Кэтрин Мэй
Зима не будет вечной: искусство восстановления после ударов судьбы

Copyright © Katherine May 2020

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Малышева А., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Вот над землей с веснушками проталин
Грачи кричат и видят с высоты
Верхушки вяза, нежной, как цветы,
То, что пока внизу мы не узнали:
Зима прошла, и холод нас оставил.

Эдвард Томас, «Оттепель»[1]

Сентябрь

Бабье лето

Бывает, что зима выдается очень солнечной. Вот и эта началась ослепительно-безоблачным сентябрьским днем за неделю до моего сорокалетия. Мы отмечали его с друзьями на фолкстонском[2] пляже, врезающемся в Ла-Манш, словно пытающемся дотянуться до Франции. Это было начало двухнедельного кутежа с шумными обедами и дружескими попойками. Я надеялась, что так мне удастся избежать необходимости закатывать один большой праздник, будет легче шагнуть в новую пору моей жизни. Теперь снимки, сделанные в тот день, кажутся мне абсурдными. Словно предчувствуя грядущие перемены, я запечатлела приморский городок, купающийся в лучах теплого сентябрьского солнышка. И прачечную со старинной вывеской, мимо которой мы случайно прошли по пути от стоянки до пляжа. И пляжные зонтики на бетонных опорах, выстроившиеся вдоль побережья. И наших ребятишек, прыгающих, взявшись за руки, через береговую линию – прямо в невозможно синее море. И ванночку с мороженым со вкусом «цыганского торта»[3], которое я уплетала, пока они играли. Но нет фотографий моего мужа – Х. В самом этом факте нет ничего удивительного: я без остановки снимала своего сына, Берта, и море. Но удивительно то, что эта фотолакуна продолжалась ровно два дня и закончилась с фотографией Х. на больничной койке с вымученной улыбкой на лице.

Уже на этом райском пляже Х. стал жаловаться на самочувствие. Я не придала этому особого значения: когда в семье есть маленький ребенок, нужно постоянно быть готовым к очередной атаке паразитов, вызывающих боль в горле, сыпь, заложенность носа и резь в желудке. Х. и сам не слишком паниковал. Но после обеда, когда ему кусок в горло не лез, мы отправились на игровую площадку на вершине утеса. Х. на некоторое время скрылся. Я сфотографировала Берта в песочнице – к его плавкам, словно хвост, прицепились водоросли. Вернувшись, Х. признался, что его вырвало. «О нет!» – помню, вскричала я, стараясь вложить в голос как можно больше сочувствующих ноток, но внутренне испытывая досаду. Теперь ему придется уехать домой и лечь спать. Х. держался за живот, но вид у него, учитывая обстоятельства, был не слишком обеспокоенный. Я совсем не торопилась уезжать, и, наверное, это было заметно, потому что я отчетливо помню свое потрясение, когда один из наших друзей – из тех, с кем мы дружили еще со школы, – тронув меня за плечо, сказал: «Кэтрин, кажется, Х. совсем плохо». «Правда? – спросила я. – Ты и правда так думаешь?» Обернувшись, я увидела лицо Х., искаженное гримасой, с выступившей на лбу испариной. «Пойду за машиной», – сказала я. Даже к тому моменту, как мы приехали домой, я все еще отказывалась верить в то, что это не обычный норовирус. Х. лег в постель, а я попыталась чем-то занять Берта, которого так внезапно лишили веселья на пляже. Но спустя пару часов Х. позвал меня – спальня была на втором этаже, – и я увидела, что он одевается. «Кажется, мне нужно в больницу», – сказал он. От удивления я рассмеялась.

Х. сидел на пластмассовом стуле в приемной, с катетером в руке, и вид у него был совершенно несчастный.

Рядом с ним ждали своей очереди игроки в регби со сломанными пальцами, пьяницы с избитыми лицами, старики в инвалидных колясках, которых сиделки отказывались везти обратно в дома престарелых. Я оставила Берта на соседей, пообещав вернуться через пару часов, но вскоре написала сообщение с просьбой присмотреть за ним до утра. Домой я уехала уже за полночь, а Х. так и не определили в палату.

В ту ночь я не могла сомкнуть глаз. Вернувшись в больницу на другое утро, я обнаружила, что дела у Х. совсем плохи: его лихорадило, и он был совершенно потерян. За ночь боль усилилась, но самый пиковый момент пришелся на пересменок, и ему даже не дали обезболивающего. А потом у него лопнул аппендикс. Он почувствовал это и закричал, но в ответ дежурная сестра лишь отчитала его за грубость и паникерство. Тут пришлось вмешаться его соседу по койке. «Бросили его, беднягу, в ужасном состоянии», – посетовал он из-за ширмы.

Казалось, никто и не собирается делать ему операцию. Х. испугался. Мне тоже стало страшно, словно в мое отсутствие произошло что-то ужасное и непоправимое. А ситуация меж тем продолжала ухудшаться: врачи и медсестры сновали вокруг как ни в чем не бывало, как будто это нормально, когда у тебя внутри взрываются органы, – лежи и не дергайся. Внезапно я ощутила прилив ярости, а вместе с ней – страх, что могу его потерять. Было совершенно очевидно, что у его постели должен быть кто-то, кто смог бы его защитить. Что я и сделала. Я сидела рядом, наплевав на приемные часы, и, когда его боль стала совсем невыносимой, начала ходить по пятам за дежурной сестрой до тех пор, пока та не обратила на нас внимание. Обычно я стесняюсь даже пиццу заказывать самостоятельно, но тут было совсем другое дело.

Это было самое настоящее противостояние: либо я, либо они. Страдания и боль моего мужа против их жесткого графика. И я не собиралась сдаваться.

В тот вечер я уехала домой в девять часов и каждый час звонила, пока не убедилась, что он наконец лежит на операционном столе. Мне было все равно, что я не даю им покоя. Добившись своего, я легла в постель, но не могла уснуть, пока мне не сообщили, что операция прошла успешно и он снова в палате. Хотя и после этого сон не приходил. В такие моменты, засыпая, как будто проваливаешься в черную бездну – лишь для того, чтобы потом рывком проснуться, судорожно озираясь в темноте, как будто силясь разглядеть что-то потустороннее. Но со мной были лишь мои страхи: невыносимая мысль о том, что ему больно, и боязнь остаться одной, без него.

Всю неделю я отвозила ребенка в школу, затем мчалась в больницу и не отходила от его постели, пока не наступало время забирать сына. Я слушала, как хирург рассказывает об уровне заражения его крови, и испытывала нечто вроде священного трепета. Я была рядом и не находила себе места, когда у Х. никак не спадала температура, а уровень кислорода в крови никак не восстанавливался до нормальной отметки. Вместе с ним я медленно ходила по палате, а потом смотрела, как он засыпает, иногда буквально посреди фразы. Я переодевала его в чистое и приносила еду – понемногу. Я старалась успокоить Берта, испуганно смотрящего на отца в паутине проводков, капельниц и датчиков. Внезапно посреди этой катастрофы словно образовалось параллельное пространство, сотканное из часов, проведенных за рулем машины по дороге из дома в больницу и из больницы домой. Из бесконечного бдения у постели Х., пока он спал. Из ожиданий в буфете, пока происходила смена медсестер.

Дни мои были одновременно напряженными и заторможенными: казалось, что меня разрывают в разные стороны, что я должна быть постоянно начеку, что я не имею права на сон и отдых, но сама я была как в тумане, всюду чувствовала себя лишней и нигда не находила себе места.

Я постоянно озиралась по сторонам, не понимая, что делать дальше, разум силился дать хоть какое-то определение происходящему, оценить ситуацию. В этом новом, образовавшемся пространстве стало совершенно ясно, что вот-вот случится неизбежное. Странный и невероятно сильный ураган уже ворвался в мою жизнь, и теперь я переживала лишь очередной его этап. Всего неделю назад я написала заявление об увольнении (тогда я преподавала в университете), надеясь начать новую, лучшую жизнь, вдали от постоянного стресса и шума современной университетской среды. Теперь же мне пришлось взять отпуск по семейным обстоятельствам в самые горячие недели начала семестра. Вне всякого сомнения, я рисковала и испытывала терпение руководства, но никто другой не смог бы разрулить сложившуюся ситуацию. Вдобавок только что вышла моя первая книга, над которой я работала целых шесть лет, а вскоре предстояло сдавать новую рукопись. Сын только-только вернулся в школу после длинных летних каникул, и я по-матерински беспокоилась о том, как у него пройдет процесс адаптации. Перемены шли полным ходом, а меня неотступно преследовала мысль о смертности и непостоянстве всего сущего. Эта мысль не постучалась робко в мою дверь, но вышибла ее пинком ноги, как некая жестокая и бесцеремонная сила.

Свой тридцатый день рождения я умудрилась отметить на поминках.

Все началось с того, что мы с подругой договорились посидеть в пабе. Когда же я вошла туда, то обнаружила, что почти весь зал был забронирован для поминок после ирландских похорон. Все вокруг было в черном, а в углу две женщины играли на скрипках и пели народные ирландские песни. Разумеется, мне следовало развернуться и уйти – но я боялась, что подруга меня не найдет, да к тому же шел дождь. Сейчас я просто незаметно сяду у самой двери, подумала я. Хотя на самом деле не знаю, о чем я думала. Любой благоразумный человек на моем месте ушел бы и написал подруге сообщение. Но я осталась, и, наверное, в некотором смысле мне повезло. Этот предвестник смерти как бы ознаменовал окончание беззаботной юности.

Появление подруги, однако, усугубило ситуацию: она была удивительно похожа на одну из участниц группы, к тому моменту покинувшую сцену. Казалось, это сходство заметила не только я, но и родственники покойного: они приняли ее за исчезнувшую скрипачку и стали наперебой обнимать, пожимать руку и всячески уговаривать остаться и выпить вместе с ними. Подруга, не имевшая ни малейшего понятия о том, что происходит, и решившая (как она призналась мне позже), что это просто проявление ирландского гостеприимства, согласилась и даже умудрилась отвечать на восторженные вопросы о собственном музыкальном таланте – с кажущейся скромностью, а на самом деле попросту его отрицая. Сбежать ей удалось лишь благодаря тому, что у нас при себе были билеты в театр как неопровержимое доказательство того, что нам пора в другое место. Весь этот эпизод напоминал самый настоящий фарс в стиле шекспировских пьес. Он был словно срежиссирован специально для меня. Однако, вспоминая об этом происшествии, я чувствую скорее облегчение.

Свой сороковой день рождения я в конце концов встретила с только что выписавшимся из больницы Х., отменив все прочие празднования. В десять вечера Берт позвал меня на второй этаж, и его без предупреждения вырвало прямо на меня. Остаток ночи прошел относительно спокойно – хотя это было и не важно, ведь я уже привыкла бодрствовать.

Определенно, в нашей жизни уже произошел некий сдвиг. В канве повседневности существуют бреши, иногда они разверзаются, и ты проваливаешься в другое место. В этом месте время течет иначе, чем в привычном нам измерении. Это пространство населено призраками, невидимыми и лишь едва уловимыми в нашем мире. События там происходят с неким запозданием, и к этому ритму никак не получается адаптироваться. Быть может, я уже давно стояла на пороге в другое измерение, не решаясь переступить его. Теперь же я провалилась в эту дыру, как пыль меж половицами. И с удивлением обнаружила, что чувствую себя там как дома.

Зима наступила.

* * *

Все мы рано или поздно переживаем период зимовки. Для кого-то он и вовсе длится бесконечно. Это холодная пора жизни, когда ты будто бы отрезан от внешнего мира. Когда тебе кажется, что все тебя отвергли, забыли о тебе, ты вдруг превратился в изгоя и никак не можешь сделать шаг вперед. Причиной тому может стать болезнь или особое событие, такое как тяжелая утрата или рождение ребенка. Иногда подобное происходит вследствие унижения или ошибки. Быть может, вы находитесь в процессе перехода, провалившись в брешь меж двух миров. Иногда зимовка протекает медленно, сопровождая затяжные проводы отживших отношений, постепенное накапливание обязанностей по уходу за стареющими родителями, потерю уверенности в себе. А порой она наступает внезапно – например, когда обнаруживаешь, что твои навыки устарели. Компания, в которой ты работал, обанкротилась. А любимый человек влюбился в кого-то другого.

Как бы то ни было, зимовка всегда происходит против нашей воли и сопровождается одиночеством и пронзительной болью.

И все же процесс этот неизбежен. Порой нам кажется, что чья-то жизнь похожа на рай, а наша вина лишь в том, что нам не удалось добиться того же. Мы мечтаем о теплых краях, озаренных солнцем, о бесконечном и неизменном лете. Но в реальности жизнь совсем не такая. С эмоциональной точки зрения нам гораздо привычнее знойное лето и хмурая зима с резким падением температуры, свет и тьма. Даже если в силу каких-то фантастических обстоятельств и невероятного везения мы получили бы полный контроль над собственным здоровьем и благополучием на веки вечные, избежать зимы не удалось бы. Наши родители однажды постареют и умрут. Друзья могут предать, а нам самим рано или поздно придется столкнуться с превратностями судьбы. В какой-то момент мы утратим контроль над ситуацией и в нашу жизнь неслышно прокрадется зима.

Сама я познала искусство зимовать еще в юности. Как и многие девочки моего возраста с неподтвержденным диагнозом аутизма, я провела детство в условиях постоянного холода. В семнадцать лет меня охватила волна депрессии – такой силы, что я несколько месяцев не могла пошевелиться и была уверена, что не переживу ее. Более того, я была убеждена, что и не хочу этого. Зима отрезала меня от мира, обнажив кровоточащую рану. И в этом белом безмолвии мне внезапно открылась новая сторона меня самой. С легким чувством вины я принялась за создание принципиально иного имиджа. Этот новый человек иногда мог быть грубым и не всегда поступал правильно, потому что глупое большое сердце не приносило ничего, кроме боли. И в то же время этот человек заслужил место в мире – потому что теперь ему было что отдать.

Много лет я твердила всем, кто готов был слушать: «В семнадцать лет произошел первый срыв». Большинство при этих словах смущались, но были и те, кто с благодарностью находил в наших историях общие черты. Как бы то ни было, меня не покидала уверенность в том, что об этих вещах следует говорить и что я, как пережившая подобное, должна поделиться своим опытом. Это решение не уберегло меня от дальнейших падений в пропасть, но с каждым разом процесс происходил все менее болезненно. Постепенно я привыкла к зимовке, к ее роли в жизни и общей продолжительности. Я знала, что это не навсегда, как и то, что нужно найти наиболее комфортный способ дожить до весны. Я знаю, что, поступая так, бросаю вызов вежливой условности. В современном обществе существует негласный запрет: нельзя отрываться от повседневной реальности. Никто не учит нас распознавать период зимовки и понимать его неизбежность. Напротив, она кажется нам унизительной, мы старательно скрываем ее, чтобы не слишком шокировать окружающих.

Мы надеваем общественно удобную маску, скорбим лишь наедине с собой. Мы делаем вид, что не замечаем страданий окружающих.

Видим в зимовке постыдную аномалию, которую нужно скрыть или оставить без внимания. Получается, что мы засекретили совершенно обычный процесс, а вместе с ним объявили тех, кто его переживает, изгоями, вынудив отказаться от внешнего мира в попытке скрыть собственную ошибку. И все же мы платим за это огромную цену. Зимовка приносит с собой моменты глубочайших открытий в области человеческого знания и ощущений, и те, кто пережил этот период, обладают необыкновенной мудростью.

В современном мире, разрываясь между делами и обязанностями, мы постоянно стараемся отсрочить приход зимы. Мы не осмеливаемся даже ощутить ее приближение, показать, что ее присутствие разрушает привычную нам реальность. В этом случае гораздо эффективнее была бы резкая зимовка. Нужно просто прекратить думать о том, что подобный период в нашей жизни представляет собой банальный нервный срыв или связан с недостатком силы воли. Надо прекратить все попытки запретить себе подобные моменты. Они реальны, и мы должны научиться жить в них. Надо уметь впускать зиму в свою жизнь. Пусть эта пора приходит вопреки нашей воле, но в наших силах изменить отношение к ней.

* * *

Снег стал антуражем удивительного количества романов и сказок. Именно с зимой связаны самые сладостные воспоминания детства, со знанием о ней мы появляемся на свет. Ведь и все живые существа готовятся к холодным и голодным месяцам, к спячке и миграции, а деревья сбрасывают листья. И это не случайно. Зимой окружающий мир переживает перемены, подобные алхимии. И все живое исполняет магический ритуал, направленный на выживание. Соня накапливает жир, прежде чем впасть в спячку. Ласточки летят в Южную Африку. Горят кострами деревья в последние осенние дни.

Всем нам хорошо в изобилии весенних и летних дней, но именно зимой можно наблюдать подлинное величие природы. Растения и животные не борются с зимой, не делают вид, что ее нет, не пытаются жить так же, как летом. Они готовятся к ней. Адаптируются. Проходят удивительную метаморфозу. Зимой мы удаляемся от мира, экономим ресурсы, замедляем ритм и как бы исчезаем. Но именно в это время происходит трансформация. Зима – не смерть всего живого, но пора испытаний.

Как только мы прекратим жалеть о лете, зима подарит нам массу удивительного и прекрасного.

Именно в это время года мир обретает редкую красоту – даже земля под ногами сверкает и переливается. Это время размышления и восстановления, время медленного восполнения ресурсов, время наведения порядка в доме.

Сейчас эти крайне немодные вещи – высыпаться, отдыхать, замедлять ритм, позволять свободному времени просто течь – покажутся вам радикальной мерой, но она необходима. Все мы бывали на этом перепутье, все переживали момент, когда нужно было сбросить старую кожу. Сделав это, вы обнажите болезненные нервные окончания и поймете, что некоторое время надо поберечь себя. Если этого не сделать, то кожа огрубеет и потрескается. Пожалуй, это решение – одно из важнейших в вашей жизни.

Октябрь

Подготовка

Я пеку бублики. Точнее, пытаюсь это делать, но терплю сокрушительное поражение. По рецепту должно получиться крутое тесто – так и было, пока что-то не попало в мой миксер, отчего он завизжал как ужаленный. Но я не из тех, кто легко сдается! Я достала тесто, положила его на стол и еще минут десять месила руками, после чего уложила в смазанную маслом чашу и оставила подниматься в теплом месте в гостиной – оно же любимое место кошки, ведь именно там под полом спрятаны целых три трубы центрального отопления. Прошел час, и на первый взгляд ничего не изменилось, поэтому я оставила тесто еще на час – после чего не выдержала и все равно нарезала его на кружочки. Лишь уложив их вариться (и в отчаянии глядя, как они у меня на глазах превращаются в бесформенные рогалики), а затем поставив в разогретую духовку, я догадалась проверить срок годности на упаковке дрожжей: январь 2013 г. Истек пять лет назад! Наверное, я купила их еще до рождения сына – именно тогда я в последний раз бросала взгляд в сторону сдобы. Бублики получились несъедобными – ничего удивительного! Не беда. Я ведь пеку не потому, что голодна, а чтобы чем-то занять руки. Разумеется, бублики не должны быть такими твердыми (и трудными в приготовлении), но задачу свою они выполнили. Ведь именно благодаря им я заполнила зияющую дыру на том месте, где должна была быть работа, а заодно они позволили хотя бы ненадолго задвинуть в дальний угол мрачные мысли.

Х. выписался из больницы и с радостью вернулся к работе, а я все еще сижу дома. Много лет я крутилась как белка в колесе, и теперь уровень стресса в организме достиг немыслимых пределов.

Я ощущаю буквально физическое сопротивление при одной мысли о работе, как будто привязана к дому эластичной лентой, срабатывающей всякий раз, как я пытаюсь выйти наружу.

И это не просто каприз, а органическое отторжение. Какое-то время я пыталась с ним справиться, но потом что-то во мне будто бы оборвалось – возможно, в буквальном смысле. Пока Х. был в больнице, я стала замечать свербящую боль в правой части живота. Быть может, причиной ее стало то, что я чересчур прониклась его страданиями. Но шло время, а боль не утихала – напротив, по мере того, как мужу становилось лучше, она странным образом усиливалась. Я морщилась при малейшем усилии. Неделю назад я неожиданно для самой себя согнулась пополам прямо за своей преподавательской кафедрой, не в силах думать ни о чем, кроме этой боли. Я села в автобус и уехала домой, и с тех пор почти не выходила.

Потом был непростой разговор с семейным врачом, в ходе которого я призналась, что уже около года старательно игнорирую все основные симптомы колоректального рака. После чего меня направили на срочное обследование, выдав больничный лист. Я не могу отделаться от мысли о том, что совершенно утратила контроль над стрессом, позволив ему начать разрушать мой организм; о том, что надо было обратиться к врачу раньше. С другой стороны, признаться в том, что я испытываю стресс и не в состоянии с ним справляться, стыдно. В глубине души я даже рада, что приходится бороться с этой болью, а не с более смутным и неясным ощущением собственной подавленности. Ведь физическая боль – куда более осязаемый противник. За ней можно спрятаться и сказать: «Видите, дело не в том, что я не справляюсь с нагрузкой. Я официально больна».

Теперь у меня много свободного времени и я постоянно размышляю об этом, мозг затуманен и неспособен думать о чем-то еще. С начала болезни я много готовлю. Это приятные хлопоты, а главное – дозированная нагрузка, о которой можно думать здесь и сейчас. Не то чтобы это занятие было мне совсем внове – мне всегда нравилось готовить. Но за последние несколько лет этот вид деятельности почти совсем исчез из моей жизни, а с ним и удовольствие от выбора и покупки ингредиентов. Мне все было некогда, недосуг, и в повседневной суете и беготне эта сторона моей личности оказалась незаслуженно забыта и заброшена. Мне не хватало этого занятия, но я лишь пожимала плечами. Что поделать, когда и так приходится делать все самой?

Но вот какая штука: это самое «все» мало-помалу оборачивается «ничем». Остается лишь суматошный бег по кругу, безо всякого смысла. За воспитанием ребенка, написанием книг и штатной работой, порой переползающей с будней на выходные, время пролетело незаметно. Я и сама не могу в точности описать свои ощущения – вроде бы прошедшие годы еще не затянулись белой пеленой, слившись в безликую массу, но воспоминания о них уже довольно расплывчатые и странным образом лишенные смысла, если не считать постоянных попыток просто выжить. Глядя на перевернутую баночку с дрожжами в своих руках, я мысленно пытаюсь восстановить в памяти события прошедших лет. Ощущение такое, будто бы все это время я летела по немыслимо глубокой шахте лифта и только что с шумом плюхнулась на самое дно.

Вокруг просторно, и эхо гулко отдается от стен, и я пока не знаю, как отсюда выбраться. Пытаюсь отыскать путь к какой-нибудь знакомой точке.

В книге Туве Янссон «Волшебная зима» муми-тролль случайно выходит из спячки слишком рано. Привыкший всю зиму спать, он с удивлением обнаруживает мир, укрытый снегом, и не узнает даже собственный сад. «Весь мир умер, пока я спал, – думает он. – Этот мир принадлежит кому-то другому. Он не создан для того, чтобы в нем жили муми-тролли». Чувствуя себя ужасно одиноким, он идет в спальню и дергает маму за ухо, но мама не просыпается, а сворачивается клубочком. Вот так и я чувствовала себя этой зимой, во всяком случае, мне так казалось. Все вокруг уснуло, и только я бодрствовала, обуреваемая обострившимися страхами.

В такие моменты нужно стараться не стоять на месте. И я каждое утро медленно выходила из дома и брела к ближайшему магазину за ингредиентами для какого-нибудь блюда. Холодильник, который еще недавно был битком набит едой, что я покупала онлайн и часто даже не успевала съедать вовремя, теперь совершенно пуст. Я покупаю только самое необходимое, и мне даже стыдно за свое расточительство, еще недавно казавшееся неизбежным. Но понимание это приходит со временем. Ведь всегда можно ненадолго выйти из дома и прогуляться до ближайшей лавки зеленщика, чтобы посмотреть, что туда сегодня завезли. А если закончится хлеб, то сходить и купить. Можно взять у мясника ровно столько мяса, сколько нужно именно сегодня. Больше не надо замораживать курицу, размораживать ее неделю спустя, а потом, не успевая съесть, выбрасывать половину.

На этой неделе я делала жаркое из ягненка, моркови и тмина, выложив поверху кружочки картофеля. Кажется, будто бы я готовлю, чтобы зазвать к себе в гости осень. На днях я купила коробку нежных фиников в вишневых обертках и три дня ела их на завтрак, мелко нарезав в овсяную кашу. Еще я делала бархатный суп – пюре из бледно-зеленой тыквы с семгой, маринованной с солью, сахаром, укропом и свеклой, придававшей ей восхитительный алый цвет. К супу я делала салат из свежих огурцов. У меня было время, и все было возможно, и все стоило затраченных усилий.

Еще я с наслаждением обновила коробку с цветными карандашами, которые купила для Берта. Это немецкие карандаши под названием «Лира» – как девочка-беспризорница из серии книг Филипа Пулмана «Темные начала»[4]. У них плотная текстура и яркие цвета – совсем не то, что дешевые аналоги, которые мы обычно берем не задумываясь. С ними рисунки Берта заиграли новыми красками, да и мне самой захотелось порисовать. Я готова простить им даже совершенно скандальную цену: никакие конкурирующие марки им и в подметки не годятся.

Я и не осознавала, что эти простые радости исчезли из моей жизни, их вытеснил круглосуточный бег, и теперь я всячески стараюсь к ним вернуться. К этой методичной, спокойной работе руками, и к легкой сосредоточенности, позволяющей мечтать, и к ощущению доброты, рождающемуся во время этого занятия. Вместе с Бертом я леплю пряничных человечков и с удивлением замечаю, с каким вниманием и заботой отдаюсь этому процессу, словно это куклы вуду, только добрые. Каждый из них как будто крошечный вызов той жизни, какой я до недавнего времени жила. Я словно ухаживаю за мертвыми, аккуратно укладывая на покой набор ценностей, которые мне больше не нужны.

Дни становятся короче, и мы стараемся наполнить дом светом и прогнать призраков и чудовищ, притаившихся в темноте. Я переворачиваю шкафы в поисках свечей и вешаю по углам фонарики, вновь пересказывая собственную историю, даже если меня никто больше не слышит.

Это свойственно людям: мы придумываем и переделываем свои истории, отбрасывая те, что отжили свое, примеряя новые.

Сейчас я убеждаю себя в том, что ошиблась с выбором пути, потому что боялась, что не смогу отыскать свое место в мире после рождения сына. Я с трудом справлялась с окружающей реальностью во время беременности, и с появлением Берта ситуация не улучшилась, поэтому я вернулась к работе, чтобы хоть так попытаться выплыть к берегу. Попытки мои не увенчались успехом, зато в моей жизни появилась сфера, где я чувствовала себя востребованной.

Я работала целыми днями, планируя лекции во время утренних упражнений, и ложилась спать в обнимку с ноутбуком. На выходных проверяла контрольные, выставляла оценки и писала программу занятий, когда мне удавалось убедить мужа и ребенка заняться чем-нибудь без меня. Я снискала всеобщее восхищение своими достижениями. Это восхищение мне льстило, но в глубине души я чувствовала, что на самом деле пытаюсь не отстать от остальных – тех, кто справлялся с этим бешеным ритмом гораздо лучше. Кто-то из моих коллег отвечал на электронные письма после полуночи, когда я уже видела десятый сон. При мысли об этом мне становилось стыдно. Я думала, что уж я-то никогда не стану настоящим трудоголиком. И вот пожалуйста: сама себя загнала настолько, что заболела. А самое страшное то, что я практически разучилась отдыхать.

Я чувствую вполне закономерную усталость. Более того, совершенно опустошена изнутри. Я легко раздражаюсь и выхожу из себя по пустякам, постоянно чувствую себя жертвой, все дела кажутся мне срочными, и никак не получается сделать достаточно. А в моем доме – моем милом, славном доме – поселился хаос, в котором все постепенно сломалось, износилось и пришло в негодность. Эти обломки и руины высятся в каждом углу, и я перед ними бессильна.

С самого начала своего больничного я была вынуждена сидеть на диване и часами созерцать эту разруху, не понимая, как так вышло. Ни одно место в доме не вселяет в меня покой и утешение, чтобы можно было просто сесть и отдохнуть, не вспоминая о том, что нужно срочно что-то вымыть или починить. Окна затянуло пыльной пеленой после нескончаемых ливней. Краска на половицах облупилась и отстала. Стены истыканы гвоздями, на которых не хватает картин, или попросту испещрены дырами, которые нужно законопатить и закрасить. Даже телевизор висит как-то косо. Забравшись на стул, чтобы навести порядок на полке шкафа, я вспоминаю о том, что за последние несколько лет раза три собиралась сменить шторы в спальне и всякий раз аккуратно сворачивала купленную ткань и укладывала на полку, чтобы потом напрочь о ней забыть.

То, что я замечаю все это только сейчас, когда ничего не могу поделать, сродни изощренной пытке мстительных греческих богов. Но такова моя зима. Открытый призыв к более осмысленному и рациональному образу жизни, к восстановлению утраченного контроля над хаосом. Момент возврата к одиночеству и созерцанию. И в то же время – отказа от прежних союзов, ослабления дружеских уз, пусть даже и ненадолго. За свою жизнь мне не раз приходилось переживать подобные моменты. Навыки зимовки достались мне нелегко.

Пусть я и не уловила вовремя приближения зимы, все же мне удалось своевременно ее заметить.

Теперь я твердо намерена осознанно пережить этот период, превратив в своего рода духовную практику по самопознанию.

Я не хочу вновь повторить старые ошибки. Как знать, быть может, мне даже удастся получить удовольствие от процесса – если, конечно, сумею как следует подготовиться. Я чувствую, как надвигается кризис, и знаю, что на одной стряпне долго не протяну. Постепенно мне будет становиться все хуже, я буду медленно погружаться во тьму, в одиночество, и даже рацион мой будет мало-помалу беднеть. Вот почему я заранее готовлю соломку – чтобы было не так больно падать. Хочу заранее все предусмотреть.

* * *

Неожиданно мне приносят целую сумку айвы – подарок от подруги; никогда еще, говорит она, дерево так щедро не плодоносило. Не знаю, когда начинается этот процесс, причина ли тому плодородная весна или лето, в течение которого сохранился правильный баланс сухости и влажности, только слива у меня в саду тоже принесла немало плодов, впервые за девять лет своей жизни. Вдоль побережья кусты ежевики ломятся от ягод, а живые изгороди усыпаны алыми плодами шиповника, похожими на китайские фонарики. Уходящее лето щедро осыпает нас подарками.

Моя мама постоянно делает заготовки на зиму, и я отчасти унаследовала от нее эту привычку. Раз в год мы совершали набег на тетушкин сад, где собирали терносливу, яблоки Брамли[5], сливы и шелковицу. Во время сбора наши голоса не умолкали, а пальцы были перепачканы ягодным соком. Наши трофеи отправлялись в бабушкину кастрюлю для консервирования и превращались в варенье и яблочный чатни[6]. Кастрюля эта жива до сих пор. Дедушка солил собственный лук-шалот, а мама закрывала банки ярко-желтых пикулей и вишнево-красной цветной капусты. Все эти заготовки доживут до Рождества, а потом их откроют в День подарков[7] и разложат содержимое по тарелкам.

Весь процесс заготовки еды на зиму подчиняется неписаному правилу: нельзя платить за главный ингредиент.

Нужно добыть его из собственных запасов, которые по той или иной причине нельзя употребить иначе. Или же принести с охоты, где без вашего вмешательства он бы все равно зачах и умер. Не нужно далеко ходить – достаточно вспомнить недавнюю историю, чтобы осознать всю важность пополнения ресурсов в зимние месяцы. Хотя сегодня я занимаюсь этим из чистой солидарности, не желая жертвовать таким аспектом моей личной культуры. Я аккуратно достаю банку с чатни, хотя у меня почти не бывает времени на нарезку, помешивание и стерилизацию банок. К тому же мне совсем не нравится резкий запах уксуса и сырого лука, который потом еще несколько дней держится в доме.

Нет, у этой внезапной потребности в консервации совершенно практическая цель. Для начала я собираюсь законсервировать только то, что мне интересно, – просто любопытно, что получится. В этом году я замариновала японский редис дайкон, который нашла за десять пенсов[8] в супермаркете и не удержалась; немного огурцов, которые тянутся к воде; и пару пригоршней солероса европейского, собранных во время прогулки в приливе волнения и отчаяния. Все это мне не нужно, и я наверняка буду смотреть, как содержимое банок медленно плесневеет, а потом просто их выброшу. Похоже, что мое внимание привлекают только самые неаппетитные вещи. Недавно я поймала себя на мысли, что с любопытством изучаю рецепт консервирования крылаток – семян ясеня, возвышающегося над моим садом.

И хуже всего то, что мой любимый консервант – алкоголь. Я спускаю целое состояние на джин, закупаю его в промышленных масштабах. Моих запасов хватило бы на горы чернослива, бузины и терна. И хотя сами плоды достаются мне совершенно бесплатно, процесс получается довольно затратным, учитывая еще и то, что я практически не ем сладкого. Вот и сейчас у меня в погребе накопились целые залежи тернового джина многолетней выдержки. Клянусь, что когда-нибудь обязательно угощу им гостей.

Я подумываю о том, чтобы сделать ликер из айвы, но потом решаю сварить из нее мембрийо – густое испанское желе, отлично сочетающееся со свининой и сыром «манчего». Я счищаю шишковатую желтую кожуру, режу розоватую мякоть и варю до тех пор, пока масса не загустеет и не приобретет винно-бордовый оттенок. Вот она уже шипит и булькает, грозя обжечь мне руки. Когда желе остывает, я отрезаю от него кусок и заворачиваю в надежде увидеть свою подругу Ханну Маллинен-Скотт и угостить ее. Ханна – финка и тоже увлекается заготовками. Зимой она чувствует себя вполне комфортно: это у нее в крови, и она не упускает возможности противопоставить свою нордическую стойкость нашей английской хрупкости.

Я рассказываю ей о своем намерении приготовиться к зимовке.

– Моя мама даже придумала для этого название, – отвечает она. – Talvitelat. Дословно – «спрятаться на зиму». Этим словом мы обозначали процесс уборки летней одежды в дальний угол шкафа и замены ее на зимнюю. Я всегда радовалась зимнему гардеробу, словно дважды в год у меня появлялась новая одежда.

– Вы и до сих пор так делаете? – спрашиваю я. – То есть вы не просто надеваете еще один свитер поверх другой одежды?

– Нет, – говорит Ханна. – В Финляндии этот трюк не пройдет. Зима у нас наступает внезапно, и с ней не шутят. Приходится полностью менять гардероб, без обмана. Здесь множество людей делают вид, что никакой зимы нет: например, некоторые мужчины весь декабрь ходят в шортах, как будто пытаются кого-то покорить.

– Или девушки, отправляющиеся в ночной клуб с голыми ногами и без пальто, – добавляю я.

– Именно, – соглашается Ханна. – Все они – живая демонстрация того, что в Англии не бывает настоящих холодов. Попробовали бы они походить так в Финляндии!

Ханна из Лиминки, где средняя температура +2˚C. В июле может быть даже +30˚C, но почти полгода градусник не показывает выше нуля, а в январе и вовсе опускается до –10˚C. К такой зиме уж точно надо готовиться заранее.

– Когда же вы начинаете снаряжаться?

– В августе, – не моргнув, отвечает она.

– В августе?!

– А чаще – и вовсе в июле. Нужно успеть сделать все до холодов – потом, возможно, не получится выйти на улицу.

– Что же можно делать настолько заранее?

– Ну, например, проверить, все ли в доме в исправном состоянии. Потому что, когда пойдет снег, будет поздно: не починишь прохудившуюся крышу и все такое.

– Можно изолировать трубы, – говорю я.

– У нас они под землей. В Финляндии изолировать бесполезно.

– Ах да, – киваю я, думая про себя, что не пережила бы там даже сентябрь, не то что февраль.

– Нужно нарубить дров и как следует уложить их в поленницу. Купить зимнюю резину для машины. Напечь пирогов и убрать их в морозилку, чтобы потом было что подать к кофе для гостей. Это важный момент: к посетителям нужно быть всегда готовым. И, разумеется, не следует забывать о запасах грибов и ягод.

При этих словах глаза у Ханны загораются. Как и многие северные народы, финны – большие мастера по заготовкам и консервированию. Именно соленья и варенья составляют основу их зимней кухни. Ханна вспоминает летние походы в лес по грибы и ягоды как самый важный момент в году, когда вся семья собирается, запасается бутербродами и целый день занимается сбором даров леса. В этом мероприятии участвовали даже дальние родственники: однажды к ним присоединилась ее прабабушка.

– Моими любимыми грибами были рыжики. Их нужно было трижды отварить в соленой воде, чтобы вывести яд.

– Как это вообще можно есть? – поражаюсь я.

– О, это объедение! – возражает она. – Наверное, наши предки экспериментировали с ними до тех пор, пока не нашли рецепт, от которого не умирают.

– А зимой очень темно? – спрашиваю я.

– Да. То есть мы, конечно, живем не за Полярным кругом, солнце у нас всходит каждый день. Но света от него немного, к тому же на улице ужасно холодно, так что приходится подстраиваться. Во-первых, зимой мы дольше спим. Тут уж ничего не поделаешь: меняются биологические часы, таким образом соблюдается задуманное природой равновесие. Во-вторых, зимой нужно, чтобы дома всегда было тепло и уютно, иначе… – Она на секунду умолкает. – Не все готовы к такой резкой смене привычек.

– Разве у вас не самый высокий процент самоубийств? – спрашиваю я и немедленно об этом жалею: ведь для нее это не просто сухие цифры.

– Нет, – отвечает Ханна. – Но мы к нему близки. Особенно их число растет в декабре и январе. Именно в этот период покончил с жизнью мой отец.

Все эти приготовления для меня всего лишь путь к забвению. Разумеется, это не бессмысленная деятельность, но и у этой силы есть предел. Зимой от подступающей тьмы тебя отделяют всего несколько шагов.

* * *

Спустя пару недель с тех пор, как я перестала ходить на работу, я невольно начинаю задумываться, так ли уж мне плохо. Дома у меня сформировался своего рода распорядок дня, позволявший поддерживать равновесие и уют в душе: я просыпалась в пять утра и читала книгу, в семь принимала горячую ванну, в половине девятого неспешно вела ребенка в школу. Днем я читала и писала безо всякого кофейного допинга, стараясь не думать о том хаосе, в котором оставила своих коллег. Раз в две недели я звонила в приемную семейного врача и просила продлить больничный. Ничего не изменилось, говорила я. Мне просто нужно еще немного времени. Я бросила пить – на время. Не знаю, стану ли я трезвенницей окончательно, но пока тяги к алкоголю не испытываю. Полагаю, это из-за страха, что он может усугубить то, что творится у меня в животе. Но кроме того, мне некомфортно от мысли о том, как часто я находила в нем спасение после суматошных дней, когда чувствовала себя разбитой.

Словно грунтовые воды, где-то в глубине души у меня шевелится тревога, которая нет-нет да и поднимается удушливой волной к горлу, к носовым пазухам, подступает к глазам.

Добрая половина бутылки вина, а еще лучше три «Грязных мартини», конечно, могут на время притупить это чувство. Мне казалось, если чего-нибудь выпить, это станет некой точкой в этом безумном дне. Выпив, я стану добровольно недееспособной. От меня больше не будут ждать осмысленных решений, любезных ответов на письма. Я как будто бы сверну сама себя и уберу в ящик.

Теперь мое утешение по вечерам – изумрудно-зеленый чай из свежей мяты. Само по себе это неплохо, вот только время как будто растягивается, и в девять я уже ложусь спать – а иногда и того раньше. Такой образ жизни совершенно лишен общения, но именно благодаря ему я могу вставать до рассвета, в кромешной тьме, зажигать по всему дому свечи и наслаждаться двумя часами абсолютного покоя, когда никто от меня ничего не требует. Я вновь начала регулярно медитировать – теперь у меня появилось время и для этого. Прежде чем сесть, я открываю дверь во внутренний двор и некоторое время дышу свежим воздухом. В последние несколько недель утро было ясным и свежим, словно с приходом мороза мир стал чище. А недавно к этой свежести стал примешиваться дым от костра, догоревшего накануне вечером. Теперь я чувствую смену времен года.

Все это время для меня – непостижимая роскошь, и я не могу отделаться от неприятного чувства, что наслаждаюсь им уже слишком долго. Быть может, я и вовсе в полном порядке. Может, я просто все выдумала в отчаянной попытке сбежать с работы. Я знаю, что мысленно гораздо больше заботилась бы об оставленном посте, если бы к тому моменту мое сознание уже не было где-то далеко-далеко.

В 2016 году Оксфордский словарь включил «hygge» в число главных «слов года». Теперь значение этого датского слова хорошо известно: умение достигать душевного покоя и уюта как духовная практика, создание комфорта в доме как попытка противостояния суровому внешнему миру. Вот и я теперь с головой ушла в «уютную» жизнь, озаренную мягким светом свечей, напоенную ароматом свежесваренного чая и свежеиспеченных булочек, с мягкими свитерами, теплыми носками и массой свободного времени у камина. Быть может, я действительно несколько увлеклась.

Наверное, мое мнимое недомогание – на самом деле осознанный выбор, следствие непреодолимой тяги к домашнему уюту как лекарству от суеты и суматохи, которыми еще недавно была полна моя жизнь.

Но вот я иду гулять на побережье – и боль возвращается. Еще до ее прихода я замечаю, что с трудом держусь на ногах, чуть склонившись вбок, чтобы смягчить нагрузку на кишечник при ходьбе. Обычно я хожу так быстро, что меня просят замедлить шаг, но сегодня меня то и дело обгоняют нервные прохожие, проносящиеся по узким улочкам Уайтстейбла в направлении главной дороги, и оставляют меня позади.

Над водой низко висят облака. Привалившись к плотине, чтобы немного перевести дыхание, я смотрю, как накатывают и откатывают от берега волны с желтыми гребнями. В этот момент мне приходит сообщение от коллеги, и от одного вида ее имени во мне поднимается паника. Неужели кто-то меня заметил? Могу ли я как-то оправдать свою прогулку, когда все мои сослуживцы вынуждены работать за себя и за меня? Я судорожно придумываю, как объяснить им, что каждый шаг отдается внутри болью, что мне просто нужно восстановить силы.

Открываю сообщение. Она просто мягко интересуется, как у меня дела, и осторожно спрашивает, где лежит такой-то файл. Внезапно я осознаю, что за время больничного полностью перешла в режим паранойи. Я боюсь, что в моих словах усомнятся, боюсь, увидят, что я гуляю… Я гадаю про себя, что думают те люди, которых привыкла видеть каждый день. Распускают ли они слухи у меня за спиной или же стараются не говорить обо мне? Даже не знаю, что хуже.

Я испытываю страшное чувство вины от неспособности держать ритм, потому что теперь отстала настолько, что с трудом представляю, как выбраться из этой пропасти.

Гремучая смесь горя, истощения, потери желания и надежды. Единственная разумная позиция – с достоинством промолчать, но я хочу вовсе не этого. Я мечтаю в полной мере осознать саму себя, заставить всех вокруг понять меня.

Но больше всего мне хочется исчезнуть. На грани отчаяния я ищу способ изящного выхода из ситуации – например, вырезать себя специальным ножом и стереть всякое воспоминание о себе. Но я знаю, что после этого останется только дырка в форме человека. Я представляю, как все с удивлением уставятся на то место, где раньше была я.

Над моей головой раздается шум, и в небо с крыш взмывают стайки скворцов. Все они с криками устремляются в белое небо, и их силуэты растворяются над домами, а потом сливаются над пляжем, как будто связанные невидимыми нитями. Громко хлопая крыльями, они снова пролетают надо мной – все объединенные общей целью и решимостью. Все мои запасы энергии и сил уходят на созерцание этой картины, и она того стоит.

Но как объяснить ее важность внешнему миру? Как признаться, что я предпочла любоваться полетом скворцов, а не решать срочные рабочие задачи?

Я иду домой и ложусь спать, чтобы выбросить из головы тревоги этого утра.

Горячая вода

Оказавшись в Голубой лагуне, я понимаю, что чувствовала приближение зимы костями. Целый день я дрожала и ежилась, несмотря на свитер, толстое пальто и шляпу с ушками, в которой похожа на пастуха из какой-нибудь глухой северной деревушки. Холод Рейкъявика поначалу не ощущается, но потом постепенно пробирается под слои теплой одежды, проникая в самое сердце. Он не сырой, как английский, просто холодный – своеобразный эталон холода.

Мы гуляли по улицам столицы и ели бургеры в порту. Грелись в Мировом музее викингов в Кефлавике, где видели макет судна викингов и слушали исландские саги. Уплетали жаркое из ягненка, любуясь бурным Атлантическим океаном. Поражались невозможно черному вулканическому ландшафту вокруг нас и едкому запаху серы, исходящему от водопроводной воды. Наверное, ее нужно несколько часов выдерживать в холодильнике, прежде чем можно будет пить. Мы подозреваем, что и от нас пахнет этой самой водой, – утешает только то, что и все остальные будут пахнуть так же, и значит, никто не заметит. Мы замерзли и устали, а еще слегка обеспокоены тем, насколько все дорого.

Но горячая вода помогает нам оттаять – молочно-голубая, с сернистым ароматом и исходящим от ее поверхности паром, который растворяется в морозном воздухе. Я наблюдаю за людьми, погружающимися в эту воду и немедленно расслабляющимися, – уверена, что и у меня то же выражение лица. Нас будто бы обволакивают покой и умиротворение. Быть может, все дело в том, что и эта мутная вода, и черные глыбы пемзы кажутся пришельцами из другого мира. А может быть, в ощущении, которое испытываешь, плавая прямо под открытым небом, тяжелым и серым. Наверное, в этой воде и в самом деле что-то есть.

Голубая лагуна образовалась не естественным образом – это бассейн, который сформировался из стоков геотермальной станции. Разработка лавового поля Свартсенги («Черный луг») началась в 1976 году. Получаемый на этой станции пар используется для выработки электричества и горячей воды температурой более 200 °C и богатой минералами и водорослями. Вода эта подается от станции прямиком в дома, и все благодаря способности быстро восстанавливать ресурсы. Кроме того, с помощью теплообмена добываемая вода нагревается до необходимой для домашних нужд температуры. Таким образом, геотермальная вода представляет собой побочный продукт и, согласно изначальному плану, должна была безопасно отводиться в окружающую ее лаву, а затем стекать в сформировавшиеся естественным образом трещины и отверстия. Однако спустя год после начала разработки участка минералы образовали твердый слой, в котором впоследствии возник бассейн с изумительной лазурной водой, обязанной своим цветом диоксиду кремния. В 1981 году один мужчина, страдавший от псориаза, обратился за разрешением искупаться в этом бассейне и с удивлением обнаружил, что болезнь стала отступать. Постепенно бассейн стали посещать все больше людей, и наконец в 1992 году здесь открыли спа-курорт. Доход от него во многом способствовал развитию исландского туристического сектора. Теперь билет для посещения курорта на один день стоит около пятидесяти фунтов стерлингов[9], а гостям приходится бронировать место за несколько недель.

В раздевалке установлен специальный монитор, который показывает температуру на всех участках озера – от 37 до 39˚C, то есть почти столько же, сколько бывает в горячей ванне. Контраст между температурой воздуха и воды поражает. Я беспокоюсь, что Берт не захочет ко мне присоединиться, но напрасно: вскоре он уже радостно плюхается в воду и начинает плавать по-собачьи, а я тем временем осматриваю территорию. Вокруг, попивая холодное пиво, прогуливаются посетители с перемазанными белой лечебной глиной лицами. Кто-то, как я, просто дрейфует в теплой воде. У некоторых с собой мобильные в пластиковых чехлах, как будто они ни на минуту не могут с ними расстаться. Выходит, не только я разучилась отдыхать.

Я ненадолго забираюсь под искусственный водопад, затем выхожу из воды и устраиваюсь в наполненной паром пещере, где продолжаю греться. Ко мне подсаживается какая-то женщина – сквозь густой туман я не могу разглядеть ее лица – и говорит, что сюда лучше всего приезжать, когда лежит снег. «Наверное, она права», – думаю я про себя и тут же жалею, что не увижу этого. Жар – это просто инструмент, как тупое оружие, но тепло относительно. Мы согреваемся от осознания того, что снаружи – леденящий холод.

Позже, в раздевалке, я чувствую и другой вид тепла – от наготы десятка женщин, не испытывающих друг перед другом ни малейшего стеснения. Здесь не встретить изнуренных диетой тел, которые обычно видишь на пляже – специально подготовленные к бикини и загару. Нет, это северные тела – с обвисшими целлюлитными попами и пышной растительностью на лобке, шрамами от кесарева сечения. Все они непринужденно болтают между собой на непонятном мне языке. Словно мимолетная вспышка грядущей жизни; весть о том, что жизнь продолжается, передаваемая из поколения в поколение. Такое редко встретишь в нашей сдержанной культуре. А сколько раз я испытывала тихую ярость из-за предательства собственного тела, думая, что такое происходит только со мной. Мы не осознаем самих себя в контексте, в окружении других людей. Здесь же я наблюдаю явные признаки приготовления к зиме, которыми обмениваются как бесценными дарами.

Именно этому учишься зимой: есть прошлое, настоящее и будущее. Есть время и после всех «после».

* * *

Наверное, так уж повелось, что в минуты бессилия я еду на север. Эдакая тяга к концу света, к той точке, где сходят ледяные покровы. На холоде даже думается легче, и воздух вокруг чистый, без посторонних примесей. Я верю в особую силу севера, в его способность всегда быть готовым к суровым испытаниям на пике и спаде сезона и стойко их выдерживать. Теплые южные курорты кажутся мне какими-то нереальными, там круглый год царит вечное лето. Я же люблю революцию, которую приносит с собой зима.

Давным-давно – а точнее, в августе, когда все еще казалось возможным, – мы планировали поездку в Исландию, чтобы там отметить мой сороковой день рождения. Наши планы жестоко разрушил лопнувший аппендикс Х., и мы шутили: мол, хорошо, что не успели забронировать билеты и отель на мой день рождения, а то я, чего доброго, соблазнилась бы одиночной поездкой. Но с приближением путешествия я решила, что ехать не стоит. Я еще не вполне поправилась и чувствовала себя неуверенно. Я не заслужила отпуск. Разве можно брать его посреди больничного? Что подумают люди, если узнают? Те времена, когда считалось вполне допустимым и законным взять перерыв, чтобы восстановить силы, остались давно в прошлом. Да и есть ли в нашей современной жизни место для восстановления? У нас осталось только два режима: «вкл» и «выкл».

Мне все равно нужно было к врачу, так что я решила попросить ее дать мне справку, которую можно было бы отправить страховой компании, чтобы вернуть деньги. Мне казалось, что это трезвый, ответственный поступок, безупречный с моральной точки зрения.

– Может быть, я могу еще чем-нибудь помочь? – спросила она, и я рассказала ей об Исландии и о том, что теперь я, разумеется, никуда не поеду.

– Нет, – сказала она. – Я считаю, что вы должны поехать. Какая разница, где вы находитесь, если вам плохо? Ничто не мешает вам воспользоваться этой возможностью. Ведь неизвестно, что из этого выйдет.

И хотя эти слова из уст врача не принесли мне желаемого утешения, все же было отрадно слышать их от человека, который, как никто другой, знает: жизнь дается всего лишь раз. Сидя за этим столом, она наверняка каждый день наблюдает людей, познавших, что именно их подстерегает и какой суровой может оказаться зима. Я решила последовать ее совету. Через неделю я уже летела на самолете в Рейкьявик.

* * *

После плавания в Голубой лагуне я слегла в постель с такой сильной лихорадкой, что кажется, сила воды выворачивает меня наизнанку. У меня попеременно стучат зубы и течет пот – так обильно, что вся пижама промокла. В горло как будто напихали битое стекло.

Надо бы вызвать врача, но я не знаю ни как это сделать, ни сколько это будет стоить, а в Рейкьявике меня это пугает. Вместо этого я отправляю Х. и Берта смотреть достопримечательности, а сама лежу на диване в квартире, снятой на «ЭйрБиэнби», и смотрю кино на «Нетфликсе», потягивая воду со льдом. Каждые четыре часа я принимаю парацетамол и ибупрофен, и наконец меня одолевает сон. Кажется, своими попытками расширить границы я разбудила спящего Кракена. Так проходит день или чуть больше, и я вдруг понимаю, что у меня банальный тонзиллит. Это осознание приносит мне почти что удовлетворение. Уж эту-то штуку все знают, ничего страшного. Пройдет.

Вскоре я уже думаю, не отправиться ли куда-нибудь на машине. И в то же время получаю настойчивое напоминание о том, что, уехав сюда, хотела начать новую жизнь, убежав от суеты и рутины.

Из-за стресса я была словно туго закрученная пружина, неспособная уже видеть ничего вокруг.

И теперь, даже слегка расслабившись, всем телом ощущаю последствия этого состояния. Я совершенно измотана. Я сбежала в Исландию после взрыва бомбы, и теперь меня настигла ударная волна. Совершенно очевидно, что жизнь хочет преподать мне какой-то важный урок, но я пока не в состоянии его расшифровать. Меня тревожит внезапная догадка: быть может, урок заключается в том, чтобы не пытаться успеть как можно больше, остаться дома и забыть на некоторое время о приключениях? Учиться такому мне совершенно не хочется.

Между тем я снова оказываюсь прикованной к дивану с необходимостью как-то убить время. С собой у меня куча книг, но читать их совершенно не тянет. Вместо этого я скачиваю на «Киндл»[10] книгу Филипа Пулмана «Золотой компас»[11] и, свернувшись под стеганым одеялом, погружаюсь в чтение. Наверное, все оттого, что я втайне мечтаю о путешествии в заснеженную тундру, где бродят бронированные медведи, клубится Пыль, где в лучах Северного сияния лежат тайные города, где живут цыгане с их теплыми объятиями. В такие моменты я часто обращаюсь к детским книгам – мне хочется убежать в прекрасно проработанный, сложный и вместе с тем знакомый мир. Этот побег неизменно приносит мне утешение и успокоение. Но листая страницы, я внезапно понимаю, что на самом деле что-то ищу. Меня не отпускает образ Тони, насильно разлученного с деймоном[12], его-то я и пытаюсь найти. Спустя пару часов я наконец нахожу его – он, шатаясь и дрожа всем телом, выходит к Лире, совершенно потерянный и неспособный выжить в одиночку. Все это время я отчаянно пыталась найти собственное отражение, олицетворение того, как я сама выгляжу в этот момент. Потерянный ребенок, застрявший меж двух миров, без внятного представления о будущем. Находка эта не приносит мне утешения, но, разумеется, я испытываю удовлетворение – так бывает, когда твой гнев или удовольствие от просмотра грустного фильма внезапно находят отклик.

К концу отпуска я прихожу в себя – достаточно для того, чтобы сесть на корабль под названием «Андреа» и выйти в море в поисках китов, не без помощи определенной дозы медикаментов. Небо здесь синее, воздух морозный и свежий, а море спокойное – настолько, что водная гладь в Старой бухте напоминает зеркало. На Берта, уже облачившегося в комбинезон и теплую куртку-парку, надевают спасательный жилет – такой огромный, что он едва может шевелить руками. Неповоротливый, как человечек «Мишлен», он расхаживает по палубе, пока мы выходим в открытое море. Вскоре ему становится скучно, и Берт выпрашивает у меня телефон, чтобы посмотреть на нем «Маленькое королевство Бена и Холли»[13] и вздремнуть на лавочке из прозрачного оргстекла. При каждом всплеске волны он оказывается на полу, нелепо барахтаясь на спине и дрыгая ногами, как оранжевый жук.

Море вокруг дарит нам совершенно невообразимые виды, но Берт не проявляет к нему ни малейшего интереса. Водная гладь усеяна медузами, кайры ныряют за неведомыми рыбками, но киты не кажутся ему чем-то непривычным. В его книгах их полно, и он постоянно видит их по телевизору. И в фильмах они вечно издают странные звуки и смотрят в камеру. Должно быть, эти существа кажутся ему совершенно тривиальными, не стоящими внимания. В этом заключается одно из преимуществ взрослого – ты знаешь, что нет ничего банального в малом полосатике, вырывающемся из воды в нескольких метрах от твоей лодки, и в появлении его детеныша несколько минут спустя, и в том, чтобы наблюдать за дельфинами, ныряющими целой стайкой в набегающую волну. И все они живут и выживают в условиях экстремального холода.

На обратном пути я сижу на палубе, подставив лицо золотым лучам солнца. Так загорают на севере – открывая единственную часть тела, которую только и можно открыть, самому рассеянному источнику тепла, какой только можно представить, и чувствуя при этом полное перерождение. Я вдруг осознаю, что ощущаю покой, наблюдая за беспокойными узорами, которые рисует ветер на сланцево-синей глади Атлантики, – намного сильнее, чем могла бы в каком-нибудь тропическом райском уголке, который не чувствовала бы своим. Какой смысл ехать в теплую страну на пару недель, чтобы отсрочить зиму? Ведь она все равно неизбежна.

Я хочу провести зиму в холоде, принять всей душой и телом те перемены, что она с собой несет, акклиматизироваться.

Но я знаю и то, что бо́льшую часть своей жизни прогоняла зиму, мне редко доводилось прочувствовать ее в полной мере. Детство мое прошло на юго-востоке Англии, где снег – большая редкость, а тьма легко рассеивается простым зажжением лампочки; там мне никогда не приходилось готовиться к зиме. Не нужно было переживать несколько месяцев лютой стужи. Именно в Исландии, где после первых снегопадов дороги становятся непроходимыми, а все живое зависит от лавы, носимой ветром, я по-настоящему научилась согреваться. Здесь, на борту «Андреа», в открытых водах Атлантики, на пороге моей собственной зимы я наконец обрела уверенность в том, что холод обладает целительными свойствами, которые прежде были недоступны моему пониманию.

В конце концов, после неудачного падения мы ведь прикладываем ледышку к ушибленному месту. Так почему бы не сделать то же самое со своей жизнью?

В последний день отпуска мы отправляемся через всю страну к Золотому кольцу[14], чтобы увидеть водопад Гюдльфосс с его грохочущими потоками воды и неизменной радугой; гейзер Строккюр, бурлящий и ворчащий, взрывающийся великолепным столбом кипящей воды; и место в Национальном парке Тингведлир, где встречаются американские и евразийские тектонические плиты. Проезжая на обратном пути поля без единого деревца, я краем глаза замечаю полоску моря на горизонте и решаю, что мы пересекли остров из конца в конец. Но сверившись с картой, понимаю, что это ледник – бескрайнее поле нетающих льдов, сверкающих в лучах солнца, как водная гладь. Я и не знала, что он здесь есть, да и вообще что его существование возможно.

* * *

За разговором с Ханной Маллинен-Скотт я обратила внимание, что она то и дело упоминала сауну: это место помогало ей справляться с холодом. По возвращении из Исландии я поняла, что именно это пережила в Голубой лагуне: не только мое тело согрелось, но и разум обрел легкость. Для финской души сауна имеет почти духовное значение – это место отдыха и восстановления, в особенности в зимние месяцы. В большинстве домов есть своя сауна, а в многоквартирных домах – общие, и можно сделать абонемент на еженедельное посещение. Без нее жизнь здесь немыслима – все равно что без ванной или без кухни.

– Поход в сауну, – рассказывает Ханна, – это общесемейное событие. Там очищается разум.

Кажется, будто бы для Ханны сауна – это не помещение и не здание, не маленький сарайчик из сосновых досок, где в углу потрескивают угли; это состояние души.

– Там принимаются все важные решение. Моя мама родилась в сауне.

Тут она замечает ужас на моем лице – от самой мысли о родах в столь жаркой среде на меня накатывает тошнота.

– И все мы родились там! В те времена это было самое чистое место, к тому же горячая вода всегда под рукой. И когда человек умирает, его омывают в сауне.

До недавнего времени в сауне свершались все важные события жизненного цикла, от рождения до смерти, и до сих пор это место пронизано символизмом и наполнено смыслом, в особенности с приближением зимы.

– А чем вы занимаетесь после сауны? – спрашиваю я.

– Плаваем в озере, если есть такая возможность. Или просто катаемся голыми по снегу.

– Ты шутишь? – потрясенно переспрашиваю я, глядя на нее во все глаза.

– Нет, это круто! Летом мы разводим костер и садимся вокруг него, жарим сосиски на палке. Зимой же это скорее повод собраться всем вместе и погреться. У нас есть специальная комната, где можно всем вместе усесться на полотенца и выпить чего-нибудь горяченького. Это необходимо, чтобы не чувствовать себя оторванными от мира.

Я даю клятвенное обещание, что буду посвящать полчаса еженедельно посещению сауны в местном фитнес-центре после неспешного заплыва в бассейне. Надеюсь, так мне удастся хоть немного достичь ясности и покоя на контрасте с холодом жизни. Я представляю, как сижу в сауне, освещенной сумеречным светом, вбирая в себя таинственную мудрость и раскрывая поры. Я рассказываю об этом Х., и тот заявляет:

– Ты же не любишь сауны. Говоришь, что в них тебе слишком жарко.

– Да, – отвечаю я. – Но я поняла, что нужно всего лишь снизить градус сопротивления жару, и можно наслаждаться. Пора перестать видеть в жаре зло.

Пару лет назад я ходила в сауну вместе с другом, который с таким энтузиазмом поддавал жару, что мне пришлось покинуть комнату из страха, что меня ошпарят. Я была уверена: сейчас он выйдет вслед за мной и попросит прощения. Но он вышел спустя десять минут красный как рак, с мечтательной улыбкой на лице. Я извлекла из этого урок: не нужно бояться жара, нужно отдаться ему целиком и полностью.

Я плачу за вход, плаваю в хлорированной воде, умирая от скуки, а потом иду в окутанную паром комнату – акклиматизироваться. Здесь мне комфортно, в этом молочно-белом тумане. Я чувствую, как кожа становится влажной, легкие раскрываются. В этой комнате мне всегда нравилось больше – в сауне сухо и как-то суетно, а в парной – тепло и уютно. И все же самые отчаянные посетители таких мест, похоже, отдают предпочтение сауне – матери всех парных. Оттого ли, что любовь к ней приходит со временем, ее сложнее полюбить и потому она выше ценится? А может, из-за более простого формата – всего лишь деревянный сарайчик с углями и ковшом с водой? Сауна кажется естественным местом встречи, с общей парной, формованными сиденьями и контролируемым туманом. Любовь к сауне сродни любви к новенькому торговому центру и предпочтению его старому рынку. Я непременно должна испытать это ощущение.

Вот почему я с трудом отрываюсь от горячего пластикового сиденья, снимаю с крючка полотенце и иду в сауну, которая, к счастью, совершенно пуста и, похоже, будет пустовать еще некоторое время. Комната наполнена приятным теплом, а не иссушающим жаром, в углу потрескивает нагреватель.

Я стелю полотенце и сажусь на нижнюю скамью, которая, как мне сказали, является самым прохладным местом в помещении. Я вдыхаю сухой воздух и кашляю. Наверное, это хорошо, думаю я про себя, отплевываясь. Должно быть, так проявляется магия сауны. Прислонившись спиной, я тут же жалею об этом – должно быть, на ней теперь отпечатались полоски от скамьи. Но аромат здесь приятный – пахнет деревом и немного смолой.

Кожа у меня чешется, как будто сморщиваясь; корни волос пощипывает. Вне всякого сомнения, температура повышается. Я стараюсь принять этот особый образ мыслей, о котором говорила Ханна: думать о покое и мире в душе, забыть о тревогах внешнего мира. Но вместо этого испытываю главным образом жажду. Я дышу. Совсем скоро я смогу попить. Теперь же я «в сауне». Я делаю то же, что делала в Исландии: ищу стихию огня и нахожу способ преодолеть сиюминутные тревоги материального мира. И это вовсе не послабление и не потакание самой себе. Это режим сохранения энергии, решительный ответ прихотям. Я практична.

И еще я совершенно готова. В смысле пропеклась, как булочка в печи. Можно насадить меня на вертел, и из меня потечет чистый, прозрачный сок. Это ничего. Благодаря сауне я стала мудрее и мыслю трезво и ясно, я знаю, что не зря лишаю себя сиюминутного комфорта – это поможет мне стать сильнее и устойчивее. Я встаю со своего места, накидываю полотенце на плечи и иду в душ.

И в тот самый момент, когда по голове струится теплая вода, а легкие вновь наполняются прохладным воздухом, я чувствую легкое головокружение. Делаю несколько глубоких вдохов, но сердце продолжает гулко колотиться в груди, а перед глазами мелькают странные темно-зеленые с золотом вспышки. Но я в порядке, я еще вполне способна отдавать себе отчет и анализировать ситуацию. Наверное, мне просто нужно попить. Стоит мне об этом подумать, как я ощущаю невероятную сухость во рту, выключаю душ и возвращаюсь в свою кабинку, чтобы еще немного посидеть. Там я каким-то образом надеваю белье, потому что вдруг осознаю, что под полотенцем совершенно голая и вот-вот потеряю сознание, да еще и в закрытой кабинке. Надо срочно выйти из этой ситуации. Не успела я застегнуть бюстгальтер, как вдруг понимаю, что, наверное, больна. Или что сейчас точно упаду в обморок. Лучше всего будет лечь прямо на пол, на бок, чтобы избежать неприятных последствий.

Так я лежу некоторое время, прижавшись лицом к прохладной, влажной плитке, смотрю на ноги нескольких женщин, ходящих туда-сюда, втирающих в кожу масла, надевающих носки. В целом я чувствую себя нормально, лишь слегка обеспокоена тем, что рельеф нескользящей плитки теперь отпечатается у меня на щеке. Однажды во время музыкального фестиваля со мной случился тепловой удар и я стала заверять всех присутствующих в медпункте, что пришла туда со своими братьями-тройняшками, как две капли воды похожих друг на друга, только я не помню их имен. Мой брат (единственный существующий), услышав это объявление по громкоговорителю, каким-то образом догадался, что это я. Но теперь я чувствую себя совсем не так. Более того, голова у меня удивительно ясная, просто прижата к полу. И еще мне ужасно хочется пить.

Я пытаюсь оторвать голову от пола, но все вокруг опять плывает, так что я решаю обратиться за помощью к женщине в соседней кабинке, которая уже некоторое время гремит своими сумками и бутылками.

– Простите, – шепчу я, а потом повторяю чуть громче: – Прошу прощения! – и стучу в разделяющую нас перегородку.

– Да? – раздается удивленный голос.

– Извините за беспокойство, но мне немного нехорошо. Не могли бы вы принести мне стакан воды?

Молчание.

– Эм-м… Вам срочно? Я как раз одевалась…

– Да, – хрипло отвечаю я. – Я не могу подняться с пола.

Женщина умолкает и, кажется, решает вовсе со мной не разговаривать и вернуться к своим делам. Через некоторое время она выходит из кабинки, и я слышу, как дверь раздевалки захлопывается. Все ушли.

Но нет. Дверь снова распахивается, и раздается крик женщины:

– Я ищу девушку, которая потеряла сознание!

«О боже!» – думаю я. Она спрашивает, могу ли я открыть кабинку, я отвечаю: «Да». Потом говорю, что мне просто нужен стакан воды, но в тот же момент понимаю, что это лишь «первый гонец». Вслед за ней входит весь штат медработников, причем половина из них мужчины, двое – с дефибриляторами. Они выстраиваются вокруг меня с обеспокоенным видом, с явным волнением от предстоящей операции скорой помощи. Я же думаю лишь о том, как мудро было натянуть на себя нижнее белье, прежде чем лечь на пол.

– Пусть они уйдут! – шепчу я первой женщине, которую записала в свои союзницы, потому что она единственный человек в помещении моложе сорока. – Я в нижнем белье, – прибавляю я с нажимом.

К счастью, она соглашается. Берет мое полотенце и накидывает на меня, попутно веля собравшейся толпе разойтись, потому что мне уже лучше.

– Простите, – говорит она. – Мы сделали объявление для санитаров, вот они все и сбежались.

– Мне просто нужен стакан воды, правда.

Вот наконец и вода. Я сажусь, делаю глоток, и сразу становится легче. Пропуская ненужные подробности: спустя час я оказалась в массажном блоке, меня напоили сладким чаем и стали уговаривать взять такси, потому что в моем состоянии вести машину небезопасно. Все это обошлось мне в двадцать пять фунтов[15] плюс уведомление для фитнес-центра. Я в это место больше в жизни не вернусь. Наверное, перенимать все северные практики скопом – не совсем правильно. Возможно, к ним нужно привыкать целую жизнь.

А может быть, мне просто нужно почувствовать настоящий холод, и только тогда я смогу вновь согреться по-настоящему.

Байки о призраках

Хеллоуин – это врата в зиму. Теоретически ноябрь – это еще осень, даже листья с деревьев не до конца облетели. Но на практике, с психологической точки зрения, это та самая незримая черта, за которой лежит зима. На другой день после Хеллоуина, когда тыквы уже начинают потихоньку портиться, я обращаюсь мыслями к Рождеству, заготавливаю хворост и поленья, а в Ночь Костров[16] уже надеваю под джинсы колготки. В детстве Хеллоуин проходил для нас практически незаметно, но теперь к нему начинают готовиться загодя – совсем как к Рождеству. Вернувшись из Исландии, мы обнаруживаем, что приготовления уже идут полным ходом. Соседи по улице украсили окна своих домов вырезанными из бумаги привидениями и летучими мышами, а двери – бумажными цепями и гирляндами из тыкв. В витрине магазина скобяных изделий стоит манекен в черной мантии и ужасной маске зеленоватого оттенка с выпученными глазами и искаженным криком ртом. В детстве меня как-то напугали колядовавшие, постучавшиеся в дверь дома моих бабушки и дедушки, мне тогда пришлось спрятаться за бабушкину юбку, ведь до того момента я в жизни не видела ничего страшнее. А вот Берт, похоже, чувствует себя среди этих персонажей вполне комфортно и даже ворчит, что в этом году мы опять не украсили дом паутиной из ваты и пластмассовыми могильными камнями.

– Мы не празднуем Хеллоуин, – объясняю я ему, когда проходим мимо очередной витрины, полной останков скелетов и отрубленных пальцев. – Это не наша традиция.

– Но почему? – спрашивает он, и на это мне нечего ответить. Должно быть, потому, что эта затея кажется пустой тратой денег, нелепой и навязывающей без спросу чуждые традиции. Или потому, что этот праздник новый? Возможно, потому, что в ночь перед Хеллоуином всегда кажется, что мир вот-вот погрузится в хаос, и всякий раз, как я прохожу мимо группки подростков, мне не по себе? В прошлом году, проснувшись 1 ноября, мы обнаружили, что нашу входную дверь закидали яйцами, и следы их остались на краске. Весь вечер мы прождали тех, кто захочет прийти и угоститься конфетами, – и все ради того, чтобы стать мишенью чьей-то мерзкой шутки. Я попыталась убедить себя, что это чистая случайность, но втайне была уверена, что это не так. Я боялась их, этих ребят, притаившихся вне поля зрения, словно призраки моей юности, и они каким-то образом это поняли. Они словно почуяли мой страх.

На Хеллоуин привычный порядок вещей меняется, как дань древним традициям смены социальных ролей, и нищие становятся королями, свергая богачей.

Чудовища и шуты издревле были связаны некой лихорадочной связью, и тем, кто не облечен властью, часто позволялось слегка преступить рамки дозволенного, дабы предотвратить более опасные тенденции, ведущие к бунтам и восстаниям. На Хеллоуин юное поколение получает возможность в полной мере выразить свой потенциал шалостей, что, в свою очередь, служит им некой компенсацией, наградой за более сдержанное и спокойное поведение в течение всего года. Для Берта, отставшего на десять лет от всеобщего повстанческого движения, Хеллоуин – это портал в грядущие зимние вечера, удивительное приключение, когда можно нарядиться в странные одежды и безнаказанно стучать в двери чужих домов. Вот почему он так жаждет принять участие в праздничной мистерии – это последний шанс наиграться, прежде чем ночи станут короткими, а у него будет гораздо меньше времени для игр.

– В следующем году, – слышу я свой голос, – мы обязательно все украсим. Обещаю.

* * *

Те времена, когда Хеллоуин был всего лишь ночью накануне Дня всех святых и верующие вспоминали о страданиях великомучеников, остались далеко в прошлом. В своей книге «Английский год»[17] Стив Роуд отмечает, что к XIX веку приготовления ко Дню всех святых приобрели по большей части характер вечеринок с традиционными играми вроде вылавливания яблок из воды. Среди прочих развлечений особую популярность приобрели гадания, суть которых сводилась к предсказанию суженых. Нужно было почистить яблоко так, чтобы кожура образовала длинную ленту без разрывов. «Лента» набрасывалась на плечо, формируя первую букву имени будущего возлюбленного. Девушки жарили лесные орехи, нарекая их своим именем и именем избранника. Если орех отскочит от огня, это плохой знак для семейной гармонии. Но самой странной, даже жутковатой традицией среди девушек было, причесываясь у зеркала, пытаться разглядеть за спиной силуэт своего суженого.

В Хеллоуине до сих пор звучат отголоски кельтского языческого праздника Самайн, знаменовавшего собой приход «темной половины» года. В честь него зажигали костры и жгли факелы, и именно в этот день во вздымавшихся в небо искрах пепла, во снах и полете птиц пытались разглядеть будущее. Считалось, что именно на Самайн пелена, разделяющая наш и потусторонний мир, особенно тонка. Старых богов ублажали дарами и жертвами, а обманывать фей и лесных духов было еще опаснее, чем обычно. Это была пограничная точка календаря, временной отрезок меж двух миров, двух фаз года, когда жрецы готовились к переходу за грань. Самим своим существованием Самайн служил некой отметкой той неясной и противоречивой поры, когда человек и сам не знал, что ждет его впереди, что готовит ему будущее. В этот день чествовали лимб.

В современной же западной культуре о мертвых вовсе забыли, а если и вспоминают, то без всякой ассоциации с печалью и потерей. В этот день тот, кто скорбит, не найдет утешения.

В конечном счете наше общество способствовало тому, чтобы стереть из коллективного сознания всякую мысль о смерти: мы делаем все для развития молодежи, совершенно забыв о старых и больных.

Большинство из нас давно забыло древнюю традицию ставить гроб с покойником на стол, а сама мысль о некой близости со смертью воспринимается теперь как странная готическая шутка. Хеллоуин в наши дни попросту отражает образ наших мыслей: смерть – это покорное принятие участи тлена и разложения, в результате которых мы превращаемся в чудовищ.

Но зима – это пора, когда смерть подходит совсем близко, когда холод достигает таких пределов, что кажется, вот-вот захлестнет нас с головой и утащит за собой, несмотря на все ухищрения и комфорт современной жизни. Тихими зимними вечерами, в тягучей тьме мы вновь чувствуем незримое присутствие тех, кого потеряли. Это пора призраков. Их бледные очертания невидимы при солнечном свете, но зимой они проступают сквозь прозрачный воздух.

* * *

С приходом ночи Хеллоуина я сдаюсь. Берт отправляется колядовать со своим другом, а по возвращении их ждет тыквенный суп с «пальцами мертвеца» (хотдоги с «червяками» из жареного лука) и шоколадный пирог с зеленой глазурью. Они ловят яблоки в бочке в саду и разрисовывают лица – выходят самые настоящие черепа, с белыми щеками и черными глазницами. Спать он ложится довольный, слегка перевозбужденный от игр и сладостей. Берт уже знает, каким будет его костюм в следующем году. Мне же кажется, будто бы я дала добро на акт восстания в самый разгар школьной вечеринки, и от этого приятно.

В этот вечер я читаю несколько страниц любимейшей книги детства, «Дети из Грин-Ноу» Люси М. Бостон. Среди всей этой какофонии я вдруг понимаю, что мне нужна страшилка с привидениями – тихая, с тщательно проработанными деталями, вызывающая скорее двойственное ощущение, как всякий переходный период. Как и во многих романах середины века, действие этой книги начинается на пороге рождественских каникул. Мальчик Толли сидит в поезде: он возвращается из закрытой школы в родительский дом. Его родители сейчас в Бирме, поэтому он временно живет у своей прапрабабушки Линнет Олдноу – женщины порясающей доброты и очарования. Поначалу этот дом кажется Толли одиноким, но вскоре он понимает, что в нем живут дети, с которыми можно поиграть, пусть даже изредка. Призраки прошлого Толли и Олдноу.

Грин-Ноу теперь кажется неким вневременным пространством, где сливаются воедино эпохи; место средоточия древних кельтов, куда с легкостью могут прийти из другого мира в наш. Вскоре Толли справляется с древними злыми духами с помощью других детей, а заодно выучивает их любимые песни и играет в их игрушки. Некоторые предметы в доме – маленькая эбонитовая мышка, пара фарфоровых собачек – олицетворяют коллективный творческий проект нескольких поколений детей, живших в Грин-Ноу.

– А мышка пищала у тебя под подушкой? А фарфоровые собачки лаяли? – спрашивает миссис Олдноу, когда Толли просыпается в первое утро.

Но больше всего при чтении «Детей из Грин-Ноу» меня поразил отрывок в самом конце книги. Должно быть, своим детским взглядом я его и вовсе не заметила. В канун Рождества Толли и его прапрабабушка вместе наряжают елку, а потом слышат треск – с лестницы падает детская кроватка. Вскоре раздается женский голос, поющий колыбельную:

Люли-люли, моя крошка, баюшки-баю.
Как нам быть, сестрицы, как уберечь
Эту славную малышку, для которой я пою.
Баю-баю, люли-люли.

Толли спрашивает, кто это поет и почему бабушка плачет. Та отвечает, что голос этот такой древний, что она и сама не знает, кому принадлежит: «Он так прекрасен, но звучит уже столько лет. Я и сама не знаю, почему в нем столько печали, но иногда слышу его».

Не понимая, о чем это она, Толли подхватывает песню, «а ребенок, родившийся четыреста лет назад, засыпает». Как вышло, что мы сумели сохранить всю боль от потери, печаль и тоску в детских книгах, но забыли сочувствовать и сопереживать самим себе?

Пусть призраки и в самом деле стали частью разношерстной компании хеллоуинских страшилок, наша любовь к историям о них выдает гораздо более хрупкое желание: оставить свой след в этой жизни, а не исчезнуть раз и навсегда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В переводе Карины Ан.

Вернуться

2

Фолкстон – город и порт в английском графстве Кент.

Вернуться

3

Бисквитный торт, который готовится с использованием сгущенного молока.

Вернуться

4

Трилогия английского писателя. М.: АСТ, 2019.

Вернуться

5

Популярный сорт яблок в Англии и Уэльсе.

Вернуться

6

Индийская овощная или фруктовая приправа.

Вернуться

7

Праздник, который отмечают в Великобритании, Австралии, Новой Зеландии и Канаде на следующий день после Рождества.

Вернуться

8

Чуть больше 10 рублей.

Вернуться

9

Около 5000 рублей.

Вернуться

10

Kindle – электронные книги, которые выпускаются компанией «Амазон».

Вернуться

11

Название экранизации сказки «Северное сияние», первой книги трилогии «Темные начала». М.: АСТ, 2021.

Вернуться

12

В сказке «Северное сияние» это животное, которое сопровождает человека всю его жизнь.

Вернуться

13

Британский мультсериал для дошкольников и школьников.

Вернуться

14

Популярный туристический маршрут в Южной Исландии: Рейкьявик – Центральная Исландия – Рейкьявик.

Вернуться

15

Около 2500 рублей.

Вернуться

16

Так называются различные ежегодные праздники, во время которых разжигают костры и запускают фейерверки. Отмечаются в разное время в Великобритании, Ирландии и в некоторых других странах Западной Европы.

Вернуться

17

«Английский год» – ежемесячный путеводитель по национальным обычаям и праздникам, от Первого мая до Ночи шалостей (вечера накануне Хеллоуина). Лондон: Пингвин, 2006.

Вернуться