Андрей Терехов
Вельвет

Плюшевый медведь плелся по крутобокой улице, высоко подняв ворот плаща и натянув фетровую шляпу на уши. Хрустел снег, завывал ветер. Внизу, в долине реки, вырастали над трубами медоперерабатывающего завода белые султаны пара, а за ними алел рассвет – торжеством, доминантой красного цвета.

Войдя в здание бывшего гастронома, медведь тяжело, устало поднялся на четвёртый этаж. От лифта вело множество стрелочек-указателей, из которых читалась лишь одна – с поблекшей надписью «Михайлов и партнеры». Та же надпись украшала дверь в тёмный, без окон, кабинет, похожий на горную пещеру. Там сипели трубы, пахло столетней пылью, и лампочка под потолком мигала, будто ее пробил нервный тик.

Поежившись, медведь надел вместо ботинок тапочки и разжег печку-буржуйку, дым которой уходил прямо в вентиляционную шахту.

Кроме этой горячей во всех отношениях синьорины, в помещении обитали: уродливый стол, колченогий стул, скрипучее кресло. Стенной шкаф в форме идеального квадрата, бутылка коньяка, синий телефон. А теперь, как вы поняли, и угрюмый плюшевый медведь, сантиметров пятьдесят ростом.

Был он не первой молодости и не первой свежести: шерсть его свалялась, голубые когда-то глаза пришлось заменить на чёрные. Романтизм оброс цинизмом, а любовь к приключениям – первичным дерматозом.

Медведь поставил чайник, сел в кресло и, уютно вытянув лапы к печи, с хрустом развернул утренний номер «Плюшедарского телеграфа». Первая же страница орала жирным заголовком «ПРОФСОЮЗНАЯ СТАЧКА». С черно-белой фотографии смотрел очень важный заяц: велюровый, прилизанный, в широкоплечем костюме, с пышными усами, с настоящими очками, которые увеличивали бусины глаз до размеров канализационных люков.

«Авторитарный стиль управления гражданина Зубова привёл к очередным выступлениям профсоюзов. Несмотря на угрозу остановки конвейера, Зубов продолжил увольнения среди зачинщиков, тем самым сократив штат Центрального медоперерабатывающего комбината им. Ферзева ещё на 70 зверей. Безработица, охватившая Плюшедар с началом мирового финансового кризиса, похоже, продолжает расти ужасающими темпами, и многие встретят праздник если не под мостом, то явно без изысканных угощений».

Медведь не мог не согласиться со статьей. Приближался Новый год, но волшебства не чувствовалось. Последние клиенты так и не расплатились, заказов не появлялось уже недели две, и он исхудал – даже обычное для порядочного зверя пузико еле проглядывало. На съемную квартиру у реки больше не хватало, и приходилось спать здесь, на раскладушке, которая вынималась из стенного шкафа, будто морковка из шляпы фокусника.

Медведь посмотрел на бутылку, она – на него. Они выпили. На душе потеплело, сделалось как-то душевнее, праздничнее.

Заблеял синий телефон. Медведь скептически воззрился на него и неохотно поднял трубку.

– Детективное агентство «Михайлов и партнеры».

– Алексей Альбертович Зубов.

– Простите, мы очень заняты. Перезвоните позже.

Михалыч кинул трубку обратно на рожки, достал из ящика стола освежитель и пшикнул в рот, чтобы прибить запах выпивки.

Не прошло и секунды, как телефон зазвонил вновь. Медведь мысленно посчитал до пяти и лишь тогда ответил:

– Детективное агентство «Михайлов и…

– Плачу по двойной ставке, – злобно перебил его Зубов. На этот раз Михалыч не кобенился.

***

Через сорок минут медведь шёл по территории завода, густо освещенной солнцем. Темнели груды кирпичей от разобранных баррикад протестующих, мрачно глядели деревянные постройки с выбитыми окнами. Из цеха в цех спешили плюшевые, велюровые, замшевые звери в одинаковых джинсовых комбинезонах; гудело, ревело, бурлило; воздух наполнял сладкий запах меда.

– Вы опоздали, – напомнил Зубов и указал за стальную цистерну, в которой что-то оглушительно булькало. Медведь не стал объяснять, что его «ГАЗ» долго не хотел заводиться, и молча прошествовал в строение с надписью «Администрация», украшенное бумажными снежинками.

В кабинете Зубова царил гигантский стол из древесины грецкого ореха. На столе – золотая ручка, воткнутая в именную подставку, будто томагавк. В углу сверкала елка с новыми игрушками, за окном открывался вид на лес, припорошенный снегом. Было много-много стекла, натуральной кожи и блестящих поверхностей. Комната, где чувствуешь себя ничтожеством.

– Ваши партнёры придут? – поинтересовался заяц.

– Их застрелили. Пару лет назад.

– Понятно.

Больше Зубов никак это не прокомментировал: уселся за грецкий орех, пригладил набриолиненные уши. Не дождавшись приглашения, Михалыч бухнулся напротив и положил шляпу на колени.

Зубов молчал. Медведь решил, что никуда не спешит, скрестил нижние лапы, потом поменял их местами. Потом поменял ещё раз – это было весело.

– Мою жену преследуют, – веско сказал Зубов, вытащил из сейфа пачку и шлёпнул на стол.

Это оказались письма: печатные буквы вырезали из газеты и наклеили на мелованную бумагу.

ТЫ УМРЕШЬ

ДА ПРОСЫПЕТСЯ НАПОЛНИТЕЛЬ

ТИК-ТАК, ТИК-ТАК

Все в таком духе. Ругательства, угрозы, фотографии с мест аварий и убийств.

Бумага выглядело дорого, тяжело, но буквы и фотокарточки держались плохо, будто клей выдохся.

– Есть идеи, кто? – спросил Михалыч.

– Это ваша забота. – Зубов эффектно уронил на стол пачку денег, затем вытащил из неё две сизых банкноты. На Михалыча меланхолично уставился отпечатанный енот в полосатом костюме, бессменный председатель исполкома народных депутатов.

– Это задаток и то, что получите в конце.

Говорил Зубов так, будто знал лучше остальных, как и что нужно делать. Или будто ему перо вставили в задницу.

– Не люблю искать чёрную иглу в чёрной комнате, – ответил Михалыч и положил письма на стол.

В кабинете стало столь тихо, что слышался посвист отопительной системы.

Зубов повел плечами, приосанился.

– Я уже сказал: мою жену преследуют. Уже несколько месяцев.

– Это говорите вы.

Глаза зайца сердито блеснули за очками. Он снова пригладил уши, достал из кармана сигару и откусил кончик.

– Курите?

– Пью.

– Это чувствуется.

– Не досыпаю.

– Это тоже чувствуется. – Они снова помолчали, пока Зубов картинно раскуривал сигару и смотрел в окно. Воняло жжеными подушками. – До того, как я встретил Анжелу… мою жену, я часто просматривал раздел брачных объявлений в «Телеграфе». Была… Была одна…

Пауза затянулась дольше приличия, и Михалыч понял, что продолжения не будет. Он поднял бровь.

– Как зовут? Где живет?

– София. Н-не знаю. – На морде Зубова проступило брезгливое отношение. – Когда мы разъехались, она перебралась куда-то в Подкову. Засыпала меня письмами оттуда.

– У неё есть повод писать такое? – Михалыч постучал лапой по угрозам.

Зубов смерил его холодным взглядом.

– Вы забываетесь.

– Кроме писем, что-то было?

– Некто, – Зубов выдержал театральную паузу, – дал объявление, что моя жена ищет легких отношений. И указал наш домашний адрес. Месяц назад за ней шёл какой-то… зверь. Вчера наш подвал пытались поджечь.

Михалыч повертел в лапах шляпу.

– Что милиция?

– Милиция не может выдать своим оклады за прошлый год, не то что…

– Думаю, мне стоит поговорить с вашей супругой.

– Все вопросы, которые вы хотите задать ей, вы можете задать мне, – твердо, уставившись Михалычу в глаза, прочеканил Зубов.

– И все же…

– Она беременна. Черт побери! Я нанимаю вас, чтобы ее больше не беспокоили, а не чтобы…

Директор шлепнул лапой о стол, и бумаги разлетелись в стороны. Воздух в кабинете угрожающе застыл.

– Ну, вы берётесь? – спросил нетерпеливо Зубов, соскребая с усов частицу сигары.

Михалыч повертел в лапах шляпу, надел на уши. Подумав о Новом годе в офисе, он пригласил две лежавшие отдельно банкноты к себе в карман. Они не возражали.

***

Подкова находилась к северу от реки. Это был изогнутый полукольцом многоквартирный дом, построенный еще Высоким народом: с горгульями, с пилонами, с потолками под три метра и гигантскими дверьми, до ручек которых приходилось тянуться на цыпочках. Смотрелась Подкова внушительно – как любой кусок камня размером с гору, – но последние лет двадцать жили здесь звери… скажем так, далеко от вершин успеха. Улица выглядела соответствующе: стены, исписанные мелом; заброшенные трамвайные пути; сгоревший склад. Немного солнца в замерзших лужах.

Вызнав у управляющего номер квартиры, медведь пошел к скрипучему лифту, такому огромному, что туда мог бы залезть жираф. Лифтер – седой осел с грустными глазами – все время курил и кашлял, едва не выхаркивая наполнитель на пол. Михалыч старался не дышать.

– Шестнадцатый! – прохрипел осел и скрючился от очередного приступа внутренней копоти. Михалыч не удержался и бросил ему:

– Курить – набивку чернить.

Лифтёр без сил махнул копытом и поехал дальше.

Газовые лампы слабо освещали ряд дверей и вздыбленный ковер, похожий на спину мамонта. За стеной помурлыкивало радио.

Михалыч прошелся туда-сюда, пока не набрел на дверь с номером «1043». Встал на цыпочки и постучал. Подождал и постучал еще раз. Послышались тихие шаги, хрюкнул замок, и осунувшаяся кошечка уставилась на Михалыча пустыми зелеными глазами.

– Чего вам?

У Михалыча сладко сжалось сердце. На минуту или две он забыл о цели визита и рассматривал хозяйку: низенькую, из черного вельвета, в голубом свитере и серых брюках. На голове у нее белело пятнышко, похожее на елочный шар, ужасно милое.

– Ку-ку? – спросила кошечка.

Мизалыч собрался с мыслями и представился.

– Медведь в квадрате? – Она фыркнула. – Смотрю, ваши родители были оригиналами. Отчество хотя бы не Медведевич?

Пару минут они играли в гляделки, наконец, кошечка неохотно отошла и взмахом лапки пригласила его внутрь.

В квартире царил полумрак – высоченный потолок терялся в темноте, шторы были задернуты, и только на столе горела лампа с зеленым абажуром. В ее свете виднелась пачка дорогой мелованной бумаги и пачка выпусков «Телеграфа».

Кошечка красиво присела на подоконник и закурила.

– Будете? – спросила она, протягивая исцарапанный портсигар.

– Мех берегу.

– Плохо получается.

Жилище выглядело не ахти. В углу корчилась от старости кровать, на журнальном столике воняла чашка с горой окурков. Повсюду валялись платья, кофточки. У окна замерли два чемодана – но не так, как обычно замирают они перед дорогой, а так, будто потерпели кораблекрушение. Где-то была открыта форточка, и выл сквозняк.

– Догадываешься, почему я здесь? – спросил Михалыч. Стула он не нашел и, сняв шляпу, присел на расползающуюся пачку бумаги.

Кошечка затянулась, качнула головой. Дым от сигареты танцевал в темном воздухе что-то восточное.

– Ты преследуешь Зубова с супругой?

– Он женился на авокадо, – хрипло сказала Софи.

– Ты что, расистка?

– Она овощ. Он – заяц. Кто у них родится? Баклажан с ушами?

– Послушай, киска…

– Софи, – сказала она и раздраженно дернула хвостом.

Михалыч хмыкнул, потом хмыкнул еще раз, не сдержавшись, и наклонился вперёд.

– Софи, ты молода. У тебя все впереди. Не трать свое время на прошлое.

– Считаете себя умудренным жизнью?

Михалыч вывернул шляпу туда-сюда.

– Скорее, потрепанным.

– С чего вы решили, что я их преследую?

– Ты знаешь, что она авокадо. Ты переживаешь не лучшие времена, судя по… – Михалыч обвел лапой комнату, а потом постучал по своему импровизированному стулу. – У тебя пачка бумаги, которая тебе явно не по карману. На такой же писали угрозы.

– Я подрабатываю в «Телеграфе». Мне этой бумагой выдают зарплату. Именно поэтому она мне и не по карману.

– Софи…

– Если у вас швы разошлись, и синтипон вылезает наружу, это не значит, что надо остальных учить жизни.

– Софи! – Михалыч повысил голос, теряя терпение. – Мне не обязательно доводить дело до конца, если ты обещаешь больше не преследовать Зубова с супругой. Мы с моей совестью, так сказать, можем прийти к соглашению и закончить расследование на этом визите. Деньги за заказ поделим. Выпьем по чашечке меда…

Кошечка в последний раз затянулась и метко кинула окурок в чашку. Рассыпался сноп искр, освещая нацарапанную прямо на столешнице заячью морду и воткнутый в нее нож.

– Идите вы, Михайлов, к черту со своей совестью.

***

Михалыч с тяжелым сердцем вышел из Подковы, сел в свой «ГАЗ» и стал ждать. Ледяные сиденья морозили спину сквозь плащ и мех, уши дрожали от холода даже под шляпой.

– Один поросёнок пошёл на войну, второй поросёнок – в церковь. Третий взял в лапы совок и метлу и что-то куда-то…

Вельветовая кошечка выскочила из дома в коричневых сапогах и залежалом пальто угольно-черного цвета. Она прищурилась на яркое солнце, нагнула голову, прячась от ветра, и решительно пошла по трамвайным путям.

– Плохой поросёнок, – устало сказал Михалыч себе под нос. – Очень плохой.

Он выждал, пока Софи дойдет до перекрёстка, завёл «ГАЗ» и, фыркая выхлопными, поехал следом. На повороте медведь огляделся: кошачья фигурка прошла к общественной остановке у «Импортпродторга», украшенного новогодним хламом по самую крышу. Теперь Софи ходила туда-сюда, нахохлившись и сунув лапки под мышки – видимо, чтобы согреться.

Михалыч притормозил на противоположной стороне улицы и полюбовался кошечкой. Минут пять спустя он поймал себя на этом и отвернулся. Минут через десять из-за гребня холма звякнуло, и показался ярко-желтый трамвай с цифрой «7». Софи села в него, а Михалыч снял с ручника… мотор посипел и затих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.