Сергей Калинин
Последний выключает свет

Глава 1. Гурвиц

Из подъезда вышел мужчина, огляделся и чуть пошаркивая двинулся в дальний угол двора. Когда-то модные итальянские туфли, растоптанные, местами разошедшиеся по швам, потертый, видавший виды спортивный костюм. Синий цвет давно полинял, став каким-то бледно-голубым, белые полосы пожелтели, а на локтях ткань уже просвечивала. Впрочем, его это давно не смущало. Новые вещи он почти не покупал, к старым относился все бережнее, стараясь экономить. Порой с некоторым смущением и даже стыдом отмечал, что стал слишком мелочным, но списывал новые качества на возраст и на то, что ничего ему уже и не надо. Вот сыну помочь – это да, это нужно. «Мне уже ни к чему, а молодым везде у нас дорога», – подумал про себя, оправдываясь в который раз и понимая, что самовнушение особо не помогает. Он становится жадным, и ничего с собой сделать не может, и жаль уходящих лет, когда было завтра, когда была та беспечность, с которой попрощался, как казалось, навсегда. Выбросил мусор, присел к столу в беседке, оглянулся. «Сейчас подтянутся», – тихонько прошептал и достал из кармана коробку с домино.

Конец июля, тихий дворик, окруженный старыми серыми пятиэтажками, – типичный район. Последнее время его все больше обуревали сомнения, а встретится ли он завтра с коллегами по «забитию козла». Жизнь пронеслась, подкатывая к закату. В прошлом остались загулы, стремления, кандидатская, кафедра… Нет, он еще преподавал. Иногда ловил насмешливые взгляды студентов, иронизирующих над «ностальгическими забвениями», как окрестил какой-то острослов его экскурсы в прошлое. Прошлое. Вся жизнь состояла из прошлого. Она превратилась в цепь воспоминаний: чаще грустных, иногда стыдных, но никогда не было смешных.

Гурвиц Михаил Моисеевич на днях отпраздновал шестьдесят пять. Впрочем, «отпраздновал» сказано уж очень громко. Купил кусочек любимой когда-то сырокопченой колбасы, да достал из шкафа початую бутылку коньяка. Налил рюмку, о чем-то задумался, пожелал себе здоровья, улыбнулся наивности. Колбаса давно была не той, и каждый раз он надеялся, что вспомнит вкус из прошлого (опять это прошлое, оно все чаще напоминало о себе). Но осталось лишь разочарование и жалость за то, что деньги потрачены зря. Все было не то и не так. Да и здоровье оставляло желать лучшего: давление нет-нет да и прыгало, суставы побаливали, в боку что-то начало покалывать, и мелькнула мысль, что здесь врачи будут бессильны, а потому и идти не стоит. «И вес уже лишний появился, и уже по лестнице не взбежать на четвертый этаж, и осталось домино по вечерам, да любимые книги – вот и все радости жизни», – он перевернул костяшки домино и неторопливо их перемешал.

Сын Денис уехал в Германию, уже давно и приезжал редко. Звонил, не забывал, ну, и то хорошо. «Он – нет. Он не поедет никуда. Кому там он нужен? – последнее время появилась привычка говорить о себе в третьем лице. – Вот здесь-то хорошо. Дворик знакомый, соседи хорошие, центр опять-таки. До метро десять минут ходу. Нет. Здесь у нас тихо. Здесь и помирать буду».

– Что? Опять помирать собрался? – голос соседа, Семена, вырвал из тяжких дум.

– А ты все знаешь? – признаваться в собственной слабости не хотелось.

– А чего не знать? Мы уже все одной ногой там. О чем еще думать? Где наши? – Семен покрутил головой. – Иван! – он громко крикнул, и эхо разнесло голос по двору.

– Чего орешь? – с балкона тут же отозвалась баба Валя. – Люди отдыхают, а ты тут горлопанишь.

– Как же без тебя, – Семен ответил уже потише, предпочитая не ввязываться в перепалку.

Через пару минут прихромал Иван, а следом и Коля, бородатый, солидный, с неразлучной папиросой и газетой под мышкой. Квартет товарищей по несчастью, как окрестили они однажды себя, был в сборе. Скоро подтянутся и зрители. Все, как в приличном обществе, так что вечер обещал быть насыщенным.

Игра увлекла. С шутками-прибаутками, под возгласы собравшихся поглазеть, с нешуточным азартом и настоящими эмоциями – как здесь спокойствие сохранять?

– Давай Моисеевич, забивай, – Семен, с которым они играли в паре, сбросил последний камень и теперь с надеждой смотрел на партнера, который должен был поставить точку.

– А вот и считаемся теперь, – он с наслаждением ляпнул костяшкой домино о стол и потер руки.

– Фарт вам сегодня, – Коля уткнулся в газету, всем видом показывая, что интерес к игре потерял. – Вот точно вам говорю, нет никакого вируса. Придумали тоже – ковид. Тьфу. Брехня все.

– Я читал, что наши прививки от туберкулеза и оспы помогают, – Иван тут же включился в обсуждение насущных проблем. – Потому они там и мрут в Европе, что развалили медицину. А мы сохранили все. Так что не страшно нам ничего.

– Да с ума сходят, – Семен поддержал товарищей. – Вот же что надо? Живем хорошо, пенсия вовремя, в магазинах завались всего. Хлеб доедать перестали. – Он грозно потряс пальцев куда-то в космос. – Свободу им подавай. А что они делать будут со свободой этой? А? – Он грозно обвел взглядом присутствующих.

Гурвиц знал, что будет дальше. Так заканчивался каждый вечер, и он заставлял себя молчать, кивая, соглашаясь и не ввязываясь в спор. Когда-то они в пух и прах ругались с сыном, который на дух не переносил власть. Он как мог отстаивал президента, приводил, как казалось, самые веские доводы, но не убедил и не удержал. Молодость глупая и бесстрашная. Уехал в Германию. Сказал, что не будут жить в концлагере среди рабов и подхалимов. «Подхалимов… Ведь явно на меня намекал. Да не подхалим я! – хотелось найти хоть какое-то оправдание. – Или…».

Не было ответов. Не хотелось унижаться, не хотелось приспосабливаться, а ведь приходилось. «А кому не приходилось? А жить как? А работать как? А семью кормить как? Да если бы я все говорил, что думаю, выперли бы нахрен из университета», – внутри закипала обида, но, скорее на себя, на жизнь, на то, что один остался. И жена умерла рано, едва за шестьдесят перевалило, и не осталось ничего, кроме этого домино по вечерам, да кактуса дома. Единственный цветок выжил.

– Моисееич, – Семен хлопнул по столу, – что молчишь? Аль и ты супротив батьки нашего?

– Все они одинаковые, – он привычно ушел от ответа. «Пошли они к черту. Только скажи за кого, тут же как коршуны налетят. Испоганят весь вечер».

Наверное, еврейская кровь уберегала от ничего не значащих конфликтов, да и признаваться самому себе, что сын был прав и понял все раньше, чем он, совсем не хотелось. Не было во дворе прежнего единодушия. Раньше горой за президента стояли. Если кто смел против выступить дружно на место ставили, показывая, у кого тут большинство. Но сейчас не те времена. Слишком многое изменилось. И Иван переметнулся на другую сторону, и Коля уже не бросался, засучив рукава, на оппозицию. Один Семен из последних сил, срывая голос, отстаивал идеи, набившие оскомину и веющие плесенью двадцатилетнего застоя. А молодежь, если и становилась свидетелем их споров, лишь посмеивалась, намекая на старость и покрытую мхом память.

– Вон, идет наш защитник, – Коля кивнул в сторону молодого парня, который шел, покачиваясь, широко расставив руки и свирепо поглядывая вокруг.

Антона, во дворе его всегда звали Тоха, знали во всей округе и побаивались. Еще лет пять назад мальчонка бегал. Правда, шустрый был шибко всегда. И приводы в милицию бывали, и школу прогуливал, еле девять классов закончил, и в драках всегда первым был – слава не самая лучшая, и уважения не сказать, что сыскал, а вот страх внушил. «Пятеро по лавкам, как мне за всеми усмотреть? – мама Антона, Галина Кузьминична, не упускала случая намекнуть на себя, многодетную, заслуженную и потому государству нужную. – Президент сказал, что после четвертого все его дети. Вот пусть и воспитывает». Понятно, что президент воспитанием заниматься и не планировал, но в армию Антона забрали, где оценили те способности, которые раньше всех отпугивали. Ничего он не умел, образование девять классов, зато силы бог дал с избытком – в общем, по контракту в ОМОНе остался Антон с радостью и полнейшей убежденностью, что жизнь удалась.  Сначала получил в общежитии койку, а через год, когда женился, выделили комнату. Подъемные опять-таки приличные дали, на очередь на квартиру поставили – что еще надо? А что пил – так работа такая. Нервная.

Последнее время домой Антон захаживал нечасто, да и то, когда его, пьяного, выгоняла жена. «Милые бранятся, только тешатся, – любила поговаривать его мамаша, не обращая внимания на загулы сына. – Мужики все пьют и бьют.  А что?! Так все живут», – она не упускала случая упрекнуть невестку за то, что не принимает она выходки любимого сынка.

Впрочем, жизнь соседей Михаила Моисеевича волновала мало. Точнее, он делал вид, что безразличен к тому, что происходит у соседей, и, наверное, скрывать отношение к происходящим вокруг событиям чаще всего получалось. И все же, за столько лет не знать тех, кто вырос на его глазах, было невозможно, а за маской некоторого безразличия скрывалась горечь за то, что уж слишком быстро проносились годы. Выросли соседские дети, постарели друзья, да и он сам уже на пенсии. Благо успел до повышения возраста.

Коротко попрощался, почувствовав, что накал политических страстей в беседке выходит на уровень повышенных эмоций и переход на личности уже не за горами. Дома  поставил чайник, заварил большую чашку, стараясь не пересыпать заварки. Пакетики не любил. От них веяло химией, и не было ощущения, что чай настоящий. Когда-то любил заваривать покрепче, но спал последнее время неважно, а потому начинал подумывать о теплом молоке перед сном, как советовал какой-то специалист по телевизору. Впрочем, кто их там разберет этих советчиков, – много их стало, а верить некому. Батон, масло, по возможности тонким слоем, кусочек докторской. Чуть подумал и отрезал еще один, понимая, что чувство голода все равно останется. К старости и запросы поменьше становятся, и нет смысла уже переживать о здоровой пище, долгих годах, холестерине и прочей ерунде. «Да, экономный я. И сыну надо помочь. Хотя как помогу? Ему там мои копейки помогут, как лысому расческа. У всех проблемы, так все живут», – думал про себя, окинув взглядом скудный ужин с этим противным чувством неприятия себя: мелочного старика-пенсионера, которым так боялся стать, и которым все же стал.  Наверное, он был несколько старомоден: всегда в галстуке, всегда вежлив, умеющий держать себя в руках. Никто не мог сказать, когда он последний раз повышал голос, никто не видел его в гневе и уж тем более ругающимся матом. Его считали образцом старого интеллигента, приторного в показном спокойствии: избегающего конфликтов и никогда не оспаривающего указания руководства, какими бы глупыми они не казались.

«Сейчас тихонько нужно. Пенсионеров первых погонят, – он стоял у окна, отпивая чай мелкими глотками и тщательно пережевывая бутерброд. – И раньше бардак был, а сейчас и подавно. Стучат, сдают, подставляют, хорошо хоть работать некому. Нужно как-то пару годиков еще продержаться. Бог даст, продержусь», – мысли постоянно вращались вокруг работы.

Вид из окна был знаком, как книга, зачитанная до дыр. Он нередко застывал на этом месте, собираясь с мыслями, иногда ужиная вот так, стоя, и даже отдыхал он здесь, у окна. Когда-то здесь любила дежурить его жена Нина.  Она выглядывала, кто и когда возвращается, с кем гуляет, а он иногда пристраивался рядом, посмеивался над ее едкими комментариями, но думал о своем. Он так и не мог понять, откуда в нем эта черта делать то, что от него ждут: смеяться, когда не смешно, кивать, когда соглашаться не хотелось, грустить, когда было совершенно не грустно. Может, потому что это было неважно. Всегда была часть жизни, которая принадлежала только ему – математика. Он любил ее самозабвенно: уравнения вызывали трепет, биографии знаменитых в прошлом и настоящем коллег он знал на память, до малейших деталей, которые, может быть, они и сами о себе не помнили. Наверное, даже Нину он так не любил, и она это знала, ревновала, ругалась, но, в конце концов, смирилась. Или просто стало все равно.

Не тот он теперь. Совсем не тот. И задор угас, и вот, в домино повадился играть. Мечта решить одну из задач столетия так и осталась мечтой, но интерес еще остался. Как всегда перед сном он открыл свои конспекты и последние журналы, которые брал в библиотеке. Зачем ему это? Он не знал ответ, но этот уклад сложился годами, и не было ни сил, ни возможности нарушить ритм, который вошел в него, накрыв сетью выдуманной занятости и смысла.

«Не получается, – через час Михаил Моисеевич оторвался от конспекта. – Не мое. Надо бросать. Молодым не решил, а сейчас и подавно. Увы, мечты не всегда сбываются», – он устало встал, почистил зубы, надел пижаму и лег. Очередной день подошел к концу, и еще одна страница жизни осталась полупустой.

Как бывало нередко, интернет он вечером включить забыл, и потому лишь утром заметил, что сын звонил три раза. Эх, раньше… Раньше он газеты любил, подписок бывало столько оформлял, что жена за голову хваталась: «Ты когда читать все будешь?». Оно и сейчас можно было купить, но в интернете все бесплатно, хоть и новости какие-то одинаковые, да и слишком уж предсказуемые: кругом враги, и мы, одни в этом мире за добро и справедливость. Из года в год борьба со злом, и никак не победить. Вот и сегодня, если бы не открыл ноутбук, так и не заметил бы, что в скайпе звонки пропущенные. «Странно, – Михаил Моисеевич с легким беспокойством пробежал глазами по времени вызовов. – Три раза за вечер набирал. Вряд ли так уж поболтать хотел. Может, случилось что?». Коротко написал что-то похожее на извинения за невнимательность, хотя и понимал, что оправдываться глупо и не обязан он караулить эти редкие моменты, когда сын изъявил желание поговорить. Сам он набирал редко, боясь оказаться не вовремя.

– Пап, привет. А я вчера никак к тебе не достучался, – Денис перезвонил почти тут же.

– Здравствуй. Да заработался вчера, – говорили без видео, и Гурвиц с укором всматривался в жуткого ящера, которого сын поставил на аватарку. Хотелось увидеть его самого, может, тогда и стали бы чуть ближе. Впрочем, Денис всегда спешил, куда-то бежал, и времени никогда у него не было.

– Как ты? Как здоровье?

– Нормально, – дежурные вопросы, такой же дежурный ответ, и, словно испугавшись, что разговор может на этом закончиться поспешил добавить. – Хорошо все. И погода отличная, и лето хорошее в этом году. Вот выборы в воскресенье. Так что весело тут у нас. Ты как?

– Да…, – Денис как-то замялся, и показалось, что сейчас он остановился, и что этот разговор важнее всех его дел. – Есть тут у меня некоторые проблемы. Точнее, не проблемы, вариант невероятно шикарный, но вот не знаю, как выкрутиться.

– Проблемы и вариант – это две большие разницы, – ему хотелось добавить, что так говорят в Одессе, но сам Михаил Моисеевич в Одессе никогда не был, а потому косить под острого на язык еврея не стал.

– Ты всегда умел чувствовать ситуацию, – Денис всегда начинал язвить, когда попадал в неловкое положение.

– Да понимаю, – Гурвиц знал, что сыну нужны деньги и мысленно подсчитывал, что там у него осталось. – Сколько там тебе не хватает?

– Пап, много. Я хотел момент один оговорить. Слушай, – Денис заговорил чуть быстрее, словно сейчас набрался смелости и решил выпалить сразу все. – Квартира в центре, хорошая. Ты один. Тем более у нас домик в деревне есть. А ты почти на пенсии. Давай продадим. Что нужно на ремонт, может, оставишь. Я понимаю, что там уже обветшало все. Но ведь мы любили там отдыхать. И место отличное, воздух. Ты же всегда говорил, что тебе нравится там.

Михаил Моисеевич растерянно сидел в кресле, уставившись в одну точку и осмысливая слова сына. Продать квартиру и уехать в деревню, откуда он сам родом, где остался дом родителей, где последний раз был почти год назад, когда ездил на кладбище. А сам? Бросить работу? А жить как? На пенсию? Так ведь…

– Ты серьезно? Все так плохо? И подождать никак? – хотелось добавить, что ему, быть может, уже и не так много осталось.

– Что ждать? Я уже не вернусь. Здесь останусь. Нужно о будущем думать.

– О будущем. Да, – Гурвиц опустил голову, осмысливая происходящее.

Отказывать не хотелось: «Сын ведь. Нужно помочь, но как? А может, снять квартиру. Лучше комнату. Может, даже с кем поговорить, из знакомых, вдруг приютят. А что, кому денежка лишняя помешает. Но в деревню! Нет. Как он там будет? Да там и дом уже развалился», – он мысленно перебирал варианты. Пауза затягивалась, и он поспешил добавить, стараясь держаться пободрее:

– Быстро не получится. Мне чуть времени нужно. Я ведь работаю еще. Не бросать же.

– Пап, да что ты за те копейки держишься. Где что, я помогу. Бросай. В общем, я тут уже спешу. Ты думай, а мы на днях созвонимся и придумаем что-нибудь.

Разговор смялся и закончился, словно на полуслове, оставив странное ощущение легкой боли в груди. Гурвиц тяжело встал, прошел на кухню, включил чайник, но, подумав, выключил его. На душе что-то царапало, а мысли искали те слова, которые разбудили это беспокойство. «Где он, покой? Где тишина и счастье от пенсии, которое я ждал? – совсем не так представлялась ему жизнь после шестидесяти. – Конечно, они же молодые, думают, что мы уже все, мечемся между больницей и аптекой. Что жизнь прошла, и ничего не надо. Не надо? Или… Черт. Я что-то еще хотел. И пожить вроде время еще есть. Как раз пенсия да зарплата, так оно и веселее, и что-то впереди маячит. Не так, чтобы отчетливо, и не так, чтобы перспективы, но ведь жизнь-то продолжается. Продать квартиру? Как? Зачем? А ему каково? В чужой стране, один. Понятно, что нужно устроиться как-то. Понятно, что как папа помочь должен. Жил бы здесь, проще было бы. Все рядом, все знакомо. Могли бы и кредит на двоих платить, все ж таки потихоньку и построились. В деревню? Нет. Не мой вариант. Что я там делать буду? Надо как-то выкручиваться. Потом подумаю».

Михаил Моисеевич пытался гнать эти мысли, но они не отпускали. «А осадочек-то остался», – он с горечью прошептал, глянув на свою физиономию в зеркало, и ухмыльнулся. Чуть позже, с некоторым разочарованием, признался себе, что расстроен не самим фактом продажи квартиры, а тем, что Денис не мог не знать, как сложно ему решиться на такой шаг. Знал, но не остановился. «Мог бы пожалеть старика. Мог бы, но не стал. Ладно. Может, я и сам такой был. «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели», – на ум пришли слова старой песни Высоцкого. – Потом подумаю. Такой вопрос с бухты-барахты не решить. Думаю, время у меня есть».

Но как ни пытался он отогнать эти размышления о прошедшем разговоре, ничего не получалось, а в глубине души потихоньку росло чувство вины. Вины за то, что слишком многое он в жизни не смог. Мечтал, что-то делал, но не смог. А родительский долг? Или он не так велик? Он боялся признаться себе в том, что придумать ничего не сможет, и сделать не сможет уже ничего. И будет тянуть резину, оттягивая момент, когда нужно будет сказать нет, потому что идти некуда. Он так делал всегда. Делал вид, что увлечен предметом, что его жизнь посвящена науке, что он рожден быть преподавателем, и его миссия – нести знания. Может, потому и не решил задачу, что не верил в решение. Сам процесс нравился. Кто-то кроссворды любит, кто-то футбол, а он вот решал задачу столетия. Ну, не решил. С кем не бывает? Признаться, футбол тоже любил, и на стадион захаживал, хотя, уже лет двадцать как за «Барселону» болел, но и за своих переживал. Правда, их больше жалеть приходилось, ну, да ладно. «Не день, а черт-те что», –  хотелось встряхнуться и вернуться в привычный ритм вялотекущих дней, но настроение теперь было испорчено окончательно, и он достал томик Чехова, надеясь  с героями, близкими, понятными и такими же неприметными, как он сам, найти успокоение и забытье.

Недели пролетали, не оставляя ни эмоций, ни воспоминаний. Единственное событие первой недели августа – выборы президента. По сути все кандидаты уже сидели, и было бы даже смешно идти на участок, но вдруг объявился нежданчик, выражаясь сленгом его студентов. Теперь стало делом принципа отдать свой голос за того единственного, которого как-то проморгали, но факт оставался фактом: был тот, кто прошел вне плановой заявки, а значит, вечер переставал быть томным.  Поговаривали, что все, кто за этого оппозиционного кандидата, должны белое что-то надеть, чтобы видать своих было. День выдался жаркий, но, следуя старому принципу не выделяться, Михаил Семенович достал голубую рубашку. «Это еще хорошо, что не учебный год. Уже б досрочно проголосовали, как обычно. А внимание сейчас ни к чему привлекать, неспокойно. Все равно шансов нет, а там кто его знает, как оно сложится», – он подавил желание надеть приготовленную с вечера белую тенниску. И это тоже было частью его самого. Вечное желание сделать, как хочется и, наконец, бросить вызов самому себе уступало врожденной осторожности. Наверное, это был обычный страх, но он находил выражения корректнее, боясь признаться даже самому себе, что «встать и выйти из ряда вон», – совсем не его принцип, хотя, ведь было же время, когда …  Да нет. Даже протест у него был аккуратный, расчетливый и с оглядкой на тех, кто рядом. Нине-то мог все высказать, но она, женщина умная, все понимала, молчала, улыбалась, а всерьез его не воспринимала. Ботаник, он и Африке ботаник, и в старости. «Горбатого могила исправит», – пробурчал себе под нос, взял паспорт и уже подошел к двери, когда вдруг оживший в памяти разговор с сыном заставил разозлиться. Вернувшись, с некоторой поспешностью, чтобы не передумать, надел тенниску и стремительно, как только мог, выскочил из подъезда.

– Моиссеч, ты что? Тоже с этими? Перемен захотел? – у скамейки стоял нахмурившийся Семен. – Все в белом чешете, оппозиционеры хреновы. Евреев тоже в войну помечали. – Вспомнив, что Гурвиц и сам из евреев, поспешил добавить чуть миролюбивее. – Оно вот тебе надо? Хорошо же живем.

– Жарко на улице. Что было под рукой, то и надел, – Михаил Моисеевич отмахнулся и ускорил шаг, уже жалея, что его раскусили уже возле подъезда.

– Ну-ну, – Семен махнул рукой. – Много вас тут таких, умников. Я с утра караулю. Посмотрю, что вы петь будете, когда жрать нечего будет. Попомните еще.

Последние слова донеслись уже в спину, Гурвиц не стал ввязываться в этот нелепый разговор. В целом, поводов переживать особых и не было. Уже даже в университете мало кто скрывал взгляды, хотя, особо и не бравировал показным пренебрежением к власти. Правила игры никто не менял и оказаться в числе неблагонадежных побаивались.

На подходе к школе успокоился. День был действительно жарким, и в белом были почти все, так что все волнения оказались напрасными. Пришлось даже постоять в очереди, что вообще показалось невероятным. Вспомнились времена, когда они ходили с Ниной. Непременно захаживали в буфет, где на выборы всегда можно было прикупиться деликатесами, а порой и посидеть в хорошей компании. «Эх, скудненько сейчас стало. И нет уже того, да и не хочется», – Гурвиц быстро поставил галочку, сложил листик, как советовали на одном из сайтов, но фотографировать не стал. «К черту. Пусть молодежь тешится», – бросил бюллетень в урну, под пристальным взглядом какого-то угрюмого мужика и поспешил к выходу. Все, что успел заметить, это радостное возбуждение входящих и удивительно много так же сложенных листиков в стеклянной урне, забитой к одиннадцати часам почти наполовину. «Что-то будет», – Гурвиц пророчески оценил настрой противоборствующих сторон и тяжело вздохнул. Ничего хорошего ближайшее будущее не предвещало.

Ни такого цинизма, ни такой жестокости, ни такого ужаса он не мог себе даже представить. И уж тем более даже не мог подумать, что жить с этим придется не один день, не два и даже не неделю. Сначала просто поглощал новости, чувствуя к концу дня опустошение и боль. Перестал выходить во двор, забросил домино, и даже математика, то, что всегда позволяло отвлечься и забыться, ушла на второй план. Он смотрел в окно, особенно по вечерам, когда демонстранты прятались по дворам, а крепкие парни с закрытыми лицами метались, словно злые тени, выискивая и тех, кто прятался, и тех, кто пытался помочь, открывая двери подъездов. Он выходил лишь по утрам в магазин, стараясь нигде не задерживаться и не вступать в разговоры. Вдруг стало страшно. Страшно, как никогда.

Никогда он не ждал окончания отпуска с таким нетерпением. Уже не было сил открывать новости, и не отпускало ощущение безысходности. Казалось, что время остановилось, а будущего, которого, скорее всего, и так осталось немного, нет, и уже не будет. Работа должна была спасти, нужно было встрепенуться, вернуться в привычный ритм, и тогда обязательно станет спокойнее.

Тщательно отутюженные брюки, стрелки, которыми «можно порезаться». Он любил этот процесс. Все должно быть идеально. Не зря же его считают примером настоящей интеллигенции. Гурвиц всегда гордился этим ощущением причастности к кругу избранных. Жаль только, что последнее время начал падать авторитет преподавательского состава, а вот раньше… Снова раньше. Он отогнал эти мысли о прошлом, которые приходили слишком часто. «Старею. Увы, время безжалостно. Главное, не скатиться в этот маразм полностью, а то будут смеяться. Бодрее, добавим улыбочку, седина идет, все прекрасно, – он смахнул невидимую пылинку, поправил галстук, улыбнулся зеркалу, кивнул ему же, словно репетируя предстоящее приветствия с коллегами. – Пора. Нас ждут  великие дела».

В эту последнюю неделю лета обычно решались общие вопросы.  Переэкзаменовки неудачников, дотянувших до последнего шанса, а также назначения, утверждения, новые правила, которые подчеркивали, что мы идем в ногу со временем, а, на самом деле, обеспечивали прикрытие задниц тех руководителей, которые пострадали в прошлом году и теперь спешно готовили план спасения на будущие периоды. Нужно было любой ценой спихнуть с себя ответственность, заранее определить круг виноватых, и тогда, бог даст, протянуть год более-менее спокойно. Вот только, похоже, этот год принес новые веяния, подготовиться к которым не могли, да и не знали как.

Началось с того, что кто-то из молодых преподавателей уже успел отличиться и попал на пятнадцать суток за ярко выраженное несогласие с политикой действующей власти. Понятно, что в душе этих смельчаков жалел и поддерживал почти весь преподавательский состав, но выражать свое одобрение вслух побаивались, оценивая ситуацию и круг тех, кто готов выступить открыто. Гурвиц спрятал переживания поглубже и ушел на кафедру, избегая обсуждений и встреч с коллегами. Впрочем, скрыться оказалось непросто, и атмосфера потихоньку накалялась. Уже побежали составлять ходатайства об освобождении, коллективное обращение к ректору и в само министерство образования. Прикинувшись приболевшим, Гурвиц тихонько ушел домой.  «И так плохо, и так неладно, – он не мог ни подписать петицию, ни отказать, а потому нашел единственный разумный, по его мнению, выход. – А там за недельку «или ишак сдохнет, или падишах»».

Утром позвонил на кафедру, отпросился до первого сентября и с легким чувством стыда за собственную слабость уткнулся в старый журнал, пытаясь найти что-то новое в давно забытом старом.

С годами время летит быстрее, и даже нудные бестолковые дни мелькают, как пейзажи за окном скорого поезда. За неделю Гурвиц лишь дважды, в утренние часы, выбирался в магазин, предпочитая ни с кем не общаться. Похоже, политические события увлекли всех, а потому о нем забыли совершенно, что было очень кстати. «Чтобы не случилось, продолжаем клеить гербарий», – однажды прицепившаяся фраза спасала уже не раз, и в эти дни он также просиживал над журналами, углубившись в расчеты.

«Ни-че-го у нас не вырисовывается, – Михаил Моисеевич подвел итог проделанной работы, и встал из-за стола, когда стрелка часов перевалила за двенадцать ночи. – Не жили богато, нечего и начинать», – снова уколол себя каким-то давно забытым штампом.

Очень хотелось быть полноценным, быть в тонусе, не впасть в старческую депрессию и продлить жизнь, но умом понимал, что сейчас шансы меньше, чем были даже пять лет назад. А может, это и есть то самое «горе от ума», когда знаний слишком много, а применять их уже некуда. Впрочем, завтра в университет, а значит, хандра уйдет. «Как ни крути, а работать здорово. Иначе загнусь», – убежденность в необходимости жить, не изменяя традициям, основывалась на вере в то, что это единственный способ продлить существование. Он придумал свой мир, верил в свои приметы и много лет назад бросил курить, твердо пообещав самому себе: «Начну. Обязательно будет утренний кофе с сигареткой, и подымлю вечерком, глядя на звездное небо, но потом. Когда уже все равно будет. Ну, когда о здоровье переживать уже будет поздно». Момент, когда будет «все равно» никак не наступал, что, в общем, его не огорчало.

– Михаил, ты многое пропускаешь, – старый друг Леонид Францевич Вайтовский, встретил Гурвица, пропустив слова приветствия. – Наше сонное царство встревожено и теперь напоминает развороченный улей. Но на главное мероприятие недели ты успел, – Вайтовский всем видом демонстрировал загадочность. – Сегодня ректор собирает всех в актовом зале. У нас ЧП. Наша молодая поросль отхватила сутки и логично, что их должны были уволить. Но! – Он поднял вверх большой палец. – Наш коллектив, никогда не демонстрирующий особой сплоченности, вдруг выступил в поддержку юных революционеров. И сейчас вопрос лишь в том, ограничатся ли увольнением только залетной парочки, или придется добавить к ним и тех, кто особо ратует за справедливость. Кстати! А ты вообще за кого?

– Я за Советский союз и Брежнева, – Гурвиц постарался скрыть разочарование. Попытка избежать решений, сбора подписей, характеристик и взятия на поруки провалилась. Теперь обязательно найдется кто-то, кто начнет ссылаться на историю университета, на самых старых носителей традиций, взывать к совести и упрекать в трусости. А Вайтовский, прохвост и интриган, будет подначивать, посмеиваться, а сам, как обычно, спрыгнет в последний момент. И вот скажи, у него всегда будет железная аргументация, оправдывающая все его существование. «Может, я еще не очень здоров, и есть шанс свалить?», – Гурвиц глянул в окно, но дверь распахнулась и в кабинет ворвался заведующий кафедрой Леоненко Виктор Тимофеевич:

– Чего сидим? Бегом в актовый зал. Ректор рвет и мечет.

Это было то мероприятие, которое оставляет чувство стыда за то, к чему ты не имеешь никакого отношения. Как таковой речи не было. Две минуты на перечисление фамилий, объявление об их увольнении и предупреждение, что так будет с каждым, кто посмеет открыть рот шире положенного и сказать не то, что от него ждут. По рядам пробежало легкое возмущение. Ухмыляясь, явно бравируя независимостью и решительностью, вышел Яковенко. Его Гурвиц знал не особо. Лицо знакомое, но кафедра не его, да и молодой.

– Молчать – это уже преступление. Я вернусь. Посмотрим, – Яковенко резко бросал слова, обращаясь то к ректору, то к аудитории.

Продолжил говорить. Истерично, иногда не очень разборчиво, переходя на личности и, Гурвиц даже опустил глаза, не очень красиво. «Не так нужно уходить. И момент подходящий, а речь не очень», – стало жаль, что из всего арсенала доводов несправедливости решения об увольнении выбраны не самые убедительные. «Интересно, а я бы что сказал?», – но и у самого ничего умного не рождалось. Впрочем, Яковенко уже был уволен, и мог позволить все, что считал нужным.

– Так нельзя, – голос из зала прозвучал не очень смело, и в первый момент было не очень понятно, кому именно принадлежали слова.

– Кто-то еще хочет за ними? – ректор, по всему, получил карт-бланш на увольнение неугодных и сейчас имел шанс почистить ряды.

– Каждый человек имеет право выражать свое мнение, и увольнять за это в демократической стране непозволительно, – Хомутовский, профессор, милейший, добрейший человек, автор множества работ, встал. – Если единственный путь уважать себя – это сейчас уйти, значит, я тоже на выход.

Он стоял, улыбаясь: маленький, часто незаметный, скромный и невероятно талантливый. Гурвиц смотрел на коллегу, словно увидел его впервые. Он точно знал, что у Аркадия Яковлевича жена давно не работает  по состоянию здоровья, знал, что самому Хомутовскому до пенсии два года, знал, что ему самому в разы легче, и именно потому стало еще стыднее. Он знал слишком много, потому что знакомы они были, наверное, вечность. И ходили друг к другу в гости, и засиживались до полуночи на кафедре, и, наверное, они были друзьями, если в этом мире у него вообще были друзья. И еще он знал, что Хомутовский талантливее его, умнее, и всегда немножко ему завидовал. Они не были конкурентами, хотя и работали бок о бок лет двадцать.

– Аркадий Яковлевич, – ректор кашлянул, – давайте потом обсудим.

– А что скрывать? Вопрос несложный. Проблема не в том, кто и что думает. Проблема в том, как много тех, кто не боится. Вы, Петр Тимофеевич, ведь отлично знаете общее настроение и знаете, что говорят по углам. Я всего лишь выразил общее мнение, – Хомутовский развел руками, словно подчеркивая абсурдность этого диалога.

– Балагана здесь не будет. Или уходите, или садитесь и не…, – ректор хотел что-то сказать, но видимо слова были не для такой большой  аудитории, а потому промолчал, оборвавшись на полуслове.

– Как детям в глаза смотреть будем? – Хомутовский вдруг взглянул жестко, и стало понятно, что это не блажь неисправимого романтика. – Вы понимаете, что сейчас решается судьба страны? Вы понимаете, что тот выбор, который мы делаем – это наше будущее?

– Надеетесь, что свалите меня? – ректор бросил зло, словно ожидая вопрос. – Не дождетесь.

– Не мы свалим, так сами себя сожрете, – Хомутовский направился к двери. – Я уволен? – Он вдруг остановился.

– Удивительная догадливость, – ректор уже не смотрел в сторону преподавателя.

– Тогда и я, пожалуй, пойду, – Гурвицу показалось, что это не его голос, и не он сейчас встал с места, направляясь за старым другом.

Они шли к выходу в полной тишине, и звук шагов казался слишком громким. Не оборачиваясь, затаив дыхание и не веря в происходящее, Гурвиц чувствовал плечо товарища, и казалось, что это всего лишь студенческий капустник, который вот-вот завершится громом смеха. Но громким выстрелом захлопнулась дверь за их спинами, и только на коридоре они взглянули друг на друга недоуменно и, словно только сегодня узнали, кто же они есть.

– Ты как? – Хомутовский, казалось, держался на остатках адреналина.

– А ты?

– Я жену похоронил, дочка замуж за немца вышла, уехала. Мне уже все равно. Ты чего?

– А я думал, ты что-то знаешь и боялся, что без меня в новом мире будет скучно, – Гурвиц вдруг понял, что все решилось само по себе. – Да не знаю, чего встал. Сам в шоке.

Они прошли на кафедру. Осталось собрать вещи.

– Эх, Миша, вот и прошла жизнь. Что делать сейчас? – Хомутовский обернулся.

– Я вообще-то думал, что у тебя план есть? – Гурвиц не переставал удивляться. – Ты никогда не был человеком, который сначала делает, потом разбирается.

– Все бывает впервые.

– Когда похороны были? – вдруг в голову пришла мысль, что о смерти Зои он ничего и не знал.

– Три дня как.

– Я на больничном был, – Гурвиц понимал всю глупость оправданий, но не удержался. – Чего не позвонил?

– Не знаю. Не до того было. Да и какая разница.

– Понятно. Пошли? – Гурвиц осмотрелся.

Они собрали нехитрые вещи, которые оставлять не имело смысла. Собственно, сам набор личных вещей состоял из чашки, пачки чая и пары книг, которые было жалко выбросить.

– Нас по статье или заявление писать придется еще? – Хомутовский оглянулся, и задумчиво замер у окна.

– Не знаю. Потом скажет кто-нибудь. Давай быстрее свалим. Сам понимаешь, наш козел решений не меняет, и прощения просить не придется, – хотелось сбежать, пока не вернутся остальные, и они вышли на коридор.

Фамилии тех, кто был отчислен ранее, уже разлетелись по институту, и они внезапно стали героями. Еще бы, люди пострадали за свободу, первыми вышли на амбразуры и теперь под аплодисменты и одобрительные возгласы студентов пожинали внезапную славу, еще не понимая, что делать и как жить дальше. Гурвиц и Хомутовский, словно две тени проскользнули мимо разгоряченной молодежи, обескураженные и опустошенные.

– Совесть, конечно, чище стала, – Хомутовский нарушил молчание, когда они вышли на улицу, – но на душе мрак. Давненько так тошно не было.

– В наш? – Гурвиц кивнул в сторону бара, куда иногда они захаживали.

– Пошли. Теперь можно.

Солнечный, сентябрьский день. Двое интеллигентного вида мужчин в возрасте неторопливо вошли в небольшое кафе, спрятанное во дворах. Сюда редко забредали случайные прохожие, но в университете об этом заведении знали все. Здесь собирались студенты, прогуливающие пары, сюда заходили вечерком преподаватели, пропустить рюмочку другую после работы, здесь праздновали дни рождения и отмечали корпоративы.

– Бог мой, сколько лет, – Хомутовский обвел взглядом полупустой зал. – Помнишь, как диссертацию мою замачивали здесь?

– Ты про «сколько лет» что имел ввиду? – Гурвиц пробежал глазами по меню. – Что мы старые, или что давно сюда не заходили?

– И то, и другое. Возьмем водки?

– Не рано?

– Какая разница?

– Ты прав. Сегодня никакой. И даже без разницы, если нас увидят студенты, – Гурвиц вдруг подумал, что все страхи, которые столько лет в нем жили, вдруг перестали иметь значение. – Слушай, тебе не кажется, что решив одну проблему, нам придется решать другую. Причем, сложнее. Ты что делать думаешь?

– Не знаю пока. Может, репетиторством заняться. Или, во! – Хомутовский радостно воскликнул. – А давай студентам за деньги задачи решать.

– Отличная идея, – Гурвиц оторопело смотрел на внезапно ожившего товарища. – Это прямо перелом в карьере.

– Давай, – Хомутовский поднял рюмку. – Не чокаясь. Сегодня мы поминаем и нашу жизнь.

– Похоже, да. Ощущение, что сидим на собственных похоронах.

Они подняли рюмки и едва успели выпить, когда в бар ввалилась группа молодых людей, вдруг замерших у двери.

– Михаил Моисеевич!

– Аркадий Яковлевич!

– Вы лучшие!

– Мы победим!

– Вы еще вернетесь!

– Мы гордимся вами!

– Мы подписи собираем уже!

Со всех сторон неслись слова поддержки, восторги, вдруг раздались аплодисменты. В минуту они стали героями. Неожиданно даже для себя самого Гурвиц почувствовал, как навернулись слезы.

– Да бросьте, – Хомутовский вяло отмахивался, и было заметно, что он также расчувствовался.

Слава об их демарше уже облетела стены университета, и теперь именно они стали главной сенсацией дня.

Сколько раз в своей жизни Гурвиц задумывался, будет ли ему что вспомнить потом, в старости. Теперь, когда она пришла, неожиданно и неотвратимо, беспокоила иная мысль: не пора ли жалеть о том, что не смог и не успел. Порой закрадывалась тревога: «А не пролетело ли все мимо? Не напрасны ли усилия? Что же важное он пропустил?». И только сейчас вдруг показалось, что героем стать совсем не сложно. Один шаг навстречу страху. Жизнь в суете, в утренних тяжелых подъемах, в вечерних переживаниях – все позади. Вот он, свободный, счастливый и настоящий.  И ведь как хотелось быть именно таким: признанным, искупаться в овациях, насладиться внезапной, а на самом деле, заслуженной славой. Просто. Слишком просто и именно потому странно. А точнее, обидно. Оказалось, что это не требует особого умственного напряжения, не нужны знания, не нужен талант и работоспособность. Не нужно все то, чему завидовал, что хотел видеть в себе и так радовался, когда мог похвастаться максимальной отдачей и высоким коэффициентом полезного действия. Всего лишь смелость, всего лишь один из толпы, всего лишь там, где все промолчали. И ты из тех «кто встал и вышел из ряда вон», – как пел любимый много лет назад Витя Цой.

– Пойдем, – Хомутовский дернул его за рукав. – Не посидим здесь.

– Ну, вот, момент славы, а ты «пойдем», – Гурвиц возмущенно прошипел, когда они пятясь, извиняясь и выражая всю благодарность, на которую еще были способны, выбрались на улицу.

– Выпить не дадут, а сидеть, как два изваяния… Не. Не могу.

– В общем, ты прав. Выпить не дадут. А ведь настроение было, – Гурвиц пожалел брошенный графин. Переживать за пару бутербродов смысла не было, а водки, пожалуй, грамм сто пятьдесят еще осталось.

– Не со студентами же пить! – Хомутовский покачал головой. – Поехали ко мне.

– Не. Я домой. Знаешь, съезжу, пожалуй, в деревню. Гляну, что там.

– Жаль. Могли бы посидеть.

– Другой раз. Успеем, – в голове Гурвица созрел план и откладывать его в долгий ящик не хотелось.

– Наверное, успеем, – Хомутовский грустно вздохнул. – Или не успеем.

Через двадцать минут Гурвиц был на автовокзале, а еще сорок минут спустя катил в сторону тех краев, которые называются странным словом «Родина». Он успел забежать в магазин, купил сладости, бутылку вина, немного деликатесов – ночевать придется у двоюродного брата Виктора. Обратного автобуса уже не будет, да и звали его уже не раз. Пришла пора проведать родню.

За окном автобуса проплывали пейзажи, которые он видел сотни раз, и от которых не осталось и следа. Сколько лет? Сорок? Студентом, в переполненном маленьком ЛАЗе, он ехал домой. Тогда там был дом. Сейчас все не так. Комфортное кресло, заправки и кафе вдоль трассы, рекламные щиты и непрерывный поток авто.  Закрыл глаза. Хотелось увидеть прошлое. Хотелось вернуться туда. Дом. Мама у калитки, папа, вечно дымящий дешевой папиросой. Он был в семье младшим, и потому, наверное, ему повезло больше. Он и учился хорошо, и жалели его больше, и в город отправили только его. Старшие сестры так и остались в деревне, вышли замуж, вырастили детей и умерли. И родни много, а ведь один.

Час до районного центра, потом еще час ждал автобус до деревни, теперь уже маленький, старый и дребезжащий. Дорога стала хуже, и уже не встречались ни кафе, ни реклама. Попутчики поглядывали на него, не узнавая, оценивая, прикидывая, кем будет этот незнакомый, интеллигентного вида мужчина. Перешептывались, украдкой оборачиваясь. Понятно, он чужой. Странно, он стал чужим здесь. Вдруг захотелось откликнуться, сказать, что он сын того Моисея, которого знала вся округа, и не было лучше сапожного мастера. Впрочем, кто сейчас вспомнит?

«Вот дом Вольгачки, а это Пауликавы», – Гурвиц  рассматривал покосившиеся дома, в которых когда-то кипела жизнь. Теперь больше половины развалилось, а хозяева уехали. Покупателей и желающих переехать в эту глухомань еще поискать надо было. Сюда и не добраться, а если уж и занесла нелегкая, так счастье это весьма относительное: работы много, а развлечений днем с огнем не найти. Совсем уж хилые развалюхи ломали и закапывали по требованию сельсовета. Да и их дом давно бы снесли, если бы не Виктор, который засаживал огород, да приглядывал, чтобы не разобрали все то, что могло продаться или сгодиться в хозяйстве. Брат был мужиком хозяйственным, переживал, когда земля пустовала, вот и занял все участки, которые остались вокруг брошенных домов. Теперь он здесь считался человеком зажиточным: пять коров, трактор, свиней с десяток, овцы, куры – хозяйство большое. И это не считая земли, которой навскидку гектаров десять точно было. Признаться, здесь, в глуши, землю так не считали, как в городе. А незадачливый колхоз едва справлялся с со своими угодьями. Королев – это хозяин, говорили о нем в округе, завидуя и недолюбливая удачливого Виктора. «Кулак», – тихонько шептались между собой, когда его не было рядом. – «Нету на него советской власти». Но вслух говорить побаивались, слишком уж часто приходилось к нему за помощью обращаться.

На улице никого не было. Оно и понятно: днем работы много, и лишь к вечеру немногие жители, которые еще остались, устало выйдут за калитку, может, чуть поболтают с соседями, может, немного посидят на скамейке у дома. День прошел, забрав все силы. Гурвиц слишком хорошо помнил эту жизнь. Странно, но молодым хватало сил нестись в соседнюю деревню в клуб, гулять до полуночи, и выспаться хватало пары часов. Молодость… Он даже усмехнулся, представив себя на велосипеде или в сапогах, выгребающего хлев. «Нет уж. Жить здесь не мое. Да и чем заниматься? Завтра на кладбище к своим схожу, и домой», – он подвел краткий итог путешествия, которого и быть-то не должно было.

– Миша, абъявивуся, – Виктор радостно встретил его у калитки. – Неяк выбрайся да нас?

– Да, вот, объявился.

Они обнялись и Виктор, подхватив сумку, потянул его в дом.

– А мы цябе паминали на днях. Ты у нас в роду одины таки, – Виктор говорил со странным акцентом, который порой не был заметен, а порой сыпал словами местного диалекта.

– Какой? – Гурвиц понимал о чем речь, да и разговоры эти велись не впервой.

– Профессор! Учоны челавек! – Виктор, словно опомнившись, хлопнул себя ладонью по лбу. – Счас, Лизу кликну. Надо же на стол собирать. – Он выскочил во двор.

«И не профессор, и ученый так себе, – Гурвиц присел у окна, осмотрелся. – Ничего не изменилось. Тот же сервант, что и двадцать лет назад, те же покрывала, толстые, тяжелые. Правда, вот, телевизор большой, антенна спутниковая, компьютер. Все же и сюда добралась цивилизация. А что ты думал? Здесь совсем уж забитость? Тоже люди живут», – стало стыдно от мысли, что слишком уж плохо думал о деревне.  Ведь и сам он сбежал от этой тяжелой жизни. И сейчас боится. Боится этого быта, этой неустроенности, удаленности от того мира, который казался надежным, спокойным и предназначенным для него. «Предназначенным? Надежным?», – сам себе задал вопросы, ответы на которые не хотелось озвучивать. Ломать представления было страшно.  чакали никого! – Лиза, разгоряченная и немного запыхавшаяся, ворвалась в дом. – А я на гароде копалась. – За ней вбежала девочка, лет четырех, которая, заметив гостя, с опаской поглядывала на бабушку.

– А я смотрю, ен, не ен. Добра як раз дома быу, – Виктор поддержал жену. – Картошку покопали на днях. Зараз перебяром, продадим трохи. А ты як?

– Нормально. Как Тарас? Где Лена сейчас? – вдруг мелькнула мысль, что сейчас придется рассказывать о Денисе. Наверное, это не очень хотелось, впрочем, всегда можно если и не врать, то чуть недоговорить.

– Тарас на павышэнне пашол. Счас главный инженер у нас в колхозе. Пры должности. А Лена… Лена пакуль дамоу приехала. Во, унучка у нас. Юленька, красатуля наша. – Девочка смотрела на гостя, спрятавшись за бабушкой. – А сама на почте зараз робиць. Спасибо Тарас памог. Прыстроил, – о дочке Лиза говорила бегло, не очень охотно, и Гурвиц это сразу заметил.

Лену они очень хотели отправить в город. И училась она в университете, и помогал он тогда, как мог. Не очень у нее шла учеба, но ничего, доучилась. Потом работала, статьи читал ее. Очень интересные, бойкие. А потом, как-то пропала из вида. Неожиданно, а он и не искал. Ни к чему оно было. И она взрослая, да и он уже не нужен им был.

– Тарас ще и председателем стане. У него жилка ё, и люди его паважаюць, – Виктор не скрывал гордости за сына.

– А як там твой Денис? Не надакучыла иназемщина? – Лиза спросила с легкой насмешкой, и снова Гурвиц это заметил.

Он знал, что ему всегда завидовали. Наверное, и завидовать было нечему. Виктор был мужиком зажиточным, и заработать мог всегда.  Молоко продаст, свиней, картошку, каждые выходные на рынке в районе стояли с Лизой. И сам он, в университете, и половины, наверное, от доходов Виктора не имел. Но зато Денис учился, работу в Германии нашел, устроился. И если не говорить, что денег нет, то оно все и хорошо получается. Кто кому должен был завидовать, сейчас было не очень понятно. У них здесь все размеренно, организовано и строго по плану. «И дети рядом, и внуки досмотрены, и Тарас председателем станет. А что там у меня?», – Гурвиц опустил глаза в пол, подумав о том, что у него этих простых радостей уже не будет.

– Нормально все. Не хочет сюда ехать. Устроился, работает, – «Собственно, и не соврал ведь», – но  об этом подумал уже про себя.

Разговор за столом поначалу вертелся вокруг детей, домашних забот, погоде, но выпив еще рюмку, Виктор не удержался:

– А што там горад? Бузит? Зноу гэтыя западники лезуть са сваим уставам? Баламутят, а негодники и рады: атрымали свае грошы и давай стараться. Работать няма каму, усе на митингах. Што им там патрэбна? Усе ведь добра!

– Понятия не имею, – Гурвиц понимал настроения деревни, и какие новости здесь смотрят знал хорошо, а потому и говорить было не о чем.

– Не, вот ты скажы, – Виктор не отставал, – ты за каго?

– Ни за кого. Я не лезу в политику, – рассказывать о том, что его политическая карьера была скоротечна и закончилась не начавшись, не хотелось.

Наверное, Виктор не отстал бы так просто, но раздался стук в окно, и Лиза, толкнув мужа, прошипела:

– Руслан. Иди, дай яму, – она вытащила из-под кровати поллитровую бутылку самогона, налила стакан, завернула в газету хлеб, сало, пару огурцов и три картофелины. – И скажи, чтоб, пока не стемнело, свиньям поменял. Завтра работы много с утра. Некогда будет.

Виктор взял собранный ужин и вышел, а Лиза, обернувшись к гостю, добавила:

– Работник наш.  Живе с полгода у дярэуне. Не местны, вот и повадился памагать. А нам што? Нам лишние руки не памяшають. Багата работы. Не за так. Харчуется у нас.

– Понятно, – Гурвиц кивнул.

«И такая жизнь бывает. Стакан самогона, немного еды – вот и вся плата. Впрочем, и ответственности никакой. Такой он и работник», – вдруг стало немного стыдно, когда на миг представил себя в такой же роли.

– Но малый спрауны. И быстры, и талковы. Пье, правда, занадта, – Лиза, словно прочла его мысли. – А паглядзеть, так и не дурак. Кали б б не пиу, можа, и толк быу бы. Ще и парад уходам зайде стакан выпить. На ноч. Да сигарет узять. Усим жить трэба.

К чему она сказала последнюю фразу, Гурвиц не очень понял. Наверное, и сама понимала, что нашла дешевую рабочую силу, а потому и рада была, что пьет этот Руслан. И что поди поищи помощника, а так вот: всегда под рукой.

С Виктором вернулась и Лена.

– Ой, дядь Миша, – она радостно подбежала, обняла и чмокнула в щеку. – Как вы к нам забрели? Столько лет прошло. Я так рада.

– И я рад. Не ожидал, что домой вернешься.

– Да я и сама не ожидала, – Лена рассмеялась. – Придется теперь предкам со мной уживаться. Не бойтесь, – она заметила осуждающий взгляд мамы. – Недолго. Перышки подчищу, восстановлюсь и снова в бой.

Виктор лишь покачал головой. Характер у Лены был еще тот, и Гурвиц хорошо знал девушку. Яркая, черненькая, острая на язык – ухажеры ходили за ней толпами.  Заниматься учебой у нее времени не было: кружки, КВН, староста потока – общественной работой она занималась с удовольствием, за что преподаватели закрывали глаза на пробелы в образовании. А с теми, кто не смог оценить красоту и активную жизненную позицию девушки, разбирался Гурвиц, используя свои связи и авторитет. Наверное, он когда-то мечтал о дочке, а потому и помогал с удовольствием, взяв шефство над нерадивой племянницей, пусть и двоюродной. Потому и удивился сейчас, увидев ее в деревне. Уж что-что, а ожидать, что вернется она домой, было невозможно.

А вечером, когда он расслабленно сидел на диване, слушая рассказ Виктора об урожае и планах на будущее, медленно, без стука отворилась дверь, и вошел мужчина. Гурвиц догадался, что это и есть тот самый Руслан. Лиза налила ему стакан самогона, который тот выпил залпом. Чуть постоял, прикрыв глаза. Взял протянутую пачку сигарет и завернутый в газетную бумагу ужин и ушел, не сказав ни слова.

– Он немой? – Гурвиц обернулся к Виктору.

– Не. Нармальны.

– Обиженный на судьбу, – Лена сидела в сторонке и, казалось, не проявляла никакого интереса ни к гостю, ни к их разговору.

– А сколько ему? – странно знакомое лицо не давало Гурвицу покоя.

– Да хто его ведае, – Лиза копошилась на кухне, прислушиваясь к их разговору. – Можа, трыццать. Оно ж не пойми разбери по нем.

– И похож…

– На Джека-воробья, прямо истинный пират, – Лена не дала договорить. – Он злится, когда ему об этом говорят. А ведь мог бы быть красавчик.

За припухшими глазами, трехдневной небритостью и торчащими во все стороны волосами рассмотреть Джонни Деппа было очень непросто, но Гурвиц признал, что некоторое сходство вполне могло быть.

– Добра, вставать завтра рано. Будзем укладацца, – Виктор встал, показывая, что вечер завершен.

Гурвиц вышел на улицу. Спать не хотелось, тишина казалась невероятной, а от калитки вдруг потянуло запахом сигарет. И этот дым неожиданно оживил в памяти что-то забытое, по-юношески задорное. Это был вкус той поры, когда не думал о здоровье, когда жизнь была впереди, а сил оставалось еще слишком много, чтобы их экономить. Переборов стеснение, Гурвиц вышел на улицу. На скамейке, прикрыв глаза и погрузившись в легкую дрему, сидел уже знакомый мужчина.

– Друг, угости покурить, – просить было стыдно, но ощутить этот вкус, почувствовать легкое головокружение и расслабиться  хотелось просто невероятно.

Незнакомец молча протянул сигарету.

Глава 2. Руслан

Вышел за калитку, закурил, прислушался к ощущениям: «Не самогон, а дерьмо. Вонючее пойло, а градуса почти и нет. Коза старая. Норовит на всем сэкономить», – впрочем, чуть погодя, в голове закружило и он, спрятав в карман ужин, неспешно двинулся к дому. Выпить хотелось страшно, но здесь и сейчас, это было почти невозможно. «Может, Ганька даст, – он на миг остановился. – А я ей дров наколю потом. Или что еще сделаю. Неважно. За спрос не бьют в нос». Нос сразу зачесался, и очень хотелось верить, что сегодня еще нальют, тем более и получить здесь было не от кого. Ускорился, теперь появилась цель, а значит, на вечер могут быть планы. «Ни ночника, ни ресторана. Занесло, так уж занесло», – он зло прошептал, почти про себя слова, которые приходили на ум почти каждый вечер. Оставался последний шанс, что Ганьке нужна мужская сила, и тогда не откажет. «Не нальет, пусть и забудет, как звать меня. Пальцем не шевельну помочь когда», – он мысленно разжигал себя, набираясь храбрости, и страшно боялся униженно просить, выклянчивая хоть пятьдесят грамм, для здоровья.

– Дров наколешь. Завтра, – Ганька вынесла спасительный стакан. – И не обмани.

– Ты меня знаешь, – Руслан быстро выпил. – Приду. – Он тряхнул головой, сбивая тошнотворный вкус самогона. Коротко затянулся. – Сказал, приду – значит, приду. – Показалось, что в глазах старухи застыло недоверие.

– Понятно, придешь. Выпить захочешь – придешь. Только как у Виктора отпросишься? Ты ж у него в парабках?

– На час вырвусь.

– Бросил бы пить. Не выдюжишь, – в голосе Ганьки проскользнула непривычная жалость. – Нормальный же мужик. Мог бы быть. – Последние слова она добавила чуть тише, но Руслан расслышал.

– Какая разница какой? В этой дыре один черт: что живой, что уже помер. Пьяным не так страшно.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Настроение сразу стало лучше, и хотелось продолжения, но увы, ночных клубов здесь тоже не было. «Мда, «кровавой мэри» ждать неоткуда, шоу не будет, и девчонок, веселых и безотказных, не намечается. Придется спать», – он разочарованно двинул к дому.

Серый сруб, еще крепкий, с облезлой краской на окнах. Крыша вроде и хиленькая, но не подтекала, что уже было замечательно, заросший двор и огород, в котором Руслан, кажется, не был ни разу с момента появления в деревне. Стол, два грубых табурета, покосившийся шкаф и кровать у печи – вот и вся мебель, впрочем, ему вполне хватало и этого. Передняя, или зал в привычном понимании, представляла собой абсолютно пустую комнату. Прежние хозяева вывезли все, что могло представлять хоть какую-то ценность. Старый чугун, чайник, пара металлических тарелок, литровая металлическая кружка, нож и ложка – весь столовый набор был свален на столе и покрылся слоем пыли.

Разулся у кровати и лег, не снимая свитер, не расстилая постель, даже не поправив покрывало. Большая сумка вещей валялась в шкафу, и кажется, там была зимняя одежда, смена белья, кажется, даже второй комплект постельного – не важно. Оно, в принципе, не имело значения, да и незачем эти ненужные телодвижения. Руслан лежал с открытыми глазами, рассматривая потолок, когда-то побеленный, а теперь потрескавшийся, отражающий мутные блики полной луны.

«Сколько я здесь? Месяц? Пять? Черт, кажется вечность? А деньги где? Вроде должен был спрятать? Или нет? Пропил, наверное. Точно пропил. Неужели все? А сколько их было? Черт, не помню», – Руслан рассматривал потолок и перебирал в памяти события, вроде бы важные, но реальность замылилась, превратившись в странный, липкий и противный сон. Казалось, что вот-вот он должен взлететь, «но не вверх, а вниз»,  как пел Макаревич. «Или сплю? Проснусь, и все в порядке», – с этой мыслью открыть глаза в старой жизни он засыпал не раз, но просыпался здесь же: в грязной постели, пустом, холодном доме, одетый, с тошнотой, головной болью и жаждой. Нескончаемой, злой, отвратительной жаждой, которую нельзя утолить у колодца. Саркастическая улыбка проползла по губам; непроизвольно отмахнулся, пытаясь сбросить нахлынувшее воспоминание, но картинка далекого прошлого возникала в воображении всегда с этого места, и отделаться от наваждения не получалось.

В модном дорогом костюме, обязательном галстуке и дежурной улыбкой он шел по коридору горисполкома. Три часа он назад, он, Баринов Руслан Владимирович, стал самым молодым начальником управления торговли и услуг. Он всегда знал, что будет начальником. Не важно каким, не важно где, но точно знал, что он им будет. Его любили, завидовали, ненавидели, но никогда не были безразличны. Он всегда был лидером, никогда не боялся быть на виду и без робости входил в любой кабинет. Он умел быть жестоким, умел нравиться руководству, умел вовремя улыбнуться, вовремя сказать то, что хотят услышать и промолчать там, где это нужно. Он всегда знал, что от него ждут, он интуитивно все чувствовал, он любил систему и точно знал, что он предназначен для жизни в администрации города. Или области. Не важно. Чем выше – тем лучше. Это начало. Это первые ступени, и все по плану. Он всегда жил по плану.

– Мама, я уезжаю. Пока аттестат отличный, нужно без экзаменов в колледж. Там красный диплом и университет, – в пятнадцать лет он нашел единственный вариант, который не требовал знаний и гарантировал городскую прописку.

Пятитысячный поселок городского типа никак не мог стать пределом его мечтаний. И уж конечно, Руслан понимал, что его знаний явно недостаточно. Нет, здесь ему равных не было, но там, где еще никто не знает его талантов, и нужно время проявить лучшие черты, придется начинать все сначала. Никто не знал, когда он спал, и никто не видел его склонившегося над учебником. Никто не мог списать так феноменально, нагло и спокойно. Его побаивались, перешептывались за спиной, что стучит он на всех, что доверять Баринову не стоит, и что продаст он за тридцать серебренников и отца родного. А что он? Он переживал. Он и хотел бы быть принципиальным, и хотел бы вести честный бой, но времена рыцарей прошли, а значит, он станет лучшим там, где победитель выясняется в подковерной игре. Потом он станет честным. Он будет справедливым, он ненавидит подхалимов и приспособленцев, он должен стать профессионалом и войти в историю. Его именем должны назвать школу в их захолустье и улицу здесь, в столице. Он ненавидел себя, ненавидел мир, ненавидел мажоров, которым досталось все то, ради чего ему нужно стелиться и заискивать. А сейчас… Сейчас он будет пользоваться тем, что дала природа: красота, ум и умение находить выход там, где не сможет найти никто.   «Задача решается только тогда, когда ты уверен, что ее можно решить», – он понял это в тринадцать. В возрасте, когда его друзья и думать не могли о подобном. А в пятнадцать он прочел статью о израильском моссаде и стратегии их поведения в кругу врагов. Дословная суть не имела значения, но смысл сводился к тому, что для спасения жизни, когда ты в плену, хороши все методы, и нет ничего, что нельзя делать. «А ведь я в плену. В плену нищеты, бесперспективности и прозябания. А значит, цель одна, и вариантов нет – нужно спастись», – с той минуты вся жизнь была подчинена одной цели – выбиться наверх. И уже ничего не могло его остановить.

Она была не очень, если сказать мягко: пухленькая, при условии, что килограмм тридцать лишнего веса можно считать парой лишних кило, и с потрясающим для такой комплекции ростом – метр шестьдесят на самом высоком каблуке. Крупный нос, чуть выпирающая вперед нижняя челюсть, а по одежке ее лучше было не встречать вообще, но вот дальше… Отличница, оптимистка и… дочка первого заместителя председателя горисполкома. Последний факт делал ее почти красавицей, и вполне естественно, что оптимизм ей дал именно сам факт наличия такого папаши. Собственно, похоже, в папашу влюбился и он сам. Точнее, не в него самого, а в те возможности, которые открывались ему, зятю, пусть и не самому любимому. «Это дети не выбирают родителей, а вот выбрать тестя очень даже реально», – сказал сам себе Руслан, когда узнал родословную избранницы. Он был на третьем курсе, когда судьба подбросила ему этот вариант, почти беспроигрышный и до смешного простой. Над ним смеялись, злорадствовали, только ленивый не прошелся по его моральным принципам, и один бог знает, что нашептали Верунчику, влюбившейся в него без памяти. Но ей было все равно, а ему и подавно. Оставалась одна, но самая большая проблема – папа. Уж ему по ушам не проехать, а спортивная фигура и красота голливудского актера были по барабану.

– Девочка моя, – Руслан скорбно отбросил прядь со лба и сделал лицо, готовое расплакаться и даже показалось, что уронить слезу совсем не сложно.  – Боюсь, нам придется набраться терпения. – Они лежали в ее постели, когда родители свалили на дачу, оставив квартиру на попечение любимой доченьки.

– Почему? Разве нам что-то может помешать? – Вера испуганно подскочила и уселась перед ним, голая и, как оказалось, больше смешная, чем возбуждающая.

– Неужели, не понимаешь? И как я приду просить твоей руки? «Вот он я, нищий, студент из общаги, который обязательно докажет, что с ним ваша дочь будет, как за каменной стеной, что я сделаю ее счастливой, но потом, потому что сейчас я доучусь, потом пойду работать, потом сделаю карьеру. И поверьте, я смогу, но потом», – так что ли? – Руслан покачал головой, обреченно и даже представил, как сейчас выглядит со стороны: чуть напряг мышцы груди, опустил глаза, отвернулся, словно что-то заметив на стене. Он знал, что профиль именно в этом ракурсе смотрится отлично.

Точнее, ему сказала об этом бывшая пассия. Ирочка была действительно красавица, и фигура у нее такая, аж шею свернешь, когда мимо пройдет, и вот с ней роман был реально крутой. Да что в нем толку? Он с общаги, она с общаги, и светит им общага.

– Не вариант, – Ирочка оценила перспективы их совместного будущего.  – Любовники мы офигенные, но жить в нищете не катит.

– Согласен, – Руслан кивнул. – С шалашом горячиться не стоит.

Конечно, расставаться было и обидно, и даже больно, но что ж делать: люди они уже взрослые, и нужно думать о будущем. И в чем-то они с Ирой были похожи: может, в легком цинизме, а может, просто тянулись друг к другу в силу общих ценностей и понимании, что не боятся быть собой только наедине. Они знали, что хотят, знали, что у них есть и, как минимум, догадывались, где скрывается тот единственный шанс. Пару месяцев спустя он видел Иру в компании какого-то мажора, выпендрежного и пафосного. Кольнула ревность, мысленно сравнил себя с этим жеребцом, усмехнулся: он лучше, но толку с этого немного. Деньги – вот что имеет значение. А потому сейчас он никто.

Но тот роман остался в прошлом, а сейчас Руслан разыгрывал дешевый спектакль, где наивная Верунчик уже включила режим борьбы за свою любовь. Шансов у родителей в этой схватке не было, и Руслан мысленно поздравил себя с очередной победой.

– Я никому тебя не отдам. Знаешь, если они тебя не примут, мы убежим. Куда хочешь. А хочешь, уедем к тебе в деревню. Я всему научусь, и мы будем вместе. И у нас будет два мальчика и две девочки. Правда? – Верочка эмоционально размахивала руками, и Руслан даже прикрыл глаза, скорее, чтобы не рассмеяться.

«Дура. Я оттуда свалил и появляться не хочу. Придумала, вернуться в деревню. Она даже не понимает, что возвращаются полные неудачники. Стать посмешищем! Ага! Лучше утопиться, чем обратно. Всю оставшуюся жизнь пальцем тыкать будут: «Вон наш умник пошел. Звездный мальчик вернулся на землю». Хрен я им такое удовольствие доставлю. Заеду как-нибудь, на крутой тачке. Пусть подавятся. Неудачники», – но, понятно, говорить это Вере было категорически нельзя.

– Конечно. Я никому тебя не отдам. И я докажу, что стою чего-то в этой жизни. Мы и сами все сможем, – Руслан притянул девушку к себе.

– Я завтра же скажу родителям, – Вера на миг отпрянула.

– Значит, ты выйдешь за меня замуж? – Руслан прищурился, зная ответ и зарекаясь, что эта жертва будет последней в его жизни.

– Да-а-а, – Вера радостно захлопала в ладоши, вскочила на кровати, подпрыгнула и пружины тяжело вздохнули под ее грузным приземлением.

«Так мы мебели не напасемся, – Руслан с горечью прикинул будущие расходы. – Ничего, эти траты мы спишем на папу».

Собственно, кто кому сделал предложение осталось легким недоразумением в его биографии, но факт оставался фактом: родители приняли сложившийся факт как данность.

– Ты не беременна? – мама шепнула Вере, отведя в сторону, чтобы никто не слышал.

– Мама! Мы собираемся еще доучиться. Некуда пока спешить, – Вера ответила словами, которые не раз повторял Руслан. Впрочем, казалось, что теперь ее мнение состояло лишь из тех фраз, которые он озвучил.

– Надеюсь, молодой человек, это не спонтанное решение? – папа явно имел ввиду другое, и Руслан понимал, что именно, а потому и ответил уклончиво, на два вопроса одновременно.

– Поверьте, пройдет немного времени, и вы поймете, что так заботиться о вашей дочери, как я, не смог бы никто. А все, что можно доказать, я докажу в работе, отношении и стремлении быть достойным выбором Веры.

– Надеюсь, – папа, Владимир Тимофеевич Калачев, ответственный работник, влиятельная фигура в жизни города и просто богатый человек, который горячо любит единственную дочь глянул так, что Руслан понял: шутить не стоит, ибо защитник у будущей жены уже есть, причем весьма серьезный.

Если бы он мог, с удовольствием поменял бы фамилию. Калачев – этого было достаточно, чтобы открыть любую дверь, чтобы слушали, чтобы боялись. Но смотрелось не очень, а сохранить некоторую гордость и принципиальность было необходимо. «Ничего, скоро и мою узнают», – Руслан вошел в новую семью, и на свадьбе, рассматривая гостей, был несказанно рад, что его родители скромно присели в сторонке, стараясь быть неприметными. Новость облетела институт в мгновение. Учиться не хотелось и раньше, теперь это стало значительно проще. Молодой семье родители невесты подарили квартиру. Маленькую, однокомнатную, но в центре, и теперь они жили самостоятельной жизнью, на деньги, которые Вера приносила первого числа каждого месяца. Руслан делал вид, что страшно стыдится, кокетничал в магазине, изображая человека, который будет ходить в рванье, но жить за счет тестя не собирается. Верочке нравилось его уговаривать, а он, соглашаясь исключительно в «последний раз» и только потому, что «не хочет расстраивать любимую супругу», не отказывал себе практически ни в чем. А скоро, к окончанию института, у них была и машина. Точнее, подарили ее Вере, но ездить она не умела, боялась, а потому ему пришлось сесть за руль, словно нехотя, от безысходности. Так и выходило все в их семейной жизни: ему словно и выбора не оставалось, и не его это желания были, просто так обстоятельства складывались.

По-настоящему он проявил себя уже в горисполкоме. Тесть не стал брать к себе, опасаясь ненужных сплетен, а потому, для начала, пристроил в горисполком, в управление идеологической работы, культуры и по делам молодежи. Обычным специалистом, можно даже сказать, мальчиком на побегушках. Признаться, рассчитывал Руслан на большее, но понимал, что это его экзамен, и от того, как он проявит себя на новом месте, будет решаться дальнейшая судьба. Правда, вопрос с армией отпал, что уже было неплохо, тем более что терять год в его планы никак не входило. Активность, коммуникабельность, инициативность и умение работать на результат – Руслан выделялся даже на фоне опытных специалистов. Записался в спортивный клуб: плавание, тренажерный зал, бокс – поддерживать форму было крайне важно. Тем более, спешить домой совсем не хотелось. Наверное, именно нежелание проводить время с женой и помогали отдаваться работе без остатка, и даже начальник управления оценил стремление парня.

– Хвалят тебя, – тесть, обычно  скупой на похвалы, уронил неожиданный комплимент, когда они как-то собрались на семейный ужин. –  Говорят, далеко пойдешь.

– Я очень хочу быть достойным того, чтобы называться членом вашей семьи, – Руслан скромно опустил голову. – Я не подведу вас. – «Пойду, если поможешь», – подумал в этот миг про себя.

– Дерзай. Пора думать о месте посерьезнее. Идеология, конечно, хорошо, но бесперспективно, – Владимир Тимофеевич довольно кивнул, оценив стремления зятя.

– Я тебе сразу говорила: к себе бери, – Тамара Васильевна, теща, вмешалась в разговор. – Куда ты его отправил?

– Отправил, значит, надо было, – тесть огрызнулся. – Я лучше знаю, куда и когда.

С этого момента и началась карьера Руслана в управлении торговли и услуг.  «Да, здесь возможности другие», – сказал он себе спустя месяц с начала работы.  Появились новые знакомые: рестораторы, владельцы магазинов, люди успешные, богатые, и, что самое важное, его приняли на новом месте. Не кичился тестем, не заискивал, аккуратный, ответственный и надежный – такая репутация стоило дорогого, а потому и авторитет потихоньку появлялся, а с ним приходили и соблазны.

Обеды в кафе, ужин в ресторане, деловые встречи после работы – домой приходил иногда к полуночи.

– Пожалей себя, – Вера с грустью наблюдала как он, уставший и замученный, падал в постель, мгновенно засыпая.

Точнее, приходилось делать вид, что засыпал раньше, чем голова касалась подушки. В жене  раздражало все: ее манера носить старый халат, потому что новый жалко, переодевать белье, когда возвращается домой, доставая старое, пожелтевшее, но «зато удобное», как говорила она сама. Раздражала ее манера долго сидеть в туалете, перед тем как ложиться в постель. Он пытался вспомнить, было ли так раньше, но ничего не мог придумать, а потому старался делать вид, что устал и уснул.  Раздражало и то, что сам он, сильный, красивый, усыпанный комплиментами, ловящий взгляды девиц в бассейне, мог жить только работой. И все чаще вспоминал Иру, и оставалось только догадываться, как сложились бы их отношения и какой замечательной парой они могли бы быть. Впрочем, его отличительной чертой было не вдаваться в глубокие размышления о былом.

А в целом, стоило признать, что все шло по плану. Тесть уже не посматривал свысока, теща намекала на внуков, а Вера кокетливо рассказывала, что «они думают об этом очень серьезно». Думать серьезно именно об этом Руслан не хотел, но порой мелькала мысль, что придется осчастливить родителей супруги, иначе нового транша благодарности от тестя с тещей им не видать, как своих ушей. Но время шло, забеременеть Верунчик никак не могла, и уже закрадывалось беспокойство, а так ли все у них хорошо. К счастью, за работой думать об этом долго не получалось и Руслан с головой окунулся в работу. «Если б не тесть…, – он со злобой поглядывал на «папашу», который мог в этом городе почти все. –  И скажи ж, все думают, что это он меня так пристроил. А то, что пашу, как вол, что тяну самые гнилые темы, что решаю самые скользкие вопросы, так и не видит никто. Ладно. Мы потом еще посмотрим, кто кого. Придет и мое время».

Его шанс пришел самым невероятным образом. Как гром среди ясного неба в управление ввалилась группа людей в штатском, а уже через час стало известно, что начальник задержан при получении взятки. Руслан к тому моменту был всего лишь специалистом, пусть и с приставкой «главный», что, по сути, больших полномочий не давало, но замещал заместителя начальника, когда тот был в отпуске, и уж тем более неожиданностью стало известие, что именно он назначен исполняющим обязанности начальника управления. Такого взлета не мог предвидеть никто, но папа, как он его называл в узком кругу, лишь хитро усмехнулся: «Нормально. Нам свой человек нужен, а ваш бывший слишком уж самостоятельным стал. Решил, что все позволено. Вот мы его на землю и приспустили». Руслан лишь кивнул, понимая, как безграничны возможности тестя.

Новая должность принесла новые заботы, и когда тебе всего двадцать семь, а ты уже на виду, невольно вырастают крылья. За спиной шептались, скорее всего, даже не любили, но вида не показывали, заискивали, улыбались при встрече. Иногда было противно, но чаще даже не было времени замечать эти взгляды, полные ненависти и зависти. Да, тесть был крут, но и он что-то из себя представлял, и справлялся хорошо, и сам председатель отмечал рассудительность не по годам и ответственность нового руководителя управления.

– Ты зачем Дягилева душишь? – в один из воскресных обедов тесть отвел Руслана на балкон, подальше от ушей женщин, и взглянул так, что сомнений быть не могло он явно задел чужой, причем очень серьезный интерес.

– Там нарушение на нарушении. Стоит вопрос о том, что лицензию придется отзывать, – Руслан пожал плечами.

То, что Вадик Дягилев был козел редкий, что законы для него не существовали и что он даже посмел послать его, Руслана, куда подальше, рассказывать не стоило. Тесть не мог не знать, кто есть кто в городе.

– Оставь, – тесть был краток.

– У нас личные счеты, – Руслан не хотел сдаваться.

– Я сказал, оставь, – тесть повысил голос.

– Как скажете, – пришлось хотя бы видом подчеркнуть, что сдался он не потому, что получил приказ, а потому, что уважает родителя и не может ему отказать.

– Потом поймешь. Нам тоже жить нужно, а Дягилев только корчит из себя. Будет плохо себя вести – поменяем. Но пока он нам нужен. Догадываешься.

Руслан кивнул. То, что тесть имел отношение к сети ресторанов, он понимал, но только сейчас начинал представлять всю сферу интересов папика. Понятно, что с такой крышей Дягилев мог позволить многое.

– Я ему скажу, чтобы с тобой скромнее был, – Владимир Тимофеевич уже дружески положил руку на плечо Руслана. – Пойдем, женщины заждались. А мне сегодня еще по работе надо бы отскочить.

А уже через неделю они отмечали с Дягилевым мировую в престижном ресторане, и обслуживали их по высшему разряду, как самых дорогих гостей. Это было непередаваемое ощущение: перед ним склоняли головы, знакомство с ним считалось престижным, а друзей становилось слишком много, чтобы даже всех помнить. Теперь Руслан знал, что одним из владельцев этого заведения является его тесть, а Дягилев – обычное подставное лицо, которое предназначено для того, чтобы не светить имена истинных хозяев города и жизни в целом. Заканчивали в сауне, где вдруг появились какие-то девчонки. Остальное Руслан помнил не очень хорошо и домой попал под утро, еле вписавшись в дверь и рухнув на диван не раздеваясь. Вера лишь грустно покачала головой. Разговаривать было и не с кем, и не о чем.

Зарплата… «Да заберите ее в фонд мира», – бросил как-то Руслан в кругу ресторанных друзей на очередном ужине. В тот день ему принесли даже не конверт, а маленький портфель. Правда, предназначалось ему не все, но тоже перепало прилично. Тесть отвел в сторону, всунул в карман пиджака его долю и хлопнул по плечу:

– Молодец. С твоим шефом я сам рассчитаюсь, но смотри, с банями аккуратнее.  Гульнул разок, и хватит. У тебя жена молодая, не зарывайся.

– Хорошо, – Руслан зло кивнул, досадуя на Дягилева, который бессовестно сдал его со всеми потрохами, и твердо решил, что пора формировать свой круг доверенных людей.

Портмоне было забито картами скидок. И не десять, не двадцать процентов.  Последнее время Руслан оставлял лишь те, которые давали возможность обслуживаться бесплатно. Понятно, не все могут рискнуть и принести деньги, которые, безусловно, выглядели предпочтительнее, но и такая благодарность выглядела приятно. Новый джип, новая квартира и дача, в хорошем месте, отдых на дорогих курортах – жизнь, о которой он мечтал, пришла, но не хватало главного: не было свободы, и не было любви. Точнее, любви хватало, но одноразовой, которую приходилось скрывать, а еженедельные отчеты перед тестем, зависимость от него, и то, что самая грязная, самая сложная работа – у него, а сливки снимает кто-то другой, раздражало до невозможности. «Я и сам могу со всем справиться. Вон, и в следственном комитете Петр помочь при случае обещал, и Вадим, в другом, весомом комитете не за так конвертики берет. У меня на них на всех что-то есть. В одной лодке, и тонуть нам всем. Так что при случае меня бросить – это себя закопать. Побоятся. А нам нужно брать в свои руки бразды. Старики и мыслят так себе, да и одной ногой уже там. Будущее за такими, как я», – Руслан распалял сам себя, настраиваясь на решительный бой. Только не очень было понятно, с чего начинать, как воевать и кто именно с ним в одной лодке, а кто на соседней барже. Но это должно решиться со временем, а пока можно было бы начать формировать свою клиентуру: «И совсем не обязательно об этом докладывать вождям. Пусть и у меня будут маленькие секреты. Так сказать, заначка на черный день», – решил Руслан, и приступил к реализации внезапно появившегося плана.

Из реки текущих конвертов пробился ручеек, который свернул в сторонку.  Постепенно ручеек становился все больше, и Руслан довольно потирал руки: «Деньги – это власть. Немножко времени, и все образуется. И займем мы места, принадлежащие нам по праву». Он даже начал присматривать молодых специалистов, которые, по его мнению, должны были образовать с ним новую коалицию молодых реформаторов. «Это будет новая струя, новое дыхание. Мы перевернем этот мир. И тогда я буду правителем этого городка, и вот тогда мы начнем строить настоящий мир. Пора подумать о том, чтобы строить легальный, хороший бизнес. И тогда вопросов ко мне ни у кого не возникнет. И, кстати, неплохо бы узнать, как там Ира. Кажется, пришла пора показать, кто я есть».

А Ира словно ждала этой встречи. Бросилась на шею, жарко нашептывала об ошибках молодости и о том, что любила его всегда. И думала о нем день и ночь, и была уверена, что позвонит он непременно, и теперь она примет все, что уготовано судьбой. Судьба уготовила ей стать любовницей. Не звонить самой, не диктовать условий, прилетать по первому требованию, куда скажут. Она развелась почти год назад и теперь могла «посвятить свою жизнь любви, которая всегда в ней жила и которая станет ее болью», – как иногда обреченно говорила, провожая Руслана домой.

– Иди к жене. Стой. Повернись, – она внимательно осматривала, нет ли волос. – Теперь иди. Все хорошо. Нам ни к чему лишние проблемы.

– Умница, – Руслан целовал на прощание, отмечал ее заботу и нежелание разрушать семью. Все складывалось именно так, как нужно, и именно такую любовницу он мечтал найти.

А дома, усталый и сосредоточенный, он не выпускал из рук телефон, решая тысячу вопросов, которые, быть может, и не требовали его немедленного участия. Но Верунчик должна видеть его именно таким: зацикленным на работе, ответственным руководителем и кормильцем семьи.

– Ты совсем меня не хочешь, – Вера присела на край постели, обреченно склонив голову. – Одна работа на уме.

– Что ты придумала опять? – Руслан процедил сквозь зубы, скрывая злость. – Нормально живем. Я мужчина, и работать – это нормально.

– Работать нормально, а не жить на этой работе. То командировка, то совещание, то деловая встреча. Приходишь ночью, уходишь чуть свет. Я тебя не вижу.

– Ничего. Зато твой папа меня видит часто. Спроси, чем я занимаюсь, – Руслан ухмыльнулся. Тесть скинул на него приличные полномочия по семейному бизнесу, и теперь приходилось работать особенно много.

– Вы с папой одинаковые. Тот всю жизнь карьерой занимался, теперь вот ты.

– Слушай, съезди в Италию. По магазинам прогуляйся, морем подыши. Или куда ты хочешь? Тебе отдохнуть нужно, – желание избавиться от жены хоть на недельку было неимоверным, но он сделал вид, что очень беспокоится о здоровье. – А я как раз разберусь здесь с некоторыми проблемами.

– У тебя нескончаемые проблемы. Поехали вместе. Ты же в отпуске не был больше года, – Вера обрадовалась идее, которая внезапно пришла на ум.

– Какой отпуск?! Ты с ума сошла? Сейчас я нужен, как никогда. Кому я доверю такие вопросы. Вера – это невозможно. Маму возьми! – в голову пришла спасительная идея, которая непременно понравится тестю.

– Ты меня не любишь. Нам нужен ребенок, – Вера капризно надула губы.

– Слушай, прокатишься по Италии, отдохнешь, как раз там климат очень хороший, и займемся серьезно. И, кстати, в Европе о детях после тридцати думать начинают. Сначала карьера, чтобы на ноги стать, а уж потом остальное. Так что нам еще пару лет не мешало бы.

– Сколько тебе этих денег надо? И родители помогут, и ты уже при должности.

– Не в деньгах дело. Важно не только создать имидж. Его поддержать нужно.

– А дети здесь при чем? Ну, поддерживай имидж, – Вера удивленно обернулась.

– Так не получается ничего, – Руслан привел последний довод, который оставлял на крайний случай. – Мы же старались. Ну, не судьба пока.

– Нужно идти к врачу.

– Ну, тогда ты давай иди. А там, если все у тебя нормально, то попробуем еще, а потом я.

– Я девочку хочу, – Вера легла и обняла мужа. – Машеньку.

– Значит, будет девочка. Ты там смотрела, какие обряды нужно соблюдать?

– Нужно, чтобы ты меня любил, – Вера придвинулась поближе.

«Значит, будет мальчик», – и Руслан испуганно приподнял голову, надеясь, что не сказал последние слова вслух. К счастью, себя он еще контролировал, но иногда сарказм стоило умерить.

Он работал, как черт, поражая работоспособностью даже тестя, привыкшего ко всему.

– Далеко пойдешь, – обратился он к Руслану однажды вечером, когда они сидели в кафе. – Есть у тебя хватка.

– Я просто работаю, – Руслан понимал, что не хвалить его позвал папашка. Да и не в его правилах было раздавать комплименты.

– Это правильно. Нужно Дягилеву помочь. Он там место присмотрел для ресторана, да упрямится хозяин. Не хочет договариваться.

– Решим, – Руслан кивнул.

Вопрос серьезный, и понятно, что, раз тесть лично обращается, значит, не простой там человек. Можно позвонить Вале в санстанцию, Петру Валерьевичу в пожарку, налоговую подключить, вариантов море. Руслан откинулся на стуле. Вдруг стало смешно: он, молодой парень, мог создать такие проблемы любому человеку в городе, что становилось страшно самому.  Лишить бизнеса, причем, даже не выходя из кабинета, задача несложная. Пара звонков, и  ему не откажут. «Но почему не сам Дягилев пришел? Тесть не любит озвучивать темы, где нужно включать тот ресурс, который не очень правомерен, а значит, что-то важное», – Руслан сделал вид, что нужно срочно проверить сообщения, но незаметно включил диктофон. Небрежно бросил телефон на стол и придвинулся поближе, не скрывая заинтересованности:

– А что Вадик, ослаб? Припугнуть не может?

– Этого не может. Не по его зубам. Здесь интеллект нужен.

Руслан улыбнулся. Значит, он все же посерьезнее будет, и не так уж  крут выходит Дягилев с его приблатненными друзьями, а система она и в Африке система. И он, Баринов Руслан Владимирович, а без отчества к нему уже немногие могли обратиться, решит.  Даже азарт проснулся, словно на охоте. Так и создаются империи, убирая неугодных и не останавливаясь ни перед чем:

– О ком речь? – небрежно обронил, словно и без интереса, а так, для разговора.

– Пинчук.

– Пинчук?  Кто это? – Руслан обратил внимание, что тесть сказал с легким пренебрежением, но показалось, все же проскользнула не то злость, не то досада.

– Старый знакомый, – и вдруг Владимир Тимофеевич стряхнул секундное оцепенение. – Все. Остальное с Вадиком решишь.

Вечером прослушал запись. На всякий случай сохранил файл, хотя, ничего интересного не прозвучало. Он не знал зачем, но твердо решил, что с этого дня будет собирать всю информацию, которая может хоть как-то пригодиться. «Система – она страшная змеюка, но трусливая. И на меня зуб точат, и я в долгу не останусь. Жизнь она штука такая: кто его знает, что нас ждет, – Руслан поставил дату, отметил место и время разговора. – И мы без боя не сдадимся и готовы ко всему будем». Довольный собой он спрятал флешку в сейф, твердо решив, что завтра придумает место понадежнее. Хранить дома важные вещи не стоило.

Назавтра часов в одиннадцать в кабинет, посмеиваясь, вошел Дягилев:

– Что у тебя секретарша такая неразговорчивая? Я ей предлагаю в ресторан, а она ни «А», ни «Б», ни кукареку. Привет, – он плюхнулся в кресло.– Шеф тебе озвучил причину моего визита?

– Здорово, коль не шутишь, – Руслан поймал себя на мысли, что хоть они уже и не были врагами, но и друзьями стали из разряда «заклятых». – Кукарекает тебе пусть твоя секретарша, а по цели визита я в курсе. Давай, что у тебя. Работы много. – диктофон уже работал.

– Ленина, 15.  Пельменная.

– Хорошо, – Руслан смотрел на гостя, словно сквозь мутное стекло и даже немного скучая. – Все?

– Тебе мало? Или тормозишь?

– У тебя все? – пришлось немного повысить голос. В кабинете такие разговоры вести не очень приятно, а Вадик, тугодум и самоуверенный нахал, явно терял субординацию.

– Да что ты как с цепи сегодня? Ухожу.

Дягилев вышел из кабинета уже без того оптимизма, который был пару минут назад, и Руслан отметил, что наверняка обиду затаил. Впрочем, то, что Вадик – никто и выпендривается только потому, что тесть его при себе держит, было понятно. А вот почему Колычев, гроза и ужас области, доверился такому скользкому типу, и зачем такую тупость к себе приблизил, узнать было бы очень любопытно.

«Пельменная? Надо же? Культовое заведение. Сколько себя помню, столько и эту кафешку. Примечательное место: на выходе из парка, центр города, но тихо, плюс парковка – понятно, почему глаз положили. Да уж, бизнес – он такой, безжалостный и циничный», – кого-то жалеть,  вникать в суть и разбираться в деталях не было ни времени, ни желания. Три звонка, ужин, короткий кофе-брейк, и уже все собаки спущены на ничего не подозревающего Пинчука. Он еще спокойно живет, спит, строит планы, но машина пошла: докладные, запросы, служебные, и скоро тяжесть административного ресурса сжалась, чтобы обрушиться всей мощью. Руслан в какой-то момент вдруг решил зайти напоследок. Пельмени действительно были самые вкусные, и что-то ностальгическое мелькнуло. Студентами они здесь частенько пропадали.

Недели три спустя, в кабинет слегка взволнованно вошла Зоя, секретарша:

– К вам посетитель. Впустить?

– Кто?

– Пинчук. Сказал, что вы ждете.

– Не жду, но пусть зайдет, – в первый момент пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, где слышал эту фамилию, но потом осенило: «Пельменная! Владелец. Тьфу, черт, принесла нелегкая. Что-то пронюхал, козел», – цель визита стала понятна, и разговор ничего хорошего не предвещал. Хотя, предъявить ему нечего, а догадки к делу не пришить.

– Ну, здравствуй, – Пинчук остановился чуть не доходя стола и пристально, слегка наклонив голову, смерил взглядом хозяина кабинета. – Таким тебя и описали. – Не спрашивая разрешения и не смущаясь, он присел у стола.

– Вы на меня посмотреть пришли? – Руслан выдержал взгляд гостя и не отвел глаза. – Посмотрели? Все?

– Не все. Ты зачем меня травишь?

– Я так понимаю, это из слэнга лихих девяностых. У вас там крыши, рамсы и прочая ерунда, которой нахватались, и не выветривается. Займитесь делом, и не будем отвлекать друг друга. Есть законы, есть стандартные процедуры, и я не понимаю, о чем вы говорите в принципе. Пишите запрос, я буду смотреть, что там у вас за проблема, кто вы и чем занимаетесь. Я вас даже не знаю, а вы мне о какой-то травле.

– Все ты знаешь. Я давно в бизнесе, я в этом городе всех знаю, и шепнули мне люди знающие, что заказ на меня и, откуда ноги растут, сказали. И сказали, что решить с тобой можно. Сколько? – Пинчук вдруг поник и опустил голову. – Так нельзя. Не по-человечески.

– Как вас зовут? – Руслан вдруг проникся к этому человеку, который явно отличался от бизнесменов нового поколения. Крепкий, совсем седой, наверное, под шестьдесят,  уверенный, по виду очень сильный и, как ни странно, чисто внешне честный. Нет, верить в честность по выражению лица Руслан не стал бы, даже если бы там была надпись большими буквами. Но здесь было иное: манера, поведение, тембр – так ведут себя те, кто абсолютно уверен в правоте и знает, что скрывать нечего. Но к делу его симпатия не имела никакого отношения.

– Пинчук, Георгий Борисович.

– Георгий Борисович, кто такое вам сказал?

– Я не могу вам назвать имя. Подставлю человека.

– Или нет такого человека? – Руслан отметил, что гость уже не обращается на «ты», а значит, он перехватил инициативу, что придало уверенности. – На меня многие в обиде, и много я о себе слышал разного. Так что извините, не по адресу вопрос. Если, конечно, этот вопрос имеет место быть.

– Имеет. Еще как имеет. И кто тесть твой известно, и, что Дягилев – его шестерка, все знают, и методы не новы, так что не секрет оно для людей сведущих. Но не в том дело. Я много лет в бизнесе. Семья моя в этом бизнесе, дети. И эта пельменная…, – он вдруг стал говорить тише, кажется, даже обреченно. – Понимаешь, у нас кредит в банке. Мы взяли помещения, но там ремонт, не открылись пока. И гасить долг можем только с этой пельменной. Там серьезный проект, но время нужно. Понимаешь, заберут, и все. Труба. Тут не убытки, тут просто все накрывается. Я жизнь положил. Мечтал детям оставить работу и мечту, а выходит, бросаю с долгами и в нищете. Не вышкребусь.

– Я не знаю, чем помочь, – Руслан развел руками. – Мне жаль, но нужно оценивать риски. Это бизнес. Я не понимаю в нем ничего, чтобы дать совет.

– Все ты понимаешь, – Пинчук встал, и голос стал прежним: сильным и уверенным. – Молодой, да ранний. Далеко пойдешь, если крылья не обломают. Бумеранг всегда возвращается. И меня ты еще услышишь. Думаешь, все? Не надейся. Я до конца пойду и связи напрягу все.

Наверное, он сказал бы что-то еще, но Руслан уткнулся в бумаги, словно забыл о госте, и поднял голову лишь тогда, когда услышал, как громко хлопнула дверь.

«И кто ж у нас такой прыткий, что сдал меня? Тестя и Дягилева отбросим. Хотя, Вадик та еще скотина. Мог и проговориться и преднамеренно подставить. Ну, и еще четверо друзей Оушена, если представить, что Оушен – это я, – Руслан считал варианты и понимал, что даже если бы знало только трое, и то вычислить, кто слил его интерес невозможно, а когда шестеро, так и думать смысла нет. – Да и тесть мог похвастаться кому. Хрен их там знает, о чем они беседы ведут. Одно понятно: этот так не оставят. Могут и морду в темном углу набить. Хотя это уже дело подсудное. Да и мне набить еще постараться надо». – Он напряг бицепс, расправил плечи, сделал несколько взмахов руками – все отлично. Он крепкий, бодрый и вполне может позволить рюмочку коньяка. «Сильные люди должны справляться со стрессами. А кто хочет спокойно жить, тот об успехе может забыть. Во! Уже стихами заговорил. Так я еще и талантливый! Мог бы Пушкина при случае затмить, но его лавры оставим романтикам, и тем, кто на большее не способен», – Руслан нажал кнопку коммутатора:

– Зоя, чай, лимон и пару бутербродов придумай, – чуть запнулся и выдавил, – пожалуйста. И две рюмочки возьми.

Глянул на часы. Половина пятого. По сути, он мог уйти в любое время, но старался не злоупотреблять положением, да и работы было много. Только сегодня был не самый тривиальный день, а потому снять стресс хотелось сильнее обычного. А главное, в чем не хотелось себе признаваться, – сегодня не было уверенности, что все сделал правильно. Включил клип Тото Кутуньо и в ожидании Зои увлеченно смотрел короткую романтическую историю красивой пары. Каналы, ужин на берегу моря, гостиница и они, красивые, молодые, с шампанским и вдвоем. Завораживающая музыка, невероятные пейзажи и любовь: страстная, невероятная, счастливая…

– Руслан Владимирович, – Зоя вошла тихо, предупредительно постучав.

– Смотри, – он развернул монитор. – Садись и возьми себе рюмку.

– Пить на работе? Это удобно?

– Удобно. Я подвезу домой. Смотри, какая жизнь у людей. Ты была в Италии?

– Нет, – Зоя улыбнулась, словно была виновата в том, что с путешествиями у нее не задалось.

– А давай в командировку поедем. Ты же английский знаешь?

– Да. Я ведь переводчиком и хотела стать, но вот иначе вышло…

– Вот и удачно вышло. Будешь мне переводить, – Руслан не дал договорить, налил коньяк, поднял рюмку. – Красивые места, море, вечер и закат. Мир красив, мир невероятен, а мы погрязли в этих дрязгах, склоках, в серости и подлости. Давай за тот мир, в котором еще есть место чувствам и есть утренний кофе, когда можно не спешить и наслаждаться лучами солнца и каплями дождя на стекле.

– Звучит невероятно красиво, – Зоя улыбнулась смелее и не убрала руку, когда Руслан, словно случайно, пожал ее, задержав в своей ладони чуть дольше, чем могли позволить правила приличия или субординация.

– Придумаю, куда, и рванем, – казалось, что можно рвануть прямо сейчас, но в последний момент что-то остановило.

Руслан откинулся на стуле, нарисовал картину этого романа и представил финал, который ничего хорошего не предвещал. Еще раз окинул фигуру Зои, вспомнил Иру и решил, что на сегодня лучше поехать туда, где всегда было хорошо и спокойно.

– Пойдем, повезу домой. Вспомнил, дела у меня еще сегодня, – он резко встал, и Зоя послушно вскочила следом.

В две минуты она убрала со стола, сполоснула рюмки, и он даже не успел закончить телефонный разговор, когда Зоя стояла на пороге, собранная и готовая к отъезду.

– Ой, а вы же выпили, – она произнесла, словно внезапно вспомнила. – Может, такси лучше. Права могут забрать.

– Права! – Руслан рассмеялся. – Не заберут. Поехали.

Он уверенно вел машину, не шарахался из ряда в ряд, не гнал, но и не тянулся, и, признаться, наслаждался своей манерой вождения. Ему всегда хотелось быть солидным, а потому в каждом движении хотелось чувствовать себя взрослым, опытным, надежным. В какой-то момент даже забыл, что рядом Зоя, мысли переключились на проблемы, почему-то вспомнился Пинчук и его слова: «Далеко пойдешь, если крылья не обломают, – кажется, так он сказал, подумал про себя Руслан и ответил кому-то воображаемому. – Не обломают. Это я, кому угодно, обломаю. Они еще не знают меня, а самое интересное впереди». Последние слова, задумавшись, произнес вслух, и Зоя посмотрела на него чуть испуганно.

– Я о своем. Не обращай внимания, – интерес к Зое был потерян. – Увидимся. – Небрежно бросил на прощанье, и рванул к Ире.

«Ира, она другая. Она его понимает, и она умная. Циничная, жесткая, но умная, и с ней интересно, – Руслан глянул на часы, прикинул, во сколько нужно быть дома, и убрал звук телефона.  – Пару часов посвятить себе он имеет полное право, а то взяли привычку звонить в самый неподходящий момент», – заехал в магазин, купил бутылку коньяка, фрукты и уже через пятнадцать минут был на месте.

– Я соскучилась, – Ира встретила в коротком, почти прозрачном халате, подчеркивающем все, что нужно было подчеркнуть.

– У меня идея. Едем в Италию. В Венецию. Пошли, включу клип. Я хочу туда. Ресторан, вечер и танго. Ты умеешь танцевать танго?

– А ты?

– Научимся? – Руслан уже загорелся и дал волю фантазии.

– Идея мне нравится. Когда идем в танцевальный кружок? – Ира присела рядом, игриво улыбнулась и, чуть прищурив взгляд, добавила. – Был сложный день? Что-то случилось?

– Был очень неприятный разговор. Меня кто-то сдал, и круг тех, кто мог это сделать очень мал, – Руслан не отрывался от клипа, который смотрел, наверное, пятый раз подряд. – И шампанское такое же возьмем. Я, кстати, не пробовал такое.

– Это серьезная проблема? – Ира не скрывала беспокойства.

– Ерунда. Мне просто любопытно, кто та крыса. Ничего. Я узнаю, – клип закончился, и Руслан обернулся к девушке, отметив про себя, что слишком легко она читала его состояние, и это даже нравилось. – А знаешь, можно и без танго. Тут главное как-нибудь вырваться. Пасут со всех сторон. Всем нужен, на час без телефона не остаться. Надоело.

– Удел всех востребованных и успешных. Увы, жить спокойно и ни в чем себе не отказывать невозможно. Терпи, а я буду помогать тебе восстанавливать силы и наполнять энергией, – Ира прильнула к нему, томно прикрыв глаза.

– Налей мне, – почему-то не отпускало беспокойство, которое он пытался скрыть за показной бравадой.

«А ведь и тестю доверять особо не стоит. Узнает, где я вечера провожу и пресанет так, что мало не покажется. Надо бы поосторожнее. Как-никак, дочка она родная, а я черт-те кто и сбоку бантик», – Руслан глянул на Иру, покачал головой и вслух сказал:

– Я хочу уехать.

– Это же несложно. Выберешь момент, скажешь, а я всегда готова. Ты же знаешь, – Ира потянулась к его губам в надежде на поцелуй, но Руслан отстранился.

– Я хочу вообще уехать. Из этой страны. Кажется, я начинаю понимать эту систему, и, кажется, из нее нет выхода. Только сбежать, – он вдруг понял, что проговорился.

Эти мысли появились не только что. Сначала неясные, словно силуэт, выплывающий из тумана, но потом все отчетливее. Но даже Ире не нужно знать то, что жило в самых потаенных уголках его души. Это была интуиция, чуйка, пусть каждый назовет так, как ему удобнее, но именно сегодня эта тревога мелькнула особенно отчетливо и причина крылась в этом Пинчуке, который нежданно наведался в гости. Ведь он тоже строил планы, верил, любил и вот сейчас потеряет все. Руслан отметил, что думает о нем в прошлом, словно человека уже не было, и понимал почему: обратно не повернуть. Механизм запущен, каждый мысленно прикинул сумму, которая причитается за услуги. Ничего не оговаривалось, но ведь не за спасибо у них такие услуги оказываются. И ему придется однажды помочь. И нельзя отказать. Так их мир устроен. Свобода… В его случае свобода – это быть на свободе в самом прямом смысле. Он силен, как никогда, но и давно уже не безгрешен. И дело на него, быть может, уже лежит в каком-то сейфе, ожидая того дня, когда он выйдет из-под контроля, и тогда маховик правосудия запустится, сомнет и выбросит, уже ненужного и использованного.

– Ты очень расстроен сегодня, – Ира смотрела с тревогой. – Уверен, что все нормально?

– Уверен. Просто устал и дела не могу из головы выбросить, – Руслан налил почти до края и выпил  залпом, словно это был и не дорогой коньяк. – Пошли. – Он потянул Иру в спальню. Не будем терять время.

Это просто: санстанция, пожарная, лишение лицензии на продажу алкогольной продукции. Самое глубокое заблуждение – наивная уверенность, что у вас нет недочетов. Так не бывает, просто раньше можно было не заметить, а сейчас нет. Закрыть на месяц –  дело пяти минут, штраф – еще проще, вы недовольны – идите в суд и к вашим расходам добавятся судебные издержки. Пинчук месяц боролся, как мог: поставил на уши всех знакомых, а у него их было немало, разносил взятки и пытался давить на жалость… Последнее было напрасно. Жалости ни у кого не было, а факт, что некогда успешный и счастливый семьянин попал в безвыходную ситуацию радовал многих.

– Да уж, смешно. Интересно, вроде и жаль мужика, а вроде как и знал куда лез. Это же бизнес, – Дягилев довольно потер руки. – И скажи ж ты, все только и говорят о нем. Что мол честный, справедливый, что уважением пользовался. А сами радость-то скрывают. Главная новость – олигарха завалили. Руки потирают, думают, что поимеют с него, ан нет. Поздно. Уже мы прихватили, и сейчас есть повод отметить успех очередного мероприятия. А жалеть глупо. Мы все одинаковые. И он такой же.

– Он не отжимал, – Руслана не отпускала мысль, что с Пинчуком они обошлись несправедливо. – По сути пару месяцев ничего не решало. Можно было дать ему хотя бы возможность запустить другие объекты. А так, получается, мы его на корню срубили.

– Жизнь коротка очень. Ты что, предлагаешь ждать, пока все свои проблемы порешают? А нам что делать? Время – это деньги, – Вадик нервно вскочил. – Или ты тут жалеть кого собираешься? Иди тестю расскажи, какой ты сердобольный у нас. Посмеемся все вместе.

– Однажды и нас так…, – Руслан оборвался на полуслове. Эта мысль приходила все чаще, и он гнал ее, считая, что притягивать неприятности нельзя, а мысль материальна.

– До нас еще дотянуться надо. Если не ссориться с кем надо и лишнего не болтать, то ничего не будет. А ты, я смотрю, много на себя брать стал. Не советуешься, дела свои ведешь.

– А ты меня контролировать поставлен или я тебе должен что-то? – Руслан вспылил.

Все чаще Вадик разговаривал с ним свысока, полунамеками и демонстрировал свое особое положение. И в последнее время вдруг снова воспрял, словно что-то знал. Можно было строить сколько угодно предположений, но хотелось бы знать истину, а она, как известно, на догадках не строится.

– А ты думаешь, бессмертный? – Вадик вдруг остановился и хохотнул. – Наивный. Тебе самое время притихнуть, да дома отношения наладить.

Дягилев ушел не прощаясь. Руслан достал початую бутылку коньяка и налил рюмку. Выпил не закусывая и тут же налил еще. Он все чаще пил на работе. Пусть в конце рабочего дня, но удержаться не мог. С раздражением отметил, что и остановиться становилось все сложнее. Впрочем, через секунды горячая волна прошла по телу, мысли становились яснее, возвращая спокойствие и уверенность.

– Все будет хорошо. Подумаешь, Вадик. У нас есть что ответить, – он налил еще рюмку, и, едва успел выпить, как зазвонил телефон:

– Руслан Владимирович, к вам посетитель, – но дверь уже распахнулась и в кабинет ворвался молодой человек.

– Я Пинчук. Марат Георгиевич. Сын. Папа умер. Инфаркт. Я хочу сказать – я все знаю. И вы мой враг навсегда. Я никогда не прощу. Он умер из-за вас. Твари. Вы убили его, – он ушел, не дожидаясь ответа, а Руслан так и остался стоять, с пустой рюмкой в руке.

– Я не успела, – Зоя виновато стояла у двери.

– Ничего, – Руслан махнул рукой. – Иди. Ты не при чем.

Опустил глаза на бутылку и налил еще. В этот вечер он не попал домой.  Как рассказывала Ира, уже к ней он приехал очень пьяный, а потом уснул у дивана, на полу. Как ни старалась, разбудить она его не смогла, и утром, глядя в телефон, Руслан грустно качал головой. Самое гадкое, что ни разговора с тестем, ни разговора с Верой он вспомнить не мог. Хотя в памяти сидела мысль, что нес он полную чушь, и сейчас было даже не стыдно, а страшно. Позвонил на работу, сказал, что заболел и налил рюмку:

– Голова болит, – заметив недоуменный взгляд Иры, усмехнулся. – К черту. Возьму выходной, а там придумаю. Безвыходных положений не бывает.

По мере растворяющегося конька настроение улучшалось, а уверенность нарастала с каждой минутой.

– Да все нормально. Я на больничные не ходил никогда, на работе решу. Это не проблема. Дома… А что? Ну, выпил. С кем не бывает. Заснул у кого? Да мало ли, – он рассказывал Ире планы на день, скорее, чтобы успокоить себя и начинал верить в то, что ситуация выглядит именно так, как он ее рисовал в воображении.

– Мне кажется, сегодня хватит, – Ира попыталась убрать бутылку.

– Я норму знаю, – Руслан оттолкнул ее руку. – Ты же видишь, я в форме.

– Могут быть проблемы. Лучше остановиться, – за кого переживала Ира больше, знала только она сама, но волнения были искренними. – Ты много пьешь последнее время. Это не очень хорошо.

– Я не могу много пить. Я за рулем всегда и на работе каждый день.

– Ты пьешь и за рулем, и на работе, и ты это знаешь, – Ира откинулась на стуле и прикрыла глаза. – Иди домой. Еще не поздно.

– Ты хоть понимаешь, почему я пью. Из-за меня человек умер, – в голову пришло спасительное оправдание. – Думаешь, оно легко?

– Иди домой. Вера простит, она у тебя дура, с тестем разберешься, а там наладится. Но не пей, – Ира подошла, провела рукой по волосам, приглаживая непослушный локон и, не скрывая жалости, добавила. – Не такой ты, как каким казаться хочешь. Сильный, смелый, но здесь жестокость нужна. А у тебя ее не хватает. Мой совет: делай деньги и бросай. Иначе сопьешься.

– Не сопьюсь, – Руслан потянулся к бутылке. – Просто день тяжелый. И вообще, имею я право на выходной?

– Имеешь, – Ира села рядом. – Наверное, пару раз прокатит. Потом лимит доверия закончится и…

– И что? Договаривай, – Руслан прищурил взгляд.

– Сам знаешь. Тебе пора.

– Ладно, – он сходил в ванную, умылся, пристально вгляделся в зеркало, рассматривая лицо, и удовлетворенно отметил, что выглядит вполне прилично.

– Такси возьми, – Ира, сложив руки на груди, наблюдала за его неторопливыми сборами.

– Я нормальный, – Руслан потянулся для поцелуя, но Ира уклонилась.

– Ничего нормального не вижу, – она брезгливо поморщилась. – Перегар ужас.

– Как знаешь, – раздосадованный Руслан выскочил на улицу, прыгнул в машину, достал телефон.

Кашлянул, пытаясь придать голосу твердость. Еще раз перезвонил на работу. Кажется, там все было нормально. Легкое сочувствие в голосе шефа, похоже, даже радость у подчиненных. Еще бы, сегодня он не будет «третировать своими зехерами», как однажды подслушал в туалете обрывок диалога сотрудников. «Вера? С ней решится. Потом. Чуть подуется, но никуда не денется. Тесть? Этот черт проблемы создать может», – Руслан вздохнул, решая, что делать. Словно читая его мысли, телефон зазвонил, а на экране появилась имя абонента: ТЕСТЬ. «Мы вас не ждали, а вы приперлися», – сказал про себя и ответил на звонок:

– Доброе утро, Владимир Тимофеевич, – от «папа» решил воздержаться, словно подчеркивая, что сейчас в рабочей обстановке.

– Ни хрена не доброе. Вера ночь не спала. Ты где шлялся? Я тебе говорил, подвязывать с…, – дальше цензурные выражения закончились, и Руслан прикрыл глаза ладонью, сдерживая желание ответить в таком же стиле. Инстинкт самосохранения работал в нем всегда, и даже сейчас мозг выискивал нужные слова и интонации.

– Владимир Тимофеевич, – дождавшись паузу Руслан, отрешенно и, по его мнению, с определенной долей трагизма, изрек, – есть вещи, которые не просто переносятся. Вы в курсе, что Пинчук умер?

– Ты всех умерших оплакивать будешь? – в голосе тестя жалости не мелькнуло, но хотя бы тон понизился, что уже было успехом.

– На всех меня не хватит, а вот тех, кого я завалил, нелегко принять.

– Ты нормальный? Ты при чем?

– Конечно, все не причем. А ведь это я указания дал. Это я не дал отсрочки. И это мое решение, а не ваше. И говорить хорошо, когда о вас и не знает никто, а мое имя полощут по городу все, кому не лень, – Руслан чувствовал, что перехватывает инициативу и успокоился окончательно. – Сейчас решу вопросы неотложные, и домой.

– Решай, решала.

Разговор оборвался. Руслан откинулся на сиденье, чувствуя, что разговор забрал все силы. Пожалуй, тестя он действительно боялся и сейчас был даже рад, что мучительные объяснения позади, и мелькнула мысль, что держался он совсем не плохо.

«Ну, как минимум, пока меня никто выбрасывать на обочину истории не собирается», – рука автоматически потянулась к фляжке в бардачке. Коньяка осталось на донышке, и маленький глоток только подхлестнул жажду, сделав ее невыносимой. Руслан резко рванул с места к ближайшему магазину. Пил прямо в машине, из горлышка, осушив за раз почти четверть бутылки. Стало легче, и даже появилось настроение.

Подавил желание продолжить банкет, и уже спокойно, неторопливо вырулил со стоянки. Нужно было ехать домой, как бы не противилась вся его сущность. Варя открыла дверь и ушла в комнату, не проронив ни слова. На кухне достал стакан, налил коньяк почти до половины и выпил залпом, не почувствовав даже вкуса. Показалось, что пошатнулся, но вдруг появилась усталость, по крайней мере, именно так подумал Руслан, прежде чем не раздеваясь упасть на диван. «Полежу минутку», – сказал себе, чувствуя, как приятно кружится голова.

«Где я?», – Руслан чуть приоткрыл глаза и провел разбухшим сухим языком по горячим губам. Снова закрыл глаза, вслушиваясь в ночную тишину, выискивая знакомые звуки и стараясь определить, где он сейчас. Кромешная темнота первой минуты потихоньку развеялась, и в отблеске уличного фонаря прояснились силуэты мебели. «Дома. Ну, слава богу, – он облегченно вздохнул, но тут же встревоженно вздрогнул. – Как пришел? Где машина? Сколько времени? На работу? Или нет?», – рой вопросов крутился в голове, но тяжелая голова не могла оторваться от диванной подушечки. Только сейчас пришло понимание, что он одет, что затекла шея, что встать нет сил, но пить… Пить хотелось неимоверно, и он прошел на кухню, открыл воду и жадно припал к крану, не в силах искать чашку и ждать, пока она наполнится.

– Проспался? – в дверях стояла Вера. – Смотреть противно.

– Не смотри, – Руслан оперся на умывальник двумя руками, сохраняя равновесия и пытаясь понять состояние. Стоило сказать, что оно было весьма не очень.

– Не таким я тебя представляла, – Вера уже развернулась уходить, но обернулась. – Нет семьи. И не будет.

«Не будет, и не надо, – подумал про себя, стряхивая капли воды с подбородка. – А может, и правда, развестись?».

Утром поехал на работу, пытался делать вид, что ничего не случилось, но вдруг показалось, что по углам шушукаются, лишь только он отворачивался или удалялся. Несколько раз даже обернулся, словно случайно, пытаясь заметить неловкие взгляды, но ничего подозрительного не было. К вечеру все забылось окончательно. Домой приехал вовремя. Вера встретила холодно, бросила пару слов и ушла смотреть сериал, а он долго сидел на кухне, потом не выдержал и достал бутылку пива, которое всегда стояло в холодильнике: «Чуть подлечусь, и все. Больше ни капли».

Через неделю все окончательно стало на свои места, и он благополучно забыл о злополучном загуле. А еще через месяц все вернулось в привычное русло: Ирочка после работы, рестораны по вечерам и дела, которые радовали перспективами. Работа кипела, деньги шли, рос и материал, который должен был однажды пригодиться и который он отвез к маме в деревню. Там, на чердаке, еще с детства у него был укромный уголок, где никто не нашел бы очень важные бумаги, которые должны были защитить, если ситуация выйдет из-под контроля. Здесь же спрятал и деньги, вот только в другом углу, в большом чугуне, который закрыл железной крышкой и придавил кирпичом. “Чтобы мыши не сожрали”, – сказал сам себе. Мелькнула даже мысль открыть счет где-нибудь за границей, но пока это было сложно даже для него. Что-то смутно засосало под ложечкой, похожее на интуицию, в которую он верил.  Но беды ничего не предвещало. Вроде бы. «Подумаешь, рюмочка коньяка, – Руслан успокаивал себя тем, что умел полностью контролировать состояние, голос не срывался, цвет лица хранил свежесть, «пусть и не первую», как любил он посмеиваться, когда брился по утрам, а в кармане всегда были заветные таблеточки, которые уничтожали характерный запах. – Нервная работа, а стресс, как известно, в себе хранить нельзя», – оправдания были на все случаи жизни и выглядели очень убедительно. Вера догадывалась, конечно. Точнее, знала о нем почти все, но помалкивала, а он делал вид, что семья дороже всего на свете.  Деньги были, власть опьяняла, а жизнь казалась прекрасной и вечной. Вот только тесть…

– Ты вчера встречался со Сморыгиным? – Колычев выглядел спокойно, но черти уже плясали в его глазах, пронзительных и холодных.

Они сидели в ресторане, куда Руслан прилетел по звонку тестя, который требовал прибыть немедленно, оставив все дела.

– И что? Я много, с кем встречаюсь, – в голову закралась тревожная мысль, но показывать вида ни в коем случае нельзя.

– Много. Но не все бабки носят. Причем, такие бабки, – последние слова тесть подчеркнул, наклонившись ближе. – Ты свой бизнес открыл?

– Свят-свят, – Руслан отклонился, словно открещиваясь. – Что с Вами, Владимир Тимофеевич? Никак сплетен наслушались?

– Сплетен говоришь, – Колычев откинулся на стуле. – Ты меня за кого держишь? Тебя уже месяц пасут. А хочешь, я скажу, где ты деньги прячешь?

Руслан был уверен, что ни один мускул не дрогнул на его лице, но тестя это не убедило.

– У нас сейчас четыре, – Колычев глянул на часы. – Поехали.

– Куда? – Теперь пришлось действительно напрячься.

– В гости. На Родину твою. Покажешь, что ты там накопил для семьи. Или тайны от нас есть? – тесть уже встал, и Руслан понял, что выбора у него нет. – Куда бабки прячешь? На чердак? Чего там лазишь?

“Так, про деньги знают. Про документы не спрашивали и вряд ли догадываются. Козел! Все в одну кучу свалил. Мог бы хоть разделил как-то. А если сказать, что у меня только документы? А про деньги не говорить? Если следили и видели, что на чердак я лазил, то ведь не знают, что там прятал. Точно тупой, – ответил сам себе. – Они сразу про деньги знали. И сдали меня за деньги. Значит, говорить, что денег нет тупо. А про документы если заикнусь,  то и утопят где-нибудь. Все, деньги отдаю, и будь что будет. Здесь шутить никто не собирается. И молчать. Кажется, про ячейку в банке не знают, и про то, что там копия всех бумаг тоже не знают. На крайняк, про банк молчу. Козел, мог бы и денег часть в ячейке спрятать. Думал, в банке вычислить проще. Хрен тебе. До дома пасли, а банк упустили. А может, есть все же у нас банковская тайна?”, – Руслан ехал во второй машине, не с тестем. Рядом пристроились два парня, кажись из силового ведомства. “Ну да, ему бандюки ни к чему. Он и с этими решит. Шансов нет. Похоже, взяли меня хорошо”.

Почти триста тысяч долларов, пара золотых слитков, евро не было. Руслан не доверял европейской валюте, считая, что доллар всегда будет живее всех живых, как когда-то Ленин.

– Ну, и отлично. Купим тебе трущобку, а остальное, как и положено, в семью, – Колычев бросил в пакет все содержимое ячейки. – У меня надежнее будет. – Он довольно похлопал по плечу зятя.

Неприятности свалились снежным комом, одна за другой. Развод, переезд в маленькую однокомнатную квартирку, внезапно расторгнутый контракт на работе, запой… Длинный, почти ничего не оставивший в памяти. Ира? Он не помнил, как  они расстались. Кажется, она вызывала полицию, чтобы его забрали. И пробуждение. В деревне, в старом доме. В кармане оказалось почти пятьсот долларов, а в памяти смутные проблески, которые с трудом связывались в полноценную картину. Новые друзья, какие-то Катя и Максим, договора, он, самоуверенный и переполненный эмоциями:

– К черту этот вонючий город. Я сам деревенский! Я жить везде смогу! – он это кричал, сомнений не было, но зачем? Когда?

Думать было больно. Под магазином нашлись друзья, снова пили. На широкую ногу гуляли и доллары нашли, где поменять. Курс какой? К черту курс. Деньги нужны были, настоящие, рубли.

Снова мрак, снова пробуждение. Жалкие гроши в кармане. «Домой? К маме? Никчемный и убогий, все потерявший? К соседям, злорадствующим, довольным его унижением? Радостно встретят его, упавшего и растоптанного. Ну, уж нет. Куда угодно, как студентка, провалившая экзамен и оставшаяся в столице хоть проституткой, но не домой. Потом. Придумаю», – мысли долетали из космоса, отрывками, восстанавливая события, которые не хотелось вспоминать.

Однажды он протрезвел, добрался до города и выяснил, что не ошибся. Что квартиру продал, и что сам согласился на домик с доплатой, и документы все есть, и он был очень счастлив, что «свобода, нас встретит радостно у входа».

– Все подписал? – Руслан стоял у двери уже бывшей квартиры с надеждой, что это все же ошибка.

– Вещи оставил. Сказал, заберешь, – хозяин, крепкий мужик, вынес две большие сумки и поставил у лифта. – Все. Больше твоего нет.

– На проезд дашь? До деревни добраться, – сказал бы кто пару месяцев назад, что он будет унизительно просить на проезд, рассмеялся бы. Но это была реальность.

Вышел на улицу, не удержался, купил бормотуху. Выпил тут же, у магазина.  Показалось, что стало лучше, вдруг появилось настроение, вернулась уверенность. Телефона не было. Наверное, его потерял давно, по крайней мере, неделю  точно его не видел. «Куда теперь? Денег нет? Верунчик? Не откажет», – мысли работали по самому короткому пути.  Ехал в троллейбусе, ругался с кондуктором, выцарапывал из кармана мелочь.

– Вера, буквально пару слов, – прильнул к домофону, почти шептал, словно боялся, что увидят соседи. Не такого ведь знали его.

– Чего тебе? – Вера стояла у двери, не пуская на порог.

– Выручи. Отдам. Честное слово, – Руслан вспомнил сцену из фильма  «Москва слезам не верит» и подумал, что уж очень похож на того хоккеиста, которого считал не настоящим.

– Боже мой. Видел бы ты себя, – Вера закрыла дверь, но Руслан не уходил. Через минуту она вышла, протянув пару сложенных купюр. – Последний раз. Можешь не отдавать.

Дверь закрылась. Больше ждать было нечего.  «Вот так и заканчивается сказка, – Руслан вышел на улицу, чуть постоял у подъезда, прощаясь с прошлой жизнью. – Наверное, стоит на балконе. Не может не выйти глянуть», – поднял голову и разочарованно вздохнул. Вера не вышла проводить. Медленно побрел на вокзал. Сил не пропить все и сразу хватило. Вечером он упал на кровать в теперь уже его доме. «Может, тут кто умер, а теперь вот я лежу. Надо было хоть покрывало мое кинуть», – пьяный сон, короткий и неспокойный, пришел быстро.

Глава 3. Лена

«Она идет по жизни смеясь, она легка, как ветер…, – несомненно, это можно было сказать о ней. – Встречаясь и прощаясь, не огорчаясь, что прощанья легки…».  Лена не была поклонницей «Машины времени», и, быть может, даже не слышала эту песню,  да и плакать ночами она не любила, считая, что это слишком банально, хотя, сдержать слезинки получалось далеко не всегда. За внешней беззаботностью она порой скрывала переживания и неуверенность, боролась с застенчивостью и обожала ту романтику, которая легко ложится в строчки у влюбленных поэтов. Она любила перечить, не слушала старших, пользовалась своим положением младшей в семье и противилась той роли, которой ей уготовили в привычном понимании счастливого семейства:

– Замуж удачно выйти, а там само все наладится, – мама не уставала повторять, указывая на мужа. – Вот, как батька наш: хозяйственный, за ним, как за стеной.

– Скучно, – Лена лишь пожимала плечами.

Ее любили, ей хотели жизни полегче, ей  прочили большое будущее «за такими родителями». Слыли они в деревне семьей зажиточной, с хозяйством дай бог каждому, основательные, трудолюбивые и удачливые.

– Все у Виктора сходится. И поросят продал, и земли удел лучший отхватил, и сена всегда с избытком. А еще, скажи ж, трактор купил. Буржуй, – говорили об ее отце за спиной сельчане, а при встрече доброжелательно склоняли голову, скрывая зависть, и заискивающе улыбались .

Оно и понятно, при случае всегда к нему бежали. Все у него есть: и инструмент, и конь, а теперь вот еще и трактор. Незаменимый человек в деревне. Авторитетный. И сына выучил в сельскохозяйственной академии, тот вернулся, и главный инженер в колхозе уже. И Лена университет закончила… Лена…

Авантюристка по жизни, она боролась за правду всеми доступными методами. Критиковала союз молодежи, который, по ее мнению, занимался отписками и существовал для галочки. Правда, когда на третьем курсе попыталась выйти из него, с удивлением узнала, что и из общежития придется убираться. В общем, дело было добровольное, но свобода передвижения и личной жизни оказалась дороже. Всегда мечтала стать журналисткой, и слышала скептическое:

– Ну-ну. Ты хоть знаешь, какой там конкурс, – брат лишь усмехался. – Он, в отличие от нее, в облаках не витал, шансы оценивал трезво и гордо добавил. – Со мной пошли. На ветеринара выучишься, работа всегда будет, в деревне не пропадем.

– Сам пропадай в деревне. Я буду журналистом, – после восьмого класса, когда решение было принято, Лена засела за учебники так, что даже родители, убежденные в ее целеустремленности, только качали головой.

– Отдохни хоть трохи, – мама жалела, а папа скептически ухмылялся:

– Там усе места гарадския разабрали. Якое у нас тут образование? Смех.

– Ничего. Не тупее, – Лена и не думала сдаваться, и каково же было удивление родственников, когда она поступила.

Правда, учила она лишь то, что считала нужным и избавиться от этого никак не могла.

– Леночка, ты же талантлива. Ты же все можешь, но почему половина предметов отлично, а половина одни пропуски? – Михаил Моисеевич, брат папы сокрушался, когда в очередной раз стоял перед необходимостью спасать племянницу.

– Дядь Миш, они скучные.

– Так что? Учить не надо?

– Надо. Но, не могу.

«Дядь Миш» лишь сокрушенно кивал не в силах злиться на племянницу, взывал к благоразумию, втайне признаваясь себе, что завидует ее смелости, ее целеустремленности и отсутствию малейших признаков договариваться с совестью. Именно эта искренность, умение быть собой и называть черное черным выделяло Лену всегда. Ворчал папа, раздражаясь от неуступчивости дочки, бранилась мама, вычитывая за глупую правду, злился брат, завидуя тому, что и любят родители сестру особенно.

– Яна не от мира. Прападе, – мама иногда оправдывалась за то, что норовила помочь дочке чуть больше.

– Язык за зубами трымай, – папа старался выглядеть солидно, нарочито грубоватым, но получалось не очень убедительно, и Лена лишь посмеивалась.

– Вечно тебя жалеют, – брат качал головой.

– Не переживай. Ты для папани авторитет и гордость, а я забава. Так что еще неизвестно, кому повезло больше, – Лена успокаивала брата.

Наверное, так оно и было. И относились к Лене, как несмышленой, пусть и поступила наперекор всем, пусть и не без задатков, но ведь женщина. Ей детей растить, за домом смотреть, мужа уважать – все как заведено, как жили всегда в их роду и как продолжать ей.

На четвертом курсе, несмотря на весь боевой настрой и мечты свернуть горы влюбилась. Безоглядно, по уши, ничего не замечая. «Он был старше ее», – и снова как у Макаревича. Родион Павлович Шейнин уже разменял четвертый десяток, по виду чуть устал от жизни, но выглядел невероятно: костюм, пошитый под его спортивную фигуру, неизменный галстук, стильная бородка и взгляд. Взгляд обреченности и опыта. В него были влюблены все девочки. Он вел «Психологию журналистики», казалось, на лету читал лица и характеры людей и мог работать гадалкой на вокзале. Впрочем, эти качества проявлялись не сразу, а точнее, не афишировались, потому и оставался он загадкой, которая так манила юные души.

Именно благодаря Родиону Павловичу Лена нашла первую работу на известном новостном интернет-портале. Точнее, работой это было назвать сложно, но несколько статей опубликовали, ее заметили, и вопрос официального трудоустройства оставался лишь делом времени. Самое важное, пришли первые гонорары, она становилась самостоятельной, и можно было бы подумать и о том, чтобы снять квартиру.

– Лена, сегодня вечером будет маленькая вечеринка, – Родион Павлович выбрал подходящий момент и тихонько шепнул после лекции. – Вам должно быть интересно. Будут любопытные личности, может, знакомства завяжутся, нет желания составить мне компанию?

– Конечно! Но, – девушка чуть смутилась, – это удобно?

– Я думал, такие условности вам не знакомы, – преподаватель искренне рассмеялся. – Если мы ставим цели становиться акулой пера, лишние переживания лучше отбросить сразу.

Лена кивнула, ликуя внутри, и приложила некоторые усилия, чтобы не запрыгать от радости. И при этом не смогла не отметить, что произвела впечатление на преподавателя.

«Интересно, девочки говорили, что он женат, но кольца не носит. Ну, и странно было бы, если бы к таким годам один. Хотя мало ли как бывает. Может, в науке жил, у каждого своя шиза. Впрочем, меня же он замуж не зовет. Какая разница: женат – не женат. Вечером мы идем в кафе, там новые люди, знакомства, там жизнь! – Лена шла по улице, улыбалась сама себе, погоде, проходящим людям и наслаждалась тем счастьем, которое свалилось на нее. – Мне всегда везло! Иначе просто не может быть».

Родион Павлович встретил ее с букетом невероятных роз, в распахнутом пальто, несмотря на прохладу конца марта. Лена растерянно прижимала цветы, не находя слов:

– Так неожиданно, – она, наконец, нашлась что ответить. – Спасибо.

– Говорят, что желтый цвет – это цвет расставания. Но ведь нам это не грозит? – Родион Павлович галантно наклонил голову, словно хотел подчеркнуть некоторую двусмысленность фразы.

– Нам много чего не грозит, – Лена начинала приходить в себя. – Куда мы идем?

– Здесь неподалеку. Отличное кафе. Я познакомлю с очень интересной дамой, Екатериной Алексеевной Зенчук.

– Это главред «Главных новостей»? – Лена вскрикнула. – Это удобно? Она такая… Я к ним хочу попасть. Но там, говорят, все такие крутые.

На смену первому восторгу пришел страх, что ее не примут, и придется ждать, работать, доказывать. А это время. Время, которое улетает очень быстро, а так хочется скорее. Скорее в бой, в пламя горячих событий, в мир, которым грезила все последнее время.

– Спокойнее. У тебя есть все, но иногда не все получается сразу. Смотри, знакомься, ищи случай. Он обязательно представится. Невозможного нет, просто иногда нужно терпение, иногда везение, но чаще настойчивость, – Родион Павлович словно читал лекцию, но сейчас он делал этот только для нее. – И знаешь, давай не будем говорить, что ты моя студентка. И просто, Родион. Так будет проще, и на нас не будут обращать внимания.

Лена согласно кивнула, испытывая легкое неудобство и не очень понимая, кем же ей представляться. Впрочем, это сейчас не имело значения. Вечер обещал быть интересным.

– Вы идеализируете журналистику нашей страны, – Зенчук с некоторой усталостью поставила бокал с вином на стол. – Все сложнее и совсем не романтично.

– Я понимаю, что не все однозначно, – Лена хотела сказать грубее, но постаралась выглядеть тактично.

На самом деле, в этом завязавшемся диалоге она лишь впервые вставила слово, и как можно было сделать вывод о том, что она что-то «идеализирует», сейчас не понимала. Родион тихонько шепнул главреду, что девушка скоро заканчивает университет, очень перспективная и интересуется вопросами социальной тематики, но, видимо, и эти слова  не запали в душу Екатерины Алексеевны.

– У нас в стране два варианта: или честный или на государеву службу.  Там строчишь оды, восхваляешь каждое слово, вникаешь, где прогнуться, как понравиться, и скоро ты при должности. А с твоим личиком… – Зенчук поджала губы. Сама она к категории красавиц не относилась, потому брала тем, чего никому не отнять: напором, прямолинейностью и невероятной смелостью, граничащей с безумием. – Далеко пойдешь, если захочешь. – В последний момент она все же умерила тон, понимая, что задевает без каких-либо оснований для этого.

– А второй? – Лена подчеркнула, что речь на нее особого впечатления не произвела.

– Второй, – запал Екатерины Алексеевны поугас. – Второй не такой интересный.  Авторитета, конечно, поболе будет, но и проблем выше крыши. Нельзя у нас правду писать.

– Вы же пишите, – стало обидно, что ее, совершенно не зная, вдруг отнесли к категории тех, кто не рискнет писать честно.

– Пиши о котиках. Там все понятно, люди радуются, не обидишь никого. Зачем тебе социалка? Там же сплошь проблемы, да интерес государственный.

– О котиках есть кому писать, – Лена сжала губы. – Я буду делать то, что мне интересно и писать о том, что я хочу.

– И где ж ты такое место найти хочешь, чтобы писать по порыву души? – Зенчук рассмеялась. – Девочка, это право заслужить нужно.

– Заслужу, – Лена улыбнулась в ответ, и даже Родион заметил, что вызов принят, и теперь эту девушку не остановит даже танк.

– Упрямая? – Екатерина Алексеевна чуть прищурилась, словно рассматривая собеседницу повнимательнее.

– Терпеть не могу упрямых, – Лена смотрела в глаза, не отводя взгляд. – Но вы же пишите. Что хотите. Значит, и я смогу.

– Знаешь, чего это стоит? – показалось, что в голосе главреда мелькнула жалость, но тут же, словно испытывая неловкость от минутной слабости, женщина встрепенулась – Ты слишком красива, чтобы думать об этом. Кавалеры, шампанское и прочие радости жизни закружат, и забудешь романтическую блажь юности. Не ты первая, не ты последняя.

– Посмотрим, – легкая гримаса коснулась лица Лены.

«Хотела ответить, но передумала в последний момент, а скрыть эмоции не смогла», – Шейнин отметил про себя, что промолчать было самым правильным решением, и порадовался за студентку.

– Да что мы о грустном. Понятно, что не просто в этой жизни пробиваться. И понятно, что легко не будет. Но шанс же есть? – он обратился к Зенчук, стараясь сгладить разговор.

– Шанс есть всегда, – Екатерина Алексеевна и так уделила слишком много времени незнакомой девушке, одной из тех, кто жаждет попасть на работу к ней. – Тебе ли, Родион, этого не знать.

Теперь уже Лена обратила внимание на тон, слегка игривый и с явным намеком. «Как бы не так. Думаешь, старая карга, что уличила меня? Фигушки. Я сама по себе», – Лена с некоторым удовлетворением отметила, что работа ее интересует значительно больше, чем красавчик Родион Павлович.

– Сбежим? – он вдруг взял Лену под локоть и тихонько шепнул.

– А здесь программа завершена? – она с разочарованием наблюдала, как уплывает Зенчук к соседнему столику, где расположилась компания, судя по всему, весьма любопытная, но, увы, там их не ждали.

– Ничего интересного, – Шейнин пожал плечами. – А коллектив за соседним столиком нам не нужен. Там у нас товарищи экономисты. Собственно, точно они ничего не знают, как и наше правительство, но делают вид, что экономика развивается именно так, как они предсказали. Здесь важно конкретики поменьше, того проще будет увязать события, которые так или иначе произойдут.

Вечерний проспект. Огни витрин, манящий свет уютных кафе, ветер, внезапно вырывающийся из арки старого дома, обжигающий и заставляющий поднять воротник. Неспешные движения посетителей кафе, поглядывающих на прохожих из огромных окон, и сами прохожие, торопящиеся, с легкой завистью бросающие взгляды на бокалы вина, романтические свидания и счастье тех, кто может никуда не спешить. Мир, разделенный стеклом, словно аквариум, где каждый считает, что именно он рассматривает рыбок.

– Зайдем? – Шейнин не спрашивая потянул Лену за собой.

– Куда? Я против азартных игр, – вывеска казино выглядела слишком дорого, и страшно было даже входить.

– Иногда очень интересно. Важно знать меру, знать, что проигрыш неминуем и это всего лишь адреналин, – Родион Павлович не собирался сдаваться. – И самое главное, определить сумму, которую собираешься потратить.

– Глупость. Зачем играть, зная, что проиграешь? – Лена невольно последовала за Шейниным.

– Сейчас поймешь, – было очевидно, что Шейнин здесь не впервой.

Он уверенно двигался по залу, рассказывал правила, описывал игроков, взял два коктейля и они присели за столик.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.