Дарья Чернышова
Первенцы

© Дарья Чернышова, 2024

© Мария Василенко, иллюстрация на обложке, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Умеренность

Белый котенок пищал так жалобно, что у любой молоденькой девушки слезы навернулись бы на прелестные глаза. Зачем он забрался на дерево, выяснить невозможно: как говаривали люди, зверя поймет лишь зверь – или человек, если только он колдун. Правда, Ветта Ольшанская колдовать не умела, да и глаза ее прелестными никто назвать не решался – выпученные, как у рыбы, и неопределенного, грязного цвета. Она передразнила мяуканье, закатала рукава простенького платья и приступила к спасению котенка в беде.

Довольно смело задрав подол – Ветта знала, что никто не увидит, поскольку все немногочисленные домочадцы находились в усадьбе, а до ближайшего соседа и не докричаться, – молодая госпожа Ольшанская забралась повыше и ловко схватила зверька. Ветта спрыгнула на землю, отпустила котенка, надеясь, что он доживет до возраста, когда от него будет толк – мышей в доме водилось предостаточно, – и только потом отряхнулась. Взглянула на дерево, удостоверяясь, что где-то там не стонет еще один несчастный зверек. Вздохнула. Старая ольха качнула ветвями на ветру, словно вздыхая вместе с ней.

Считалось, что это необычная ольха, чьи корни ушли в землю во времена, когда все люди были колдунами. Оттого и листья ее зеленее, и ствол крепче, и никакие морозы да засухи ей не страшны. По этому дереву называлась и усадьба, к которой теперь направлялась Ветта, просто и ясно – Старая Ольха. Путешественник, впервые услышавший это название, имел обыкновение спрашивать: «Где же Новая?» Местные привыкли отвечать: «Уже и Новая сгинула, а Старая стоит и будет стоять, пока мир не рухнет».

Деревянный домик, слывший когда-то обителью одной из самых богатых и древних фамилий Берстони, теперь походил на остов погибшего корабля. В дверях показалась Гавра – последняя служанка господ Ольшанских, старая кормилица, пережившая большинство своих питомцев, которая выступала в роли прачки, кухарки и любых других ролях, необходимых в хозяйстве в конкретный день. Помогал Гавре только ее внучатый племянник Сташ, громила, отличавшийся большой любовью к насекомым и физическому труду. Возможно, парню нравилось что-нибудь еще, но сказать об этом он просто не мог: с самого рождения Сташ глух, как пробка.

Заметив Ветту, Гавра указала сморщенным пальцем на окошко второго этажа.

– Госпожа звала, – гавкнула она, – сундук открыла. Пока ты гуляла, из Кирты кто-то с письмом прискакал.

– Что в нем было?

– Почем мне знать? – отмахнулась Гавра и поковыляла прочь, озираясь, наверное, в поисках Сташа.

Ветта легко взбежала по скрипучей лестнице и нашла мать там, где и ожидала – в светлице, у сундука с платьями.

Госпожа Берта критически осматривала наряды дочери – вернее, те, что когда-то были ее нарядами, но перешли к Ветте, как только та подросла. Зеленое платье, лежавшее на крышке сундука и безнадежно вышедшее из моды много лет назад, очевидно, не устраивало госпожу Ольшанскую, но найти что-нибудь получше она не могла. Едва Ветта появилась в комнате, мать оглядела ее с ног до головы и задумчиво заметила:

– Если одолжить денег на хорошую ткань, я смогу сшить на тебя новый наряд.

Ветта начала понимать, в чем дело, но эта мысль ей совершенно не нравилась.

– И как мы будем отдавать долг?

– Я что-нибудь придумаю.

– В нашем положении, матушка…

Госпожа Берта сверкнула небесно-голубыми глазами так красноречиво, что Ветта осеклась. Мать тем же рассудительным тоном сказала:

– Из любого положения можно выйти.

Ветта не сумела сдержаться:

– Замуж, например?

– Приструни высокомерие. Тебе девятнадцать, пора бы уже.

«Будто я этого не знаю», – раздраженно подумала Ветта, прекрасно помнившая, как гордилась ее мать тем, что начала рожать детей уже в пятнадцать лет. Маловажно, что выжили только двое, а теперь Ветта и вовсе отдувалась за всех.

Полгода назад без вести пропал Войцех, ее старший брат и номинальный глава семьи. Номинальный – поскольку, во-первых, делами занималась госпожа Берта и, во-вторых, от Старой Ольхи стараниями Войцеха остались лишь сама ольха да трое последних Ольшанских. Ветта любила брата, но унаследованные им от отца безалаберность и пристрастие к выпивке окончательно превратили имя господ Ольшанских в нарицательное.

Один из свидетелей, якобы опознавших исчезнувшего Войцеха, клялся, что тот всплыл у южного берега речки Подкиртовки, – это сказал рыбак Янко из Малой Митлицы, человек возрастной и уважаемый, поэтому его слову многие поверили. Двое других, имена которых затерялись в вихре слухов, заверяли, что господин Ольшанский напился вусмерть и окочурился на заднем дворе корчмы, – правда, один упоминал «Двух батраков», а второй – «У Петера».

– Так или иначе, – продолжила госпожа Берта, – через десять дней мы отправимся к Ройде на памятную. Дух его брата как раз упокоится, и можно будет безбоязненно вспомнить о житейском. О наследниках, скажем, позаботиться.

Ветта ничего не ответила. На памятную трапезу к соседям, Ройдам, в ужасно древний замок Кирта, стоящий на берегу реки недалеко от границы с Ольшанскими, они однажды уже ездили – только тогда поминали Ройду-отца, а Гельмут, ныне покойный, жил да здравствовал, и госпожа Берта подумывала сосватать дочь ему. Но владельца Кирты женитьба совершенно не интересовала – как и женщины в принципе, если верить другим отвергнутым невестам. Ветта не верила: у Гельмута – и это она знала наверняка от подкупленной матерью киртовской прачки – в младших конюхах ходил незаконный сын. Пока госпожа Берта могла платить прачке, в Ольхе знали даже, как зовут девку, с которой в этом месяце развлекается Ройда, но однажды деньги закончились, и оставалось довольствоваться сплетнями.

С предыдущей поездки прошло почти четыре года, и вот Гельмут лежал в могиле, а господином Ройдой звали его брата Марко, героического Крушителя Черепов. О нем почти никто не сплетничал, а изредка появлявшиеся слухи вызывали мороз по коже. Отбывший в военный поход еще до смерти отца, Крушитель Черепов вернулся лишь теперь, когда Кирта осиротела, чтобы принять наследство – то, что Гельмут, известный страстью к азартным играм, от него оставил. В этом смысле Ветта могла даже посочувствовать господину Марко, хотя ее состояние значительно скромнее, чем его: старшие братья подвели их обоих.

– Ты слушаешь? – спросила госпожа Берта. Ветта кивнула, но мать недовольно цокнула. – Вижу, что не слушаешь. Я говорю, что Марко еще нестарый, а с войны привез немало добычи. Если не вернет Ройдам былое богатство, то уж точно поправит дела. Всем этим нужно грамотно распорядиться… И жениться, обязательно жениться. Почему бы и не на тебе.

Ветта смолчала и на этот раз. Ответ на вопрос «почему бы и не на ней?» довольно прозрачен – она видела его в своем отражении. Рыбьи глаза, пухлые губы и широкий плоский нос, усыпанный отцовскими веснушками, не созданы для увековечивания в портрете.

Когда вдруг пошла повальная мода на портреты, даже в покосившейся Старой Ольхе нашлось место для точеного профиля госпожи Берты кисти непревзойденного Драгаша из Гроцки – на эту блажь ушли последние деньги. Несправедливость мироустройства в случае этой семьи показала себя во всей мощи: от красавицы-матери Ветта не унаследовала ничего, кроме каштановых волос и статной фигуры. Вот только до фигуры дело не доходило, поскольку всех женихов отпугивало ее лицо.

– Жаль, что Войцех не уродился воином, – вздохнула госпожа Берта. – Поход против Хаггеды оказался прибыльнее, чем все думали. Если бы он поехал, сейчас мы могли бы уже нанять батраков, чтобы земля не простаивала без дела.

«Но Войцех мертв, – подумала Ветта, – и уже все равно, кем он уродился». Если у матери оставались сомнения – трудно назвать их надеждами, – то Ветта признавалась себе в том, что никогда не увидит брата. И не только из-за слухов: ей казалось, сердце подсказывает истину. Какая разница, что убило бы Войцеха: выпивка или Хаггеда – его место больше никто не сможет занять.

А Хаггеда, распростертая на огромной территории у восточных границ Берстони, убивала много. Страна, о которой детям рассказывали страшные сказки, оказалась не просто союзом полудиких воинственных племен, а сильным государством, объединившимся перед лицом внешних врагов. Говорили, что хаггедские женщины сражаются наравне с мужчинами и кормят младенцев кровью, смешанной с грудным молоком, – Ветте хотелось бы знать, в каких пропорциях.

Она с трудом представляла, когда именно и почему началась война, длившаяся, казалось, всю жизнь, хотя в действительности – лишь несколько лет. Мать и Гавра называли одни даты и причины, девушки с рынка в Митлице, основной источник новостей для Ветты, – другие, а мужчины, чьи разговоры ей удавалось услышать, – третьи. Теперь, когда вернулся Марко Ройда, она надеялась выяснить правду – хотя выйти замуж, чтобы наконец освободиться от давления матери, тоже оказалось бы очень кстати. Ветта впервые подумала о браке в этом ключе, и привычное отвращение отступило.

Но госпожа Берта заботливо вернула все на свои места.

– Найди Сташа, пусть натаскает воды. Я тебя вымою и осмотрю, а в последующие несколько дней, будь добра, воздержись от прогулок по самым грязным местам нашего владения. Накануне поездки в Кирту снова примешь ванну. Нельзя показываться на глаза жениху в твоем обычном виде.

– Поездки? – процедила Ветта. – Мне любопытно, на чем же мы поедем, если последнюю лошадь продали прошлой весной.

– Об этом я договорилась. Нам одолжат кобылу в Митлице.

– Кобылу? Мы поедем на одной лошади?

– Строго говоря, – отметила госпожа Берта, убирая зеленое платье обратно в сундук, – это две лошади. Кобыла беременна.

Ветта развернулась, чтобы мать не увидела, как она закатила глаза, и спустилась во двор, искать Сташа. Она в самом деле немного испачкалась, доставая глупого котенка с ольхи. Поскольку звать слуг не имело смысла, Ветта обошла усадьбу, но нигде не увидела ни старуху, ни Сташа. Подумав, она направилась по узкой дорожке, ведущей к деревне: вдруг Гавра взяла внука с собой на рынок. Тропинка проходила через небольшую осиновую рощу, в тени которой путник спрятался бы от палящего солнца. Но в последние несколько лет жара стояла редко: даже летом все время лили обильные дожди, и это крайне беспокоило землевладельцев.

Посреди рощи Ветта услышала странный звук, замерла и огляделась. Когда звук повторился – гул, похожий на коровье мычание, только намного более страшный, – она прижалась спиной к стволу осины, готовая снова залезть на дерево, если придется. Но вот совсем рядом послышалось знакомое ворчание, и Ветта с облегчением выдохнула.

– Клятые твои букашки, – бормотала Гавра, подталкивая Сташа, чтобы шел побыстрее, – детина здоровенный, а ума, что у навозника. Госпожа Ветта? – тем же тоном спросила она, будто не веря собственным глазам. – Только ведь гуляла, опять захотелось? Мать браниться не будет? Я вот, гляди, ругаю своего, совсем с этими букашками от рук отбился.

Меж стволов промелькнуло движение, а потом повторился гул. Ветта перевела дух: это все-таки мычала корова – похоже, потеряла стадо. Слуга указал на нее мясистым пальцем и потянул за собой старуху, но та будто вросла ногами в землю, и он сдался, расстроенно опустив лохматую голову.

– Я как раз искала Сташа, – выдохнула Ветта. – Нужно набрать воды, искупаться.

Громила посмотрел на нее добрыми глазами и закивал, будто все услышал. Гавра костлявой рукой ткнула его в бок. Ветта почему-то задумалась о скоротечности жизни.

До памятной трапезы в Кирте оставалось десять дней.

Повешенный

До памятной трапезы в Кирте оставалось десять дней. Марко Ройда отсчитывал их с нетерпением: надеялся, что потом, когда дух брата найдет покой, он наконец-то сможет поспать.

С самого возвращения Гельмут преследовал его во тьме. На войне он забыл, что значит видеть сны, и даже этот неясный, зыбкий силуэт заставлял Марко просыпаться в поту. Он страшно злился на брата – за то, что тот умер, не дождавшись победы над Хаггедой, а теперь и за то, что не давал спать. Но этим утром Марко ощущал скорее растерянность, чем раздражение, потому что Гельмут вдруг заговорил.

Господин Ройда, еще не привыкший к этому статусу, позавтракал яйцами с зеленью, сидя во главе пустого круглого стола, как повелось при брате, любившем подчеркивать собственное одиночество, и направился во внутренний двор. Широкую крутую лестницу, по которой всего полгода назад ходил Гельмут, казалось, не мыли уже давным-давно, а Марко не терпел беспорядка в доме – этого ему с лихвой хватило на полях сражений.

– Свида! – крикнул он, оказавшись во дворе замка.

Управляющий Кирты, лысеющий, но еще не дряхлый мужчина с вывернутой от рождения стопой, возник будто из-под земли.

– Чем могу, господин?

– Я хочу ходить по лестнице, не опасаясь наступить в кучу крысиного дерьма.

Свида поклонился и исчез даже быстрее, чем появился, чтобы выполнить пожелание хозяина, – Марко никогда не понимал, как он так бегает с этим увечьем.

Управляющий с самого приезда не оставлял Ройду в покое: после него владение некому наследовать. Марко не хотел с этим разбираться, по крайней мере, не прямо сейчас, когда у него в руках находилось разваливающееся хозяйство, о чем без обиняков сообщил старику. Свида не унимался: мол, после памятной трапезы необходимо устроить смотрины и подобрать хорошую, здоровую невесту, чтобы к следующему году родила ребенка. «К чему такая спешка? – мрачно спрашивал Ройда. – Опасаешься, что и меня вдруг хватит удар?» Старик молча отводил глаза, Марко отсылал его прочь. Спустя время все повторялось вновь.

Погано от такого на душе.

В воздухе летала мерзкая пыль: Ройда откашлялся и сплюнул. На том месте, где только что стоял управляющий, оказался конюшонок Гашек, несущий в руках охапку высушенного сена. Марко поморщился, когда мальчишка опустил голову и пробормотал приветствие, – слишком живо возник в памяти образ покойного брата.

«Взгляни на меня, – велел этой ночью Гельмут. – Взгляни на меня, ты, Марко, могучий Крушитель Черепов».

Ему пришлось последовать за Гашеком, потому как они оба направлялись в конюшни. Гельмутов Ворон, бойкий шестилетка, за которого, как пожаловался Свида, отдали чрезмерную сумму денег, будто почуял невысказанные намерения Марко и довольно фыркнул. Ройда не понимал, что особенного в этом коне, кроме имени – Ворон сиял белизной, как свежевыпавший снег.

Свида не мог сказать, кто и почему так назвал жеребца – продавец или сам Гельмут, – но это и не имело значения. Гашек суетился вокруг, изредка поднимая на господина перепуганный взгляд, и иногда замирал с приоткрытым ртом, будто хотел о чем-то спросить. Марко, делая вид, что не замечает мальчишку, сам оседлал Ворона и хотел уже уезжать, как вдруг за его спиной женский голосок промурлыкал:

– Доброе утро, господин Марко.

Он не обернулся, и так зная, что увидит Лянку, прачку, которая больше всех радовалась его возвращению. Что-то непонятное стало с приятной девчонкой, какой Ройда помнил ее в детстве: в прежде пустых и светлых глазах теперь будто беспрерывно тлели угли. По всей видимости, она вынашивала план по его обольщению или подобную глупость, на которую Марко не собирался тратить времени.

– Здравствуй, Лянка. Я уезжаю в поля.

– Не смею вас задерживать. Я только хотела узнать, не нужно ли что-нибудь постирать.

– Спроси Свиду, – вскочив в седло, ответил Марко, не слишком довольный необходимостью проговаривать очевидные вещи вслух.

Но Лянка не сдавалась.

– А правда, что вы, господин… – протянула она, мягко прикоснувшись к его сапогу. – Там, на войне… Болтают разное…

– Кто болтает и где их найти?

Вопросы сразу иссякли. Лянка, конечно, прежде не общалась с мужчинами, вернувшимися из похода, и не могла знать, что вернейший способ отвратить такого от себя – этим вот кошачьим тоном спросить что-нибудь о войне. Гашек предусмотрительно открыл ворота и встал возле них столбом, провожая выезжающего Марко все тем же дурацким взглядом. Ударив Ворона пятками, Ройда покинул внешние стены замка и пустил коня галопом.

В полях Марко провел почти целый день: на них кипела жизнь. По возвращении он без промедления принялся восстанавливать хозяйство, которое совершенно запустил Гельмут. Оплачивая труд батраков деньгами, привезенными из Хаггеды, он обеспечил посевы и мог надеяться на неплохой урожай. Люди благодарили господина Ройду за возможность честно потрудиться: его соседи, Ольшанские, самые крупные землевладельцы в округе, уже давно ничего не обрабатывали. Осмотрев поля и доехав почти до самой границы владения, Марко остановился, слез с коня и ненадолго отпустил его попастись. Теперь нужно подумать.

Последний сон, болезненно бледный Гельмут, произносящий странные слова, поведение конюшонка и подозрительная озабоченность Свиды не давали покоя. Марко вытащил из-за пазухи помятое письмо – причину возвращения домой. Там сообщалось о кончине Гельмута и о том, что ему наследует младший брат, поскольку законных детей господин не оставил. Марко выучил это письмо наизусть и чаще всего вспоминал указание на причину смерти: «Господина хватил удар». Каждый раз, думая об этих словах, он все сильнее сомневался в их правдивости. Что-то здесь неладно.

Ворон ворчливо пыхтел поодаль, отгоняя назойливых мух.

Марко наконец решился.

Вернувшись в Кирту, он подождал до темноты и снова пошел на конюшню. Конь Гельмута вскинул голову, увидев нового хозяина, но не издал ни звука. И к лучшему: Марко пришел не за Вороном, а привлекать к себе внимание не стоило. Даже калитка у ворот замка не скрипнула, когда Ройда ее открывал. Ночь будто встала на его сторону.

Поля и рощи завораживали бескрайним мрачным спокойствием. Где-то надрывно выла собака, пока ее, вероятно, не пнул под ребра хозяин. Марко перешагнул глубокую лужу, бледно и грязно отражающую лунный свет.

Ройда вдруг вспомнил одного случайного спутника, с которым трясся в повозке до полевой лечебницы. Парню было не больше пятнадцати, без обеих ног по колено – сказали, что из-за хаггедской боевой колесницы. Раненому дали тряпицу и его собственный шлем – очистить от пятен и пыли. Мальчишка тер, почти не останавливаясь, в течение всего пути – а добирались они вечер, ночь и целое утро. Перед тем как провалиться в сон, Марко видел, что в блестящей поверхности новенького шлема отражается свет, а раненый чему-то улыбается. «Он умер, – напомнил себе Ройда, – не доехал до лечебницы».

Луна, будто услышав его мысли, поблекла, но даже в темноте он разглядел в роще могильный холм.

Они положили Гельмута справа от отца. Холм еще не порос травой: беспокойный дух не давал ей взойти. Марко собирался попросить прощения, прежде чем опустить лопату, но так этого и не сделал. Брат еще не ушел насовсем и понял бы все без слов. Марко начал копать.

Почти сразу лопата уткнулась во что-то твердое. Он стал работать аккуратнее, медленнее, постепенно подбираясь к завернутому в ткань телу. Увидев очертания головы, Марко выругался: саван оказался насквозь пропитан кровью. Бросив лопату, Ройда стряхнул последние комья земли руками и разорвал ткань, чтобы открыть то, что осталось от отвратительно мертвого лица Гельмута и его размозженного черепа.

«Открой глаза, – подумал Марко. – Проснись, брат, и объясни мне, какого хрена все вокруг лгут».

Он не знал, сколько просидел так, прислонившись спиной к отцовской могиле. Тишина стояла невыносимая, даже насекомых не слышно. Близился восход.

– Твой парнишка пытался мне сказать, – вслух произнес Марко, обращаясь к брату. – Ходил за мной с испуганным лицом и раздражал. А Свида, подлец, думал, я не узнаю. «Удар хватил» пишет. Сколько раз тебя хватил удар, а, Гельмут? Кто разбил тебе голову этим «ударом»?

К рассвету Марко Ройда, прославленный Крушитель Черепов, заново похоронил убитого брата и вернулся домой. Первым он вызвал к себе конюшонка Гашека и разговаривал с ним почти час; мальчик вышел из комнаты бледнее обычного и до самого вечера где-то пропадал.

Потом настал черед Свиды.

Управляющий вполз бесшумно, на цыпочках. Страдающая одновременно бессонницей и нездоровым любопытством прачка видела, как господин, с ног до головы в пыли, бросил лопату во внутреннем дворе. А о том, что увидела прачка, как всегда, немедленно уведомили Свиду. И в свое время его прогнали из торговой академии отнюдь не за то, что он плохо соображал.

– Кто? – без предисловий спросил Марко, слишком хорошо зная, что слуга его поймет. – Кто это сделал, Свида?

Управляющий сглотнул и опустился на колени. Марко с трудом сдержал желание ударить его кулаком сверху, прямо в круглую лысину, чтобы не раздражала жирным, противным блеском.

– Не могу знать, господин, – просипел Свида, который имел обыкновение знать все, и это взбесило Ройду еще больше. – Люди в капюшонах… Принесли тело посреди ночи, велели закопать и сказать, будто господин Гельмут умер сам… Язык мне грозили вырезать, если кому сболтну… Лица в ткань замотаны, голоса не узнал…

– Сколько их было?

– Трое, господин. Мы с Гашеком его и похоронили…

– Как они разговаривали?

– Да вот как мы с вами, господин. Без хаггедского говора, точно. Элем от них несло, господин. Элем и конским потом.

«От любого батрака в округе поздним вечером несет элем и потом», – подумал Марко. Свида не дал ему ничего.

– Готовься к памятной. Хотя бы это мы для Гельмута сделаем.

Управляющий поднимался на ноги с огромным трудом, но Марко даже не попытался ему помочь. Точно так же он устранился и от приготовлений к трапезе: в предшествующие ей дни он почти не выходил из кабинета брата. Гельмут не вел дневников и оставил слишком разрозненные записи расходов, чтобы хоть что-то из них понять. Марко оторвался от безрезультатных поисков только в день памятной: Кирта принимала гостей.

Госпожи Ольшанские, мать и дочь, въехали во двор верхом на брюхатой кобыле с таким серьезным видом, что Марко даже усмехнулся про себя. Вскоре прибыла Нишка из Тильбе с малолетним сыном Отто – поскольку это владение граничит с Ройдами на севере, с главой их семейства Марко и Гельмут знакомы с детства, но Вернера несколько месяцев назад разбил паралич. Потом в открытые ворота так долго никто не проезжал, что Свида занервничал, вспоминая, всем ли разослал письма.

– Закрывай, – приказал Марко. – Пора начинать.

Ярко освещенный большой зал Кирты хорошо прибрали: смотрелось если не торжественно, то хотя бы вполне прилично. Столы и скамьи, расположенные вдоль стен и рассчитанные на несколько большее количество человек, уставили скромной пищей и кувшинами с вином.

В центре зала алела небольшая жаровня, куда уложили старую рубаху Гельмута. Все присутствующие собрались вокруг, оставив для Марко главное место. Свида протянул деревянный кубок вина. Нишка Тильбе мягко положила руки на плечи сына, чтобы он не вертелся. В зале стало тихо, как в ночном поле, и пришло время говорить.

– Я помню тебя, Гельмут из Кирты, – сказал Марко, поднимая кубок над головой.

Показалось, что кто-то тихонько всхлипнул.

Он сделал первый глоток.

– Неприкосновенна земля кургана твоего, – продолжил Марко, надеясь, что голос не дрогнет. Ветта Ольшанская почему-то отвела взгляд. Голос не дрогнул. Отпив во второй раз, Марко выплюнул вино в жаровню. – Да примет она дух твой, как приняла тело твое, ибо живые отвергли тебя.

Все, что оставалось в кубке, надлежало вылить под ноги, а сам кубок бросить к одежде покойника. Свида подал горящий факел. Марко медлил, чувствуя, будто должен сказать что-то еще, прежде чем навсегда попрощаться с братом.

Госпожа Берта картинно вздохнула. Марко молча зажег огонь.

Когда рубаха и кубок сгорели дотла, гости сели за стол, а Свида бережно собрал пепел в мешочек и передал господину – завтра Марко развеет его над могилой Гельмута. Ройда повесил мешок на пояс и разместился во главе стола.

В курганах Хаггеды остались сотни берстонских воинов. Кто поедет туда почтить их память?

Трапеза прошла мирно, и никто не говорил в полный голос, пока не унесли последнее блюдо. Потом настала очередь новой партии вина и фруктов: по традиции нужно прогнать печаль. Марко справился у Нишки о здоровье господина Тильбе: по усталому виду женщины стало понятно, что все идет паршиво. Но вслух она не произнесла ни слова жалобы.

– Отто подрастает, – с неподдельной материнской нежностью сказала Нишка. – Я верю, что мой муж лично научит его ездить верхом.

Они оба понимали, что этому не бывать, но Марко кивнул.

– Я тоже.

Как только госпожа Тильбе отошла в сторону, его осторожно тронула за рукав Берта Ольшанская. Позади нее маячила дочь.

– Мы были поражены вестью о смерти вашего брата… Гельмут ведь… В таком молодом возрасте… А между вами всего год разницы… Трудно даже представить, ведь и мой сын… Потеря… А вы были на войне…

Марко не слушал, но и уйти просто так не мог: госпожа Берта не отпускала его рукав. Она говорила так долго, что он начал подумывать предложить ей вина или сделать что угодно другое, лишь бы прекратить это.

– Моя дочь Ветта всей душой желает узнать о ваших приключениях из первых уст…

По выражению некрасивого лица Ветты стало вполне ясно, что ничего такого она не желает. Собрав волю в кулак, Марко сделал попытку вежливо улыбнуться – по всей видимости, неудачную, потому что во взгляде девушки отразилась плохо сдерживаемая брезгливость. «Да и хрен с тобой, голодранка», – подумал Марко и перестал строить из себя благовоспитанного аристократа.

О чем-то подобном наверняка подумала и Ветта, потому как, стоило госпоже Берте предусмотрительно удалиться на почтительное расстояние, разговор вдруг начал клеиться сам собой. Марко задал тон:

– Чего она хочет?

Молодая госпожа Ольшанская тяжело вздохнула, как уставшая батрачка.

– Присмотритесь как следует и догадайтесь сами.

Марко догадался.

– Сколько вам? Двадцать три?

– Девятнадцать. Вас учили, что не следует задавать такие вопросы женщине?

Он посмотрел в сторону тридцатилетней Нишки Тильбе, которая выглядела на все сорок пять.

– Вы еще не женщина, а меня учили более нужным вещам.

– Например, – едко уточнила Ветта, – крушить черепа?

– В том числе. А вы? Что должно побудить меня взять вас в жены?

– Как насчет моей земли?

– Земли вашего брата, – едко уточнил Марко, – на которой ничего не растет.

– По меньшей мере три человека из разных концов владения видели его мертвым, – без всякого выражения сказала Ветта. – Вырастет, если будут деньги, чтобы хорошо платить батракам.

– Мои деньги и ваша земля?

– Кажется, таков был план, но я могу переспросить у матери.

Он буквально ощутил на затылке тяжелый взгляд Берты Ольшанской. Свида пустится в пляс от восторга.

– Не стоит.

– Так вы согласны?

Марко пожал плечами.

– А вы?

Может быть, юная Ветта не так представляла себе брачное предложение, но приняла его с явным удовлетворением.

Дурак

Пьяницу вырвало. На его счастье, рядом раскинул пожелтевшие веточки шиповниковый куст, и мужчина почти не рисковал упасть в только что порожденное месиво. Тем не менее запах стоял невыносимый. Пьяница полагал, что несет от его нестиранной рубахи, но все равно попытался вдохнуть свежего воздуха.

И все-таки далеко от шиповника он не ушел: запнулся о корягу и рухнул в траву. С трудом поборов соблазн уснуть, сел и огляделся. Увидев поодаль одиноко стоящее дерево, он вдруг вспомнил, что это его дерево, и земля, на которой оно стоит, – тоже. «Это ж ольха, – вдруг понял мужчина, – а я Ольшанский». Немного посидев и смирившись с этой неожиданной мыслью, Войцех окончательно протрезвел.

До усадьбы оказалось рукой подать, но он вспомнил, по какой причине покинул родные места полтора года назад, и подбирался потихоньку, стараясь не разгибаться в полный рост. «Если Гавра жива, она приютит, – надеялся Войцех. – Может, отвесит затрещину, но точно накормит». Знакомая с детства тропинка в тени осиновой рощицы привела его почти к самому дому. Старая Ольха, казалось, изменилась с тех пор, как Войцех сбежал: перестала разваливаться. Протерев глаза, он узнал в здоровенном парне, колющем дрова, своего слугу Сташа. А где Сташ, там и старуха Гавра.

Она нашлась сама собой: гавкающее ворчание слышно издалека. Войцех проскользнул мимо Сташа к сараю, из которого доносился старушечий лай, и, не заходя внутрь, полушепотом позвал ее по имени. Когда она продолжила ворчать, позвал снова. И вдруг Гавра замолкла. Увидев ковыляющую из полутьмы старуху с занесенным над головой топором, Войцех чуть не выдал себя с потрохами всей округе. К счастью, видела и соображала Гавра все еще очень неплохо.

– Господинчик Войцех, – охнула она тихонько, за что ему захотелось расцеловать кормилицу в морщинистые щеки. – Мы ж тебя…

– Знаю, знаю, Гавра, – перебил Войцех. – Мне нужна твоя помощь. Не говори матери.

– Живой, совсем как живой, – не унималась старуха, – и не ждали уж…

– Мне нужна твоя помощь, – повторил он. – Я не спал пару дней и не помню, как давно ел.

Гавра прищурилась, оглядев его с несколько оскорбительным недоверием.

– Воняешь ты, господин, как вечерняя корчма. Что, без закуси?

Вместо ответа Войцех глубоко и очень тяжело вздохнул. Старуха махнула на него костлявой рукой.

– Сиди, принесу. Поспишь тут, в сарае. Сташу тебя покажу, чтоб не пугался.

Гавра исполнила обещание. На вяленое мясо с хлебом и самую обыкновенную воду Войцех набросился, как голодный зверь. Глухой громила Сташ издал что-то вроде ликующего возгласа, увидев господина уплетающим еду в сарае, но тут же получил тычок от Гавры и снова затих. Немного успокоившись и наконец почувствовав себя как дома, Войцех попросил:

– Будь добра, позови Ветту, как солнце сядет. Только она спасет меня от матери.

Старуха посмотрела на него, как на безумца, требующего снега в летнюю жару. Войцех даже перестал жевать.

– Как же мне, господинчик, ее позвать? Я уж не такая прыткая, чтоб к закату до Кирты пешком дойти. А Сташа не пошлю, он госпоже Берте нужен.

Войцеха передернуло.

– До Кирты? Ветта в Кирте?

– Год уж скоро. Замужем она там.

Оставшееся мясо он спрятал за пазуху, потому что кусок в горло больше не лез. «Утром, – решил Войцех. – Я придумаю, что делать, но только утром». Сташ принес ему ветоши, постелить на землю, и блудный господин Ольшанский провалился в сон. Ему привиделся жалобно и протяжно ревущий осел.

С рассветом Гавра принесла сырое яйцо на завтрак. Войцех схватил ее за руку, пока не ушла, и спросил:

– Ветта вышла за Марко Ройду?

– А за кого ж еще, – усмехнулась старуха, – старший-то покойник.

Войцех сглотнул и с трудом выдавил:

– Что стряслось с Гельмутом?

– Удар, говорят, хватил, – спокойно ответила Гавра.

– Сердце?

– Да мне-то не докладывают, – разозлилась она, – за что господ удар хватает, за руки ли, за ноги ли. Поди да спроси, мать тебя там не достанет.

Именно так Войцех и поступил. Ни во что в мире он не верил, кроме любви и заступничества сестры.

Гавра снабдила господина какой-никакой снедью, бурдюком воды и привычным тычком под ребра. Шагать до Кирты порядочно: с непродолжительными перерывами на перекус Войцех добрался до темноты. Замок угрожающе вырастал перед глазами, почти такой же старый, как колдовская ольха. По левую руку, далеко внизу, мирно шепталась с камнями Подкиртовка. Вдоль берега по направлению к замку шла служанка с полным ведром.

– Добрая женщина, – негромко окликнул Войцех и подошел ближе, убедившись, что она его заметила. – Ты живешь в Кирте?

– А тебе-то что? – презрительно бросила она, цепким взглядом оценив его внешний вид.

– Твою госпожу зовут Ветта?

Служанка поморщилась с еще большим отвращением, но ответила:

– Может, и так.

– Я ее брат, – рискнул Войцех. Женщина едва не уронила ведро от изумления. – А ты ведь прачка, верно? Твое имя Ли… Ла…

– Лянка, – выдохнула она. – Лянкой меня звать, господин. Вам в замок нужно? Так я вас провожу, идите со мной…

– Постой, – попросил он. – Мне нужно к сестре, но так, чтобы не попасться на глаза твоему господину.

Лянка прищурилась, совсем как Гавра. Но задавать вопросов не стала. Войцех пытался вспомнить, когда видел ее в последний раз и почему знает – или раньше знал – ее имя, но Лянка шепотом велела не отставать и пошла вперед, так раскачивая округлыми бедрами, что никакие мысли в голове не задерживались. Она провела его через совершенно незаметный ход: в темноте Войцех даже не сразу понял – они уже в стенах Кирты. Он услышал, как справа фыркнул конь, а потом Лянка вручила потрепанный плащ.

– Тут есть капюшон. Госпожа Ветта внутри, по лестнице и налево. Если не там, то ужинают с господином. Кого-то встретите – говорите, что вы новый батрак из Митлицы, задержались в полях и не хотите потемну брести домой. А лучше бы вам никого не встретить.

Он кивнул и набросил на плечи плащ. Но стоило натянуть капюшон, как Войцех встретился взглядом с до смерти напуганным мальчишкой. Они одновременно попятились. Войцех обернулся, чтобы позвать Лянку, но она его опередила.

– Гашек, милый, – ласково сказала прачка, погладив мальчика по голове, – не бойся. Помнишь, ты спрашивал, откуда берутся дети?

– П-помню, – еле слышно выговорил Гашек, не отводя глаз от ночного гостя.

– Помнишь, что я тебе ответила? – Она блеснула глазами в сторону Войцеха. – Ты же не станешь мешать Лянке делать ребеночка?

Гашек совершенно точно никому не хотел мешать. Нежно потрепав его волосы, прачка отпустила мальчика, подождала, когда он скроется за конюшнями, и указала на дверь, ведущую к лестнице.

– Торопитесь, господин. О конюшонке не тревожьтесь, он покладистый и взрослых слушается. Идите же. А я не сомкну глаз, чтобы сразу помочь, если кто-нибудь вас поймает.

Уходить прямо сейчас Войцеху ужасно не хотелось, но он пообещал себе, что поблагодарит Лянку позже – и как можно скорее. Сначала нужно поговорить с сестрой.

На лестнице и в коридоре ему повезло: он проскользнул незамеченным. Повернув налево, Войцех увидел приоткрытую дверь. Он подкрался, чтобы заглянуть в щель, но не успел – из комнаты послышался знакомый голос:

– Чтоб тебя!

У Войцеха потеплело на сердце. Это ругалась Ветта. Он толкнул дверь и снял с головы капюшон. Она уронила незаконченную вышивку на пол. Едва он закрыл дверь и приложил палец к губам, Ветта ахнула и чуть не закричала, но вовремя прикрыла рот обеими руками.

Тут ахнул уже Войцех. Его сестра, которую он и не надеялся увидеть замужней женщиной – не в последнюю очередь по той причине, что пропил все приданое, – оказалась на большом сроке беременности.

– Что ты здесь… Как ты… Живой! – отрывисто выдохнула Ветта.

Она хотела встать, но Войцех усадил ее обратно в кресло и крепко взял за руку.

– Ветта! – позвали из коридора. – Ты идешь?

– Иду, сейчас! – крикнула она и шепнула: – Это Марко. Я…

– Замужем, – кивнул Войцех. – Довольно очевидно. Хоть и несколько… неожиданно.

Ветта улыбнулась и сжала его ладонь.

– Я должна выйти к ужину, – прошептала сестра, когда он помог ей подняться. – Будь здесь. Вернусь – обо всем расскажешь.

Когда Ветта ушла, появилось время, чтобы немного осмотреться. Похоже, эту комнату подготовили к родам: широкая кровать, слишком большая для одного человека, но в самый раз для молодой матери, вокруг которой хлопочет вся женская прислуга. Во время скитаний Войцеху дважды доводилось видеть, как появляется на свет ребенок – Гавра, наверное, сказала бы, что примета хорошая.

Напротив кровати стояло кресло с высокой спинкой, в котором Ветта рукодельничала и читала: стопка маленьких книжек лежала на столе у холодного камина. Из любопытства Войцех открыл один из ящиков этого стола и тут же вспотел. На верхнем листе приводился список карточных долгов с подписями, кому и сколько, а поверх всего этого другим почерком: «Оплачено». Должник везде значился один и тот же – господин Гельмут Ройда.

Войцех захлопнул ящик, повернулся лицом к двери, прислонился к столу и не шевелился, пока не пришла Ветта. Она впустила в комнату тощего белого кота, осторожно прикрыла дверь и, попросив брата помочь, медленно уселась в кресло. Он шепотом спросил:

– Твой муж ничего не заподозрил?

– Я сказала ему, что уснула за работой и увидела хороший сон, – весело ответила Ветта. Она, казалось, все еще не верила своим глазам. Войцех тоже оглядывал ее с любопытством. В голове не укладывалось, что эта молодая женщина с красивой прической и огромным животом, обтянутым тканью дорогого платья, – его маленькая дурнушка-сестра. – Он уже уснул, а комната управляющего внизу. Можешь не бояться. Ну же, с самого начала. Куда ты пропал?

Войцех сел на кровать напротив ее кресла. Она не торопила, пока он собирался с духом.

– Если честно, я просто сбежал. Испугался. Наложил в портки, как последний трус. Я и есть последний трус.

– Перестань, Войцех. Что случилось?

– Я убил человека.

Ветта сжала подлокотник. Долго молчала, глядя будто сквозь Войцеха большими глазами. Потом коротко спросила:

– Кого?

Он зажмурился.

– Гельмута Ройду.

– Этого не может быть, – возразила она. – Он умер от…

– …удара, я слышал, – перебил он, с силой потерев веки, чтобы прогнать воспоминания, шевелящиеся перед глазами ожившими картинами. – Если точнее, от нескольких ударов булыжником по голове.

Ночь стояла беззвездная. Кирта спала безмятежным сном, пока в бывшем кабинете Гельмута Ройды из темноты появлялся его призрак.

– Войцех… – наконец произнесла Ветта. – Не думала, что ты на такое способен.

– Я был мертвецки пьян.

– Это не оправдание.

– Знаю, – с горечью отрезал он. – Я знаю.

– Рассказывай, – велела ему сестра. – Теперь я должна знать все.

И Войцех рассказал.

Корчма «Под каштаном», деревня Заречная, год тысяча сто тринадцатый от Великой Засухи. Стол под открытым небом, где любой желающий может попробовать партию в «осла и батрака», крайне азартную карточную игру: играть в нее принято вне стен корчмы, чтобы во время драки нанести поменьше ущерба. Батрак забирает выигрыш, осел остается запивать горечь поражения всем, что ему наливают, тратя еще больше денег. Войцех Ольшанский, проигравший уже дважды за вечер, отчаянно ищет реванша. Оппонент, закутанный в серый плащ, приходит неожиданно и соглашается на самую смелую ставку.

– Только не будем затягивать, – предлагает он. – Скоро начнется ливень.

Войцех требует еще эля, привлекая к себе внимание троих оставшихся посетителей корчмы – они садятся поближе, поглазеть на последнюю партию, потому что внутри заведения уже пусто, а жена корчмаря прибирает к закрытию. Оппонент действительно не затягивает: не успевает Войцех осушить кружку, как его снова объявляют ослом.

– Закрываемся, – говорит корчмарь, пока «батрак» собирает деньги в кошель.

Начинает накрапывать дождь. Войцех в ярости, подозревает, что его обманули. Посетители и корчмарь испаряются, остается лишь серый плащ соперника. Войцех следует за ним по пятам через рощу, пока «Под каштаном» не скрывается вдалеке за плотной завесой ливня. Тогда «осел» останавливает «батрака», развернув за плечо, и без лишних слов бьет его кулаком по лицу.

Игрок падает, не успев сгруппироваться от неожиданности, но Войцех с ним еще не закончил. Он не помнит, откуда в руке берется камень и почему кровь и мозг человека в сером плаще растекаются по луже. А потом понимает, что знает его, и знает очень давно. Войцех трезвеет, роняет камень и бежит так далеко, как может, пока не перестает узнавать местность.

– Довольно об этом, – тяжело вздохнув, попросила Ветта. – Я теперь укрывательница, и мне нужно время, чтобы привыкнуть. Лучше расскажи, где ты был.

– Везде, – задумчиво ответил Войцех. – Исходил все до самых границ Берстони. А может, не бывал дальше владений Тильбе. Я пил, Ветта, пил постоянно и так много, чтобы забыть, кто я такой и что натворил. Иногда у меня получалось. Это были хорошие времена. Потом кто-нибудь как следует колотил меня за долги или просто под настроение, все вставало на места, и приходилось пить опять.

– Почему ты вернулся сейчас?

– Если бы я знал. Помню, я хотел прикинуться незаконным сыном одного умершего землевладельца и пойти в академию искусств в Бронте, но по дороге попал в корчму и очнулся на сеновале в Митлице.

– Наверняка с женщиной.

– К сожалению, без.

– Ты был в Ольхе?

– Не внутри. Кажется, дела там стали получше.

– Не зашел? Правильно. Мать могла бы тебя прикончить. Дела… Марко помогает припасами и деньгами, потому что она не захотела бросать усадьбу. Там Сташ и Гавра, а я иногда приезжала, пока было можно. Ближе к родам ее привезут сюда.

– Ты выглядишь счастливой, – заметил он.

Ветта опустила глаза и улыбнулась.

– Потому что я счастлива. Марко… оказался не таким, каким я его представляла. Ну, помнишь, о нем всякое говорили… «Крушитель Черепов» и прочее. Но он хороший человек, правда. Заботливый хозяин и муж. Только спит сидя, почти не раздеваясь. К этому я до сих пор не привыкла.

Кот потерся о ее ноги, выпрашивая ласки. Ветта пригласила его к себе на колени и стала похожа на воплощенный сюжет выпускной работы школяра художественной академии.

– Я уйду, – решительно сказал Войцех, почувствовав, что должен это сказать. – Пусть считают меня покойником. Не хочу мешать тебе жить.

– Останься, – просто и ласково попросила Ветта. – Я ужасно по тебе скучала. А еще послезавтра день моего рождения. Нельзя пропускать двадцатилетие любимой сестры.

На следующее утро она рассказала мужу о возвращении брата, и они встретились лицом к лицу. Перед этим Войцех и Ветта условились объяснять столь долгое его отсутствие потерей памяти: ну, бывает же, стукнули по голове в пьяной драке. Все прошло не так страшно, как он ожидал: седой, пугающе спокойный Марко Ройда лишь кивнул и сделал вид, что не заметил протянутой руки обретенного родственника. Ветта сочувственно улыбнулась и отвела брата в назначенную ему комнату.

– Завтра праздник, – напомнила она. – Он будет немного приветливее, вот увидишь.

– Мать приедет?

– Нет. Сегодня Гашек отвозил ей припасы и передал, что она приболела. Между прочим, он сообщил и о тебе.

Войцех вздрогнул.

– А она?

– Сказала, что хочет заобнимать тебя до смерти.

Он представил себе серьезное лицо госпожи Берты – а Войцех не сомневался, что она говорила это совершенно серьезно, – и его опять передернуло. Ветта рассмеялась.

День ее рождения задался с самого начала. Войцеху ни в чем не отказывали, будто это он сегодня родился. Например, еще до полудня милая Лянка выкроила для него немного времени, чтобы побыть наедине – вышло весьма приятное свидание. Когда прачка вынужденно покинула объятия господина, чтобы вернуться к своим обязанностям, он отправился на кухню, где дочка местного батрака по первому требованию налила большую кружку вкуснейшего имбирного эля. Войцех уходил с кухни трижды, но каждый раз возвращался за добавкой. Набрав немного в выданный Гаврой бурдюк, господин Ольшанский прекрасно скоротал время до праздничного ужина, совершая возлияния за конюшнями.

За столом собрались сразу после заката, только втроем. Иногда перед глазами мельтешил хромой управляющий, иногда – очаровательная батрачка с кухни. Ветта сидела между Марко и Войцехом, с тенью беспокойства посматривая в обе стороны: едва завидев шурина, господин Ройда вдруг помрачнел. Войцех искренне не понимал, что не так: говядина таяла на языке, а вино из киртовских подвалов оказалось лучшим, что он пил за последние полтора года. Сестра поначалу пыталась завести разговор о малозначимых вещах, вроде следующего урожая, но ее никто не поддержал. В малом зале повисла унылая, под стать хозяину, тишина. Настало время спасать праздник.

– Зятек, – весело сказал Войцех, поднимая кубок и одновременно подмигивая сестре, – а расскажи, каково было в Хаггеде.

Ветта прикрыла глаза ладонью и попросила его прекратить пить, возможно, уже не в первый раз. Войцех поднял обе руки над столом – смотри, больше не притронусь, – и вдруг Марко Ройда ответил:

– На войне убивают людей. Не лучшее сейчас время об этом рассказывать.

– И ты убивал? – поинтересовался Войцех.

– И я.

– За это тебя прозвали Крушителем Черепов?

– Наверное. Свида, убери отсюда вино.

Управляющий унес кувшины и унесся сам – поразительно быстро для хромого.

– А знаешь что, – сказал Войцех, – я тоже… Крушитель. – Он вскочил, но его так лихо повело в сторону, что пришлось снова опереться на столешницу. – Черепов Крушитель, – объявил он. Получилось как-то слишком уж громко. Ветта отодвинула стул, собираясь встать. – И я убивал. Шулера одного прикончил. В карты он играть любил, зараза, а проигрывать, видать, не любил. А я отучил мухлевать, знаешь, камушком по голове разок-другой… Вот и нет батрака, а осел остался…

Войцех не заметил, как рука Марко Ройды оказалась у него на шее. Ветта в ужасе вскрикнула. Хватка усилилась. Войцех рванулся, но без толку. И все-таки он рванулся снова и снова, попытался пнуть Ройду в пах, потерял равновесие, стал задыхаться и отчаянно бить мебель, Марко, воздух – все, по чему попадал и промахивался. Ройда встряхнул его, снова выбив землю из-под ног, оттолкнул мешавший стул и стал душить обеими руками. Чувствуя, что теряет сознание, Войцех услышал, как Ветта закричала опять.

Он понял, что Марко его отпустил, только оказавшись на полу и разодрав горло кашлем. Ветта все еще кричала, обхватив руками огромный живот. Ройда с трудом усадил ее на стул и куда-то потащил, царапая пол деревянными ножками. За ними тянулись кровавые полосы.

Вусмерть пьяный и одновременно совершенно трезвый, Войцех осознал себя у бывшего кабинета Гельмута, откуда доносился прерывистый плач. Внутрь вбежала девчонка с кухни с кучей тряпок, следом – Лянка с ведром воды. Свида преградил Войцеху путь.

– Нельзя. Господин не велел. Только хуже сделаете.

– Это моя сестра!

– Нельзя.

– Я видел роды, знаю, как принимают детей, – доказывал Войцех, но управляющий стоял стеной.

Ветта уже не кричала – выла. Дико, нечеловечески – так, что волосы шевелились на голове.

– Гашек поехал в Ольху за госпожой Бертой и старой служанкой.

– Да вы умом тронулись! Какая Ольха?! – заорал Войцех, оттолкнув Свиду и ворвавшись в кабинет, но не успел ничего увидеть, потому что перед ним вырос Марко.

– Я убью тебя, – очень тихо сказал Ройда, но Войцех отчетливо его услышал. – Сверну тебе шею, если сунешься сюда еще раз.

Больше он не совался.

Когда спустя несколько долгих часов по лестнице поднялась госпожа Берта, а следом за ней – Гавра, опирающаяся на конюшонка, Войцех встал на ноги – он все это время просидел на полу у стены, прислушиваясь к тому, что происходило в комнате. Чаще других женщины повторяли одно слово: «Рано, рано, рано». Мать прошла внутрь, даже не взглянув на Войцеха, а старуха рявкнула:

– Что стряслось?!

– Я не знаю, – ответил он, сглотнув ком в горле. – Не знаю… Помоги ей, Гавра, пожалуйста… Она так кричит…

Но старуха уже не слышала. Вскоре Войцех понял, что тоже ничего не слышит: Ветта затихла. Он вытер глаза грязным рукавом и беспрепятственно вошел в кабинет.

Все женщины собрались в углу, у камина, спорили и встряхивали скомканную окровавленную простыню. Войцех снова утерся – слезы никак не высыхали. У постели Ветты остались только Марко и конюшонок, стоящий столбом за спиной господина. В другом углу комнаты кот лениво обгладывал дохлую крысу.

Войцех встал рядом с Гашеком, но не смог долго держаться на ногах – сел на край кровати, стараясь не задеть красиво расшитый подол рубашки сестры. Все вокруг промокло от крови.

– Она меня попросила, – вдруг глубоким, страшным грудным голосом произнес Марко. – Попросила оставить тебя в живых. Как я должен… Как выполнить ее последнюю просьбу?

Ему никто не ответил: ни потерянный Войцех, ни ошарашенный Гашек, ни мертвая Ветта. Когда последний сын Берты Ольшанской смог оторвать невидящий взгляд от тела сестры, Ройды в комнате уже не оказалось. Почему-то Войцех подумал, что больше никогда его не увидит.

Вдруг женщины в углу прекратили спорить. На миг повисла пугающая тишина, которую разорвал резкий короткий звук. Сердце Войцеха замерло.

А потом закричал младенец.

Повозка

Говорят, не к добру это – греться у погребального костра. Посмотрели бы на себя, когда ближайший очаг в паре дней ходьбы, любимая лошадь уже обуглилась в этом самом костре, а перед глазами – бледная пелена заиндевевших ресниц. «Хорошо, что у меня только одна сестра», – растирая негнущиеся пальцы, думает женщина в капюшоне из волчьей шкуры. Волку только семь лет – самый расцвет сил! – и вот он служит теплой зимней одеждой, хотя мог бы сейчас лакомиться зайчатиной. Женщина нетерпеливо тычет костер палкой.

– Прости, красавица, но ты со своим завещанием совсем не к месту, – уже вслух упрекает она тлеющие останки, еще недавно имевшие губы, чтобы улыбаться, когда их обладательницу зовут красавицей.

Здесь, на большой поляне между тремя тропами, знаменитая воительница Нааса со всеми полагающимися почестями хоронит: сестру свою Таресу, супругу честного пасечника, отошедшую в родах; племянника, ненареченного младенца, сына честного пасечника; кобылу, давно хворавшую, которую прикончило длительное путешествие в страшный мороз и с тяжелым грузом на спине.

В роще неподалеку от деревни, где жила и умерла Тареса, телега и осталась – неудивительно, с такими-то угловатыми колесами. Оттуда пришлось везти сестру с ребенком, навьючив их на гнедую старушку, кобылка храбрилась, пыхтела, страдала, но переносила испытания со свойственным ей достоинством. Всю дорогу, ругаясь и отряхивая снег с волчьего капюшона, Нааса подбадривала лошадь и проклинала почившую родственницу, в лихорадочном предсмертном бреду пожелавшую быть похороненной в сердце трех путей, где когда-то пала в битве их общая мать. В силу обстоятельств гибели матушка не оставила особых распоряжений, и ее, недолго думая, торжественно сожгли прямо на месте событий. Нааса сморкается в рукав и вытирает его снегом, думая: «Лучше б тебя ужалила неправильная пчела».

В хаггедской традиции смерть в родах – то же, что гибель в бою. Женщине и ребенку, если он не выжил, полагаются почетные похороны с учетом всех пожеланий. Она становится ишт’арзой – воительницей, как Нааса, и в погребальный костер обязательно кладут оружие. Муж Таресы, провожая ее в последний путь, достал откуда-то ржавый топор и бросил его в телегу, стараясь не смотреть на позеленевшее лицо. Кобыла презрительно фыркнула, Нааса ее поддержала: разделочный нож подошел бы и того лучше.

Когда телега сломалась, Нааса забрала оттуда только тела. Топор остался догнивать. Они с сестрой не особенно ладили, но ржавый колун в могилу – это уже чересчур. Вместо него в костре сгорело ее копье. Наасе не составляло труда сделать новое. Но эти похороны снова дали ей повод помянуть Таресу недобрым словом: когда огонь уже зашелся, она вдруг вспомнила, что вокруг древка копья обернут шнурок с амулетом. Само собой, первым делом истлел именно этот проклятый шнурок, а семейная ценность исчезла между веток и дров, наколотых лесным хранителем.

Становится совсем уж досадно. Нааса опускается на колени, садится на пятки, натягивает капюшон посильнее: надо ждать, когда догорит костер.

Огонь расходится все сильнее – ветер помогает ему. Наасе тепло, и даже раздражение потихоньку уходит. В конце концов, как только она здесь закончит, сразу присоединится к другим воительницам – своей настоящей семье. Ветер меняет направление, дуя прямо в лицо. Нааса вскакивает на ноги, чтобы языки пламени ее не достали, и понимает, что не чувствует их тепла.

Метель набирает силу.

Сердце колотится бубном, в ушах шумит – гоп! гоп! бери-ка галоп! Копыта топчут взрыхленный снег, дыхание сбивается с ритма, совсем рядом звенит клинок.

Нааса снимает капюшон, вдыхает поглубже.

– Ты же здесь, – шепчет она, обращаясь к мертвой кобыле, – тогда кто я?

Все – вот и сказаны последние ее слова.

Нааса падает в снег. Догорающий погребальный костер окружают три всадника. Один из них спешивается, вытирает о тело женщины окровавленный меч. Конь отчего-то бесится: ржет и встает на дыбы, будто его больно ужалила змея. Мужчина просит товарища придержать жеребца и обыскивает хаггедку: ничего. Самая ценная добыча с ее трупа – пожалуй, волчий капюшон.

– Надо потушить огонь, – отряхивая шкуру, говорит человек. – Вдруг успеем что-то спасти.

Стреноживают коней – даже взбесившийся жеребец вроде бы успокаивается. Втроем быстро справляются с мрачной задачей. Метель прекращается, но мороз кусает, как злая собака. Дело к вечеру, а в золе так ничего и не найдено.

– Гошподин велел шмотреть внимательно, – шепелявит один из товарищей. – Надо ешшо раш ее обышкать.

– Не лезь, – запрещает тот, что убил Наасу. – Я не слепой. Будь у нее что при себе, я нашел бы.

– Пошему это я не долшен лешть? – возмущается шепелявый. – А ну как ты што шаныкал?

Они готовы вцепиться друг другу в глотки – конфликт этот зрел с самого начала пути, – но третий член отряда прерывает их перепалку:

– Глядите!

Испачкав рукавицы, он очищает от золы маленькую подвеску – амулет из дерева. Шепелявый вырывает предмет у товарища из рук, чтобы рассмотреть поближе, через плечо заглядывает и другой.

– Ты его из костра вытащил?

– Ага.

– Как так? Он же, сука, деревянный.

– Гошподин дает большую награду, – напоминает шепелявый. – Штолько денег мошет штоить только штука, которая не горит в огне.

Троица переглядывается. Они все думают приблизительно об одном: а если таких «штук» много? Сколько можно выручить за две или три? Раз уж хаггедки бродят поодиночке, они переловят с десяток и с какой-нибудь да вытрясут что-то похожее.

Долго совещаться не приходится. Оставив Наасу лежать на грязном снегу, они вскакивают в седла и мчатся дальше на восток – вглубь Хаггеды, загадочной и богатой, чьи дочери добывают славу оружием, как мужчины.

В принятом у берстонцев летоисчислении это событие произошло в первый день первого месяца тысяча сто десятого года от Великой Засухи. День бесславной гибели хаггедской воительницы считается датой начала затяжной войны – той самой, с которой Марко Ройда вернулся седым.

Кровавый урожай посеянных отцами гнилых семян – во веки веков! – собирают дети.

О них и будет эта история.

Глава 1. Тройка мечей

Старый замок просыпался с трудом. Тощий петух счел нужным пропеть ровно один раз; лениво тявкнула собака, прозябающая во дворе; коты молча разбежались искать еду. Большая часть населяющих Кирту людей собралась в малом зале, некоторые не покидали его уже пару дней.

– Где ее носит? – гневно вопрошал медленно трезвеющий господин Войцех, не обращаясь ни к кому конкретно: ни к старому управляющему Свиде, ни к Лянке, которая согревала его постель последние пятнадцать лет, ни к Гашеку, которому просто хотелось поскорее уйти, потому что вонь тут стояла премерзкая.

Он привык к тому, как смердят навозные кучи, поскольку начал помогать на конюшне, едва научившись ходить, но после попоек господина Ольшанского Кирта становилась хуже навозной кучи. Гашек заверил, что немедленно отправится на поиски, и поспешил прочь. Лянка проводила его потухшим, скучающим взглядом.

Гашек помнил, как в детстве боялся этой прачки до смерти – с таким настойчивым любопытством она им интересовалась. Больше всего ей хотелось знать, сколько серебра на содержание получает от господина Гельмута мать конюшонка. Много лет спустя он понял, почему Лянка так отчаянно стремилась обольстить сперва старшего, а затем и младшего Ройду. Она увидела в этом возможность относительно безбедной жизни – жизни, в которой не пришлось бы каждый день стирать чьи-нибудь подштанники. Служанка завидовала матери Гашека, которая почти ни в чем не нуждалась, до тех пор, пока ту не забрала горячка. Тогда все решили, что начинается моровое поветрие, и тело не положили в землю – просто сожгли вместе с одеждой и утварью. Такой участи никто не завидовал.

Потом Гельмута тоже не стало, Марко женился, но Лянка добилась своей цели: когда в Кирте неожиданно объявился Войцех Ольшанский, она его очаровала. Только прачка, которой вся эта история открыла желанную дорогу наверх, не скорбела о смерти госпожи Ветты и не беспокоилась о ее исчезнувшем муже. Правда, кое-чего Лянка не учла: сильнее страсти Войцеха к ней оказалась его любовь к выпивке. Хотя, конечно, стирать подштанники больше не пришлось.

Вспоминая, как много лет назад среди ночи столкнулся с господином Ольшанским на этом же месте, Гашек отбросил ногой глиняный черепок и вошел в конюшню. В стойле остался только старичок Ворон – гнедой кобылки, второй из двух последних обитателей киртовского денника, здесь не оказалось. Белый конь, о котором заботились в память о господине Гельмуте, повел ушами и вскинул голову: ему тоже хотелось прогуляться. Гашек погладил его по жесткой гриве; снова ожили детские воспоминания.

Гельмут Ройда не говорил с Гашеком, старался его не замечать – это казалось странным, обижало немного, но он привык. Только однажды, незадолго до смерти, господин пришел на конюшни, чтобы справиться о том, как идут дела у его единственного сына. Они разговаривали очень долго, казалось, почти целый день, и все это время Гельмут внимательно смотрел на мальчика, будто прикидывая, какую за него назначить цену. Когда отец собрался уходить, Гашек спросил: «Почему вашего коня зовут Вороном, хотя он белый?» Ройда улыбнулся – единственный раз на его памяти – и сказал: «Потому что людям свойственно звать белое черным».

Под седлом Ворон становился намного резвее, но кроме Гашека его уже никто не седлал. Путь предстоял не самый близкий, и конь, будто чувствуя это и радуясь возможности покинуть надоевшее стойло, сам шел в направлении ворот. Там его, как всегда молниеносный, перехватил Свида.

– Вода. – Он без лишних слов протянул тяжелый бурдюк. – И вот это для внучки.

Гашек подбросил в ладони льняной мешочек и улыбнулся: жженый сахар, как она любит. Свида замахал руками: «Иди, иди, и я пойду. Там уже замок рушится». В самом деле, все, кто зависел от Кирты, зависели лично от ее управляющего: господин Войцех не мог уследить и за собой, что уж говорить о хозяйстве.

Гашек сунул мешочек со сладостями за пазуху, взобрался в седло и поехал к курганам Старой Ольхи.

Река плавно уходила вправо, унося с собой приятный звук воды. Наловить бы рыбки на обратном пути, но Гашек забыл взять крюк. Летнее солнце палило беспощадно, несмотря на ранний час, и пришлось закатать рукава, обнажая по локоть обожженные руки.

Усадьба Ольшанских сгорела семь лет назад, но шрамы до сих пор иногда болели.

Когда господин Марко женился, в обязанности Гашека вошло раз в несколько дней отвозить в Ольху котомки с припасами, которые лично собирала госпожа Ветта. После ее смерти об этом заботился Свида – с молчаливого согласия Войцеха Ольшанского. Согласие оставалось молчаливым, поскольку госпожа Берта – по мнению Гашека, вполне справедливо – обвинила сына во всех бедах, свалившихся на их семью, и во всеуслышание от него отреклась.

Госпожа Ольшанская вернулась в усадьбу, забрав с собой ребенка Ветты, и Войцеху не хватило решимости запретить и дальше возить припасы. Время шло: окончательно облысел Свида, порос травой курган Гельмута Ройды, умерла от старости преданная кормилица Гавра. Даже спустя несколько лет после ухода госпожи Ветты Гашек то и дело ездил в Ольху с полной котомкой еды.

Пока однажды не увидел дым.

О том дне осталось лишь несколько ярких воспоминаний – прочее сгинуло в огне, как сгинула старая ольха, давшая имя этой усадьбе, сгинули кое-какие деньги, бумаги, бесценный портрет госпожи Берты кисти Драгаша из Гроцки.

И госпожа Берта. Хоронить потом было нечего.

А Гашек, не подумав о том, как станет выбираться из пылающей, разваливающейся усадьбы, бросился туда и вынес из огня ребенка. Он отчетливо помнил, какой невыносимой болью сковало руки, когда пришлось защититься ими от падающего перекрытия, чтобы спасти жизнь – и не только свою. И как он потерял сознание, оказавшись снаружи и увидев беснующегося поодаль Ворона.

Знакомая дорога прошла почти незаметно: Гашек уже ехал по земле Ольшанских. Нынешний владелец не навещал ее со времен своего неожиданного возвращения из мертвых, в результате которого здесь вырос новый курган. У этого кургана, где уже пятнадцать лет покоилась госпожа Ветта, Гашек и слез с коня.

Ворон, казалось, обрадовался передышке: все-таки в его возрасте тяжелый седок – испытание. Гашек не стреножил коня: задерживаться не стоило. Полуденное солнце щедро освещало все обозримые земли, а где-то среди них лежало черное пепелище.

Само собой, она оказалась здесь. Гашек почти никогда не ошибался на ее счет: слишком тесно и прочно они связаны с того самого дня, как он спас ее из горящей усадьбы. И хотя по закону эта девушка считалась его госпожой, Гашек звал ее просто по имени.

Итка Ройда отряхнула штаны, поднявшись с земли, и бросила прощальный взгляд на могилу матери. Потом свистнула, подзывая лошадь, и коротко спросила:

– Дядька ищет?

Гашек кивнул. Гнедая кобылка, названная без выдумки Красавицей, подошла, по-своему поприветствовала Ворона и уже ожидала хозяйку. Итка намочила платок водой из бурдюка и повязала на голову: с ее темно-рыжими волосами можно запросто перегреться на таком солнце.

Она затягивала подпруги, недовольно поджав губы: Войцех уже не впервые бесцеремонно прерывал поездку в Ольху, которую Итка навещала раз в пару месяцев, и каждый год – обязательно – в самый жаркий день лета, отдавая дань памяти госпоже Берте. От жизни в родной усадьбе матери у Итки остались лишь воспоминания, даже старых слуг не было: Гавра давно умерла, а Сташа после пожара никто не видел.

Уже верхом она, перекатывая на языке кусочек жженого сахара, снова спросила:

– Фто ему нуфно?

– Он не сказал. – Гашек пожал плечами. – И был еще пьян, когда я ушел.

Немного погодя Итка шумно разгрызла леденец, набрала в рот воды и сплюнула.

– Может твой старик перебирать копытами порезвее? Не хочу ехать по темноте.

– А ты не бойся, – улыбнувшись, ответил Гашек. – Я с тобой.

Она рассмеялась.

– Это очень любезно с вашей стороны, господин Гашек, но дело в том, что к вечеру дядька Войцех не вспомнит, зачем я ему понадобилась.

Итка, которая прекрасно знала о его происхождении, иногда в шутку звала Гашека господином – но только так, чтобы Войцех не слышал, потому что его это жутко раздражало. У Войцеха многое вызывало такую реакцию, а добрым словом он поминал разве что покойную сестру, об остальной родне отзываясь не слишком тепло. К примеру, имя госпожи Берты он произносил только в связке с выражениями вроде «песья вошь» или «гнилая доска».

При всем этом Итка, казалось, вполне искренне и взаимно любила дядю: пьяным он бывал очень весел, а трезвым – даже умен. Правда, он делал все, чтобы трезветь как можно реже. «Какая из тебя Ройда, – говорил ей Войцех, когда напивался не настолько, чтобы потерять способность говорить внятно. – Марко был светловолосый, пока с войны не приехал седой. Ты нашей, Ольшанской породы. А от Ройды, вон, в Гашеке и того больше».

Направляющийся домой батрак, издалека заметив верховых, прикоснулся к широкополой шляпе в знак приветствия. Человек шел в деревню Мирную, к северу от владения Ольшанских, жители которой в далеком прошлом трудились на эту семью. Теперь же все батраки ушли к другим господам – в основном, к Тильбе, но Берту из Старой Ольхи, а затем ее дочь и внучку знали и помнили. К тому же Итка в скором времени станет причиной события, знаменательного для всего края – и даже, быть может, для всей страны.

Незадолго до смерти Берта Ольшанская обручила единственную внучку с Отто из Тильбе, и помолвку так никто и не расторгнул. От Войцеха, не стремящегося заводить законных детей, и Марко, которого много лет назад признали умершим, права на два огромных надела переходили к Итке. Ее брак с Отто Тильбе сделал бы их самыми крупными землевладельцами Берстони. Этой свадьбы ждали и боялись одновременно, а ждать оставалось недолго, пару месяцев: по договору Итка могла выйти замуж, достигнув шестнадцатилетнего возраста.

Когда жара немного спа́ла, она сняла платок и заново заплела длинную косу: волосы растрепались. Итка действительно пошла в Ольшанских, особенно в бабку – Гашек думал, что именно так госпожа Берта выглядела в юности. Голубые глаза, большие, как у матери, делали ее взгляд вечно любопытным. Она попросила воды – собственный бурдюк опустошила, а затем и из второго выпила почти все, оставив Гашеку совсем немного. Впрочем, они уже слышали, как шумит впереди Подкиртовка. Ворон замедлил шаг, и Итка, хоть и стремилась попасть домой, придерживала кобылу, чтобы Гашек не отставал.

К замку подъехали уже в сумерках. Как ни странно, Свида оставил ворота открытыми: видимо, почтенный возраст все-таки дал о себе знать. Итка направилась к дяде, Гашек остался в конюшнях, расседлать лошадей. Но она почти сразу вернулась и дернула его за рубаху, сделав знак быть тише. Он вопросительно развел руками, на что Итка прошептала:

– Там Свида. Мертвый. Перерезали горло.

Гашек открыл рот, но не издал ни звука.

Свида… какой? Мертвый Свида? Мертвый бессмертный Свида? Это что же…

Кому могло прийти в голову убить старика?

Итка продолжила:

– Много крови. Есть следы. Нам надо в замок, узнать, что с дядькой.

Гашек не успел возразить: Итка, схватив крюк для чистки копыт, пригнулась и стала осторожно пробираться к двери, ведущей на лестницу. Пришлось пойти следом.

Управляющий лежал, поджав увечную ногу, посреди пустого двора. Гашек сглотнул. Откуда в человеке столько крови? Широко распахнутые глаза Свиды глядели в небо, будто он чему-то очень удивился. Итка обошла тело полукругом, чтобы не наступить в багровую лужу.

Размытые грязные следы нескольких пар обуви вели наверх, к малому залу Кирты. У входа Итка замерла, прислушиваясь к доносящимся оттуда голосам. Гашек сперва не мог разобрать слов: только понимал, что люди спорят. Раздался стук, а следом – надрывный, пробирающий до дрожи вопль.

Разговор продолжился на повышенных тонах, и Гашек все слышал даже из-за двери.

– У тебя осталась еще одна рука, Ольшанский, – громко сказал неизвестный, – и две ноги. Потом я возьмусь за уши, потом за глаза и ноздри…

– Не надо! – завопила Лянка: ее голос они узнали сразу. – Вы обещали…

– Убери ее отсюда на хрен, – рявкнул первый. – Я только начал.

– Вы обещали, что никого не тронете! – не унималась она, но вдруг умолкла.

Послышались возня, протяжный стон Войцеха, а затем грохот падающего тела.

– Теперь ты, – снова заговорил мужчина, и вдруг в его речи зазвучал чужеземный говор. – Этот ваш замок большой, как шлюхина дырка, а времени у нас мало, так что ты расскажешь, где Гельмутово добро, и останешься при своих ноздрях.

– Я не… не знаю, – проскулил Войцех. – Я ничего у него не брал. Пьяный был. Бросил камень в кусты и удрал…

У Гашека вспотели ладони. Итка не шевельнулась.

– А в замке? – вдруг произнес другой голос, помоложе. – Где была комната Гельмута?

– Напротив, – с готовностью ответил Войцех. – Тут, напротив. Стол у камина, может, там есть тайник…

– Благодарю, – издевательски усмехнулся первый, – добрый господин.

В последовавшее за этим мгновение оглохший от ужаса Гашек понял: Войцеха только что убили. Второй мужчина, молодой, остался этим недоволен.

– Он мог сказать что-нибудь еще.

– Не мог, – харкнув, возразил убийца. – Искать надо здесь. Если только белобрысый дерьма нам в уши не налил.

– У Куницы никто не лжет.

– Да в жопу Куницу. Я и без него справился.

– Я вижу.

– Помоги-ка лучше. Проводим господинчика в последний путь.

По ногам повеяло холодом: выбили окно. Из малого зала открывался хороший вид на реку.

Гашек почувствовал, как холодеет весь целиком.

– А башку я ему все равно расплющу, – сказал тот, что постарше, когда они выбросили тело Войцеха. – Прям той самой, сука, знаменитой булавой.

Гашек хотел бы, чтобы Итка этого не слышала, но она слышала и понимала все до последнего слова. Поэтому молча развернулась и кивнула: вниз, по лестнице, пока они не пошли в кабинет. Выбегая во двор, Гашек надеялся, что убийц только двое. Но он ошибся. У конюшни они столкнулись с третьим, на ходу подтягивающим штаны.

Итка со своим крюком выглядела перед ним как лисица рядом с медведем, но яростно рванулась, метя прямо в живот, и очутилась в крепких руках грабителя. Тот выбил инструмент из дрожащих пальцев, развернул ее к себе спиной и начал душить, не замечая ударов острых локтей.

Гашек оказался проворнее, а лопата – действеннее крюка.

Пока разбойник валялся на земле, они вывели так и не расседланных лошадей и вылетели из замка, не задумываясь и не оглядываясь. Даже Ворон взял такой галоп, что у Гашека заложило уши.

Там, на лестнице, он вдруг понял, что все это время жил бок о бок с убийцей отца.

Они не заметили, как оказались возле устья Подкиртовки, впадающей в Зеленое озеро. Здесь пришлось остановиться, потому что у Ворона подогнулись ноги.

– Он отдохнет и двинемся дальше? – спросила Итка, слезая с Красавицы.

Кобыла устала, но стойко несла хозяйку – эта ноша намного легче, чем взрослый мужчина, а лошади, в отличие от старика Ворона, не исполнилось и пяти лет.

– Нет, – тихо ответил Гашек, осторожно касаясь горячей конской шеи. – Он умирает. Я его загнал.

Красавица смотрела на него печальными глазами. Итка села напротив, скрестив ноги, и долго молчала. Потом сказала:

– Нельзя его так оставлять.

Гашек согласился и велел ей отвернуться, но она этого не сделала. Он добил Ворона, отцовского коня, за которым всю жизнь ухаживал собственными изуродованными руками.

Итка и Гашек молча сидели у озера, будто позабыв о том, что за ними могут пуститься в погоню. На противоположном берегу темнел густой хвойный лес.

Вскоре они увидели в той стороне, откуда приехали, черный дым до самого неба.

Разводить костер не стали, сели поближе к теплой Красавице, но и ночь оказалась не слишком холодная. Глядя прямо перед собой, Итка щелкала костяшками пальцев. Гашек тоже думал, что делать дальше. Перебрав немногочисленные возможности, он озвучил самую очевидную:

– Мы должны поехать к твоему жениху.

Она ничего не ответила. Гашек попытался снова:

– Итка, ты слышишь? В Тильбе…

– Плевать на Тильбе! – сорвалась она, и по бледным щекам градом полились слезы. – Они убили моего дядьку и выбросили в реку, как помои! Я никогда не смогу его похоронить, он останется беспокойным духом… Я теперь… У нас с тобой больше нет дома.

Гашек отвел взгляд. Войцех натворил в жизни много всего, хотя никогда не был злым человеком. Он был пьяницей, трусом и подлецом.

Он убил Гельмута Ройду.

И все-таки Войцеха жаль. А еще больше жаль осиротевшую Итку.

– Тогда куда? – спросил Гашек, понятия не имея, что еще предложить.

Она вытерла лицо рукавом. Уже светало: первые лучи очерчивали верхушки деревьев. На озере стало тихо, как среди курганов. Итка Ройда приняла решение.

– Начнем с Бронта.

– Начнем что? – не понял Гашек.

– Искать моего отца.

Неподалеку от берега выпрыгнула рыба. По воде пошли широкие, быстрые круги.

– Гашек?

– Что?

– Не молчи.

– Я не знаю, что сказать.

– Ты тоже их слышал, – напомнила Итка. – Слышал, о чем… о ком они говорили. Я знаю, кем был мой отец, но не знаю, почему он меня бросил. А еще я хочу понять, кто и зачем убил дядьку, Лянку и Свиду. Он может ответить на все вопросы. И ответит, когда мы его найдем.

Как только взошло солнце, они сели на Красавицу: Гашек впереди, Итка за ним. Чтобы попасть в Бронт, нужно объехать озеро и миновать лес, на который они смотрели с этого берега. Подозревая, что их будут искать, Гашек понимал, как рискованно соваться в город, но не стал отговаривать: у него тоже появились вопросы к Марко Ройде.

– Ты ведь слышала… – осторожно произнес он. – Господин Войцех…

– Убил Гельмута, – закончила Итка. – Да, я поняла. И об этом мы тоже спросим. – Она крепче прижалась к Гашеку, перебирающему поводья обожженными пальцами, и принялась раскатывать его рукава. – Но сначала найдем для тебя перчатки.

Глава 2. Королева кубков

Шел год тысяча сто тридцатый от Великой Засухи, но казалось, что Великая Засуха наступила снова. Кирта все больше отдалялась во времени и пространстве. День стоял не такой жаркий, как вчера, но Итка все равно дышала с трудом. Горячий воздух саднил нос и горло, а воды почти не осталось – все, что набрали в последнем пригодном водоеме, выпили слишком быстро.

Красавице тоже пришлось нелегко: она шагала медленно, как будто лениво, и время от времени недовольно фыркала. Когда добрались, наконец, до леса, стало полегче: деревья укрыли от солнца, дышалось свободнее. Правда, от любого шороха в чаще все еще бросало в дрожь. Пережитый день и бессонная ночь давали о себе знать.

– А если они имели в виду не господина Марко? – вдруг спросил Гашек совершенно отвлеченно, словно говорил с деревьями. – Что будем делать, если он мертв?

Итка мимоходом сорвала с ветвистой ели сочную зеленую шишку, принюхалась, разломила ее пополам и медленно разжевала верхушку.

– Не знаю. Можем нагадить на курган.

Разговор утих сам собой.

Кобыла ступала почти бесшумно по мягкой, теплой земле. Размеренный шаг постепенно убаюкивал. Когда раздался свист, Итка решила, что ей почудилось, но Гашек намертво вцепился в поводья: он тоже слышал. Звук повторился – это свистел человек. Они не успели подстегнуть Красавицу.

– Эй! – окликнул их кто-то из-за деревьев. Верховой, с полным колчаном стрел, торчащим из-за плеча. – Вы здесь откуда?

Большие сумки, разделочные инструменты. Охотник. Молодая, не старше Красавицы, вороная кобыла под его седлом проявила полное безразличие к чужакам. Итка чувствовала, как сильно у Гашека билось сердце, когда он говорил:

– Из-за реки. Путешествуем.

Охотник, прищурившись, осмотрел их: вдвоем на усталой лошади, пыльные, грязные, без припасов и дорожной одежды. «Мы сбежали только вчера, – убеждала себя Итка, – он не может ничего знать». Не так скоро. Слухам нужно время, а он ездит по лесам. Мужчина, задев висящий на шее оберег из птичьих и звериных лапок, достал из-за пазухи ломоть солонины и, жуя, спросил:

– Звать-то тебя как?

Гашек представился без опаски: по крайней мере нескольких митлицких батраков звали Гашеками.

Охотник кивнул.

– А ты, красавица?

– Лянка, – брякнула она и сразу пожурила себя за дурость: люди, напавшие на Кирту, наверняка знали это имя.

Но мужчина, глазом не моргнув, задал другой ожидаемый вопрос:

– Куда едете?

– В Бронт, – честно ответил Гашек.

«Тоже дурак», – подумала Итка.

– Якуб, – представился охотник. – Я не местный, с севера, промышляю здесь понемногу. По пути с вами. Это жена твоя?

– Сестра, – тут же нашлась Итка, пока спутник не сморозил еще какую-нибудь глупость.

– Ох и пройдоха была ваша мамка, – загоготал Якуб и откусил солонины.

– Мы от разных матерей, – смутился Гашек.

Охотник безразлично пожал плечами, продолжая жевать. При этом его оберег перевернулся, и оказалось, что кроме куриной и заячьей лап на шнурке висит короткий изогнутый клык. Якуб сделал вид, будто не заметил, как Итка его разглядывает, и протянул ей кусочек мяса.

– На, ешь, а то очень уж ты тощая. В седле-то сидеть не больно?

– Спасибо. – Солонина пахла домом, и от этого защипало в горле. – Нет, не больно.

Охотник с севера ухмыльнулся, и некоторое время они ехали молча. Потом он спросил у Гашека, что у того с руками, и Итка, воспользовавшись мгновением замешательства, на ходу сочинила длинную историю о пожаре на конюшнях в Заречье. Якуб не стал уточнять, в каком году это произошло: казалось, на самом деле его не заботило происхождение ожогов – всего лишь хотелось развеять скуку. Когда Итка перешла к описанию героической борьбы с огнем, охотник и вовсе прервал ее на полуслове.

– Зайца стрелять умеешь? – спросил он, осторожно спрыгивая на землю. Гашек замялся и начал что-то бормотать, но охотник махнул на него рукой. – Да не ты, сестрица твоя.

Она спешилась, и Якуб поманил ее пальцем.

– Гляди вон туда, – указал он за раскидистые кусты, и Итка заметила в чаще небольшого зверька. Расстояние казалось внушительным, но охотник действовал уверенно. – Ты тоже смотри, – велел он Гашеку. – Может, научишься чему полезному.

Якуб натянул лук, вынул стрелу из колчана и вручил Итке, приобняв ее со спины и направляя движения. В последний момент пальцы дрогнули, и тетива больно ударила по левой руке. Итка вскрикнула и задрала рукав: обошлось без крови. Якуб, быстро подобрав убитого зайца – выстрел вышел удачный, – взглянул на место удара и усмехнулся.

– Синяк будет, но пройдет. В следующий раз держи ровнее. Молодец, Лянка. А теперь дай-ка лук, пока я вижу свежие следы.

Якуб пригнулся и скрылся в густой листве, а вернулся уже с добычей. Этого зверька пришлось добить ножом: стрела попала неточно. Охотник привязал обе тушки к седлу и велел поторапливаться: уже вечерело, а до места, подходящего для привала, еще предстояло добраться сквозь густые заросли.

Костер развели на полянке, которую часто использовали для этих целей – утоптанная земля чернела от раскрошенных углей. Якуб разделал двух зайцев и щедро поделился с Иткой и Гашеком – глаза у обоих лезли на лоб от голода. Лес шумел по-летнему: шептались деревья, стрекотали насекомые в траве, высоко кричала птица, но к закату стало почти совсем тихо; на полный желудок захотелось спать.

Гашек уже клевал носом, прислонившись к сосновому стволу. Охотник растолкал его, снял с себя плащ и велел постелить на землю, чтобы не маяться. Гашек мгновенно уснул в том же положении, в котором лег. С дядькой тоже такое иногда случалось.

При этой мысли дрему как рукой сняло.

Отчетливее всего в память Итки врезался голос человека, который допрашивал Войцеха: странные интонации, злые, змеиные. Она могла поклясться, что человек этот из Хаггеды, но даже если и так… Война закончилась уже давно, в год пожара в Ольхе, – тогда внеочередной сейм берстонских господ согласился на все условия противника. Перед тем несколько лет подряд батраки собирали плохой урожай, кое-где народ голодал, а уставшие от долгого похода люди все чаще самовольно возвращались домой. Хаггеда победила, и многие ее жители свободно приезжали в Берстонь торговать, пользуясь низкими пошлинами. Некоторые преследовали те же цели, что и купцы, – обогатиться в короткий срок, – но использовали другие методы.

И все-таки на Кирту напали не просто грабители: они точно знали, чего ищут, и поиски могли увенчаться успехом. А успех этих людей вряд ли означал что-то хорошее для остальных.

– Чего сидишь? – спросил Якуб, вороша тлеющие угли. – Поспать надо.

Итка зевнула и потянулась, вдруг почувствовав, насколько сильно устала. Охотник зевнул вместе с ней, бросил палку в костер и отвязал притороченный к седлу сверток.

– Это от дождя, – сказал он, разворачивая плащ, – жесткий, но ничего, потерпишь.

Итка благодарно кивнула.

– Спасибо. А можно спросить?

– Валяй.

– Что у вас на шее?

– Это? – Якуб показал на оберег. – Защита от колдунов. Чтоб не встретить их проклятого зверя. Хотя это, – мужчина постучал по ножнам на поясе, в которых лежал длинный охотничий нож, – помогает не хуже. И будь ты попроще – не с владыкой беседуешь. А то «вы» да «вы». Вот если б не я один был, а много, тогда…

– Я поняла, – перебила она. – А часто ты колдунов встречал?

Охотник высморкался и утерся рукавом.

– Колдуна – ни разу, – с долей сожаления в голосе ответил он. – А колдовских зверей видел. Такого сразу узнаешь, повадки у него другие. Лучше на них не охотиться, целее будешь. Хотя торгаш сказал, что оберег из проклятых сделан. В Хаггеде, может, и ловят, кто их знает. Пока вроде не подводил.

Итка снова зевнула, улеглась на расстеленный плащ и тут же провалилась в сон. Она видела седого, старого отца, потом – почему-то – кормилицу Гавру, а вслед за ними появился дядька Войцех. Однорукий, синий, страшный, он приближался и хотел что-то сказать, но не успел: Итка почувствовала, как под мышку лезет большая рука.

Не открывать глаза. Не шевелиться. Итка боялась подать виду, что проснулась. Ладонь опустилась на ее живот, погладила бедро, скользнула вперед. Оберег неприятно поцарапал шею. «Охотничий нож на поясе, – лихорадочно соображала Итка, – отобрать не успею, а закричу – он может зарезать Гашека». Якуб смелел, притворяться становилось все труднее. Тело вдруг само пришло на помощь Итке, и она рискнула: на мгновение задержала дыхание и неожиданно громко пустила ветры.

Якуб заворчал, завозился и отстал.

Она осторожно подняла веки. Гашек и не думал просыпаться. А Итка до самого рассвета не сомкнула глаз.

Утром, когда Якуб отошел в кусты, она схватила Гашека за руку и тихо, но твердо сказала:

– На следующем привале мы уйдем.

– Почему? – искренне удивился Гашек.

Итка рассказала о том, что случилось ночью, но он только хмурился в ответ, будто не поверил. Тогда она показала – прямо на себе. Гашек покраснел до самых ушей.

– И лошадь его заберем, – добавила Итка.

Спорить он не стал.

Якуб крикнул, чтобы они пошевеливались. Но прежде чем Итка забралась в седло, он позвал ее, предложив поехать с ним: «Пусть бедная кобыла чуток отдохнет». Гашек, будто не услышав этого, молча подал Итке руку. Охотник пожал плечами и тронул бока вороно́й.

Они весь день ехали сквозь густой лес. Якуб и не стремился покидать чащу: дичи кругом водилось предостаточно. Казалось, оберег и правда приносит удачу. Итка задумалась о том, не украсть ли его тоже, но решила, что лучше не рисковать: пусть Якуб оставит удачу себе. А вот охотничьи перчатки из толстой кожи – для Гашека – совершенно точно пригодятся.

Когда остановились на привал, действовать пришлось быстро.

В этот раз беглецы легли рядом, даже не думая засыпать. Услышав храп, решили – пора. Якуб дрых без задних ног, в то время как Гашек посильнее затягивал подпруги на его лошади и проверял сумки. Кобыла все так же не проявляла ни к чему интереса, и ее, казалось, вовсе не удивляли внезапные ночные сборы. Оно и к лучшему: любой лишний шорох сейчас казался грохотом. Гашек разобрался со сбруей и вопросительно кивнул Итке.

– Нет, – одними губами произнесла она, – давай ты на Красавице.

Он нахмурился, но так и сделал без дополнительных вопросов. Итка и не смогла бы ответить – просто чутье подсказывало, что нужно оседлать вороную кобылу. Лошадь никак не отреагировала на чужого седока: спокойно и послушно пошла следом за Красавицей, почти не управляемая Иткой.

Притороченный к седлу лук и колчан стрел стали еще одним ценным приобретением – не считая припасов, дорожного плаща и тех самых охотничьих перчаток. Теперь только уехать бы подальше, пока Якуб не проснулся. А еще – ни в коем случае не задерживаться в Бронте.

Почти добравшись до границ леса, они остановились: Красавице понадобилось поправить седло. Пока Гашек, бормоча под нос, занимался ремнями, Итка решила оглядеться в поисках грибов или ягод, но заметила кое-что получше и сразу достала лук: вдалеке под старым мшистым деревом сидел заяц. Она примерно оценила расстояние: меньше, чем в тот раз, когда Якуб помогал. Значит, наверное, должна справиться.

Попросив Гашека вести себя тише, она подобралась еще немного ближе к цели, взяла стрелу и натянула тетиву. Это оказалось сложнее, чем Итка думала, но все получилось: острый железный наконечник глядел прямо на зверька. Позади лошадь ударила копытом в землю. Заяц вдруг повернул маленькую голову, почувствовав опасность, и не сдвинулся с места. Итка забеспокоилась, сама не зная, о чем, но ждать больше не могла: пальцы соскальзывали с тетивы, пришлось ее отпустить.

Стрела угодила в дерево. Сидевший под ним зверек только слегка повел длинным ухом, когда Итка шепотом выругалась. А вот Гашек выругался громко.

Она обернулась и похолодела: из лесной чащи вышел медведь.

Итка не поверила своим глазам, когда зверь вдруг поднялся на задние лапы и замахнулся будто для удара, а потом сбросил давно содранную шкуру. Она могла поклясться, что видела и слышала медведя, но это оказался человек: огромный, заросший волосами, как шерстью, и очень точно подражающий звериному рычанию. Он бросился на Итку; она чудом успела извернуться и избежать хватки его сильных рук. Оглянулась, но не увидела ни Гашека, ни лошадей, а потом снова пришлось уворачиваться: дикарь попытался ударить ее наотмашь.

Итка упала в куст, больно уколовшись, и поняла, что сейчас ее просто раздавят. Громила уже протянул к ней лапищу, но замешкался. Вдруг он с силой сжал собственное горло и так закричал, что по всей округе вспорхнули птицы. Его тень перестала накрывать Итку, и далеко впереди, у корней мшистого дерева, она увидела, как маленькая лисица разрывает глотку зайца.

Во рту появился тошнотворный привкус.

Дикарь до крови царапал шею грязными ногтями, рыча от боли и ярости. Он упал на одно колено, будто перевести дух, но с каждым шумным вдохом только сильнее злился. Пользуясь мгновением передышки, Итка отползла глубже в заросли и в просвете между листьев заметила рассыпанные стрелы, а рядом – охотничий лук Якуба. Она даже не помнила, в какой момент выпустила из рук оружие и потеряла колчан.

Подобравшись ближе, Итка ледяными, дрожащими пальцами схватила стрелу и положила ее на тетиву. Громила перестал раздирать горло и поднялся на ноги, выпрямившись во весь огромный рост и осматриваясь по сторонам: искал, вынюхивал. Итка попыталась спрятаться еще глубже в кустах.

Под ногой вдруг громко хрустнула сухая ветка. Итка приготовилась стрелять, нисколько не веря, что это ее спасет.

Но дикарь не обратил на хруст внимания – отвлекся на что-то перед собой. Итка не могла ничего разглядеть. Только услышала, как Гашек крикнул:

– Иди сюда! Я здесь, говнюк! Ну, ко мне!

Итка чуть привстала и почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Гашек – безумец – бросался в дикаря шишками. Взбешенный громила шел прямо на обидчика. Между ними оставался едва ли десяток шагов. Итка подняла лук и выстрелила, не думая о том, что будет, если она попадет. Или промахнется.

Стрела пробила гиганту шею насквозь.

Казалось, земля дрогнула, когда он упал, – или это Итку так сильно трясло. «Я застрелила его со спины, – думала она, медленно подходя к телу, которое с трудом переворачивал Гашек, – и я выжила». Убитый в самом деле напоминал медведя: темный, грузный, с желтыми острыми зубами. Но кроме медведя он напоминал кого-то еще.

– Проклятье, – пробормотал Гашек, положив ладонь на морщинистый лоб дикаря, – как ты здесь столько лет один…

Итка вспомнила. Во время пожара в Ольхе она не пыталась звать на помощь, потому что он все равно не услышал бы. В отросшей темной бороде появились седые волосы, но лицо осталось все таким же добрым. Особенно теперь, когда его черты разгладились и застыли.

У Итки подкосились ноги.

– Похоронить надо, – сказал Гашек. – Сташ заслужил.

Лес шепнул что-то в ответ, поддаваясь короткому порыву ветра, и затих, как перед грозой. Рыть землю оказалось нечем. Они сделали для Сташа другой курган, из ветвей и листьев. Накрывая тело медвежьей шкурой, Итка думала о дядьке, который не знал и такого хрупкого покоя.

– Прости меня, – сказала она вместо длинной речи, которую принято произносить над свежей могилой. – Прости, Сташ. Я этого не хотела.

Гашек надел перчатки и тронул Итку за плечо: пора ехать. Они все еще в бегах, а теперь, ко всему прочему, обокрали человека. Отвязав умело спрятанных лошадей, они направились прочь из этого леса, надеясь, что до самого Бронта никого больше не встретят.

Совсем не к добру все эти случайные встречи.

Глава 3. Тройка жезлов

Берстонская земля ожидала дождя. В воздухе, уже не лесном, но еще не пригородном, стоял запах надвигающегося ливня. Ветер услужливо гнал в направлении Бронта тяжелые тучи, скрывая по-летнему жаркое солнце.

Гашек уже вошедшим в привычку движением подтянул плохо сидевшие перчатки. Видимо, по сравнению с Якубом, у него узкая кисть. «Господская», – наверняка пошутила бы Итка, будь она в настроении шутить. Гашек в очередной раз покосился на охотничий лук, спрятанный под неплотно свернутым плащом.

Итка отпустила поводья, чтобы переплести волосы: в дороге она убирала их в пучок из кос, простую прическу, которой ее давным-давно научила Лянка. Думать об убитой прачке стало неприятно, и Гашек тем сильнее удивился, когда Итка назвалась ее именем.

За последние дни случилось чересчур много «удивительного».

Они оба понимали, что именно произошло в лесу после побега от Якуба. Гашек попытался заговорить об этом:

– Когда Сташ появился, я подумал… Мне сперва показалось, что это был медведь.

Итка задумчиво кивнула, но ничего не ответила. Гашек замялся, не зная, как продолжить. Она вдруг отбросила косы на спину и натянула поводья, чтобы лошадь обошла стороной дохлого пса.

– Может, и не показалось. Я не знаю, на что способны… такие люди.

«Такие люди». Итка тоже не решилась сказать: «колдуны».

Еще далекие стены Бронта вырастали на глазах: оттуда навстречу не спеша шла груженая телега. Ближе к городу становилось люднее, а значит, опаснее. Несмотря на достаточное расстояние до повозки, Гашек понизил голос:

– Тот заяц, которого ты хотела подстрелить…

– Был ушами Сташа, – не дала закончить Итка. – Я поняла, когда он потерял меня в зарослях и не услышал, как я сломала ветку. Лисица спасла мне жизнь. И ты тоже. Но больше такого не делай.

Гашек не сразу понял, что она имеет в виду шишки, которыми он от отчаяния начал бросаться в Сташа. В тот момент казалось, другого выхода нет: только умереть. Если не единственным, то хотя бы первым.

Встречная телега скрылась за пригорком.

– Это ты нас спасла, – сказал Гашек, отведя взгляд. – И Якубово добро.

Впереди показалась широкополая шляпа возницы, а затем и он сам. Запряженный в повозку мул бодро шагал, не понукаемый хозяином. Наверное, они направлялись домой.

От этой мысли стало тесно в груди. Возница приветливо улыбнулся Итке; она, получившая строгое воспитание Берты Ольшанской, вежливо кивнула в ответ, но улыбка вышла вымученная.

Когда мерный скрип колес утих, Гашек решил сменить тему.

– Твоей кобыле нужно имя.

Итка, наскоро доплетая волосы, фыркнула:

– Не нужно.

– Мы же должны как-то ее называть.

– «Вороно́й» достаточно, и не зли меня.

– Но у нее есть имя, – настаивал Гашек. – Я просто не помню, чтобы Якуб его называл. Теперь у нее другой хозяин, можно дать новое. Так иногда делают. В Заречье…

Итка так посмотрела на него, что рассказывать, как там в Заречье, расхотелось.

Начал накрапывать дождь. «Поскорее бы попасть за ворота, – подумал Гашек, – под крышу какую-нибудь». Плащ один на двоих, а вымокнешь – чего доброго, сляжешь, и подумают на чуму.

– Будет Вечерницей, – сказал Гашек.

Итка равнодушно пожала плечами. «Не хочет привязываться к этой лошади, – предположил он, – после того, что стало с Вороном». А Гашек служил конюхом. В его прямые обязанности входило не допустить того, что стало с Вороном.

Они подъехали к городским воротам, назвались чужими именами, и внутри невысоких стен Бронта их захлестнул водоворот шума.

Здесь открыто торговали всем, что разрешено, а запрещенное не составляло труда раздобыть, зная нужные место и время. Школяры обеих бронтских академий, торговой и художественной, сновали по нешироким улицам, выделяясь в толпе одинаковыми модными стрижками и форменной одеждой. Те, что победнее, смотрели на прилавки с вожделением, побогаче – с некоторой долей разочарования. Вторых больше интересовала ночная торговля в тихих переулках: незаконно ввезенные в страну ингредиенты для красок или других веществ, обладающих не менее яркими свойствами, готовые порошки с различными воздействиями на неокрепшие умы, выпивка и драгоценности сомнительного происхождения. И, конечно, женщины.

За проституцию никого не преследовали, но особенность профессии обязывала делить территорию вечернего Бронта с контрабандистами и алхимиками. Впрочем, такое соседство всех вполне устраивало.

Гашек об этом знал, потому что несколько раз бывал здесь со Свидой по поручениям господина и, как ни неловко об этом вспоминать, пользовался услугами местных женщин. Управляющий не возражал – делал вид, что ни о чем не подозревает, а у Свиды это означало едва ли не высшую степень одобрения.

Лишь теперь, когда старика не стало, Гашек понял, кого потерял. Трудно заменить мальчишке отца, но Свида старался, и у него получалось.

При мысли об отце перед глазами возникло опухшее лицо Войцеха Ольшанского, доброго дядюшки-убийцы. Гашек зажмурился и отогнал наваждение – ради Итки.

Они найдут Марко Ройду, и он ответит за все.

Солнце уже клонилось к закату, но законная торговля только разгоралась. На улицах стало тесно: в академиях кончились занятия, вернулись с работ городские труженики. На подъезде к рыночной площади пришлось спешиться. Вечерница, похоже, не привыкла к людным местам: металась из стороны в сторону и так тянула поводья, что девушка, даже довольно сильная, как Итка, справлялась с трудом.

– Держи кобылу подальше от моей лавки, дура! – заорал рыжебородый торгаш, потрясывая на удивление маленькими для внушительного роста кулаками.

Гашек уже складывал пальцы в неприличном жесте – перчатка немного мешала, – как вдруг испугался строгого старческого окрика:

– Молодой человек! – Это сказал мужчина в длинном шерстяном одеянии, впитавшем целую смесь запахов, среди которых точно угадывался только один – немытого тела. Старик обращался не к Гашеку, а к лавочнику, привлекая его внимание. – Я хочу купить у вас мешочек серы, но вы кричите и не даете мне об этом сказать.

– Из ушей наковыряй! – рявкнул рыжебородый, еще больше пугая Вечерницу.

Гашек наконец догадался взять поводья из рук Итки и вручил взамен ко всему привычную Красавицу.

– Каков нахал! – возмутился покупатель, погрозив лавочнику пальцем. – Ты не один тут торгуешь снадобьями!

– Эта дура чуть не разнесла мне весь товар!

– Не меняйте тему, молодой человек!

– Хватит! – закричала Итка во всю неожиданную мощь своего голоса. Рыночная площадь на миг затихла. Вечерница вдруг раздула ноздри и унялась: Гашек даже не сразу решился разжать кулак и ослабить поводья, настолько внезапно это случилось. – Я прошу прощения, – слегка поклонившись, обратилась Итка к торговцу. – Мы не хотели нанести ущерб вашей лавке. Позвольте этому человеку сделать покупку. – Она указала на старика. – И пусть ваше дело процветает.

Люди на площади вроде бы вернулись к прерванным разговорам и делам, но продолжали коситься и перешептываться. Меньше всего на свете им сейчас требовалось лишнее внимание, и Гашек потянул Итку за рукав – идем, пока они не опомнились.

– Вы демонстрируете немного… странные манеры, юная госпожа, – вдруг произнес с улыбкой пожилой покупатель, ткнув в Итку желтым пальцем, – но весьма отрадно, что они у вас есть. Если желаете, я могу поделиться мазью, которая успокоит вашу лошадку. Наносить ее нужно вокруг ноздрей, и…

– Не надо, – перебил Гашек, отворачиваясь и подталкивая Итку в спину. – Спасибо, – вспомнил он, уже когда лавка скрылась за головами горожан.

В конце концов, конюшонка Берта Ольшанская не воспитывала.

Перед поворотом на Мясницкую улицу располагалась корчма «Полторы кобылы» – рисунок на вывеске обещал, что здесь можно вкусно поесть и дать отдых лошадям. Любопытные путники часто спрашивали хозяина о происхождении названия, и из года в год история менялась. Гашек слышал две версии: покороче и поинтереснее.

Согласно первой, раньше на месте корчмы находилась еще одна мясная лавка, принадлежащая соседней улице, и самым большим спросом в ней пользовалась колбаса из конины. Другая история, которую Гашек услышал в довольно юном возрасте, произвела на него неизгладимое впечатление. Корчмарь рассказал, что однажды здесь останавливался колдун, которого местный школяр обыграл в «осла и батрака». Колдун так разозлился, что заставил кобылу школяра, мирно жевавшую сено в стойле рядом с его собственной лошадью, идти передними ногами на север, а задними – на юг. Когда бедняжку разорвало пополам, задняя часть ускакала из города, и в стойле осталось всего полторы кобылы.

Несмотря на подобные истории, под ладно сколоченным навесом у корчмы стояла пара хороших коней: кормили и поили их за вполне приемлемую плату. Гашек договорился, чтобы позаботились о Вечернице с Красавицей, и ему даже не пришлось выворачивать второй карман с припрятанными деньгами Якуба. Итка забежала внутрь: дождь уже разошелся, смазав надписи на листке, прикрепленном к доске объявлений. Гашек, впрочем, все равно не умел читать.

В «Полутора кобылах» все оказалось по-старому: чисто и уютно, чувствовалась крепкая хозяйская рука. Итка позвала за стол, на который корчмарь сам поставил две миски с наваристой, ароматной похлебкой: вкусного бульона хотелось уже давно. Они быстро все съели и сразу расплатились монетами Якуба с плохо отчеканенным профилем предыдущего владыки. Корчмарь поморщился, но серебро взял. Гашек вздохнул с облегчением.

– Кроме того, что я отложила на самый крайний случай, денег у нас больше нет, – шепнула Итка, и чувство облегчения сразу ушло.

Один буйный школяр, присвистнув, позвал: «Эй, прелесть, давай-ка сюда!» Остальные посетители обратили внимание на их стол, и стало ясно, что это кричали Итке. Хозяин быстро и действенно унял гостя, напомнив о долге за предыдущий месяц. Гашек стиснул затянутые в перчатки руки в кулаки, а Итка притворилась, будто ничего не слышала.

– Я тебя знаю, – вдруг сказал ей грузный мужчина за соседним столом у окна. – Я узна́ю эти черты, даже если совсем ослепну.

Гашек ничего не понял, но напрягся еще больше. Итка нахмурилась.

– Ты кто такой?

Толстый пьянчуга горько усмехнулся. Шумная компания позади него загоготала, обсуждая последние новости.

– Говорит ли вам, молодежь, о чем-нибудь имя Драгаша из Гроцки?

Гашек не поверил своим ушам. Драгаш из Гроцки – самый известный и самый дорогой живописец, о которых он когда-либо слышал. Его автопортрет украшал стену почета академии искусств уже через год после того, как Драгаш ее окончил: о чем-то таком с упоением рассказывал Свида. В грязном, лохматом человеке с раскрасневшимся лицом оказалось трудно узнать великого художника.

Он с отцовской нежностью и подслеповатым прищуром взглянул на Итку, тяжело вздохнул и указал на скамью напротив себя.

– Идите сюда. Утешьте старика хоть короткой беседой.

Они опасливо посмотрели друг на друга, но пересели к нему. Драгаш перевел тусклый, все время блуждающий взгляд на Гашека.

– Тебя я тоже помню. Светленький был малец, забавный. Я ведь, милая, – снова обратился он к Итке, – заезжал и в Кирту, написав портрет твоей бабки. Какая была женщина… Тогда и подумать никто не мог…

Гашек осмотрелся по сторонам: казалось, никто не обратил внимания на слово «Кирта». Он вполголоса попросил:

– Говорите тише. Мы…

– Я знаю, – перебил художник, – все знают, что там случилось. Но мои бредни давно никто не слушает. Если перестанешь делать такое испуганное лицо, и тебя не будут подслушивать.

В другом углу корчмы, судя по звукам, кто-то проиграл в «осла и батрака». Игроков спешно вывели наружу, несмотря на дождь: драка намечалась серьезная. Итка под шумок спросила:

– Что именно все знают?

– Что там все сожгли, – быстро ответил Драгаш, – включая несколько трупов. Господин и юная госпожа пропали. Некоторые ждут, когда у Тильбе потребуют выкупа за невесту. Видимо, не дождутся.

Гам вскоре улегся, и корчмарь принес всем троим по кружке эля – «чтобы Погорелец Гроцка поменьше болтал и побольше глотал». Гашек выпил залпом.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, милая, но очень рад, что увидел, – сказал художник, жадно глотнув эля. – А дядька?..

Итка, так и не притронувшись к кружке, покачала головой. Драгаш выпил еще.

– Жаль. Я надеялся, он опять просто потерялся.

– Почему он назвал вас Погорельцем? – спросил Гашек, когда корчмарь снова прошел мимо.

Художник небрежно оттолкнул от себя кружку, немного эля вылилось на стол.

– Потому что так меня теперь зовут в академии, – с раздражением и болью ответил Драгаш. – А Бронт быстро подхватывает все, что говорят в академиях. Все мои лучшие картины сгорели, ребята, и началось все со Старой Ольхи. Потом пропадало по несколько в год, пока засухи не кончились. После госпожи Берты… Я заливал горе. Горя становилось больше и больше, и я продолжал его заливать. Вижу теперь плохо, руки трясутся. Нет больше того Драгаша, что писал самые лучшие портреты в стране. Остался Погорелец Гроцка.

Таракан на подоконнике сонно пошевелил усиками – а Гашек подумал сперва, что он мертвый. Итка выдохнула, зажмурилась и сделала большой глоток. Так начинался каждый запой Войцеха Ольшанского.

– Вы приезжали в… замок, – осторожно произнес Гашек, ухватившись за неожиданную мысль, – когда… мой отец был жив. Говорили с ним. Те, кто на нас напал, искали что-то из его вещей. Что вы о нем помните?

Драгаш так сосредоточенно уткнулся взглядом в след от кружки на грязном столе, будто видел там собственные воспоминания. Повеяло холодом и сыростью: дверь корчмы открыли нараспашку, пытаясь вытолкать пьяного батрака.

– Умный был человек, хотя его знаниям не хватало… порядка, – подумав, сказал художник. – Я не видел никаких особенных вещей, но кое-что для него нарисовал. Он даже довольно щедро заплатил, за простой-то набросок углем. Что-то вроде подвески, причем деревянной – он это подчеркнул.

– Что он сделал с рисунком? – насторожился Гашек.

– Сложил вдвое и сунул за пазуху, – пожал плечами Драгаш. – Кто знает, куда он потом его дел. Не уверен, что это было так уж важно, иначе он не стал бы просить меня. Я ведь не только вам об этом рассказывал.

Итка и Гашек переглянулись, а потом почти в один голос спросили:

– Кому еще?

– Паре юношей из академии, которые спорили со мной об особенностях воспроизведения фантазий заказчика на бумаге или холсте. Это был исключительно профессиональный…

– Как звали этих юношей? – перебила Итка.

Драгаш снова пожал плечами.

– Это было до твоего рождения, милая, а многие юноши имеют свойство не задерживаться в стенах академий.

Соседний стол, за которым они сидели до этого, заняли двое в плоских синих шапках с замысловатой вышивкой. Они казались богатыми людьми, и корчмарь засуетился, предугадывая их пожелания. Когда один спросил о чем-то другого, стало очевидно, что это торговцы из Хаггеды. Плавность их языка, напоминающего шелест осенних листьев, сбивала с толку, не давая понять, где заканчивается одно слово и начинается другое.

На мгновение Гашеку показалось, что он услышал в этом шелесте странно выбивающееся, знакомое берстонское имя. Голова зачесалась от мыслей и воспоминаний.

– А отец с кем-нибудь говорил потом, когда вы сделали рисунок? Например, с конюхом? – спросил Гашек, почти наверняка зная, каким будет ответ.

– Точно, с к-конюхом, – икнул Драгаш спустя некоторое время – видимо, копался в памяти. – Я решил прогуляться верхом, и он велел заодно позвать своего слугу. Потом почти сразу ко мне присоединился. Ездили вдоль реки. Красиво там было. А что?

Гашек взглянул на Итку: он узнал, что хотел, пора уходить – к вечеру в заведении становилось слишком людно.

– Если достанете мне уголек и бумагу, – тихонько добавил художник, – я нарисую ту вещь еще раз.

– Мы… – растерянно произнесла Итка: ее, как и Гашека, беспокоила хаггедская речь за соседним столом. – Нам…

– Но не здесь. – Драгаш предупреждающе потряс пальцем. – Раз вам кажется, что искали подвеску, а теперь могут искать вас… Я живу у одной вдовы тут неподалеку, на Кожевенной улице, маленький дом с разбитым окном. Калитка всегда приоткрыта, не перепутаете.

Вставая, он крикнул корчмарю, чтобы тот записал эль на его счет. Хозяин пробормотал что-то себе под нос и склонился за длинной стойкой.

Итка проводила Драгаша глазами и взяла Гашека за рукав.

– Это нам и нужно.

– Что нужно?

– Учетная книга. Нам нужен листок бумаги. На досках объявлений все вымокло.

Гашек нахмурился.

– Может, лучше попросим того старика с рынка? Он выглядел ученым человеком, наверняка умеет читать – вдруг и бумага найдется.

– Как ты собираешься его искать? По запаху?

– Ну… – замялся Гашек. – Я не знаю. У корчмаря же будут вопросы.

– А мы не станем просить разрешения.

Гашек многозначительно обвел глазами корчму, в которой почти не оставалось свободных мест. Итка подвинула к нему кружку, сунув под дно неожиданно появившуюся в ладони монету.

– Отвлеки их, а я раздобуду листок.

И кивнула в сторону стола, где тощий мужичок раскладывал карты для новой партии в «осла и батрака».

Гашек вздохнул. Что поделаешь? Выиграть будет сложно – говорят, все господские ублюдки везучие, но в карты Гашеку никогда не везло. Только переспорить Итку еще сложнее.

Он в пару глотков осушил кружку и поднялся со скамьи. Сделал совсем не испуганное лицо, постарался не думать об Итке, чтобы ее не выдать. Сразу же заприметив его, игрок пригласил присоединиться: видно, победа волновала его больше ценного выигрыша, потому как Гашек едва ли походил на того, кто в состоянии сделать хорошую ставку.

Мужичок широко улыбнулся, приветствуя нового соперника. Получилось не слишком дружелюбно, потому что у него недоставало нескольких передних зубов, а уцелевшие покрывал изжелта-серый налет.

– Здорово, парнишка! Не видел тебя тут раньше.

Гашек неуверенно кивнул и выложил на стол единственную монету. Игрок, тасуя остаток колоды, усмехнулся.

– Да ну их, эти блямбы. Давай лучше на мои сапоги, – предложил он, повернувшись боком и задрав ногу, чтобы продемонстрировать блестящие, высокие голенища. – И на твои перчатки.

Гашек согласился и тут же вспотел: обмен неравноценный, а значит, игрок мог оказаться шулером. Голова звенела от беспокойства об Итке. Оставалось надеяться, что именно сейчас сработает способность Гашека в момент напряженного размышления выглядеть круглым дураком.

Несмотря на опасения, карта шла превосходно: в конце второго хода Гашек оставался в выигрыше. Противник, чье дружелюбное настроение быстро улетучилось, не собирался сдаваться, хотя в глазах собравшихся зрителей у него уже удлинились уши. Корчма по большей части болела за Гашека – то ли из любви к азарту, то ли из жалости. Иные даже решили побиться об заклад. На третьем ходу победа Гашека стала очевидной, и его соперника торжественно провозгласили ослом.

Проигравшего это категорически не устроило. Гашек и думать забыл о том, что ему полагаются сапоги, – настолько устрашающе багровый оттенок приняли щеки человека напротив. Стоило огромных усилий не обернуться: лучше бы Итке уже добраться до учетной книги. Игрок медленно поднялся со скамьи, набрал в грудь воздуха и громогласно заявил:

– Шулер!

На счастье Гашека, «Полторы кобылы» не растерялись.

– Сам ты шулер, на той неделе меня на две монеты обсчитал, сволочь! – крикнул кто-то из ставивших на проигрыш сапожника.

Тот перевел полный злости взгляд на посетителя и покраснел еще сильнее.

– Да дерьма птичьего стоят твои монеты! Фальшивки сраные! – парировал игрок и ткнул пальцем в Гашека. – У тебя вон тоже пес знает что за дрянь вместо серебра! Который это владыка, а? Не припомню я что-то у наших владык таких клювов!

Это пахло уже совсем плохо. Гашек встал, предчувствуя, что сапожник может броситься на него с кулаками. В любом случае после публичного обвинения в нечестной игре и фальшивомонетничестве стоило покинуть корчму как можно скорее.

Хозяин растолкал собравшихся в плотное кольцо посетителей.

– А ну, притихли все! Чтоб я еще раз пустил играть внутри! Брысь отсюда!

Через головы Гашек увидел, как в приоткрывшихся дверях мелькнул рыжий всполох.

В суматохе ссоры, разгоревшейся между сапожником и обманутым покупателем, который именно теперь, после пары-другой кружек эля, решил отстоять свои права, выскользнуть из корчмы оказалось немного проще. За Гашеком увязался подозрительный школяр, но быстро выяснилось, что тот вышел просто по нужде.

Итка уже выводила лошадей.

– Знаешь, куда идти?

– Ты его достала?

– Конечно. Ты перестарался, но все равно помогло. Так куда идти?

– Давай-ка верхом, – предложил Гашек.

Волна шума внутри корчмы приближалась к дверям: кого-то опять пытались оттуда выдворить. Они быстро вскочили в седла и выехали в холодный, неприятный вечерний дождь.

Однако вскоре тучи ушли на восток, и в напоминание о ненастье остались только глубокие лужи. Город уже надел вторую личину: бронтские улицы предлагали удовольствия на любой вкус и почти любой кошелек. За деньгами да ценностями стоило следить внимательно, потому что на одного мирного прохожего приходилось по паре-тройке пройдох.

Свернув на Кожевенную, Итка и Гашек проехали мимо полноватой женщины, на ходу поправляющей платье с большим вырезом на груди. Ее клиент вывалился из-за угла через десяток шагов и, шумно отрыгнув, поплелся в ночь.

Дом, указанный Драгашем, действительно отличался от других: Кожевенная – ухоженная улица, почти без ям, и все строения здесь выглядели прилично. Разбитое окно одноэтажного домика с чердаком невыгодно выделялось среди аккуратных ставней богатых соседей. Из-за трещин на чужаков с опаской поглядывала беременная трехцветная кошка.

Улица притихла, но Гашек все равно огляделся по сторонам, прежде чем спешиться и толкнуть незапертую калитку. Во дворике оказалось на удивление чисто и пусто – возможно, одно проистекало из другого. Итка собиралась постучать, но дверь отворилась сама: кошка выскочила оттуда и сразу же скрылась за оградой. Послышался приятный женский голос, напевающий старинную колыбельную. Выдохнув, Итка перешагнула порог. Гашек пошел за ней следом.

В сенях, укачивая уже спящего младенца, на низенькой скамье сидела немолодая женщина в грязно-сером платье. Это могла быть только вдова. Она подняла на вошедших усталые глаза, очерченные мрачными синяками, и вопрошающе кивнула.

– К Драгашу, – неуверенно шепнула Итка.

Вдова помотала головой и осторожно поправила младенцу пеленку. «Мы не могли ошибиться домом, – пытался сообразить Гашек, – и обогнать Драгаша по пути тоже. Он должен быть уже здесь, если только не… что? Что могло его задержать?»

Вдова снова глянула исподлобья, давая понять, что им лучше уйти. Они так и поступили, но задержались на крыльце, не зная, ждать художника здесь или попытаться найти его в вечернем Бронте.

Красавица беспокойно фыркнула и ударила копытом.

– Что-то тут неладно, – вполголоса произнес Гашек. – В Бронте опасно, Драгаш может не вернуться вообще. Я знаю, куда нам нужно. В Тарду. Отсюда дней пять на север. Далеко, но как-нибудь доберемся.

– Почему туда?

– Он сказал, что из-за того рисунка господин Гельмут вызывал к себе конюха.

– Что не так с конюхом? – не поняла Итка.

– В тот день он спешно уехал, а из Тарды вернулся с братом. Тот заночевал в Кирте и исчез вместе с нашей лучшей лошадью. Думаю, это был гонец.

– Что ты там можешь «думать»? Тебе сколько было, лет шесть?

– Меньше, но я все помню, – мрачно ответил Гашек. – В день отъезда конюха моя мать заболела. А как только отбыл гонец, она умерла.

Итка опустила глаза и тихо извинилась за грубость. Он махнул рукой – дело прошлое; он и сам порой забывал, что у него когда-то была мать.

Она проявляла полное безразличие к тому, что происходило с Гашеком, за исключением дней, когда господин выплачивал ей пособие. Тогда мать могла нежно подозвать его и даже погладить, как коня, который выиграл забег. И все-таки перед смертью она весь день не отпускала руку сына, умоляя остаться, называя его своей радостью. Гашек плакал, обнимал ее за плечи и говорил, что она скоро поправится и они купят сахарные завитки, как в день рождения. Когда она перестала дышать, он пытался напоить ее водой из следа от конского копыта. Потом пришел Свида с замотанным тканью лицом, а Гашека увели в замок. Он помнил, что в пустом доме неприятно пахло.

– Давай подождем, – предложила Итка, прогоняя болезненное воспоминание. – Мне кажется, это важно. То, что он нарисовал. Вдруг мы узнаем эту штуку и…

Она замолчала, ойкнув и зажмурившись, и начала сильно чесать ухо, будто туда забралась мошка. Гашек хотел уже предложить взглянуть самому, как вдруг Итка опустила руку и шепотом спросила:

– Слышишь?

Гашек в недоумении пожал плечами.

– Слышу что?

– Это они, – вздрогнув, ответила она. – Те двое, из Хаггеды. Не слышишь? Идут сюда…

Он, не понимая, о чем речь, выглянул из-за калитки. Улица просматривалась до конца: никого. Гашек собирался переспросить, что Итка имеет в виду, но вовремя взглянул налево, туда, откуда они приехали. Из-за угла показались две коренастых фигуры. Даже с такого расстояния Гашек мог поклясться, что у них на головах плоские шапки. Дорогу им перебежала брюхатая кошка.

Гашек схватил Итку за руку.

– Сейчас же в седло и за мной, к северным воротам.

Один из торговцев – если они в самом деле торговцы – крикнул что-то на змеином языке.

Уже сидя верхом и подгоняя Красавицу, Гашек обернулся и удостоверился, что побег из города – самое верное решение: у второго мужчины, который явно не намеревался вести диалог, в руках блеснул металл. Спрятаться в Бронте не получилось бы – людей с оружием, особенно из Хаггеды, здесь уважали больше закона. Оставалось Бронт покинуть. И беглецы направились к северным воротам, которые с окончания войны охранялись спустя рукава.

Гашек мысленно попросил Вечерницу взять такой галоп, чтобы Итка не отстала, не потерялась в путанице незнакомых улиц. Красавица будто обрела крылья – в ней никто и не сомневался. Нужно продержаться совсем немного: повернуть направо, не потеряв скорость, проскочить главную торговую площадь, чтобы им не успели перерезать путь, и прямо по Старорецкой выехать к воротам.

Гашеку послышались стук копыт и тихий, протяжный свист. Это свистела не Итка – она скакала рядом, корпус к корпусу, даже не подстегивая Вечерницу. Лошадь будто сама знала, куда им нужно.

На Старорецкой Гашек понял, что свист ему не почудился: оглянувшись, увидел преследующего их всадника. От того, как блеснула сбруя его коня в темноте, стало не по себе. До ворот – всего ничего; в свете фонаря Гашек издалека заметил, что они не закрыты на засов. Говорил же Свида – везет господским ублюдкам.

Выползший из сторожки сонный часовой смог только беспомощно созерцать, как Гашек, уже открыв ворота, пропускает Итку вперед и на ходу запрыгивает в седло. Преследователь нагнал его, но ему не удалось перехватить поводья Красавицы: кобыла рванулась с такой силой, что Гашек едва не упал, и незнакомец решил прекратить погоню. Он, слишком поджарый, чтобы оказаться одним из тех хаггедцев, ничего не кричал вслед, только продолжал насвистывать грустную мелодию.

Они скакали на север по широкому торговому тракту, пока лошади не захрапели. За ними никто не гнался, но они бежали – много дней, с самой Кирты, от всего, что с ними уже случилось и могло случиться. Гашек чувствовал, как вымокла от дождя и пота его рубашка.

Они остановились на обочине дороги. Костер не развести; ночевали как после побега из дома – под брюхом Красавицы, пережившей все это вместе с ними. Сон не шел. Итка, укутавшись в плащ и шмыгнув носом, сказала:

– Вот бы с Драгашем все было хорошо.

Гашек только угукнул – его мысли занимал не Погорелец Гроцка. Итка понимала это и терпеливо ждала. В траве копошились ночные букашки; земля мирно дремала, похоронив сегодняшний день вместе с закатным солнцем. Все, что случилось вечером, она примет в себя с рассветом, и так будет до конца времен: когда Гашек об этом задумывался, становилось немного легче.

– Я вспомнил про конюха, – наконец сказал он, – потому что услышал имя в разговоре тех торговцев из корчмы. Больно уж оно не хаггедское. Может, и не про него говорили, но за нами же пошли. После Кирты…

– Почему ты решил, что его отправили гонцом? – прервала Итка, зная, что он имеет в виду: после Кирты носители хаггедского говора вызывали вполне конкретные опасения.

– Он походил на того, кто мог с этим справиться. Молчаливый, крепкий и очень хорошо ладил с лошадьми. Да и не только с ними. У господина тогда еще были злющие гончие – так они при этом мужике опустили уши и на брюхо легли, разве что ноги ему не лизали. Меня они вечно облаивали, даже Свиду терпеть не могли, хотя он их кормил. А этот… Он ночевал через стену от нас с матерью, не побоялся. Наутро уехал на нашей Заветной, и больше я ее не видел. Может, если господин Гельмут искал ту вещь, он послал кому-то рисунок… И ему было важно, кто именно его доставит.

Итка помолчала задумавшись. Мерное дыхание Красавицы убаюкивало; в голову лез ласковый колыбельный напев вдовы. Гашек перестал обращать внимание на стрекот насекомых.

– Как его звали? – спросила Итка, подоткнув под ноги плащ.

– Матеем, – ответил Гашек. – Его звали Матей из Тарды. И провалиться мне под землю, если он не был колдуном.

Глава 4. Тройка пентаклей

Примерно на середине долгого пути из Бронта Итка научилась спать в седле.

Гашек только улыбнулся и сказал, что этого следовало ожидать. Она серьезно задумалась о том, сколько еще дней и ночей придется провести в дороге, прежде чем они найдут ответы на все вопросы. Ей снились Кирта и усадьба в Ольхе, старое колдовское дерево и курган матери, мертвый Сташ и утопленник-Войцех, бесшумно шевелящий губами. Будь это только сны! Но вот Итка задела синяк на левой руке – слабая ноющая боль напомнила, что все происходит взаправду. Вечерница споткнулась о корягу, и мысли снова перемешались.

Рассказ Драгаша из Гроцки ничего не прояснил – наоборот, запутал, подмешал новые карты в колоду. Понятно стало одно: все началось с Гельмута Ройды, и из-за того, что он сделал, Итка с Гашеком теперь в бегах. Бабушка Берта говорила, весь род владельцев Кирты – выскочки, чьи предки разбогатели на военных трофеях, а самым самолюбивым из них слыл именно Гельмут. Нет смысла ненавидеть мертвеца, но Итке хотелось кого-нибудь винить – дядька, которого она никогда не знала, вполне для этого подходил.

Лето заканчивалось, земля готовилась к первым холодам. По ночам Итка теперь все время укрывалась плащом: в одной льняной рубахе и тоненькой жилетке спать неуютно даже у костра. Когда торговый тракт свернул на восток, в сторону границы, снова поехали вдоль леса; стало попроще с едой. Итка сама добывала зайцев и мелких птиц, оставляя Гашека присматривать за лошадьми и обдирать ближайшие кусты: ей страшно не нравилось собирать ягоды, когда можно стрелять из лука. Спустя несколько потерянных в зарослях стрел и отделавшихся испугом животных она наконец научилась целиться так, чтобы попадать.

Разделывать тушки без ножа неудобно, но Гашек справлялся. С трудом добытая и приготовленная дичь казалась самой вкусной едой, которую они пробовали за всю жизнь. Итка собирала заячьи и птичьи лапки в отдельный мешочек, чтобы потом наделать оберегов и продать в ближайшем городе, если кто-нибудь захочет такое купить. Впрочем, она знала, как именно нужно предложить товар: раз уж Якуб верил в силу, защищающую от колдунов, наверняка поверят и другие.

Сегодня охота не задалась. Ехали молча, стараясь не обращать внимания на урчание в животах. Изредка Гашек ругался с Красавицей: кобыла капризничала, будто повредила ногу, хотя, по его заверениям, выглядела совершенно здоровой. Они несколько раз останавливались для осмотра; Гашек задумчиво чесал рыжую щетину, разводил руками, и путники отправлялись дальше. Итка предложила проверить еще раз, но он только покачал головой.

После полудня поморосил дождь, теплый и даже приятный, но настрой все равно остался довольно угрюмым. Тем больше воодушевления принес неожиданно появившийся на горизонте плотно засеянный огород.

Он принадлежал обитателям домика, стоящего в компании пары хозяйственных построек: в этих местах встречались такие хутора. При виде капустных грядок рот наполнился слюной. До дома – и его хозяев – расстояние казалось достаточным, чтобы успеть вскочить в седло и избежать взбучки, поэтому Итка и Гашек рискнули. Открыв седельную сумку Якуба, которую теперь несла Красавица, они бросились собирать все, что попадалось под руку. Когда место закончилось, с трудом оторвались от огорода и хотели продолжить путь, чтобы найти место для привала. Но так этого и не сделали.

Вдалеке они услышали высокий девичий визг и грохот, приглушающий другие голоса, мужские. Не сговариваясь, подстегнули лошадей. Объехав избу, оказались у чистого крыльца – и столкнулись с большой проблемой. Проблема заключалась в численном превосходстве врага.

Три здоровых мужика, вооруженных дубинами, пришли на этот процветающий хутор точно не с добрыми намерениями. Помощи от жертв ожидать не стоило: упавший лицом в навозную кучу батрак – видимо, хозяин – уже вряд ли мог хоть кому-то помочь.

Здесь же, у крыльца, избитая хозяйка пыталась на четвереньках заползти в дом – за этим с издевательскими ухмылками наблюдали двое нападавших, прикидывая, подождать еще или добить женщину сейчас. Третий занимался лежащей навзничь молодой батрачкой – задирал испачканную юбку и будто не замечал, как девушка изо всех сил колотила его маленькими кулаками.

Увидев Итку и Гашека, налетчики перехватили палицы поудобнее и позвали:

– Брось-ка это дело, Морда. Тут еще радости привалило.

Морда с размаху ударил тонко визжащую девчонку по лицу так сильно, что она потеряла сознание, встал, подтянул штаны и сплюнул, подобрав дубину с земли.

Итка успела отскочить подальше. Гашека стащили с лошади. Он отбивался, как мог, но недолго: обернувшись, Итка увидела, что двое повалили его на землю и принялись молотить. Она резко натянула поводья; вороная привстала на дыбы и развернулась. Морда приближался, доставая из-за пояса конскую треногу. Итка спешилась и откинула притороченный к седлу плащ, под которым висел охотничий лук. Налетчик усмехнулся, ткнул в нее пальцем и крикнул:

– Гляди, не порежься о тетиву!

Итка взяла лук с колчаном и ударила вороную по крупу; кобыла коротко заржала и ускакала прочь. Морда проводил ее ошалелым взглядом и ускорил шаг, разматывая треногу.

– Ты что творишь, полоумная?! Это хорошая, сука, лошадь!

Между ними оставалась от силы пара десятков шагов. У Итки на мгновение потемнело в глазах, прямо как тогда, в Бронте. А потом над ее головой закричала птица.

Молодая орлица стремительно теряла высоту. Она чувствовала падение, но верила в свои крылья.

«И еще у меня есть когти, – подумала Итка, – длинные, острые когти».

Сердце забилось быстрее, когда орлица расправила крылья и вцепилась в Морду, выдирая глаза, разрывая кожу на лбу и щеках. Он орал от боли, но вместо крика из горла лилась тихая вдовья колыбельная.

Итка не торопилась: повесила колчан на плечо, достала стрелу. Сделав пару шагов вперед, натянула тетиву и прицелилась. Орлица взмыла вверх, подобрав окровавленные лапы. Метко пущенная стрела добила ее жертву.

Двое других оставили Гашека в покое, услыхав истошные предсмертные вопли товарища. Один из них, худой, краснощекий, в ужасе попятился, когда Итка потянулась за второй стрелой. Другой, наоборот, прорычал проклятие и устремился вперед с палицей наперевес. Итка знала, что не промахнется. Последний налетчик попытался защититься дубиной от пикирующей орлицы. Ему это не слишком-то помогло.

Скорчившийся от боли Гашек хотел встать, но разодранное шипом бедро не давало пошевелиться – били его не только ногами. Когда Итка опустилась на колени, чтобы осмотреть рану, в небе коротко вскрикнула орлица – попрощалась.

Опираясь на дверной косяк, чтобы не упасть, хозяйка дома проводила ее взглядом. Совсем ненадолго, между ударами сердца, Итка почувствовала светлую печаль.

Хорошо бы запомнить ее, орлицу. Вспоминать с благодарностью эти сильные крылья и длинные, острые когти.

– Пошли в дом, – заговорила хозяйка охрипшим от крика голосом, – паренька надо подлатать.

Итка велела Гашеку взяться за ее плечо, готовясь к тому, что даже несколько шагов дадутся с трудом. Но вдруг подоспела помощь: девушка, на щеке у которой остался страшный синяк от удара Морды, подхватила Гашека с другого боку, и вдвоем они кое-как завели его внутрь большой избы.

Пока хозяйка обрабатывала рану, ее дочь Лета сделала для Итки горячий отвар из шиповника. После него сразу захотелось спать, но раздавшийся за окном глухой удар, сопровождаемый конским ржанием, тут же заставил ее насторожиться и выглянуть из дома, держа наготове лук. Однако это всего лишь вернулась Якубова кобыла, и Красавица ее поприветствовала.

Наблюдающая за каждым движением Итки хозяйская дочка, выдохнув вместе с ней, неуверенно произнесла:

– А паренек этот…

– Его зовут Гашек.

– Гашек, – повторила Лета, стараясь прикрыть длинными черными волосами синяк на лице, – это твой муж?

– Брат, – ответила Итка.

Казалось, девушку это обрадовало. За стеной послышался сдавленный стон – видимо, хозяйка начала перевязку. «Во дворе четыре мертвеца, – мрачно подумала Итка, – один из которых был твоим отцом, а тебе интересно, женат ли Гашек». Лета будто услышала ее мысли и, устыдившись, исчезла с глаз долой.

Итка долго сжимала в руке лук, прежде чем положить его на скамью и толкнуть приоткрытую дверь комнаты, которую хозяйка отвела для раненого. Полусидя на коротковатой ему кровати, бледный Гашек как раз собирался спросить:

– А где…

– Я здесь, – вмешалась Итка. – Лежи спокойно. Как нога?

– Болит, – честно ответил он. – Но выживу. Ты-то цела?

Она кивнула. Хозяйка, чуть подволакивая ногу, вышла, собрав в кучу окровавленные тряпки. Рана выглядела не такой серьезной, как показалось в первые минуты после случившегося, но все равно неприятной. Через повязку проступило темное пятно. Гашек поморщился и процедил:

– Зараза.

– Могло быть хуже, – буркнула Итка.

Она успела разглядеть палицу поближе: такой вполне можно раздробить кость.

– Куда уж хуже. – Он отвел глаза. – Я даже ответить не смог. То, что ты сделала… это было…

– Давай потом, – попросила она.

Гашек кивнул: не лучшее время и место для таких разговоров. То, что они выручили хозяев этого дома, еще не гарантировало его безопасность. В комнату снова заглянула хуторянка – она держала в морщинистых руках кружку, над которой поднимался ароматный пар.

– Шиповник, – сказала женщина, поставив отвар рядом с постелью Гашека. – Тебе на здоровье.

Итка взяла кружку у него из-под носа и сделала небольшой глоток. По усталому телу разлилось приятное, сладкое тепло.

– Просто очень вкусно, – ответила она на незаданный вопрос. – Зовите Лету. Надо похоронить вашего мужа.

Втроем с непростой задачей справились быстро: в доме нашлись заточенная лопата и отрез ткани, подошедший для савана. Жена и дочь убитого батрака не плакали над его курганом – Лета только вздохнула, когда Итка бросила последний комок земли и положила лопату. Хозяйка не стала произносить длинных речей: попрощалась молча, про себя. В лесу ухнула птица, мягкий порыв ветра ответил ей. Серое облако скрыло тускнеющие лучи солнца.

Облака шли на север, к Тарде. Плечи вдруг свело от холода.

– Как твое имя? – спросила хозяйка.

Лета тоже распахнула глаза, прислушалась. Это ее нездоровое любопытство начинало Итку слегка раздражать.

– Белка, – коротко ответила она, не тратя времени на лишние размышления.

– Тебя не так зовут.

Итка только хмыкнула.

– Я Гисла, – сдаваясь, вздохнула женщина. – Не стану спрашивать, откуда ты и куда направляешься, но хорошо, что ты оказалась здесь.

«Для вас, может, и хорошо, – подумала Итка, кивнув, – а как долго Гашек будет вставать на ноги? И где за это время окажется мой отец?»

– Остальных – в выгребную яму, – решила она и услышала, как тихонько охнула Лета. – Но сперва я их обыщу.

Ни мать, ни дочь не осмелились ей мешать. Итка начала с Морды. Когда он упал замертво, показалось, что в его поясной сумке звякнули монеты.

– У нас есть деньги, – через некоторое время объявила Итка, открывая дверь в комнату Гашека, и осеклась: на постели, крепко держа его за покрытую шрамами руку, сидела раскрасневшаяся Лета.

Он смущался пуще девушки, а когда вошла Итка, слова и вовсе застряли у него в горле. Хозяйская дочка прижала руку к груди, будто обжегшись, и убежала прочь.

– Деньги? – растерянно переспросил Гашек после затянувшейся неловкой паузы.

– Деньги, – повторила Итка. – Оружие. Неплохие сапоги и плотная стеганка. Тебе подойдет. Только дыру от стрелы зашью.

– Спасибо.

– Не беспокой рану, – велела она, уходя. – И при них зови меня Белкой.

Гашек хотел сказать что-то еще, но Итка отправилась спать – на ногах держалась уже с трудом. Ей отвели узкую кровать в соседней комнате, которая раньше принадлежала Лете; девушка решила лечь с матерью на другой половине: мол, им так спокойнее. В ту ночь Итка не видела снов. Наверное, к лучшему.

На следующее утро хозяйка накормила всех кашей – такую густую варила только старая Гавра. Во время еды приходилось заставлять себя не поднимать на Гислу глаза, чтобы не сорваться и не заплакать.

Коротко поблагодарив женщину за вкусный завтрак, Итка закрылась в комнатушке и легла на кровать, обхватив руками колени. Потом велела себе встать: много лет назад, когда сгорела Ольха, она пообещала – не зная, впрочем, кому, – что больше никогда не окажется беспомощна.

Но все-таки силы заканчивались, и никто не знал, сколько еще предстояло вынести. Итка услышала короткий стук за окном – на потрескавшуюся раму сел голубь. Крохотные пустые глаза глупо глядели сквозь мутное стекло. Итка могла бы прогнать голубя, но не стала.

Вместо этого она сунула руку под жилетку, в потайной карман, где уже несколько дней лежал чистый листок из учетной книги «Полутора кобыл». Пока птица выклевывала крошки из широкой оконной щели, Итка очинила уголек ножом, снятым с пояса мертвого бандита, и нацарапала в углу листка: «Дорогой Отто».

Однажды она видела своего жениха – рослого мальчишку с усыпанным угрями лицом, – когда ездила с бабушкой Бертой на памятную трапезу по господину Тильбе. Отто едва держался, чтобы не заплакать, как Итка этим утром над несчастной кашей, пока произносил обрядовую речь. В память врезалось спокойное и бледное, словно луна, лицо его матери, на котором лежала тень облегчения – так сказала бабушка Берта по дороге домой.

Голубь испуганно встрепенулся, почувствовав дребезжание – наверное, Гисла хлопнула дверью, – и Итка отпустила птицу. Потом стерла написанное пальцем и убрала листок, снова сложив его вчетверо и спрятав на груди. «Сначала отец, – сказала себе Итка, – отец и убийцы Войцеха». У нее еще оставалось время до шестнадцатилетия – достаточно времени, чтобы найти хоть что-нибудь. Только бы Гашек поскорее оправился.

Много дней спустя, в поздний час, когда уже горели звезды, за стеной послышались приглушенные стоны. «Не сорвал бы повязку», – подумала Итка и повернулась на бок, прикрыв ладонями уши.

В доме Гислы путники прожили около месяца. Рыжебородый Гашек с каждым днем все меньше вспоминал о ране и все больше времени проводил наедине с Летой. Итка помогала хозяйке, чем могла, чтобы занять руки и, что важнее, голову. Не хотела, чтобы оставалось время смотреть в сторону леса. Но в темноте он все равно находил Итку. Он говорил с ней, и голос его не удавалось заглушить ни ладонями, ни любой из знакомых колыбельных.

Чаще всего Итка слышала лисицу. Та с недавних пор повадилась таскать у Гислы кур по ночам, а пса прибили вместе с хозяином дома, и помешать хищнице оказалось некому. Итка горько сожалела, что не умеет ставить ловушки.

Лисица постоянно испытывала голод, и когда сознание начинало путаться, Итка понимала, что нужно закрыться в сарае и переждать неприятный приступ. Гисла издалека наблюдала за тем, как гостья нетвердой походкой добирается до укрытия и пропадает на час-другой, а из сарая слышатся только шорохи и – иногда – тихие, глухие всхлипы. Она ничего не делала и не говорила, пока однажды лисица не пришла средь бела дня.

– Ей больно, – шепнула Гисла, когда они вдвоем затаились, наблюдая, как хищница жадно пожирает курицу и не обращает внимания на хаос, порожденный в птичнике ее появлением.

Итка кивнула. У лисицы изо рта лилась кровавая слюна. Когда животное подняло глаза с расширенными зрачками, Итка не успела испугаться – ее захватил неутолимый, всепоглощающий голод.

Итка рванулась вперед, но Гисла удержала ее, ударила по лицу, потом еще раз, сильно, наотмашь и встряхнула за плечи.

– Перестань! Хватит с нее! Хватит с тебя! Отпусти! – кричала женщина, продолжая отчаянно колотить ее, пока Итка вдруг не остановила ее руку у самого лица.

Гисла внимательно заглянула ей в глаза: взгляд прояснился, боль в голове и животе отпустила.

– Спасибо, – сказала Итка, разжав кулак, – теперь… я… должна уйти.

Гисла выдохнула и облокотилась на стену курятника, чтобы устоять на ногах, но Итка этого уже не увидела – она встала на колени рядом с лисицей и кровавой лужей, которую та оставила от несчастной жертвы. «Твоя сестра однажды спасла мне жизнь, – обратилась Итка, не произнеся ни слова вслух, – и я тебе помогу».

Дикая лисица подошла ближе и потерлась окровавленной мордой о протянутую руку. В другой руке Итка сжимала разбойничий нож.

– Я закопаю ее в стороне, – сказала она, когда все было кончено.

Гисла ничего не ответила, но больше не подавала к столу яиц.

С тех пор лес беспокоил Итку все меньше – она научилась приглушать его голоса, сосредотачиваясь на воспоминаниях о прошлом и планах на будущее. Иногда закрадывалась мысль, что лучшее решение – остаться. Здесь, на хуторе, где их никто никогда не найдет.

Они вчетвером смогут постоять за себя, станут мирно вести хозяйство – а со временем Итка и Гашек перестанут думать о том, что их сюда привело. Может, Лета родит детей; растить их станут все вместе. Потом Гисла тихонько состарится, передаст дела в руки молодых, ляжет рядом с покойным мужем, и на кургане взойдет трава.

«Дядька Войцех, – наконец вспоминала Итка. – У него нет никакого кургана».

Хотя они с Гашеком это не обсуждали, Итка готовилась к отъезду. Запасала еду и воду, проверяла на прочность сумки, штопала порванную одежду. Хозяйка хутора – и этого Итка ожидала меньше всего – научила ее изготавливать стрелы. «Муж любил охоту, – объяснила Гисла. – А работу мелкую не любил».

В запасе оказалось много хороших перьев, и Итка – правда, не сразу – поняла, как правильно обрабатывать дерево, чтобы стрела летела куда нужно. До стычки с разбойниками даже в голову не приходило, что колчан может опустеть в самый неподходящий момент. Чтобы отблагодарить Гислу, Итка хотела добыть на ужин зайца или мелкую птицу, но хуторянка замахала руками: «Не надо! Ты в чащу пока не ходи. Пригодятся тебе эти стрелы… на будущее».

Возразить оказалось нечего.

Однажды вечером Итка сидела у себя в углу, оттачивая полученные навыки: припасенные хозяйкой перья уже заканчивались. Осторожно постучался Гашек. Двигаясь с господской медлительностью, сел на кровать рядом с Иткой: он все еще берег ногу. Помолчал, подбирая слова. Потянул время еще немного – Итка даже забеспокоилась. Наконец решился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.