Юрий Горюхин
Канцелярский клей Августа Мёбиуса. Сборник рассказов

Переходный возраст

(Финал премии имени Юрия Казакова – 2005)

Стою на улице и ничего не помню. Что было минуту назад, что было час назад, что было год назад, что было… – нет, маму помню, а остальное, как в прокисшем кефире, кстати, может быть, я шел в продовольственный магазин за многочисленными покупками? Нет, карманы пусты, авоська не болтается на указательном пальце, полиэтиленовый мешочек не потеет в кулачке – значит, я вышел побродить на свежем воздухе просто так, набраться впечатлений и нагулять капризный стариковский аппетит. А что показывает объективный самоанализ? Старикашка я, откровенно, так себе: не меньше восьмидесяти, отсутствие памяти говорит о присутствии атеросклероза, на носу очки с толстенными линзами, ковыляю кое-как, рот открыт, челюсть болтается, легкие свистят, может быть, я еще и мочусь под себя? – одно успокаивает: на мне теплое шерстяное двубортное пальто и мякенькая, как ладошка младенца, фетровая шляпа, правда на ногах какая-то войлочная гадость – "прощай молодость", кажется. Что будем делать, старый хрыч с отшибленной памятью? Можно предположить, что живу где-то рядом, и допилил до угла дома из ближайшего подъезда, но можно и не предполагать, лучше спросить у тетенек, отдыхающих на подъездной скамеечке. Ох, ноженьки, мои ноженьки, тяжелы старые кости, накопил извести за жизнь. Кажется, доплелся, теперь чего-нибудь прошамкаем слабеньким голоском:

– Простите, вы меня не знаете?

Интересно, а еще более идиотский вопрос я могу придумать?

– Тебе чего, дед?

С этой милой тетей мы, похоже, близкие друзья.

– Я своему, своей, своим, в общем, хотел передать, что в магазин пошел. Вы никого из них не видели? А то бы сказали, что и как.

Какой неподдельный интерес в глазах свежих пенсионеров, люблю дружеское участие.

– Каких своих, дед? Ты откуда здесь взялся?

– Так вы ничего не знаете?

– Ты заблудился, что ли?

А кудрявенькая мисс Марпл ничего соображает.

– Да ну что вы, мне почему-то подумалось, что вы знаете моих близких родственников, но, судя по всему, я ошибся, извините.

– Веселый старичок! Передайте, говорит!

Что ж, оставим двойные подбородки в покое.

***

Почему я не очнулся лет пятьдесят назад, пивка бы пошел попил, позаигрывал бы с буфетчицей, ущипнул бы официантку, разгромил бы в бильярд парочку сытых завхозов, не зло бы подрался с кем-нибудь, а потом домой в крепкие объятья ненаглядной супруги – хорошо жить в расцвете сил.

А вариантов дальнейших действий немного – пойду на остановку общественного транспорта, там много постоянно меняющихся людей и, вдруг, я кого-нибудь или меня кто-нибудь узнает, к тому же на ближайших столбах полно объявлений о потерянных кошках и собаках, отчего не быть объявлению о потерянном глубоко любимом папе, дедушке, прадедушке, председателе общества "В здоровом теле – здоровый дух!"

Вот на эту лавочку я сяду, ручки положу на видавшую виды палочку, подбородок на ручки. Мельтешат пешеходы и чего мельтешат?

– Расселся! Дома бы у телевизора сидел, место занимают без толку!

Какая противная бабка.

– Да вы как будто тоже не отягощаете себя телевизионными новостями.

– Чего?! Старый пень! Будет тут меня учить.

Как бы мне ее оскорбить поадекватнее.

– Закрой хайло, падла!

Неплохо, еще бы голосок мне покрепче и глазки не слезящиеся.

– Как вам не стыдно! Старый человек, а ругаетесь!

Кто это у нас? Портфель с большой хозяйственной сумкой – учительница начальных классов?

– А разве ругаться – это прерогатива молодых?

– Да он пьяный – уголовник несчастный!

Давай бабка проваливай. И ты, голубушка, тоже проваливай проверять тетрадки с домашними заданиями или сейчас не задают домашних заданий?

– Домашние задания сейчас задают?

– Задают… Какие домашние задания? Вы что меня знаете? Вы дедушка кого-то из моих учеников? Вам должно быть втройне стыдно за свое поведение.

Ловко я попал в десятку.

– Не знаю я вас и никого не знаю, помогите мне лучше подняться, а то мой автобус подходит, а спина не разгибается без посторонней помощи. Спасибо, родная, но все же позвольте вам заметить, что у вас троекратно завышена самооценка. Честь имею.

Ручкой я махнул красиво, только какого черта залез в автобус неизвестно куда едущий.

***

– Садитесь, дедушка.

– Спасибо, дочка.

Лучезарная девочка, так бы и чмокнул в щечку. А вдруг у меня такая же внученька голубоглазая сидит сейчас у окошечка и ждет своего дедушку, а дедушка не идет и не помнит ее к тому же, свежий носовой платок у меня есть?

Приятно укачивает в мягком кресле теплого автобуса, раскисаешь удивительно быстро и с удовольствием.

До чего замечательная полянка в огромных ромашках с очень ловкими пестренькими бабочками, моя внученька никак не поспевает за ними со своим смешным сачком. Давай я тебе помогу, моя ненаглядная, какая ты у меня красивая, я еще тогда в автобусе догадался, что ты моя кровинушка, моя родненькая. Пойдем, я тебя на лодочке покатаю, больших ленивых карпов покормим, белые кувшинки посмотрим, поплескаемся. Что же это я гребу, а лодка не плывет? И сухая ветка торчащей из воды коряги за плечо зацепилась и никак ее не стряхнешь. Как сильно и странно она мотается вместе с моим плечом.

– Алло! Алло! Ты что умер, отец?! Приехали! Домой иди спи. У меня обед, я дальше не поеду! Все! Приехали!

И что он орет, и как тяжело выплывать из сонных грез.

***

Прохладный ветерок, наверное, свойственен окраине города и лесок вдалеке свойственен и унылые пограничные многоэтажные дома свойственны и чего только не свойственно этой окраине.

Будем копать землянку или будем отыскивать теплый подъезд с теплым подвалом? Нет, надо сначала посетить большой стеклянный универсам, где, возможно, я утолю подступающий голод. Пахучий кафетерий внутри магазина как раз мне подходит, только чем это он мне подходит, пока не знаю. Неужели сразу опускаться до объедков на залитых зеленой жижей шатающихся туда-сюда столиках, не лучше ли своровать чего-нибудь вкусненькое – поймают, бить, думаю, не будут пожилого человека, а если будут, то я им сам своей палочкой наподдаю по загривкам.

– Что улыбаешься, почтеннейший, неужели жизнь радует?

Потертый портфель и сарказм в очках, наверное, домой к себе позовет пообедать и тут же предложит погостить неограниченное количество дней.

– Радует, как не радовать. Живу хорошо, большая пенсия, дети все в люди выбились, внучата замечательные, дом полная чаша, люди кругом веселые и доброжелательные, сильная внешняя и мудрая внутренняя политика, огромные перспективы и возможности, успехи здравоохранения и космонавтики, дайте мне денег взаймы, а то я бумажник дома забыл, а взад-вперед ходить у меня сил нет?

– Мне тут самому еще, да, вообще, что за манера ни с того, ни с сего деньги просить! Пусть дети твои или внуки ходят за продуктами, а то черти чего, елки-палки, совсем совесть потеряли!

Ушел, помахивая пузатым дерматиновым портфелем. Что у него там? Бутылка водки с мутным стаканом или незаконченная диссертация о траектории полета тунгусского метеорита. Скорее всего, и то и другое вместе.

Пора расслабить мышцы и подтянуть поджилки – время воровать в пустынном торговом зале продукты. Некоторые граждане тыкают в булочки и буханки длинным пальцем с длинным ногтем, а некоторые специальной вилочкой, заметил ли кто из них, как я ловко опустил две булочки в глубокие карманы пальто? Украсть бы еще пакет с кефиром и на сегодня запаса хватит, много ли надо калорий старому организму – двигаюсь медленно, сосудики узенькие – кровь гнать изношенному сердцу легко, мозг работает почти на одних рефлексах, вполне хватит. Куда только засунуть неудобный, жесткий пакет с кефиром? – за пояс штанов – заметят, а может быть, не заметят. О, холодный кефирчик, как неловко его нести, но пальто хорошо скрадывает мою шестимесячную беременность, вот только две пигалицы в белых халатах около пустых полок уставились на меня чересчур пристально, шли бы лучше покупателей обсчитывали, чем косточки перемалывать ухажерам с малосерьезными намерениями.

– Смотри, смотри, пошел к выходу, странный дед какой-то, толкался, толкался около молочных, ничего не взял, теперь назад двинул.

– Контуженный. А потом я Людке говорю, что за нее работать не собираюсь, она развернулась и пошла нос к верху.

Внимание обратили, хорошо, что не обыскали виртуозы прилавка.

Надо поскорее дойти до укромного безлюдного пространства и переложить все поудобнее.

***

– У меня мячик укатился за забор, помогите мне его достать, пожалуйста.

Ну, ты даешь, карапуз, нашел кого просить, уж не воображаешь, что я смогу перепрыгнуть через этот забор?

– Как же я его достану, мальчик, я ведь старенький и сил у меня не на много больше, чем у тебя, ты бы кого помоложе попросил.

– А у вас палочка есть, а дяденек я просил, но они мимо идут.

Сообразительный паренек, палочкой, пожалуй, его можно подкатить, только, как мне на корточки присесть, чтобы одновременно не развалиться.

– Подержи пакет кефира, а то он мне мешает согнуться. Сейчас подкатим твой мячик, сейчас, еще немного, а потом сквозь эти ржавые прутья он, наверное, пролезет.

– А зачем вы кефир в штанах держите?

– Иначе его никак не украдешь, мальчик.

– Хотите, я вам дам чистый мешочек, вы туда свой кефир поставите?

– Хочу. Держи свой резиновый апельсин.

– Спасибо. А зачем вы воруете?

–По необходимости, мальчик. До свидания.

– До свидания.

Мешочек вроде бы, как и в самом деле чистенький, в него вместятся и две мои булочки. Теперь у меня вполне респектабельный вид тянущего лямку жизни одинокого старичка, которого ждет в запущенной однокомнатной квартирке старая, капризная болонка и дешевая открытка с приглашением на собрание ветеранов чего-нибудь. А было бы совсем неплохо: лохматой мымре я размочил бы булочку в кефире, из открытки вырезал снежинку и подарил бы своему новому другу, ноги погрузил бы в теплые тапочки, включил бы свистящий и искрящий телевизор и дремал бы себе в кресле-качалке, уронив на пол газетку с местными новостями. Но вместо счастливой старости – очень редко моющиеся окна подъезда, теплые, липковатые батареи парового отопления, черствая пресная булочка и свежий, хорошо утоляющий голод, кефир.

Сосущий голод прошел, наступила вялая скука и ничего удивительного, что душа потребовала развлечений, мне не надо изысков не знающих жизни молодых – спущусь на три этажа вниз и вытащу заимообразно из почтовых ящиков какой-нибудь журнальчик с красочными фотографиями и небольшими текстами из крупных букв. Квартира сорок семь выписывает журнал "Веселые картинки", а квартира пятьдесят девять выписывает толстые газеты и журнал "За рулем".

Чистые ступеньки, хорошее освещение, волнующий запах типографской краски – мой досуг наполнил меня удовлетворением и зыбкой радостью жизни. Все же "Веселые картинки" мне понравились больше красивых автомобилей в различных проекциях. Я прочитал все считалочки, стишки, отгадал почти все загадки – разве такое удовольствие сравнишь со статьей бисерным шрифтом о трансмиссии БМВ.

Надо вернуть печатную продукцию и подумать о неотвратимости захода солнца.

Ох, ну и щели в этих ящиках – никак аккуратно не пропихнешь непослушные журналы.

– Здравствуйте, а вы что наш новый почтальон или просто подрабатываете?

Господи! Как ты меня напугала, красавица, чуть очки не слетели – куда бы я пошел почти слепой и заикающийся?

– Подрабатываю, конечно. Пенсия небольшая – вся на деток уходит. Старшая свою зарплату на тряпки пускает, младший в карты до копейки проигрывается, вот и приходиться тащить их на своей шее, а куда денешься – не помирать же им с голоду?

– Что ж они совсем не помогают? А то вы очень уж старенький, тяжело, небось, сумки с газетами таскать?

– Тяжело, поэтому я и ношу по два журнальчика.

Озадачилась круглолицая. Ничего, зато есть повод заглянуть к соседке, и переброситься парой фраз, пока не распластается в луже свежезамороженный хек.

***

Судя по всему, надвигаются сумерки. Моего юного друга с резиновым мячиком, наверное, позвали домой смотреть мультфильмы и пить вечерний чай с плюшками, теперь вместо него появились сплоченные группы ребятишек постарше, беседующих между собой на пределе запаса прочности голосовых связок.

А там вдалеке не бойлерная? Если не ошибаюсь, все приличные люди спешат туда после заката солнца.

Пойду по тропинке, через лаз в заборе, надеюсь, протиснусь, а там и рукой подать. Сколько кругом крупногабаритных стройматериалов, и как бы не застрять в ржавых клубках водопроводных труб – тяжело немолодому пешеходу пробираться задними дворами промышленных учреждений.

В большую красивую дверь я стучаться не стану – там наверняка сидят начальники в белых касках и пьют черный кофе с секретаршами. А вот обшарпанная дверка с облупленными буквами "служебного входа" вполне мне подходит.

Темно, сыро, тепло, лестница вверх и вниз, лучше вниз, еще дверь, что-то журчит, но темно. Проклятая труба! Черт бы ее побрал! Очки целы? Голова как гудит. Не свернуться ли прямо здесь калачиком? Что это там брезжит вдалеке? Окошечко под потолком, заделанное стеклянными блоками. О! Да тут лежанки, ящики, телогрейки, стаканчики и еще много-много следов обитания. Свой выбор я остановил на ящиках из-под эквадорских бананов около большой горячей трубы.

Ну и: белый мякиш булочки за щечку, глоток кефира и поудобнее свернуться калачиком на упругих ящиках, как следует укутавшись в пальто.

***

Желтый противный свет проник сквозь мои сомкнутые ресницы. Ну, сколько можно?!

– Ты кто?!

Бесцеремонный толчок. Болонья куртка в клочьях, ушанка из свалявшегося искусственного меха, дранный красный свитер и непонятного цвета штаны.

– Я тут немного потерялся, можно мне у вас переночевать?

– Деньги есть?

– Нет.

– Выпить есть?

– Нет.

– Ночуй.

– Может, вы хотите булочку?

– Пошел ты со своей булочкой!

Похоже, у хозяина выдался неудачный день, и поэтому так печален его взгляд в земляной пол с втоптанными в него оранжевыми бычками, докуренных до фильтра сигарет.

– Генка приходил?

– Нет, вроде бы не приходил, никто не приходил.

– Нажрался, наверное, где-то козел. У тебя точно ничего нет?

– Нет, ничего нет.

Сидеть тяжело – глаза слипаются, а ложиться неловко, когда хозяин бодрствует, неприлично не поддерживать компанию. Как на счет побеседовать о том, о сем, поспорить по-доброму о чем-нибудь, но можно, конечно, и помолчать, спать только хочется.

Все, лимит моей тактичности выработался, я ложусь продолжать свой отдых от назойливой реальности, и пусть гостеприимный друг дуется сколько ему угодно, лампочку бы еще лишить электричества.

***

– Это кто?

– Нажрался, гад! Что не мог принести хоть немного?

– Да ладно, там и было то.

Пришел долгожданный друг Гена и хочет со мной познакомиться.

– Мне ваш друг разрешил у вас переночевать, я вашу лежанку занял?

– Я тогда тебе принес пол флакона, когда ты умирал, ну я тебе это припомню, я тебе это точно припомню!

– Серый, подожди, Серый, подожди в натуре, Серый, подожди!

Как-то неловко я ворвался в чужой разговор. Не лучше ли продолжить свой отдых?

Дремать под бубнящие звуки совсем неплохо, а легкое журчание воды по горячим трубам даже приятно. Желтый свет мутной лампочки напоминает о существовании летнего солнышка, белого песочка и голубой прозрачной воды лагуны, в которой барахтаются черные карапузы, с достоинством омываются гибкие, как лианы девушки, а старики в желтых соломенных шляпах клюют носом, держась двумя руками за бамбуковую удочку с давно объеденным червяком на крючке.

Что-то тихо и неуютно. Что это на мне? Какая отвратительная засаленная телогрейка! А где мое пальто?! Старый дурак! Как я мог довериться люмпен-пролетариям! Что ж мне так не везет! Остается закрыть глаза и не видеть свое жалкое состояние.

***

– Дед! Дед! Вставай, дед!

Что им еще от меня надо, я старый больной человек и мне нужен отдых. Так быстро пропили мое пальто, деклассированные личности?

– Дед! Пить будешь? Давай, дед, мы угощаем.

– Мне кажется, что, скорее я вас угощаю, если позволите.

– Дед, ты сюда пришел? – пришел! Тебе место дали? – Дали! Ты смотри, сейчас махом отсюда ноги сделаешь.

Будем считать, что это чувство вины и повышенная совестливость заставляет двух друзей хамить и угрожать пожилому человеку. Избежим эксцессов осуждающим молчанием.

– Что не хочет, старый валенок?

– Нет, обиделся. Дай ему кусок рыбки, пусть пососет.

– Спасибо.

Пересоленная и скользкая селедка ароматно запрыгала в моих ладонях. Где они ее откопали, не на помойке же, черт их побери!

– Ну, давай.

– Давай.

Странный ящик – низенький и картонный, или бутылки сейчас плашмя укладывают? Все меняется в этом мире. Ой! Что это Гена такое достал в маленьких плоских флакончиках? Бог ты мой! Променять мое пальто из стопроцентной шерсти на ящик "Шипра"! Где тот парикмахер, самодовольно перевязывающий мое аккуратно свернутое пальто? Не ждет тебя счастье, цирюльник, – твои руки воняют наживой, а стричься у тебя будут только призывники, да больные педикулезом.

– Тебе разбавлять?

– Смеешься что ли? Каждый раз спрашиваешь.

– Да ты же знаешь, что когда я пью, то ничего не помню. Дед! Тебе разбавлять или так выпьешь?

– Спасибо, мне уже не под силу отечественная парфюмерия.

А долговязый Гена тоже не в ладах с памятью, значит мы с ним больше, чем друзья – мы братья. А если и моя частичная амнезия, как у Гены вызвана долговременным запоем, а не атеросклеротическими бляшками, катастрофично влияющими на нежное число Рейнольдса?

– Давай, Серый, чтоб не последняя.

Когда Гена и Серый опьянеют, то будут хулиганить или сразу бросятся в черные объятья Морфея?

– Дед, ты лопух, я тебе больше предлагать не буду. Отвернись к стенке и спи, чтобы я тебя больше не видели, а то ты меня раздражаешь.

Наверное, Гена прав, либо полноправно участвуй в действе, либо не отвлекай и сворачивайся калачиком.

***

Я опять немного подремал. Мои голуби тоже уснули крепким сном, раскинув натруженные руки по полу и их конечно не могли разбудить многочисленные шаги и приглушенные разговоры:

– Вот они тут, готовые.

Милиционеры. Молодые, красивые милиционеры, которые сейчас нас арестуют, потому что жить в подвалах противозаконно.

– Ну что берем? Их, наверное, тащить придется – накачались.

– А вон дедок вроде бы трезвый.

– Эй, дед, друзей своих потащишь, а? Или рассыпешься, а?

– Ладно, хватит! Ты с Величенко берете длинного, а Чисов и Баймуратов второго. Пошли, старик, забирай свои манатки.

Если бы у меня остались какие-нибудь манатки, то тогда я, конечно, их собрал бы. Да что ворчать себе под нос – не бьют изящными дубинками и то ладно. Тело Сережи волочится безжизненно, а мужественный Гена напряг копченую шею, и его буйная голова мотается не так безвольно, как у Сережи.

– Отец, ты телогрейку возьми, а то не доживешь до участка.

***

Вот и прохладный, свежий воздух, сколько ярких звезд и как равнодушна бесконечность и…

– В машине места нет, давайте старика отпустим.

Не надо меня отпускать, ребятки, – я же замерзну.

– Ладно, отец, иди.

– Куда же я пойду – мне некуда идти, вы меня хоть в тюрьму посадите, мне не выжить на такой свободе.

– Да? Ох, и морока с этими бичами. Втискивайся к своим друзьям, в отделении что-нибудь придумаем.

– Ну, помоги ему, Баймуратов, что стоишь?

Спасибо, Баймуратов, а ты, Сережа, извини, но я сяду на твои колени, иначе мне никак. Когда же ты мылся в последний раз, Сережа?

***

– Приехали! Вылазь!

Быстро мы добрались. Стеклянные перегородки, звенящие телефоны, строгие лица и интенсивное движение, только бы я не потерялся в суматохе.

– Ну что там? Зачем вы этих хануриков сюда привезли, у нас здесь что, вытрезвитель?

– В вытрезвитель их не возьмут, они услуги не оплатят, пусть пока в камере переночуют, а потом на сутки отправим.

– Толку от всего этого. Хорошо, забрасывай их во вторую.

Надо поспешно кашлянуть в сухенький кулачок, а то про меня забудут.

– Да, вот еще тут непонятный старичок с ними оказался, его куда?

– Ты откуда, старик? Давно бичуешь? Трезвый как будто?

На какой из трех вопросов мне ответить сначала?

– Я не помню, дело в том, что, похоже, возрастные изменения в организме вызвали у меня частичную потерю памяти.

– Частичную говоришь? Вышел погулять, все забыл и не вернулся домой? Знакомый случай. И что вас всех из дома куда-то тянет? Давай так: сегодня переночуешь в камере, а завтра отвезем в дом престарелых, где и поживешь какое-то время, пока не вспомнишь чего-нибудь или тебя не вспомнят.

– Хорошо.

– Величенко, проследи, чтобы старика никто не обидел в камере.

Дом престарелых – это же мечта, общество ровесников и ровесниц, клубы по интересам, душевный персонал, хорошая еда, концерты шефов с завода резинотехнических изделий, организованные походы в театр, цирк, стадион – мне трудно скрыть слезящуюся радость.

***

Камеры находятся, конечно, в подвале. Открывай, сержант Величенко, тяжелую дверь. Что-то здесь тесновато, да и воздух тяжеловат. Ну вот – куда мне теперь лечь? Ни в одной стране строительство тюрем не поспевает за ростом преступности, воображают еще, что вот-вот с ней покончат.

– Ничего, отец, ночь перекантуешься, а утром тебя отвезем, не бери в голову.

Спасибо, сержант Величенко.

– А куда мне примоститься?

– Сейчас, отец, устроим. Эй ты, буйвол! А ну уступи место!

Теперь братва будет ко мне относиться с уважением, и никто не посмеет обидеть недобрым словом или посмотреть исподлобья.

Буйвол, конечно, не такой уж и буйвол, но все же страшный и лохматый. Спросонья не может понять существа происходящего.

– Вот, отец, сюда ложись.

– Да мне надо совсем немного, я бы где-нибудь с краешку.

– Ничего, занимай место, если кто-нибудь будет бузить, скажешь – я ему вертолет устрою.

Ушел. Подействует ли на буйвола угроза умиротворяюще или он будет трясти меня за воротник и выговаривать свои претензии.

– Старик, вали с моего места – спать хочу. А вложишь – разберу по мослам.

Лаконично и доходчиво. Спи, мил-человек, ты прав – мы не в дребезжащем трамвае, чтобы почтительно приглашать немощных на свое место. Где же тут самая теплая стенка, около которой можно было бы присесть? Пол жесткий, но не холодный, сил нет, глаза ничего не видят, в голове шум ручейка во время паводка. Лягу на левый бочок, положу шершавые ладошки под шершавую щеку и буду ждать утра, которое непременно наступит.

***

– Старик, старик! Вставай тебе говорят!

Что буйволу от меня надо, надеюсь не поговорить за жизнь?

– Что вы хотите?

– Иди, старик, ложись на мое место, мент придет, скажешь, что всю ночь там спал, понял?

– Понял.

Эх, буйвол, буйвол – боишься наказаний. На нарах, конечно, удобнее.

***

– Тропиков! – на выход!

А вот и утро, брякает алюминиевая посуда, потягиваются нарушители законов, хмурятся в бесконечные бумаги следователи, затягивают портупею оперативники, а вдруг обо мне совсем…

– Батя, выспался? – пойдем скорее, пока машина есть, отвезем тебя.

Пойдемте, сынки, пойдемте. Хорошие вы ребята, только что вы мне в ухо орете – старость и глухота не сиамские близнецы-сестры.

***

– Что, дед, ничего не помнишь, а?

Крути баранку, водила, и не отвлекайся.

– Да нет, кое-что помню.

– От бабки, наверное, сбежал, а всем мозги парит, что ничего не помнит, так ведь, дед?

Какой ты веселый, сержант.

– В самую точку.

Резко тормозишь, сержант, нельзя быть таким импульсивным, не высидишь в засаде – спугнешь опасного преступника.

– Дед, а сколько тебе … У, черт! Куда прешь?!

Не отвлекайся, не отвлекайся, сержант, следи за дорогой и оставь меня в покое, я не хочу разговаривать. Впрочем, мы, судя по зданию с незаштопанными дырами обвалившейся штукатурки и колыханию унылости вокруг, уже приехали.

***

Белый халатик, белая шапочка, черные туфельки, сонные припухлости, готовность к выяснению анкетных данных.

– Здрасьте, мы звонили вам.

– Да-да, я в курсе.

– Вот это наш дедушка, теперь будет ваш.

– Пусть будет.

– А мне можно у вас остаться?

– Покараулить старичков хотите?

– Ха-ха.

– До свидания, у нас еще куча неотложных дел. Дед, не скучай и не теряйся больше.

– Постараюсь.

Милиционеры хлопнули дверью, тетенька поправила шапочку и тоже уцокала. Посидим на расшатанном старичками стульчике и поглядим, что есть на столе тетеньки – ничего нет, только стекло, а под стеклом календарь: молодой, красивый, накрашенный мужчина и женщина с грустными глазами, еще записка в уголке – почерк не для моего зрения. Ну что там такое, доченька? Куда ты запропастилась? Где душевное участие и сердечная теплота? Идет, влажные руки о халатик вытирает – ну извиняюсь, извиняюсь, откуда я знал.

– Так, фамилия, имя, отчество, год рождения, прописка?

– Если бы я мог ответить на ваши вопросы, то, наверное, сразу бы пошел домой.

– Не умничай, дедушка. Не помнишь, значит? Оформить без документов мы вас, конечно, не можем, но на какое-то время приютить в наших силах. Сейчас придет санитар, помоетесь, возьмем анализы, потом в палату номер три.

– А по прошествии некоторого времени, что со мной произойдет?

– Не бойся, дедушка, на улицу вас никто не выбросит.

Непонятно, мы на ты или на вы. О, – санитар.

***

Большая белая дверка с маленьким черным номерком три, надо ли мне постучаться, прежде чем схватиться за массивную ручку? Голова как чешется после жесткого мыла и пальчик болит – зачем тыкать так глубоко своими иглищами?

Здравствуйте, братья и сестры! Извиняюсь, здесь, наверное, только братья. Что рот открыли, я не апостол Петр – это вам показалось.

– Доброе утро, я ваш новый сосед.

Молчат мудрые аксакалы – это только молодость разбрасывается словами. А ну, встрепенулись! На зарядку становись! А где моя кроватка? Это около самой двери?

– Мне здесь расположиться?

Опять молчат, не иначе, компания злоупотребляет аминазином, но ничего, мне необходимо как следует поспать после ночных приключений и тихое общество вполне мне подходит.

***

– Вы новенький?

Сколько я спал? И сколько мог проспать еще, если бы у моего коллеги не восстановилась синоптическая связь в обоих полушариях.

– Да, я новенький.

– Можно я присяду на вашу койку?

– Пожалуйста, присаживайтесь.

– Вас как зовут и, сколько вам лет?

– Меня зовут Зигмунд Карлович и мне восемьдесят один год.

– Я вас старше на два года, в нашей комнате все самые старые. Они думают, что если нас всех вместе собрали, то мы не будем травмировать остальных частой смертью, а сами-то мрут быстрее нас. Хе-хе-хе, Боярошниковой всего шестьдесят пять было – вчера хоронили, сын с дочкой приезжали на такси, вы видели, как дочка плакала? – притворялась. А я один совсем, у вас-то есть кто?

– Да как вам сказать…

– А, понятно.

Что ему понятно, когда мне самому ничего не понятно.

– А вы что же не русский?

– Почему?

– Имя у вас странное, таких у русских не бывает.

Национальный вопрос существенен, а кем я предположительно могу быть?

– Зато у меня фамилия русская – Иванов.

– Тогда другое дело, а я украинец Степан Загуло – да ну что я вам рассказываю – вы то меня знаете, меня все здесь знают. Пойдемте телевизор смотреть до завтрака, сейчас новости будут.

– Нет, спасибо, я еще немного подремлю.

Зачем я ему наврал, теперь буду до конца дней в этих пропитанных лекарствами и сбежавшим молоком коридорах Ивановым Зигмудом Карловичем – кошмар!

***

Все ушли. Четыре плохо заправленные продавленные койки, большое окно, за окном дерево, за деревом голубое небо. Хорошо не спеша побродить в лесистых окрестностях, пособирать съедобные грибочки, пожарить их на постном масле и съесть. Пойду-ка позавтракаю, если, конечно, резвые старушки не разобрали мою порцию на добавки.

А где расположена столовая в этом доме? Да что тут думать – верный путь идти по запаху манной каши и кофейного напитка "Утро".

Ба! Сколько тут собесовских сотоварищей, гудит улей, но в целом бабушки и дедушки выглядят вполне опрятно – одобряю. Зашушукались. Новенький-новенький. Правда не вчера, а сегодня привезли, на счет милиции верно, только зачем так преувеличивать.

Каша пшенная и компот из сухофруктов, а также маленькие кругленькие и хрустящие булочки – не возражаю.

– Простите, здесь свободно?

– Свободно.

Что такие недовольные? Не собираюсь я влезать в ваши перешептывания.

– Откуда появился?

Сердитые лохматые брови, но вопрос неясный – в прошлом сильно пьющий руководитель производства?

– В каком смысле?

– В прямом.

Уж очень сурово, а второй гражданин совсем невзрачный и очень блинообразный. Булочка замечательная, да и кашка сладенькая.

– Вас интересует мой адрес?

– Вот и разговаривай с ними!

Спросить бы еще добавку компотика, но стесняюсь.

– У нас посуду за собой убирают!

– Уберу, не беспокойтесь. Вы-то почему сидите, кашу размазываете по тарелке, у вас что, водка во внутреннем кармане?!

Окружающие встрепенулись и сконцентрировали на мне свое внимание. Что скажешь, бровастый? Пятнами покрылся, а блинообразный, напротив, равномерно изменил свою пигментацию. Обязательного для нашего брата нитроглицерина и валидола в моем кармашке нет. Надо ковылять отсюда.

***

Если телевизор орет на полную мощь – эта комната отдыха. Газеты, журналы, шашки, шахматы, Степан Загуло.

– Извините, вы не могли бы мне показать дом, что и где расположено, как и куда пройти?

Неужели ты меня не узнаешь, Степа? Ну, потряси вихрастой головой!

– Нет, не могу, потому что я сейчас смотрю телевизор.

– Я не имел в виду сиюминутность.

– Это меняет дело, но вам придется значительно подождать.

Возьму журнальчик, полистаю у себя на кроватке, а то в красном уголке меня инсульт хватит от децибелов.

– Газеты и журналы из комнаты отдыха выносить нельзя!

Наверно, старушка ищет со мной знакомства, надо ей объяснить, что из-за слабой концентрации тестостерона в организме, сморщенные тетеньки меня уже не интересуют.

– Ради бога, я не знал.

– Не упоминайте бога всуе.

– Больше не буду, черт меня побери.

Устал.

***

Как быстро пробежит остаток моих дней в этом коллективном хозяйстве? Милиционеры оформят документы, где назовут Найденовым, и буду я жить поживать – добро наживать, превращая в копоть деньги налогоплательщиков, которые запросто можно было бы с пользой потратить на изготовление какого-нибудь танка.

– Вас сегодня привезли?

– Да.

– Пойдемте, за вами дочь приехала.

– Дочь?!

– А что вас так удивляет? Дочери и сыновья бывает заглядывают к нашим постояльцам.

Доченька приехала, как я разволновался, пуговки на рубашке не могу застегнуть – руки ходуном ходят, что же делать-то? Где бы расческу найти, ширинка, надеюсь, не нараспашку?

– Ну-ну, не надо так переживать – все будет в порядке, дедушка.

Коленки подгибаются, где моя палочка?

Белая дверь – петли специально не смазывают, чтобы жалобный скрип заставлял сжиматься сердца посетителей. Эта моя дочь сидит на стуле?

– Папа! Ну что же это такое?! Как же так можно-то?! Господи, как мы тебя искали – все морги обзвонили, все больницы!

Я тоже сейчас заплачу, только я никак не ожидал, что ты у меня такая толстенькая и кудрявенькая. А паспорт у тебя проверили, красавица? Не всколыхивается отцовское чувство в груди, хотя слезу пустить не мешает, они у меня и так текут по поводу и без повода.

– Папа, возьми носовой платок. Мы быстро сейчас распишемся, где надо – и домой.

***

У дней есть свойство быстро исчезать в ночной безвозвратности. Сижу в уютном обволакивающем кресле и смотрю в окно. Так ничего и не вспомнил, заучиваю наизусть имена родственников, значительные события, даты рождений и мировоззренческие убеждения окружающих. У дочки Лены есть муж Костя, а у меня уже нет жены Виктории, внуки учатся в далеких больших городах, кот Гегемон абсолютно ко мне равнодушен. Сегодня вечером придут гости из наследников второй и третей очереди, будут поздравлять дочку Лену с пятидесятилетием и, перешептываясь, разглядывать мою потерянную во времени, но найденную в пространстве личность. Специально для меня готовится протертый до гомогенного состояния рыбный салат без лука, а заботливый зять Костя купил слабоалкогольный сладенький сидр, который я разопью с ковыряющими в носу несовершеннолетними родственниками.

– Пап, позвони, пожалуйста, Семену Алексеевичу, он хочет с тобой поговорить.

– Хорошо.

А кто такой Семен Алексеевич? Что-то я плохо выучил – это мой двоюродный брат или участковый психиатр? В пухлой записной книжке на столике с телефоном кроме равнодушного номера ничего нет.

– Алло, здравствуйте, будьте добры, Семена Алексеевича позовите к телефону.

– Геша, это ты?

Георгий – это Геша? Да, наверно, это я.

– Да, Сема, это я, как поживаешь?

– Нормально, Геша, а ты как, отошел от своих приключений?

– Отошел, Сема, спасибо, все хорошо. Как твое-то здоровье?

– Да никак, сам знаешь, с моими болячками разве может быть какое-нибудь здоровье. А почему ты меня стал Семой называть – никогда раньше не называл.

– Не знаю, как-то вырвалось само собой, извини, если что не так.

– Да ну что ты, Геша, мне напротив приятно. Значит, лады?

– Лады, лечи болячки.

– Я так рад, что ты позвонил.

При чем тут лады? И как я его называл раньше?

– Пап, позвонил? Помирились наконец? Слава богу. Хочешь апельсиновый сок?

– Хочу.

Вот тебе и лады – уж не помирился ли я с кровным врагом, которого знать не знал десять лет? Сема, Семочка, в следующий раз надо будет уточнять детали, хотя какое это все имеет значение – белая, густая краска замазала все.

Котяра раздраженно зыркает – на его месте сижу. Позыркай еще! Как дам пинок под зад, боров кастрированный.

– Пап, Костя хочет пропылесосить квартиру до прихода гостей. Может быть, посидишь на лавочке у подъезда, свежим воздухом подышишь, а то ты что-то приуныл? Да и Косте будет сподручнее.

– Я не против.

Коричневое пальто хоть и уступает черному двубортному в солидности, но ни чуть не менее элегантное, и за него тоже можно выручить ящик «Шипра». Хорошо почистили шляпу, а от нового нежного шарфика я просто в восторге.

– Лена, у меня кроме этой войлочной обувки больше ничего нет?

– Георгий Михайлович, зачем вам хорошая обувь у подъезда сидеть? Полчаса можно и в валенках переждать.

По моему, он мне хамит.

– Пусть надевает, если хочет. Какое тебе дело?! Сейчас, папа, достану ботинки.

Да, моя доченька будет поглавнее. Цыц, Костик!

– Папа, только сиди на скамеечке и никуда не уходи, ты ведь все помнишь? Если что, во внутреннем кармане у тебя блокнот, где все подробно написано, но ты все равно никуда не уходи, обещай мне.

– Обещаю, доченька.

***

А на скамеечке под березкой уже сидят две бабульки – старичок как раз им будет в придачу.

– Здрасьте.

– Здравствуйте, Георгий Михайлович, что-то давно вас не видно было.

– В камере предварительного заключения долго сидел.

– Бог ты мой!

– Ну что ты, Лиза, – Георгий Михайлович всегда любил пошутить. Внуки пишут? Еще не отучились?

– Пишут – чего им не писать. И учатся – чего им не учиться.

Все-таки надо размять кости, а то сидеть совсем скучно.

– Пойду дочке подарок куплю к юбилею.

– Леночке уже пятьдесят? Как время идет!

Хорошая бабушка, но время никуда не идет – это мы идем через него.

Приятно шагать, опираясь на новенькую лакированную палочку. Воробьи скачут у самых ног. Опавшие листья шуршат, и ничего, что в них затерялся мой блокнот. Звенят голубые трамваи, урчат автомобили у мигающих светофоров. Солнце неоплодотворенным желтком висит над высокими домами – я не хочу оборачиваться, потому что мне все равно, что там за спиной.

2001 г.

Канцелярский клей Августа Мебиуса

(Финал премии имени Юрия Казакова – 2003)

Будильник – самое дрянное изобретение человечества.

Нестоптанных тапочек не бывает – шлеп, шлеп.

Горячую воду отключили – козлы!

Джинсы, майка, свитер, новые носки из целлофановой упаковки пахнут керосином и далеким Китаем.

Я расчертил яичницу на квадратики и съел, выпил стакан спитого чая и бросил на коренные зубы ириску.

Я взял аккуратный кожаный чемоданчик песочного цвета, вышел из квартиры и пошел на остановку общественного транспорта, откуда ленивый автобус, очень не спеша, довез меня до вокзала.

На вокзале я купил билет до станции «Пионерская» и нырнул в подземный переход к платформе номер четыре. В переходе я стремительно пробежал сквозь запах хлорки и мочи и почти выскочил наружу, но споткнулся о человека в оранжевом жилете и чуть не упал.

– Ты кто?

Человек перевел задумчивый взгляд с размякшего фильтра сигареты «Космос» на меня и неожиданно внятно сказал:

– Сцепщик вагонов пятого разряда Шеленберг Ильгиз Иванович.

– Быть этого не может.

Ильгиз Иванович медленно поднял голову так, чтобы его правая щека полностью освободилась от фиолетовой лужи, и этой же щекой презрительно мне усмехнулся.

– Что же вы тут делаете, Шеленберг Ильгиз Иванович?

– Свистки слушаю.

– Какие свистки?

– Паровозные.

Я надоел Ильгизу Ивановичу, и он опять нежно опустил свою правую щеку в фиолетовую лужу, а я поднялся к электричке с еще свободными местами у окошек.

***

– Далеко ли путь держите?

Шуршащий плащ и мятая слегка, набекрень шляпа.

– Это вы мне?

– Вам, а может быть, и не вам, может быть, вообще.

Похоже, мы будем задушевно беседовать всю дорогу, и время долгого пути пролетит незаметно.

– До «Пионерской».

– Вот ведь, пионеров давно нет, а название осталось.

– Да, осталось.

– Вас как зовут?

– Костя.

Почему Костя? Хотя, Костя так Костя.

– Константин – хорошее имя, а я – Ярослав.

– Тоже неплохо.

– Вы спортом не увлекаетесь?

– Да как-то так.

– А я футбол люблю, за «Спартак» болею. Но ведь сейчас сами понимаете: все куплено.

– Понимаю.

– Причем мафия везде – спорт, политика, искусство. Кстати, вы как к современному искусству относитесь?

– Ну, в некотором смысле…

– А к сексу?

– Да…

– А не кажется вам, что мы уступаем во внешней политике?

– Кажется.

– Ответь мне, Костя, то есть не приходил тебе в голову вопрос: зачем мы живем? В чем смысл, так сказать?

Приехали. Неужели сейчас всех лечат амбулаторно.

– Что-то душно, пойду в тамбуре постою.

– Да, душновато.

В тамбуре я встал около несимпатичной женщины с волнующей фигуркой, держащей за ладошку мальчика лет пяти.

– Мам, а электричка электрическая?

– Электрическая.

– А где у нее электричество?

– Не знаю, сейчас выходим.

Электричка стала притормаживать, я переложил из правой руки в левую чемоданчик, готовясь к выходу.

– А не желаете ли показать документ, удостоверяющий вашу личность?!

Вышедший в тамбур Ярослав вдруг вцепился в мой свитер, мальчик от неожиданности проглотил леденец, который еще сосать и сосать, женщина взволнованно два раза пнула потертым носком кроссовки по железной двери.

– Конечно желаю, только давайте сначала выйдем из электрички.

– Ха-Ха! Значит так заговорил!

– Мам, а дяди плохие?

– Плохие.

– А какой из них хуже?

Я крепко сжал запястья хрипящего Ярослава так, чтобы он разжал свои рыболовные крючки, но сил моих не хватило (завтра же начну заниматься с гантелями), и мой свитер продолжал безобразно растягиваться в разные стороны. Динамик над моей головой прошипел, что электропоезд совершил остановку на станции «Пионерская», двери электрички раздвинулись, я отпустил запястья Ярослава, переместил вес тела на правую ногу, оттолкнулся, резко переместил вес на левую и отправил моего нового товарища в не совсем полезный для его здоровья нокаут.

Под указательные пальцы, направленные из окон электрички мне в висок, я вместе с двумя садоводами свернул к деревне Михайловке.

– А вы зря тогда не взяли семена у Авдотьи Романовны, я взял, и знаете, такие сладкие помидоры и большие – вот такие!

– Да ничего, у меня самого вот такие и тоже сладкие.

– Нет, у вас не такие, эти намного больше и поспевают гораздо…

– Да где гораздо-то?! У вас поспели, а у меня давно уже были!

Садоводы повернули направо, я налево.

Девочка лет двенадцати закинула ногу, чтобы забраться на большой громоздкий велосипед «Урал». Тощие, спичкообразные ноги, розовые трусы на вырост, возможен ежемесячный ужас в глазах, но вряд ли.

Девочка очень строго на меня посмотрела и сказала:

– Чего уставился?!

Я сказал:

– Извините.

***

Леня Коромыслов рубил дрова.

– Здорово!

– Здорово!

– Как дела?

– Ничего, а у тебя как?

– И у меня ничего.

Можно взять паузу, а можно спросить чего-нибудь, например, про дрова:

– Что, дрова рубишь?

– Рублю. Надо. А то уже…

– Я тут тебе чемоданчик привез от Георгия Григорьевича.

Леня бросил топор в полено, взял чемоданчик и ушел в дом. Старая всклоченная сука выползла из скособоченной конуры, я вспомнил далекое школьное слово «параллелепипед», сука коротко тявкнула, упала на правый бок, подставляя солнцу вытянувшиеся и почерневшие от бесконечного кормления сосцы.

– Витек, это, давай пообедаем, тут Любка наготовила, у?

Неохота.

– Спасибо, я как раз перед отъездом плотно поел, да и идти надо.

– Да ладно, брось, еще время есть, пошли!

Ничего нет утомительнее отечественного гостеприимства. А вот и жена Люба с легким приветом от П. П. Рубенса.

– Пойдем, Вить, посидим немного.

Охота.

Я подавил робкое желание вымыть руки – рук никто не мыл, наверно, потому, что липкие пальцы лучше удерживают столовые приборы. Люба поставила передо мной огромную тарелку дымящегося жирного-прежирного супа, положила рядом три толстых куска черного хлеба, две очищенные луковицы и широко улыбнулась. Я тоже благодарно растянул губы. Леня Коромыслов торжественно поставил на середину стола бутыль самогона и тоже мне широко улыбнулся. Я скорчил рожу, пытаясь изобразить восторг.

– Мне немного, я…

– Да всем немного, чего тут.

– Хорош, хорош!

– Любка и то больше пьет.

Какая вонючая! Суп-то какой противный!

– Ну как?

– Отличная, крепкая – хорошо!

– А как супец?

– Замечательный – наваристый!

Конечно, тут же еще по одной.

– Луком, луком закусывай!

Пошел ты!

– Спасибо, я лук как-то не очень.

Леня Коромыслов после четвертой стопки рассказал три анекдота на тему возвращения мужа из командировки. В первом анекдоте любовник спрятался под кроватью, во втором – в шкафу, в третьем – на балконе. Леня смеялся раз от разу все громче, а опытная жена Люба веселилась гораздо умереннее.

– Спасибо, мне пора.

– Куда пора? Давай еще!

– Нет, не могу – опаздываю.

– Тогда на посошок!

Посошок был отвратительнее всего предыдущего, и я уже собрался компенсировать его затяжным поцелуем масляных губ жены Любы, но Леня стал рассказывать четвертый анекдот про возвращение мужа из командировки, и мне подумалось, что рисковать не стоит.

До прибытия электрички оставалось пятнадцать минут, я спокойно успел завернуть в лесопосадку и, глубоко сунув два пальца в рот, бурно расстаться с обильным угощением семьи Коромысловых. Потом я пожевал березовые листики, высасывая из них хлорофилл, и по утоптанной тропинке выбрался на платформу, где никогда не унывающие подростки играли в интересную игру «кто кого быстрее столкнет под поезд», гражданин со скорбящим лицом высматривал в чужих губах тлеющие папиросы, а садоводы обсуждали виды на урожай.

***

Я сидел в легкой дремоте и считал стуки колес, на сто двадцать четвертом стуке у меня появилось желание посмотреть налево: женщина в очках с толстыми линзами вязала носок, старичок внимательно следил за мельканием спиц, компания играла в карты, шумно выигрывая и шумно проигрывая, безучастная овцеокая девушка, мужчина с очень массивным обручальным кольцом, читающий газету «Вечерний Магадан», мальчик, мотающий ногами, его бабушка с конфеткой наготове, еще мужчина, еще женщина, плохо видно. Ну и так что ж?

– А я на этот месяц купила проездной.

– Да что вы говорите?!

– Да, очень удобно. Конечно, для тех, кто ездит непостоянно, это экономически не выгодно, а кто постоянно – очень даже выгодно.

– А если потеряете?

– Ну что вы, как можно! Ой! Кажется, подъезжаем!

Все дружно занервничали, задвигались и, плотно забивая проход между сидениями, засеменили к тамбуру. Я втиснулся за овцеокой девушкой. Свежая «химка» лезла мне в глаза и нос – неплохо бы ее побрить наголо, а заодно и раздеть соответственно, хотя… Электричка затормозила, я слегка врезался в овцеокую, и мне показалось, что ее ягодицы дрябловаты – надо бы спортом заняться, побегать, попрыгать, поприседать, а вот духи резковаты. Проклятие! Как больно-то ящиком в ногу врезали!

– Нечаянно!

– Что же вы такой резкий – в огороде гусениц много развелось?

– Нечаянно!

Значит, колорадский жук довел до нервного истощения.

Я выпрыгнул из вагона вслед за овцеокой и пошел за ней. Мы зашли в здание вокзала, купили две открытки, засмотрелись на бравых, немного выпимших офицеров средств ПВО, дали мелочь нищенке, ненадолго зашли в туалет и, вытирая носовым платочком руки, вышли к сгрудившимся троллейбусам.

– Привет! Ты как здесь? А я смотрю, ты не ты, а потом вижу, что ты. Как живешь-то, все нормально?

– Я не знаю… То есть я что-то не помню, так лицо вроде бы знакомое, а…

– Нам какой троллейбус?

– Шестой.

– Как шестой? Но ничего, я тебя провожу – ты же знаешь, что это мне почти по пути.

Как бы мою овцеокую от перенапряжения не хватил апоплексический удар.

– Но мне кажется, вы все-таки обознались.

– Ну, это вряд ли! Тебя ведь как зовут?

– Вероника. Елистратова Вероника.

– Все правильно – Вероника Елистратова. Не помнишь, что ли, как все время у меня алгебру списывала?

– Я никогда ничего ни у кого не списывала.

– Хорошо-хорошо – это я у тебя списывал.

Водитель шестого троллейбуса устало сказал, что поедет только до центрального рынка. Я вопросительно взглянул на Веронику, она утвердительно кивнула, и ее локоток уперся в мою вежливую ладошку.

– А я Виктор.

Зачем мне все это?

– Так ты просто со мной знакомился?

– Ну что ты – совсем непросто.

– Но я не знакомлюсь на улице.

– А я, думаешь, знакомлюсь.

– Но все же как-то это все не так.

Я пожал плечами и замолчал, на центральном рынке мы вышли, и я проводил Веронику до дома, около которого Вероника сказала мне «до свидания» и назвала номер квартиры – тридцать девять, общей площадью сорок пять, полезной двадцать семь, маленькой кухней, но большой ванной комнатой и вот-вот поставят телефон.

Я присел на скамейку и удивленно поговорил с собой: какого черта?! что дальше?! впрочем… ни к чему не… и т. д.

***

Дома я умылся, поел и лег на диван посмотреть какие-нибудь умеренно эротические дневные сны.

Мой дверной звонок безостановочно выдавал хриплую трель, быстро приближаясь к шепоту.

Голубоглазый мальчуган с удовольствием давил хоккейной клюшкой в нежную кнопочку моего звонка.

– Уже зима наступила?

– Нет, мне папа сегодня клюшку купил, потому что мама сказала, что он жалкий придурок, мерзкий ублюдок и вонючий козел, который обманывает детей и не приносит к Новому Году обещанные подарки.

– Хорошая клюшка.

– А где Сережа?

– Вы ошиблись, Сережа здесь не проживает.

– Я один. А где живет Сережа?

– Откуда же я знаю. На четвертом этаже, кажется, живет паренек твоего возраста – поспрашивай там.

– А это какой?

– Третий, четвертый – следующий, умеешь считать до четырех?

– Я до ста умею!

Обиделся летний хоккеист. Надо сходить к Георгию Григорьевичу отчитаться.

***

Георгий Григорьевич предложил мне теплого пива и соленых орешков.

– Как поживает Коромыслов?

– Нормально. Дрова рубит, самогонку пьет.

– Самогонку? Как бы он в запой не ушел, помнишь, в прошлый раз с Толиком две недели не просыхали?

– Может быть, сейчас без Толика не уйдет.

Георгий Григорьевич задумчиво посмотрел сквозь меня и сказал:

– Что?

– Говорят, налог на добавленную стоимость вот-вот отменят.

– Брехня.

Я влил в стакан пиво, белая пена поднялась над краями и в зыбком равновесии повисла. Георгий Григорьевич сказал:

– Сейчас не удержится – отхлебни.

Я сказал:

– Удержится.

– Не удержится.

– Удержится.

Георгий Григорьевич сильно дунул, пена колыхнулась и сползла по краю стакана на расписанный аляповатыми цветками поднос.

– Я же говорил, что не удержится. Возьми эти черновики и отпечатай договоры и акты так же, как в прошлый раз.

– Хорошо.

Я залпом выпил пиво и закусил тремя орешками, хотел налить себе еще стаканчик, но Георгию Григорьевичу кто-то позвонил по телефону, и он сказал, что в данный момент свободен, и совершенно один, и ждет с нетерпением. Я тактично откланялся, вышел из уютного дворика Георгия Григорьевича и пошел куда глаза глядят.

Я шел, шел, шел и пришел к квартире номер тридцать девять.

Черная дверь, глазок, строгий звонок, здорово сдавшая Вероника.

– Здравствуйте, а Вероника дома?

– Нет. А ты кто?

А черт его знает кто.

– Я Виктор. А скоро ли она придет?

– Часа через два, я думаю, подойдет. Что-нибудь передать?

– Да. Передайте, что я непременно зайду еще раз.

– Зачем?

– Обещал. А так как я человек слова, то сами понимаете, что не могу не прийти.

***

Я сидел на кухне и смотрел в окно. За окном мальчики бегали за девочками и обливали их водой из полиэтиленовых бутылей, девочки пронзительно визжали и громко кричали, что мальчики дураки, но при этом далеко от мальчиков не убегали. Я достал из холодильника водку и налил полный стакан. Чиркнул спичкой, синее неустойчивое пламя заскользило по выпуклому мениску, сжигая молекулы несвязной речи, путаных мыслей, утомительного бахвальства, вздорной агрессивности, немотивированной похотливости и никому не нужного свободного времени. И что же? Прошло два часа четыре минуты. Пришла? Я накрыл стакан ладонью, потом вылил водку обратно в бутылку и решил, что, пока не поздно, нужно принимать превентивные меры.

***

У дворца культуры имени Серго Орджоникидзе я не увидел ни одной подходящей превентивной меры. Девушки либо кружили стайками, либо были с кавалерами, либо были очевидными профессионалками.

А говорили, что здесь всегда можно найти неплохую любительницу.

Я уже стал падать духом, но вдруг на скамейке в глубине аллеи засветился красный огонек сигареты от глубокой затяжки и послышался девичий, пока еще звонкий кашель. Я подошел поближе.

Ну не бог весть – да пойдет.

– Здрасьте.

– Привет.

Что дальше?

– Что делаете в такую позднюю пору?

– Дрова рублю.

Кто-то уже сегодня у нас рубил дрова.

– Меня зовут Виктор. Может быть, по бутылочке пива?

– Джин с тоником.

– Идет.

Мы вышли на освещенный тротуар, я пригляделся к моей спутнице: а не посадят ли меня в тюрьму?

– Тебе сколько лет?

– Пошел ты!

Непременно посадят.

Я купил в ларьке бутылку пива и баночку джина с тоником. Моя юная подруга ловко открыла баночку и предложила посетить дискотеку во дворце культуры имени Серго Орджоникидзе. Я откровенно поморщился:

– А может быть, лучше водку попьем у меня дома?

– Не хочешь – как хочешь.

Ну вот, не успел найти свое счастье, а уже почти потерял.

– Хорошо, давай попрыгаем немного.

В ДК им. С. Орджоникидзе было темно, тесно и душно, в оба моих уха вставили по отбойному молотку, и я попробовал изобразить удовольствие, подергивая то правой, то левой коленкой. Девочка моя исчезла в толпе, я одиноко поозирался и вышел в прохладный холл, где по тройной цене торговали теплыми прохладительными напитками, жвачкой, шоколадом и лотерейными билетами.

– Бутылочку колы и лотерейный билет.

В лотерейном билете было написано, что я выиграл еще один лотерейный билет. Вторым билетом я выиграл третий, третьим – четвертый, в четвертом было написано: «См. три предыдущих», я тряхнул головой, продавщица мило улыбнулась:

– В следующий раз обязательно машину выиграете.

Я благодарно осклабился и купил леденец на палочке.

– О, дай попить!

Моя девочка выхватила у меня из рук бутылочку и залпом всю выпила. Я протянул ей леденец:

– Закуси.

Девочка захохотала и громко крикнула, что я мужчина ничего, а я кисло спросил:

– Еще будем прыгать?

– Ладно, пошли.

***

– Ты один живешь?

– Не совсем, в общем, тут, а что?

– Ничего.

Квартирный вопрос испортил не только жителей нашей славной столицы.

– Ты проходи, пока я один, но на днях вот-вот… Там достань из холодильника чего-нибудь закусить.

Я вымыл две пыльные рюмки, открыл банку шпрот, нарезал остатки уже отчетливо пахнущего плесенью хлеба, нашел два червивых яблока и раскромсал их на огромное количество долек.

Моя рука дрогнула, и жирная прозрачная лужица поползла от рюмок в сторону моей гостьи. Подавляя желание сплюнуть выделившуюся слюну, я бодро сказал:

– За что будем пить? Давай за тебя!

– У тебя курить нету?

Я выпил водку, кинул в свой рот две дольки яблока, один навильник шпрот и кусок хлеба.

– Есть, сейчас принесу, как прошла?

– Нормально, дай воды запить.

Пили мы вяло, разговор тоже не шел, на каждую рюмку девочка выкуривала по две сигареты и складывала окурки в банку из-под сметаны.

– Много куришь.

– Ну и что.

– Так, ничего.

Я раздробил зубами веточку от яблока и хотел разлить еще по одной, но указательный пальчик с обгрызенным ноготком остановил горлышко бутылки.

– Я больше не буду – не идет. Пошли спать.

– Душ?

– Не-а.

– Пошли. Я сейчас.

Я подставил затылок под струю холодной воды, пытаясь выкристаллизовать в обмякших мозгах сексуальную ясность, потом тщательно вытер голову махровым полотенцем и вышел из ванной.

Опять курит, зараза! Потом неделю проветривай.

– Пойдем.

Пока я раскладывал диван и стелил постель, моя собутыльница разделась и сразу юркнула под одеяло, достаточно разочаровав меня своей поспешностью.

А как же прелюдия? Кожа гладкая, но чуть липковата, надо было понастойчивее предложить принять душ. Вяловата моя юная жрица. Грудь остренькая, у Вероники, наверно, поаморфнее. А как со здоровьем? – опомнился! Что-то вольная борьба у нас совсем не того. Хотя кое-какая активность… Да смотри-ка ты… С насморком можно и задохнуться. Акробатическое доставание языком моего неба – я же водку пил, как бы рефлекс не сработал. Она слижет весь загар с моего тела, полегче – слюни стягивают кожу. Куда это она? Ой. Не ожидал, то есть, конечно, ожидал, но… Вероника… жарко… как жарко, Вероника… жарко… не надо было пить…

– Вероник, не надо было нам пить.

– Твоя Вероника с кем-то другим трахается.

Тьфу, дурак! И как я мог так.

– Это я это… Ты извини, все в голове перемешалось, ты извини, просто это…

– Да мне плевать.

– А тебя как зовут?

– Андромеда.

– Андромеда? – папа увлекался мифологией?

– Нет, обсерваторию сторожил – зови Анечкой.

***

Я проснулся в семь утра, очень небрежно умылся, поставил чайник и пошел будить мою ночную фею. Фея намотала на себя одеяло с простыней и накрылась сверху подушкой.

Как же она говорила ее зовут? Сильфида, Клеопатра, Джульетта или, может быть, Пенелопа? Все равно наврала, наверно.

– Вставай, Брюнхильда, мне на работу пора!

– Какую работу?!

Если бы я знал какую.

– Вставай скорее – опаздываю!

– Не ори, сейчас встану.

Кокон из постельного белья развернулся, и я подумал, что можно на некоторое время и задержаться, но утомленный за ночь организм как-то меня не поддержал, и пришлось нервно шагать из комнаты в кухню и обратно.

– Выпьешь?

– С утра не пью.

– Молодец – у тебя еще все впереди.

– Пошел ты.

– Нет, дорогая, мы пойдем вместе.

Я грубовато дернул за руку мою ненаглядную, потому что раннее утро редко красит женщину, даже в ранней молодости.

На крылечке мы оба защурились от яркого утреннего солнышка, застенчиво улыбнулись друг дружке, я заплел косичку моей сестренке, она сняла все соринки с моих лацканов, мы нежно прикоснулись друг к другу щеками, порозовели от смущения, а потом голубой маленький автомобильчик увез мою маленькую в неизвестном направлении. Я посмотрел ему вслед и пошел.

***

Сначала я думал, что я пошел к Георгию Григорьевичу, потом мне показалось, что я иду к школьному товарищу, потом я был уверен, что на бирже труда запишусь в безработные, но когда я сел на облупленную скамейку, то кисло и немного презрительно сам себе усмехнулся.

А вдруг она уже ушла?

Вышло восемь человек, зашла пухленькая старушка с пухленькой лохматой болонкой.

Если сейчас выйдет женщина – пойду домой, если мужчина – еще подожду чуточку.

Строгая женщина в дорогом и теплом не по сезону костюме – беспринципно остался сидеть.

Да, это она выпорхнула, то есть осторожно сошла со ступенек.

– Привет…

– Привет, вот поджидаю тебя.

– Зачем? Мне на работу пора.

– Я тебя провожу.

– А мне недалеко – через квартал направо.

– Ну и что.

– А ты что не на работе?

– Я сейчас в отпуске.

– А кем работаешь?

– Геологом.

Кем? А почему, собственно, не космонавтом? Хотя, романтика, тайга, костер, гитара, схватки с браконьерами, охота на медведей с одним ножом в руке, залежи алмазов, платины, золота и подруги трудовых будней без комплексов.

– Плохая профессия – никогда дома не бывают.

– Да, я тоже так думаю и после отпуска переведусь в управление – хватит, помотался.

– Так ты, наверно, потеряешь в зарплате?

– Не так чтобы очень, но все же.

Не слишком ли много вопросов? Пора перехватывать инициативу.

– А ты чем занимаешься?

– Я бухгалтер в фирме Инко. Мне предлагали замом главбуха, но я отказалась – зарплата почти такая же, а ответственность гораздо больше, а потом Татьяна Савельевна говорит, что лучше сейчас все снизу досконально узнать, чтобы потом можно было на любой вопрос знать ответ, а то у нас была экономист – не знала, на какой счет хозрасходы списывать.

Чтобы ее такое спросить по профилю?

– А сложно годовой баланс сдавать?

– Если в течение года бухгалтерия велась аккуратно, то не очень. Тут ведь еще многое от налоговой зависит.

– Понятно. Пойдем сегодня куда-нибудь?

– Куда это «куда-нибудь»?

– В кино.

А ходят ли сейчас в кино?

– Я не знаю.

– Ты во сколько заканчиваешь работать?

– В пять, но я не знаю.

***

У Георгия Григорьевича было шумно. Я потолкался около стола играющих в карты, перекинулся парой фраз со знакомыми и хотел уже незаметно исчезнуть, как Георгий Григорьевич поманил меня пальцем:

– Витек! Прокатись с Толиком до Лени Коромыслова, а потом, как обычно, по всем точкам…

Не хватало мне еще Толика, вообразившего месяц назад, что я сплю с его толстой, вечно пьяной женой Алисой.

– Но…

– Надо, Витек, надо.

– Мне до шести хотелось бы освободиться.

– Освободишься. Толик, вы успеете до шести?

– Нет.

– Я же говорил, что успеете. Ну с богом.

Толик нахмурился и, ни с кем не попрощавшись, вышел.

– Догоняй, Витек, – «форд» – голубой металлик.

Моя левая нога едва успела коснуться днища автомобиля, а правая оторваться от асфальта, как Толик до упора вдавил педаль газа. Какое-то время моя правая нога висела в воздухе, а рука держала открытую дверцу, но, в конце концов, оба моих ботинка оказались на резиновом коврике, а дверку я нечаянно, не со зла, прикрыл так, что испугался возможному выпадению лобового стекла.

Ноздри Толика слегка затрепетали.

– Ты не расстраивайся, я знаю, почему ты так медленно трогаешься – у тебя диск сцепления износился или где-то тросик заедает.

Теперь у меня есть товарищ, на которого всегда можно положиться и, чтобы не случилось, он всегда придет мне на помощь.

***

Леня Коромыслов рубил дрова. Старая всклоченная сука выползла из скособоченной конуры, коротко тявкнула и упала на правый бок. Жена Люба вышла на крыльцо, обтерла подолом песочный чемоданчик и протянула Толику:

– Может, посидим немного?

Леня Коромыслов бросил топор в полено:

– Дура! Они же за рулем.

Надо ли мне доказывать, что руль в Толикином «форде» только с одной стороны?

***

После посещения Лени Коромыслова и его жены Любы мы долго перевозили какие-то коробки из одних полуподвальных помещений в другие, брали накладные, расписки или честные слова, звонили Георгию Григорьевичу и мчались дальше.

Толик вышел из телефонной будки и сказал:

– Этот портфель у тебя будет, Георгий Григорьевич распорядился.

Только пузатого портфеля мне не хватало.

– Если не трудно, высади меня на трамвайном кольце.

– Трудно.

– Какой ты галантный.

– Что ты сказал?!

Толик резко свернул в какую-то подворотню.

Не имеет ли слово «галантный» какой-нибудь еще неизвестный мне смысл?

Двор окружали голые красные кирпичные стены, в одном углу лежали сваленные в кучу поломанные ящики, в другом – рваные автомобильные покрышки, а посередине отражала солнце обитая жестью дверь.

Мы выскочили из машины и стали друг против друга. Я сказал Толику, что незачем так нервничать, а Толик в ответ замахнулся на меня монтировкой. Я не поднял для защиты руки, не рванул в сторону и даже не закричал истошно – я спокойно ждал. Но Толик меня обманул – он не разъединил мои полушария, он просто пнул мне в самое дорогое и болезненное место.

Я сказал: «Ох!» – и подумал, что тоже ему сейчас как дам и, присев на корточки, завалился на правый бок.

Голубой «форд» резко сдал назад, потом вперед и шумно скрылся с места происшествия. Пузатый портфель упирался в мой затылок холодной никелированной застежкой.

Я встал, отряхнулся, зачем-то подошел к жестяной двери и крепко стукнул в нее кулаком. Глухое эхо прокатилось по дворику, я постоял и пошел к выходу. Не доходя до подворотни, я обернулся – девочка лет семи выглянула из-за жестяной двери и показала длинный розовый язык. Я нащупал в кармане парочку украденных у Георгия Григорьевича конфет:

– Хочешь конфетку?

Сейчас засмущается, потупит глазки и кивнет своей пушистой головкой.

– Иди на х… дурак.

Хорошая девочка, только бы ее никто не испортил.

***

Дверь открыла мама. Я открыл рот. Мама меня опередила:

– Вероника, к тебе молодой человек.

Могла бы и за порог пригласить.

– А, это ты… Чего?

Вот тебе и чаво!

– Мы же договорились в кино сходить.

– В кино? А какое? Ладно. Ты пока это. У нас тут беспорядок. Подожди меня во дворе – я сейчас.

Главный герой похлопал по плечу второстепенного и сказал, что у того все будет в порядке, второстепенный герой настолько воспрял духом, что невольно подумалось: его пристрелят не в конце фильма, а минут через пять-десять. Я нежно прикоснулся мизинцем к кулачку Вероники и провел им вверх-вниз, потом еще раз вверх-вниз, потом еще, потом Вероника смахнула мой мизинец раздраженным движением.

– Не мешай!

Второстепенному герою перерезали горло, а главный герой, стоя над его трупом и по-товарищески обнимая его жену, пообещал зрителям отомстить за друга. Я прижался плечом к мягкому округлому плечу Вероники и закрыл глаза.

– Отодвинься, мне жарко!

– Да я тебя почти не касаюсь, тут просто душно.

Я украдкой глянул на парочку, сидевшую тремя рядами выше и мне показалось, что паренек влез под юбку к своей подружке уже обеими руками.

Вероника вздохнула:

– Страшный фильм.

Я в знак согласия промычал и положил свою мужественную сильную ладонь на маленький пухленький кулачок Вероники. В это время парочка сзади вдруг громко и безудержно загоготала. Вероника гневно вырвала свою руку:

– Придурки!

– Да…

– Не понимаю, зачем этим идиотам ходить в кино?!

– Куда же им еще ходить.

– А?

– Да, сидели бы дома.

Главный герой сел на мощный мотоцикл и сквозь бесконечные столбики титров помчался к линии горизонта.

Я толкнул дверь и пропустил Веронику вперед. Вероника повернулась ко мне и наморщила свой беленький лобик:

– А зачем Билл сразу не сказал, что он его брат?

– Наверно, чтобы было интереснее.

– Кому?

– Нам.

– Да причем тут мы, если бы Бил сразу сказал, что он его брат, тогда Гарри, может быть, не убил бы Элен.

Странно, я уже забыл название фильма, а она помнит по именам всех персонажей – бухгалтерия.

– Сюжет в боевиках не всегда поддается логическому объяснению.

– Ой, ну с тобой только в кино ходить! Даже фильм обсудить нельзя.

***

Вероника поежилась от прохладного ветерка и пошла вперед. Я бы накинул на ее подрагивающие плечи дорогой стильный пиджак, но на мне был только старенький пуловер с маленькой дыркой на правом локте.

– Замерзла?

– Ветер холодный.

– Зайдем ко мне, чаю выпьем, согреемся?

– И не надейся.

Вероника, строго постукивая каблучками, твердо зашагала в направлении своего дома. Навстречу нам попадались одинокие прохожие, влюбленные парочки и кучки мелких хулиганов.

– Симпатичный мальчик слева был, на Сталлоне похож, правда?

– Не разглядел. Любишь Сталлоне?

– Конечно. Я вообще люблю сильных мужчин, высоких и чтобы фигура была, они такие, ты вот зря не качаешься, я бы на твоем месте обязательно занялась культуризмом.

Трицепсы – бицепсы. Надо было под пуловер затолкать спасательный жилет.

– Некоторые женщины тоже бодибилдингом занимаются.

– Женщина может быть и слабой, в ней не это главное, и вообще…

– Я не о том.

– Ты что обиделся? Не обижайся – на правду ведь не обижаются. Ты хотел чаю? Зайдем?

Если я что и хотел, но только не чаю.

– А мама?

– А что мама, чаю, что ли, жалко?

***

– Здрасьте.

– Здравствуй.

Коридорчик, комнатка, диван, в углу телевизор, в телевизоре мужчина в белой каске говорит, что у него проблемы с трубами и что будь у него всегда и вовремя трубы, он бы… Щелк. Мужчина превратился в светящуюся точку, но и она быстро погасла.

– Присаживайтесь, как вас зовут?

– Виктор.

– Виктор?

– Да, Витя.

– А вы где работаете?

Где? Я уже говорил, что я летчик-полярник, или нет, не полярник, но что-то в этом роде.

– Я сейчас в отпуске и, наверно, после отпуска уволюсь, меня здесь звали, там у меня товарищ работает, он уже начальник, так что, наверно, я сюда перейду, а то сколько можно мотаться, хотя, конечно, и там свои плюсы, но ведь надо уже и о будущем подумать, нельзя же всю жизнь мотаться, правда?

Уф!

– Я что-то не совсем поняла, где вы работаете.

– Да геологом, мама, я же тебе говорила.

Конечно же, геологом – спасибо, родная.

– О, это, наверно, такая интересная работа и платят там хорошо. А что вы ищете?

– В смысле?

– Ну, какие полезные ископаемые?

Подкованная тетенька, чтобы ей такое брякнуть.

– Марганциты.

Хорошо брякнул, сейчас достанет подшивку журнала «Знание – сила» и ткнет своим указательным пальчиком в раздел геологии.

– А что это такое?

Идиот, не мог сказать, что нефть, газ или какой-нибудь алюминий.

– Это такая группа минералов. Их потом это… В общем, очень ценная руда, ее нигде в мире нет, только у нас и в Австралии, больше нигде нет, очень ценная вещь.

– А как у вас с обеспечением, наверно, выдают спецобмундирование?

– Да, в основном канадское.

– А заработки приличные?

– Так трудно сказать, раз на раз не приходится, в целом хватает, но хотелось бы и побольше.

Я устал. Я взял печеньку и съел, потом еще одну, потом еще. В уголках моих губ застряли крошки, а почему бы Веронику ни попросить собрать их кончиком своего розового язычка?

– Витя, а ты далеко живешь?

Вот так-то.

– Нет, не очень.

– Заходи к нам еще, мы тебя не гоним, но нам завтра рано вставать, так что…

– Конечно, конечно. Спасибо за чай, до свидания. До свидания, Вероника.

– Пока.

Тяжелая дверь мягко вошла в косяки, солидно задвинулись замки, дверная цепочка легкомысленно звякнула.

***

Было свежо, ветерок чихал мне в лицо меленьким дождичком, вдалеке играла гармошка, и несколько загулявших голосов тянули песню про шумный камыш. Я запрокинул голову: звезд не было, только луна расплывчато мутнела в пелене туч. Немного резануло в паху – если стану импотентом, то выколю на мошонке: «Толик, я тебя никогда не забуду!» Тихо прошмыгнул кот, две бумажки наперегонки летели в огромную лужу. Прямая дорога сквозь темные подворотни, окружная – хорошо освещена. Фонари. Их желтый свет искривляет пространство, меняет цвета, предметы, лица – люди не узнают друг друга, матери проходят мимо лежащих в канаве пьяных сыновей, отцы не различают насилуемых дочек, стены строят рожи, асфальт хохочет, щербато обнажая канализационные колодцы, – не опускайте туда ногу, лучше лягте на добрую скамейку, поднимите воротник старенького плаща и закройте глаза или идите дальше, но не бросайте мусор в переполненные урны, лучше в черную траву, а окурки надо щелчком выстреливать в неровности тротуара, тогда красный огонек разлетится на десятки маленьких огоньков, а окурок потом подберет, ну, например, Анечка.

Анечка сидела на ступеньках перед моей дверью и курила вонючую папиросу «Беломорканал».

– Ну ты и ходишь.

– Меня ждешь?

– Нет, соседа.

– А, ну он, кажется, уехал, так что…

Анечка сплюнула, зыркнула и спустилась на ступеньку вниз. Ну и шла бы себе. Я взял ее за руку.

– Ладно, заходи. Ты что дома совсем не ночуешь?

– Иногда ночую.

Только не надо мне рассказывать про многодетную пьющую мать, многосудимого пьющего отчима, голодных и чумазых братишек и сестренок.

Я сказал Анечке, что пить не будем, она сказала: как хочешь. Я сказал Анечке, что спать с ней не буду, она пожала плечами. Я сказал Анечке, что она сейчас примет ванну, она стала медленно раздеваться. Я спросил Анечку, что, может быть, она хочет есть. Анечка кивнула головой. Я пожарил пять яиц, которые давно ненавижу так же, как сосиски с промышленными пельменями, и мы быстро их съели, промокая мягкой булочкой растекшиеся желтки.

Ванна быстро наполнилась водой. Я оценил указательным пальцем температуру и позвал Анечку:

– Иди мойся. Мыло, шампунь найдешь, в тазике можешь постирать свои вещи.

Я вымыл посуду, вытер стол, с грохотом вытащил из кладовки раскладушку, расправил ее и прилег на диван.

Я слышал, как Анечка выключила воду, слышал, как она заплескалась, потом затихла, потом опять заплескалась, затихла, шумно встала, шумно села, тихо, долго тихо, слишком долго тихо, уж слишком долго тихо – проклятие!

Я открыл дверь в ванную комнату, под водой с открытыми глазами лежала Анечка. Я испугался, я так испугался, что у меня заломило затылок и заныло сердце. Анечка, слегка меня окатив, шумно вынырнула, вздохнула и улыбнулась.

– Ну ты даешь! Не надоело барахтаться?

– Нет, я люблю горячую воду.

Анечка задела мою руку мокрым плечиком. Я наклонился и зачем-то поцеловал ее торчащую ключицу. Потом, потом в носках, майке, штанах я барахтался в ванной вместе с Анечкой. Потом я разорвал мокрую майку. Потом мои штаны заклинило где-то на коленях. А потом был дельфинарий во время гона.

***

Я вытаскивал из кармана мокрые комочки бумажных рублей, нежно расправлял их и за краешек прицеплял деревянной прищепкой к бельевой веревке.

– Интересно, высохнут они до утра?

– Не высохнут. Мне на раскладушку ложиться?

Я ворочался на диване, Анечка скрипела на раскладушке. Анечка перестала скрипеть, а я нырнул в темноту и был там, пока не услышал:

– Эй, вставай! На работу опоздаешь!

– Чего?!

Анечка лежала по правую руку от меня и сладко потягивалась.

– Я в отпуске, я уже десять раз говорил, что я в отпуске, и вообще, перехожу в управление, пусть сами ищут за такую зарплату свой антрацит. Ты извини, скоро родственники приедут, да и вообще.

Анечка скривила губы, молча встала, включила утюг, погладила свои вещички, оделась, и выскользнула из моей квартиры. Тягучая тишина повисла в моей маленькой комнатке, стало жалко Анечку, себя, Веронику, мать Вероники, Георгия Григорьевича, Толика и все прогрессивное и непрогрессивное человечество. Был бы с похмелья, пустил бы, непременно, слезу.

***

Интересно, а что лежит в пузатом портфеле?

Я оттянул круглую железную пампушку вниз, но замок не открылся, видимо, его заботливо закрыли на ключик. Пришлось залезть в кладовку, выудить из хлама стальную проволоку, выгнуть с помощью пассатижей из нее крючок и, ловко покрутив в замочной скважине, расстегнуть портфель. В портфеле были: какие-то бланки, договор долевого участия, бутылка шампанского, коробка конфет, пачка презервативов и завернутый в белую тряпочку пистолет ТТ с запасной обоймой.

«Пусть пока у тебя побудет». – Спасибо, Георгий Григорьевич. Что там у нас за незаконное хранение оружия? Сейчас позвоню ему и скажу, какой он козел.

– Алло, Георгий Григорьевич?

– Да.

– Это Виктор. Мне что с портфелем-то делать?

– Каким портфелем? А, ну пусть пока у тебя побудет – это там, в общем, потом заберем.

– Понятно. Я сегодня, наверно, не смогу подойти – что-то приболел, ладно?

– Ладно. С Толиком поладили?

– Да, отличный парень, он футболом не увлекался?

– Каким футболом? Ладно, мне некогда, давай выздоравливай, выпей водки с перцем, сходи в баню, и все пройдет.

***

Я заскучал и решил поиграть сам с собой в шахматы. Сначала я болел за белых, которыми играл Гарри Каспаров, и, честно говоря, подыгрывал им, но, когда они вдруг стали проигрывать, стал болеть за черных, которыми играл Анатолий Карпов, потом Каспаров провернул хитрую комбинацию, и пришлось болеть опять за него, но хитроумный Карпов выиграл качество, и я по-товарищески пожал ему руку, потом в скучном эндшпеле у Каспарова образовалась проходная пешка, и я украдкой подмигнул бакинскому армянину, но подошедший вдруг Вишванатан Ананд сказал, что у белых и черных просрочено время, и смел фигурки широким белым рукавом своей длинной до, самых колен, рубахи.

***

В продовольственном магазине ко мне подошла бабушка и сказала:

– Сейчас подвезут свежую ливерную колбасу и бройлерных куриц.

– А что лучше: колбаса или курица?

– Конечно курица, из нее можно бульон сварить, можно пожарить, а из колбасы что – ничего.

Но подошла другая бабушка и сказала:

– Это смотря для кого, вот я, например, больше колбасу люблю, ее можно сразу порезать и есть, можно бутерброд сделать, можно с яйцами пожарить, а бройлерные курицы – это же химия одна!

– А в твоей колбасе, думаешь, лучше, туда, знаешь, чего только не напихают – ей можно тараканов травить.

– У меня, к твоему сведению, нет тараканов, у меня все чисто, и если в своем свинарнике ты их развела, то мне не указывай!

– Я развела?! Да у тебя самой дочка шлюха и сама ты шлюха и все вы шлюхи!

– А вот за шлюху я тебя посажу на пятнадцать суток в тюрьму, и ты там сдохнешь, деревня неумытая!

Пока я поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, вокруг собралась толпа из любопытствующих лиц.

– Гражданин, уведите свою бабулю домой – здесь магазин, а не государственная дума.

Остроумная пухленькая продавщица обращалась ко мне.

– А какая именно из бабуль является моей?

Пухленькая продавщица быстро догадалась, что я или пьян в стельку, или тоже перепутал заведения, поэтому отвела от меня синеву своего взора, втолкнулась между бабулями и вежливо предложила им заткнуться.

Я купил хрустящую булочку, желтый, пахучий, с большими дырками кусок сыра и удивился, что меня почти не обсчитали. На радостях, сложив продукты в холодильник, пошел к Веронике, которая, открыв мне дверь, сказала, что это опять я, потом предложила подождать на улице, потом вышла, и мы тихонечко пошли в маленький парк с маленьким прудиком, в котором плавали утки, полиэтиленовые пакеты, окурки и ярко красный мячик.

– А я с мамой поссорилась, давай посидим на скамейке.

– Давай, а что случилось?

– Да так, не хочу рассказывать.

Я взял ладошку Вероники, погладил ее, перевернул, провел ноготком по какой-то линии и сказал, что Веронику ждет долгая, счастливая жизнь, у нее будет два мужа и трое детей, но вот здесь, то есть примерно в теперешнем возрасте ее ждет страстная любовь. Я поцеловал Вероникину ладошку, а она мне сказала:

– Врешь ты все.

– Ну и что.

– А я себе кофточку связала, такая симпатичная, вот здесь я сделала валик, такие плечики, а резинку вязала совсем просто, обычно же вот так вяжут, а я взяла и сделала как написано в предпоследнем номере «Бурды», и знаешь, так хорошо получилось, я теперь всегда буду так резинку вязать, жалко мне нитки немного не хватило, а то бы еще связала такие штучки, ну, наверно, видел сейчас ходят?

– А ты чем вяжешь: спицами или крючком?

Вероника очень внимательно на меня посмотрела, наверно, поразившись моей осведомленности в рукодельном искусстве, и спросила:

– Ты дурак, что ли?

Я растерянно развел руки.

– Ты не пьяный случайно?

Я неуверенно помотал головой.

– Пойдем, проводи меня домой, что ты какой-то странный сегодня.

***

Я спросил у Георгия Григорьевича, что мне делать с портфелем. Георгий Григорьевич задумался и сказал:

– Представляешь, Светка-зараза застукала с Жанкой-сучкой.

Я неискренне посочувствовал Георгию Григорьевичу, невнятно посоветовал что-нибудь наврать Светке и что-нибудь подарить Жанке. Георгий Григорьевич налил в тяжелый стакан виски, бросил туда пригоршню льда, отхлебнул, поперхнулся и сильно закашлялся:

– Не в то горло пошла.

Я предложил постучать ему по спине, но Георгий Григорьевич уже звонил по телефону:

– Ладно, Витек, иди – у меня дел по горло. Привет, Светик! Ну что ты материшься – это же недоразумение…

Я вышел на улицу, мимо меня за вырвавшимся на свободу бумажным змеем пронеслась толпа орущих мальчишек.

***

Невзрачный, но строгий гражданин настойчиво давил на кнопку моего звонка, рядом с ним стояла Анечка с сигаретой и пускала в его сторону сизые бублики. Я отстранил обоих, открыл дверь, а потом пропустил в свой пыльный коридор.

– Горэнерго. Счетчик в порядке? Табуреточка не найдется?

Я принес табуретку, гражданин на нее забрался и стал проверять целостность пломб на счетчике.

– Вроде бы в порядке. Но очень пыльно. Скажите своей молодой жене, чтобы почаще делала влажную уборку.

Анечка усмехнулась и пустила сизый бублик в направлении счетчика.

– А вдруг ее током ударит?

– Так соблюдайте правила техники безопасности.

Гражданин ушел, а Анечка сказала, что сегодня по амнистии освободился ее отчим, и они с ее матерью празднуют его возвращение. Я пожарил пять яиц.

***

Я вышел на балкон за глотком свежего вечернего воздуха. Из соседнего окна ко мне приплыл скрипучий голос:

– Хороший денек сегодня.

– Да, замечательный.

– Обычно в это время дожди идут.

– Да, кажется.

– Уверяю вас. Вот у меня был случай…

– Извините, чайник кипит.

Я прошел на кухню и поставил чайник на огонь.

***

– Привет.

– Привет. Ты что, каждый день будешь приходить?

– Ну, нет, почему каждый день?

Мы гуляли по тротуару, потом я предложил Веронике шампанское и мороженое с шоколадом. Вероника неожиданно легко согласилась, и я привел ее к себе домой.

– Тебе надо сменить обои, покрыть пол ДВП, вымыть окна и купить новую мебель.

Я разложил мороженое в красивые вазочки, посыпал сверху тертым шоколадом, беззвучно открыл шампанское и разлил в бокалы.

– А я люблю, когда пробка вылетает.

Не успел я завернуть какой-нибудь трепетный тост, как Вероника уже выпила и принялась резво поедать мороженое.

Я налил еще шампанского, но Вероника вдруг замотала головой:

– Я больше не буду.

Вероника молча доела мороженое, взяла бокал с вазочкой, отнесла к раковине и вымыла их под струей горячей воды.

– Мне домой пора.

Дорогой я посвистывал, а Вероника мурлыкала.

***

Анечка затушила бычок и бросила в банку из-под сметаны, я пожарил пять яиц.

***

В шесть часов утра я сбросил с головы подушку и вышел на улицу. Было холодно и совсем безлюдно. Я зашагал. Около дома фонари не горели. Дверь скрипнула. Я быстро взбежал по серым ступенькам. Я прижал ладонь правой руки к упругой гладкой поверхности дерматина, потом прислонился к нему лбом и заглянул в глазок – там было темно. Я закрыл глаза и уснул. Мне приснилось, что я оторвал кусочек дерматина, попробовал его на вкус и пошел домой кратчайшей дорогой через тихую аллею. Около дома, натягивая поводок, ко мне близко подошел молодой глупый дог и радостно понюхал. Я улыбнулся красивой молодой женщине:

– Неспокойные времена?

Женщина не улыбнулась:

– Да, неспокойные. Пойдем, Лорд.

Лорд лизнул мне руку.

– Такой горло не перекусит, еще и хвостиком повиляет.

Красивая хозяйка дернула поводок и молча пошла дальше.

Проезжавший вдалеке троллейбус вдруг разбросал в стороны свои дуги, и несколько самых первых пассажиров стали грустно смотреть, как немолодая женщина в оранжевом жилете пытается поставить их на место.

***

На улице было холодно. Георгий Григорьевич сказал:

– Что там, на улице опять прохладно?

– Да, прохладно.

– Выпьешь?

– Нет, не буду, что-то не хочется – настроения нет.

Георгий Григорьевич налил в две рюмки водки и одну протянул мне:

– Держи, сразу настроение и появится.

Я взял рюмку, выпил, поднял на вилке самый большой из двух крепких, ядреных огурцов и весь его съел.

– Ну ты молотишь! Закуски-то больше нет.

Пошел ты!

– Я не знал.

– Эх, Витек, Витек… Хороший ты парень, но далеко не пойдешь.

***

– У тебя отпуск когда заканчивается?

Отпуск?! Ах, да.

– Скоро.

– Вместо того чтобы мотаться по улицам, съездил бы куда-нибудь по путевке, отдохнул бы, позагорал, встретил хорошую девушку, женился, детей завели бы.

– Как-то уж больно резво.

– А что резво-то? Тебе сколько лет – давно пора остепениться.

– Ну, положим, у меня еще есть время.

– Ну ладно, Вить, с тобой хорошо, но мне домой надо, не провожай меня. Пока.

Вероника очень медленно побежала, выкидывая ноги куда-то в бок. Такой аллюр больше слабенькой троечки по физкультуре не потянет. Но когда эти физруки ставили анемичным отличницам тройки?

***

В замочной скважине торчала записка. Толик накарябал мое имя с маленькой буквы и сообщил, что завтра к девяти часам утра необходимо отвезти пузатый портфель в Михайловку Лене Коромыслову и не забыть взять у его жены Любки луковицы гладиолусов для Светки и трехлитровую банку соленых огурцов для Жанки. Я завел будильник, поставил стрелку на шесть часов и придвинул тумбочку поближе к дивану.

***

– Кто там?

– Это я, Виктор, Вероника дома?

– Вероники нет и не будет, потому что она выходит замуж за бравого, но почти всегда немного выпимшего офицера средств ПВО.

***

Аня выглянула в открытое окно «форда» цвета голубой металлик, глубоко затянулась и пустила сизый бублик в сторону строгого регулировщика. Регулировщик ловко поймал бублик своей зебропалкой и ожесточенно завертел его перед собой.

***

Я постелил на полу белое кухонное полотенце, разобрал на нем пистолет, собрал его, вставил обойму, перезарядил, вогнав патрон в ствол, потом медленно поднял подрагивающей рукой и плавно нажал на спусковой крючок.

Маленькие и большие шестеренки, упругие пружинки и быстрые колесики заскакали по всем стенам и углам моей комнаты, только часовая и минутная стрелки полетели в направлении упавшей на бок цифры восемь.

2003 г.

Душэмбе, или Клюквенный чупа-чупс

– Алло, редакция «Заливные луга»?

Зажал большим пальцем микрофон и тяжело прохрипел:

– Нет, издательство «Разливное пиво», – отпустил палец и снова тяжело прохрипел: – слушаю вас.

– Оперативки сегодня не будет.

– Замечательно, или нет – плохо, в смысле спасибо за информацию.

Разливное пиво… Холодненькое…

Медленно развернул яркий фантик чупа-чупса, который стянул у падчерицы Ксюши перед уходом на работу и вялой рукой сунул липкий шарик в пересохший рот.

Нефильтрованное, пшеничное… Легкая мутноватость… Аккуратная шапочка белой пены… Не очень высокая, чтобы губы без труда проникли сквозь нее к прохладной жидкости, и все это в запотевшем пол… нет, лучше литровом, высоком бокале из тонкого стекла. Ну что за дрянь на палочке сосут наши дети!

Неуклюже выпинул из-под рабочего стола пустую пластмассовую урну и выплюнул в нее приторную сладость. Шарик плотно приземлился на дно, урна срезонировала, раздался громкий звук, похожий…

Похожий… На звук удара в челюсть. Да, именно удара в челюсть в старом, добром двухсерийном индийском фильме из далекого социалистического прошлого с сериями по 25 копеек за штуку. «Зита и Гита», «Любовь и ненависть», «Месть и закон»… «Преступление и наказание», «Война и мир», «Отцы и дети»… Наверное, пора за работу.

Тяжело посмотрел на правый край стола, заваленный циркулярами, предписаниями и запросами. Так же тяжело посмотрел на левый край, заваленный рукописями и письмами. Остановил взгляд на перекидном календаре, лежащем между приглашением на юбилей детско-спортивной школы баскетбольного мастерства и грозным факсом с настоятельной просьбой опубликовать коллективную стихотворную подборку членов общества кактусоводов. Календарь показывал большую черную цифру 29, под которой по-русски было написано «февраль» и «понедельник», а по-башкирски – «февраль» и «душэмбе».

Душэмбе… Кишлак Дюшамбе, город Сталинабад, а когда разрешили пинать дохлого льва, снова «Понедельник», слегка не попавший в прошлую транскрипцию – Душанбе. Теперь вот живут в далекой столице Таджикистана тысячи смуглых людей, день и ночь, без перерыва на обед постоянно находясь в самом тяжелом дне недели. И ничего, работают, детей рожают, убивают друг друга время от времени, снова детей рожают, шаурму едят, лепешки жуют, чай зеленый пьют, пиво опять же холодненькое, нефильтрованное в запотевших высоких бокалах из тонкого… тьфу!

Потянулся к толстой папке на левом краю стола, с трудом приподнял пудовую рукопись, прочел заголовок: «Чернозем. Эпос» и тут же, не удержав в ослабевших после вчерашнего юбилея пальцах, выронил ее из рук. Одновременно со шлепком приземлившегося на пол «чернозема» в дверь уверенно стукнули кулаком и тут же зашли.

– Здравствуйте! Можно побеспокоить? – утвердительно спросил уверенный в себе, крепко сбитый, коротко стриженный человек лет сорока пяти, в коротком пальто нараспашку, с, возможно, настоящим «Ролексом» на левой руке и с папочкой, возможно из настоящей кожи, в правой.

А вот и автор с утреца пожаловал. Парфюмом-то как несет! Не стошнило бы от шанели номер шестьдесят шесть. Папочка тонюсенькая, накатал, наверное, стишок про рассвет на нефтепромысле или рассказик про несчастную любовь брокера Сигизмунда к дилеру Рудольфу.

– Здравствуйте, присаживайтесь, – чуть приподнялся, махнул рукой в сторону стула, заваленного журналами, и без усилий соврал: – Только у меня буквально минута свободная, надо ехать в министерство на очень важное совещание.

Не успел демонстративно открыть портфель у себя на коленях, чтобы бросить туда первые попавшиеся бумаги, как в дверь заглянула секретарь Тоня:

– Гыр Грыч! Звонили из министерства, оперативки сегодня не будет.

– Да знаю! – отмахнулся, но тут же опомнился и исправился: – Неужели отменили? Придется ехать в Союз писателей на заседание похоронной комиссии, – выложил из портфеля первые попавшиеся бумаги, положил вторые попавшиеся и, забарабанив пальцами по портфелю, тут же строго и нетерпеливо обратился к коротко стриженному автору: – Внимательно вас слушаю.

– Суть такова. Мне нужна ваша помощь.

Вежливо поднял левую бровь, изображая неподдельное внимание. Сейчас скажет: «Я вот тут написал замечательный рассказ, жене, подругам жены, женам друзей и теще Клавдии Леопольдовне он очень понравился – плакали все. Но мне необходимо услышать вердикт профессионального литератора…»

Стриженый, прервав мои мысли, продолжил:

– Предлагаю вам сотрудничество.

Стриженый положил кожаную папочку на стол, расстегнул ее, сунул туда руку и стал из нее что-то вытягивать.

Легкая паника проникла в сознание.

А вдруг сетевой маркетинг: «Корова за полушку плюс доставка до дома за отдельную плату» или финансовая пирамида: «Удача не за горами», не исключен и Гринпис: «Спасем вымирающий вид заполярного гнуса»?

Но стриженый вдруг вынул замусоленную книжицу «Горобьевый день».

– Это ваша повесть?

От неожиданности чуть не отрекся от своего опуса.

– Ну это не совсем повесть, тут, как бы э-э… Да, это моя вещица.

– Так вот, я в вашей повести ничего не понял.

Еще один идиот!

– Там есть комментарий, – робко заступился сам за себя.

– Это не имеет значения, то есть это я не имею никакого значения. Ваша повесть понравилась Арслану Арслановичу.

Кем бы ни был Арслан Арсланович, человек, похоже, приятный во всех отношениях.

– И?

– Арслан Арсланович хотел бы, чтобы именно вы написали книгу о его жизненном пути.

Вот и счастье привалило!

– От простого деревенского паренька из колхоза «Лампочка Ильича» до директора районной теплоэлектроцентрали?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.