлечь покровы,

Мне не под силу-так материя прочна.

5. Сеть мелькающих дней на заре сплетена,

Нам её никогда не покинуть силка,

И ответ нам придётся держать горемыкам

В день последний и страшный большого суда.

6. Мир есть таков, каков он есть, что не исправить.

Зачем на этот счёт самим себе лукавить,

Стараясь всякий раз его переменить?

Не лучше ль с Богом всё как есть оставить.

7. Иначе жить нельзя: ты отойдёшь от сутолоки дня

И станешь мудрецом. Одержишь временный успех,

Став пламенным борцом. Или поддавшись мерному теченью жизни,

Жующим без конца стареющим ослом.

8. Этот мир, что создали для нас Небеса,

Не имеет начал, не имеет конца.

Нам бы жить с ним в согласье по вечным законам,

Не стараясь его подогнуть под себя.

9. Отринув толщу долгих–долгих лет,

Себя я вижу босиком и золотой рассвет,

Круженье лепестков под тихий шёпот ветра,

Что говорил: "Тебя счастливей нет."

10. О, любовь… Дуновению ветра верна,

Ты обманчивой тенью пленяешь сердца,

Что тебе от страданий несчастных влюблённых,

Или в выборе жертв ты сама не вольна?

11. Нас растили ушедшие вдаль времена.

Они в нас. Их лелеет и помнит душа.

Но надолго нельзя в их тени оставаться,

Чтобы призраком дней наша жизнь не прошла.

12. Мир материи должен иметь эталон.

Каждой вещи цена-так положено в нём.

И не денег вина, что они умным средство,

А для глупых 0 есть цель, в обороте своём.

13. Если спор разыгрался, как пламя огня,

Если в споре горячем не видно конца,

Значит суть разночтенья не ясна обоим,

Значит истина в споре двоим не видна.

14. Не сто́ит мир твоих усилий и потерь.

Каким он был-таким остался и теперь.

Воспользуйся им как прекрасной вещью,

Тебе не изменить его, поверь.

15. Проходит всё: привязанность и зло,

Любовь и ненависть, распутство и добро;

Да что там… Жизни дни проходят,

И мы проходим с ними заодно.

16. Обещала весна лучезарность тепла,

Пышный цвет и любовь обещала весна,

Грезил я от неё предвкушения счастья,

Но слезами дождей прощалась она.

17. Шёлк розы лепестков в дыхании прохлады.

Как совершенны линии её наряда.

Здесь сдержанность величия во всём:

Спокойствие и отстранённость взгляда.

18. В сути вещь в этом мире не значит ничто,

И поэтому временна-так суждено.

Но чтоб всё уравнять в этом истинном мире,

Дух бессмертен, он-есть суть основа всего.

19. Власть времени-есть безысходный закон,

За ним всегда урок, за ним всегда урон,

И только перед ним мы все равны и слабы,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.