Олег Бойко
Ничего личного

Вместо пролога

Поезд. Стук колес. Пустое купе.

Я возвращаюсь домой.

То, что творится в моей голове, трудно описать словами.

Просто мне страшно…

Ведь еще вчера я был уверен, что сегодня уже не наступит. Но оно наступило. Не знаю только, зачем? Чтобы продлить мою агонию? Прожить в страхе еще один день? Прекрасная возможность еще раз осознать, что жизнь одна и попытаться прожить ее правильно можно всего один раз.

Это возможность по-другому взглянуть на многие вещи и события. Понять, что я долгие годы старательно усмирял злость на самого себя и в принципе подавлял проявление эмоций, прятал старые затаенные в глубине души обиды, которые подобно червю точили изнутри и хотели вырваться наружу. Очень долгое время не впускал в свой внутренний мир никого. Даже тех, кто был или хотел быть рядом. Я был скептично настроен искать во всем отрицательные стороны, язвительно подшучивать над другими и нарочно показывать себя не только с хорошей, но и с плохой стороны. Мол, я такой и, если хотите, принимайте меня, какой я есть.

Знаю, это странно, но сегодня, когда уже ничего невозможно исправить, наоборот, хочется отчаянно радоваться каждому солнечному дню и обилию красок окружающего мира. Оставить в прошлом, навсегда позабыть все, что было раньше. Ведь моя холодная сдержанность – это вовсе не проявление безразличия, а всего лишь дурацкая привычка. Появилось непреодолимое желание сделать что-нибудь хорошее для того, кто мне по-настоящему дорог, и не ждать ничего взамен.

Но порой мне кажется, что мое отчаяние не заслуживает сочувствия.

Потому что, узнав мою историю, вы бы поняли, каким же я был глупцом, или даже слабаком, что пошел по пути наименьшего сопротивления… Я спрятал голову в песок подобно безмозглому страусу. Скрылся за ширмой обиды, эгоистично жалея только себя и не пытаясь понять, почему все случилось именно так, а не иначе. Даже не предпринял попытки разобраться в истинных причинах произошедшего и допустил превращение локальной трагедии в глобальную катастрофу.

Наверное, подобные мысли – это следствие разочарования в собственных убеждениях и доказательство того, что жизнь не стоит на месте. Она движется, даже если ты сам остановился. А я, кажется, уже замедлил ход и готов к полной остановке. Конец близок. Слишком поздно пришло осознанное желание задушить в себе эгоиста. Безысходность – это когда понимаешь, что мир, даже со всеми его недостатками, на самом деле настолько прекрасен, что такому, как ты, в нем вряд ли найдется место. А если и найдется, то где-нибудь на отшибе, чтобы не мешать другим, кто еще не потерял веру в добро и любовь, кто умеет не только смотреть и слушать, но видеть и слышать.

Жаль, что желание сделать что-то в своей жизни правильно приходит слишком поздно, и ты вдруг понимаешь, насколько был слеп, что даже не заметил, как любящий человек в какой-то момент перестал в тебя верить…

1

Это был четверг. Вечер.

Странный выбор дня недели для встречи выпускников, но так уж вышло. Те, кто живут не в столице, а в маленьком поселке городского типа на черноморском побережье, могут себе позволить подобную роскошь. Здесь на следующее утро никого не будет ждать турникет, на котором в строго определенное время надо отметить свой пропуск. Здесь все гораздо проще: порядки и сами люди. Здесь все свои. Но я чувствовал себя лишним.

Ей богу, пятнадцать лет назад, спустя год после выпускного, все это было круто: порой до вульгарности разодетые и накрашенные девчонки изо всех сил пытались показать бывшим одноклассникам, какими завидными невестами они стали, а чуть подвыпившие парни смело курили на крыльце школы, которую не так давно закончили. И это было показателем самостоятельности. Но не сейчас… Сейчас, честное слово, это выглядело смешно… Двадцать человек пытались показать себя с лучшей стороны, доказать, что они преуспели в жизни, добились каких-то высот.

А что на самом деле?

На самом деле мы все пытаемся соответствовать одному и тому же образу, который нам навязывает общественное мнение. Не знаю, как у девочек, но у парней – это так: к тридцати годам ты должен чего-то добиться в этой жизни. У тебя должна быть семья, минимум один ребенок, а лучше двое, постоянная работа, стабильный заработок, пускай, съемное, но отдельное жилье, и машина, даже если она взята в кредит, и ты должен платить за нее ближайшие пять лет.

Но тем вечером я понял, что выглядел просто каким-то счастливчиком по сравнению со многими своими одноклассниками. Во всяком случае, несколько парней признались, что завидуют мне, а парочка одноклассниц сказали, что в свое время смотрели не в ту сторону. В шутку, скорее всего. А если и нет, то вопрос в другом: где они были раньше? И где бы я сейчас был, посмотри они тогда на меня иначе? И что было бы, сделай я тогда другой выбор?

Сейчас никто не скажет, как все сложилось бы. Может быть и неплохо… А с другой стороны, мне грех жаловаться на свою жизнь.

Мне тридцать один год. Живу я в Москве, в квартире, купленной в ипотеку под грабительский процент, работаю тоже в столице – менеджером в офисе крупной компании. Маленький винтик в огромной системе. Много ли я зарабатываю? НЕ ОЧЕНЬ! Едва хватает на то, чтобы погашать оба кредита (машина и квартира), ну и не умереть с голоду… Я не женат, но есть подружка по имени Кристина, с которой мы и живем в той самой квартире, за которую мне предстоит расплачиваться всю свою жизнь. Детей пока нет, но Кристина на шестом месяце беременности… А это значит, что в ближайшем будущем мне предстоит серьезный разговор с руководством о прибавке к жалованию, потому что через три месяца остатки моей зарплаты и пособие Кристины нам придется делить не на два, а на три… Причем третья часть, по опыту большинства женатых друзей, у кого есть дети, обещает быть весьма внушительной, учитывая необходимость покупки детской кроватки, пеленального столика, пеленок, распашонок, игрушек, бутылочек, стерилизаторов, памперсов и всех прочих детских штуковин, о которых я раньше никогда в жизни не слышал.

Вся моя привычная жизнь: работа, дом, возможно, моя будущая жена (хотя, тему женитьбы я старался избегать в разговорах, что ее сильно задевает, особенно в нынешнем положении), мой будущий ребенок (судя по результатам УЗИ, девочка, но кто ее или его знает на самом деле) – все они ждали меня там – в столице. А я в тот самый четверг был в этом маленьком поселке, где жил и учился в школе с пятого по одиннадцатый класс, и в котором не помню, когда последний раз был (точнее, помню, но лучше бы не вспоминать) – отмечал с бывшими одноклассниками пятнадцать лет выпуска. И хрен бы меня кто затащил сюда, если б не командировка в Краснодар, где я неожиданно встретил Виталика, уговорившего приехать на выходные и повидать старых друзей. Благо, что я завершил все свои дела еще в среду и до следующего понедельника мог быть свободен.

Где-то на заднем плане внутри старого здания школы глухо ухали басы старых колонок – гордости нынешнего учителя музыки и по совместительству звукорежиссера на этом вечере. В широких окнах актового зала были видны всполохи светомузыки. С крыльца доносились чуть охрипшие от алкоголя и курева голоса парней, отчаянно пытавшихся показать себя эдакими расслабленными и уверенными хозяевами своих жизней, и заливистый смех хотел сказать девушек, но буду более честен, если скажу женщин, потому что от девушек в большинстве из них осталось только желание подольше ими казаться…

Неужели я тоже производил подобное впечатление?

Вот, к примеру, из нашего класса, который к выпуску насчитывал двадцать шесть человек, пятерых уже не было в живых. Двое разбились насмерть, попав в аварию, у третьего случился инсульт, у четвертого – передозировка, и… еще один несчастный случай, о котором мало кто что знал… Одним словом трагическая нелепость… Но я не хотел об этом думать. И мало кто хотел вспоминать, а, тем более, говорить о том случае.

Лучше о том, что собой представлял наш некогда дружный коллектив. Как я узнал, четверо ребят занимались каждый своим бизнесом (здесь все в кучу: и купи-продай, и строительные подряды, и туризм), но дела шли весьма успешно, если не считать, что за глаза их называли бандитами. Еще двое – самые настоящие бандиты – каждый отсидел за убийство, и теперь оба работали грузчиками на овощебазе. Еще двое трудились инженерами в местной котельной. Один – следователь в районном УВД, и еще один – репортер в краевой газете – он-то меня и притащил сюда из Краснодара.

Из оставшихся десяти девчонок три уехали учиться в Москву и Питер, и больше о них никто ничего не слышал, остальные же все нашли свое место здесь: кто – в одном из множества пансионатов и баз отдыха, кто – в больнице, кто просто домохозяйкой. Даже первая красавица нашего класса, вечно задиравшая нос и строившая из себя королеву, к которой на кривой козе нельзя было подъехать, и та жила с бывшим физруком из соседней школы и работала кассиром на автобусной станции. Печально, если не сказать больше.

Так что со своей квартирой в Москве, машиной и работой (а еще я не нашел ничего лучше, чем прийти на этот праздник в костюме и при галстуке) я был там словно не в своей тарелке. Да, я не приезжал сюда последние тринадцать лет, но вовсе не потому, что зазнался, а совершенно по другой причине, о которой не хотел говорить. Зато буквально каждый считал своим долгом обратить на это внимание и спросить, не слишком ли все просто для меня, как для жителя столицы? И хоть бы кто-нибудь из них самих сказал, что недоволен своей жизнью. Наоборот, каждый пытался убедить, что это именно то, к чему он стремился всю свою сознательную жизнь. Но стоило только мне сказать, что едва свожу концы с концами, как я в ответ посыпались упреки в том, что прибедняюсь. Сплошное лицемерие и, возможно, зависть. Было бы чему завидовать…

Вот поэтому в какой-то момент я решил ненадолго отойти в сторону. Сидел на холодном пластиковом кресле построенных совсем недавно трибун у края школьного футбольного поля, смотрел в сгущающиеся сумерки и пытался выгнать из головы дурные мысли о прошлом. Знал, что стоит только вернуться в компанию, как они тут же растворятся, но, признаюсь, иногда помучить себя такими воспоминаниями бывает даже приятно – это, наверное, одна из форм мазохизма.

Накрапывал дождь. Я медленно опустил веки и подставил лицо его мелким каплям, колющим кожу микроскопическими иголочками. Услышал торопливые шаги и снова открыл глаза.

– Сань, ты чего тут один сидишь?

Спивакова Юлия, она же Юлька-медсестра. Одноклассница и лучшая подружка моей бывшей девушки, которая получила свое прозвище из-за профессии своей матери, заведовавшей родильным отделением в местной больнице, и потому что время от времени снабжала школьную аптечку всякой мелочью с маминой работы. Пошла по материным стопам и теперь работала там же медсестрой.

Минимум макияжа, как всегда хрупкая с виду, с аккуратно уложенными волосами, в весьма целомудренном шерстяном платьице. Одна из тех девушек, которым не нужны «мэйк-ап» и «пуш-ап», чтобы подчеркнуть свою по-настоящему женскую красоту.

– Да так… Вышел воздухом подышать…

– Грустишь?

– Не обращай внимания, Юль… Просто нахлынуло…

Я постарался выдавить из себя некое подобие улыбки, наши глаза на мгновение встретились, и я уловил в ее взгляде, как мне показалось, искреннее участие и даже тревогу.

– Это из-за Вероники? – тихо, почти шепотом спросила она и, поежившись, обняла себя за плечи.

Я не ответил и только один раз кивнул головой, стараясь не встречаться с ней взглядом. Боялся показать увлажнившиеся глаза, да и голос тоже выдал бы, что я готов пустить слезу. Впрочем, Юлька тоже не искала взглядом встречи, тяжело вздохнула и, глядя через футбольное поле на покачивающиеся за ним деревья, спросила:

– Сколько лет прошло с последней встречи, тринадцать?

– Да…

– И что, никак не отпускает?

– Черт его знает… – я пожал плечами. – Бывает, и думать забудешь, живешь себе, не вспоминаешь… А потом как нахлынет, и хоть в петлю лезь… Тоска, одним словом…

– Ну, ты чего это, Сань? – Юлька подошла ко мне вплотную и, по-матерински обняв за плечи, погладила ладонью по намокшим волосам. – Все это уже давно в прошлом… Прекращай!

Ей богу, не знал бы, что она замужем и у них двое детей, я бы подумал, что она меня клеит, разыгрывая роль все понимающей утешительницы. К тому же, вспоминая школьные годы, могу сказать, что это было вполне в ее духе. Но то ли накопленный жизненный опыт, то ли еще не до конца утраченная вера в людей подсказывали, что сейчас все ее действия и слова искренни.

– Просто у меня такое чувство, что мы оба не сказали друг другу чего-то… Как будто побоялись сделать это вовремя, не успели…

– Эй! – Юлька неожиданно сильно тряхнула меня за плечи. – Хватит! Слышишь? С тех пор уже жизнь целая прошла! Вон, у тебя, ты сам говорил, есть любимая и любящая женщина, которая ждет тебя дома! Вы ждете ребенка… Это ли не чудо, Саня?!

– Возможно, Юль… Но все равно как-то не по себе, честное слово…

– О-о-о, да! Кто бы сомневался… – усмехнулась она в ответ. – Муки совести… Ты не меняешься: снаружи черствый сухарь и циник, а внутри…

– Размазня?

– …чувствительный человек с тонким устройством души. Но, если тебе больше нравится РАЗМАЗНЯ, то – пожалуйста!

Не знаю почему, но я не смог не улыбнуться. Даже рассмеялся.

– Спасибо, Юль! Ты умеешь поддержать в трудную минуту. Этому учат на курсах медсестер?

– Этому жизнь учит… Если хочешь помочь человеку – помоги делом, не можешь делом – помоги словом.

– А если и словом не знаешь, как помочь?

– Тогда не надо делать вид, что хочешь помочь…

Логика в ее словах без сомнения присутствовала. Не знаю, когда Юлька успела стать философом, раньше я за ней ничего подобного не замечал, но сегодня она меня просто сразила наповал своей непохожестью на ту стервозную девчонку, которая, как мне всегда казалось, плохо влияла на Веронику и будто бы даже ревновала мою бывшую девушку ко мне. Наверное, с годами люди на самом деле меняются. Иногда кардинально.

Мои мысли прервал шум мотора и осветивший нас с Юлькой яркий свет автомобильных фар. Это кто-то лихо зарулил на школьный двор и припарковал свое авто на стоянке прямо перед трибунами у футбольного поля.

Разомкнув объятия, Юлька чуть отстранилась от меня и прикрыла глаза ладонью, чтобы свет фар не так сильно слепил. Я тоже встал на ноги и повернулся к машине – здоровенному «Мерседесу» S-класса, хозяин которого уже заглушил двигатель и, погасив фары, выбрался из салона под моросящий дождь.

Это был смуглый чуть располневший мужчина нашего же возраста с густой кудрявой копной черных волос и слегка облагороженной недельной порослью на лице, одетый в черные джинсы и кожаную куртку, под которой навыпуск была надета просторная цветастая рубашка.

– Ба-а!!! Какие люди… – всплеснул он руками. – Извините, если вдруг помешал вашей идиллии… Юль, муж-то знает, что у тебя тут «лова-лова»?!

– Заткнись, Бахти! За собой лучше смотри.

И тут меня осенило – это был Бахти Шекеров по прозвищу Цыган. Впрочем, не только по прозвищу. Он на самом деле был цыганом.

Знаю, это прозвучит странно, но когда-то их табор стоял на окраине поселка за совхозными садами. Чем они зарабатывали себе на жизнь, никто толком не знал, но слухи разные ходили: от похищения людей ради выкупа до откровенного разбоя. Все, что в детстве видел я – это разведение лошадей, организация ярмарочных представлений с гаданиями по рукам и на картах, катание всех желающих в своих кибитках и не прекращающаяся торговля бесчисленными побрякушками.

Что касается Бахти, то он был одним из немногих, чьи родители отдали своего ребенка в школу, чтобы тот получил хотя бы начальное образование. Его отец был цыганским бароном. И, видимо, они не прогадали, учитывая то, на какой машине их сын теперь разъезжал. А в школьные годы парень был изгоем. Помню, как тогда над ним издевались (и я не был исключением, о чем сейчас искренне сожалею, потому как с годами мозгов прибавилось), обзывая то «марафонцем» из-за того, что парню приходилось ежедневно пешком преодолевать около восьми километров в одну сторону по дороге в школу, то «конокрадом» из-за его цыганской крови, а то попросту прилагательным, характеризующим цвет его пятой точки. И лишь один человек, по крайней мере, при мне, ни разу не сказал ему обидного слова – это Вероника.

– Саня? – удивленно спросил он, видимо рассмотрев, с кем это обнималась наша общая одноклассница. – Вот так сюрприз!

Захлопнув дверцу машины, он медленно подошел к нам и протянул мне руку.

– Здравствуй, Бахти! – я ответил на его рукопожатие и кивнул в сторону машины. – Вижу, дела идут…

– Да… А вы чего тут под дождем?

– Вышли воздухом подышать… – моими же словами ответила ему Юлька.

– Секретничаете, поди? – подмигнул он ей в ответ.

– Хмм… – поспешил ответить я в шутливом тоне. – Ты нас застукал в момент оказания неотложной медицинской помощи…

Но любопытству Бахти не было предела:

– И что же такого страшного с тобой стряслось?

– Да так, взгрустнулось… Вспомнил про Веронику…

– Ах, да, конечно, – Бахти сразу осекся и потупил взгляд. – Я понимаю… Беру все свои слова назад.

И снова повисла неловкая пауза.

Я уже заметил, что как только разговор сводился к ней, все сразу умолкали и отводили глаза. Никто не хотел вспоминать о Веронике. Все, что я слышал – это «да, жалко девочку…» или «ах, она бедняжка…» и ВСЕ! Для всех она осталась в прошлом.

– Может, хватит уже тут мокнуть? – наконец прервал молчание Бахти. – Там, вон, праздник, музыка… люди ждут…

Я быстро переглянулся с Юлькой и посмотрел ему за спину – там действительно со школьного крыльца нам махали руками и звали присоединиться к их компании.

– Давай-давай! – Бахти бесцеремонно схватил Юльку за руку и потащил ее за собой, а потом обернулся и жестом позвал меня, – Идешь?

Будто у меня был выбор…

И я пошел за ними.

Навстречу утреннему похмелью.

2

Последнее, что я помнил – такси увозило меня со школьного двора.

Я сижу на заднем сиденье, у меня жгучее желание выговорится…

Хочется столько всего сказать, что меня просто распирает. Но кому излить душу? Таксисту? Или Виталику – нашему корреспонденту, который сидит впереди на пассажирском месте, ржет, как ненормальный, и, обернувшись, пытается поймать меня в прицел своего фотоаппарата. Я оглядываюсь назад – на крыльце такие же пьяные одноклассники и одноклассницы, провожая, машут нам руками и что-то кричат вдогонку. Кто-то пытается бежать за машиной с бутылкой шампанского, но спотыкается, падает и разбивает ее к чертям. Все смеются. И только Юлька с грустью смотрит нам вслед, скрестив руки на груди, а Бахти заботливо придерживает ее за плечи, как будто хочет защитить от чего-то или от кого-то.

Кто знает, может быть, от меня? С того самого момента, как фары его «Мерседеса» осветили нас с ней, обнявшихся у трибуны на футбольном поле, он ни на секунду не оставил нас одних. Все время был рядом, либо не спускал с нас глаз, если кто-то ненадолго отводил его в сторону. Как будто я мог как-то навредить Юльке. Конечно же, нет. Или я был полным дураком. А получается, что дурак – он, раз так считал.

Но вот мысли сбиваются в кучу, картинка в окне сливается в пейзаж в духе самого смелого абстракционизма, шум мотора перемешивается с музыкой из радиоприемника, голосами водителя и Виталика, а приторный аромат болтающейся под зеркалом на лобовом стекле елочки вдруг обволакивает мою голову мягким облаком. И вдруг эта самая чугунная голова, в которой только что взорвалась атомная бомба, понимает, что она лежит на подушке.

Стало быть, я – дома.

Вопрос другой – у кого дома?

Резкий подъем, и кто-то попытался безжалостно проломить изнутри стенки моего черепа сокрушительным ударом средневекового стенобитного орудия. Мне было плохо, но я огляделся по сторонам, и память ко мне начала возвращаться. Я, наконец, стал понимать, где нахожусь.

После того, как, окончив школу, мы с Вероникой уехали учиться в Москву, мои родители тоже переехали в среднюю полосу. До выхода на пенсию отец был военным, так что, получив перевод, они переехали в Липецкую область, где и живут уже более десяти лет. В ведомственную квартиру, в которой мы когда-то жили, заселились новые жильцы, поэтому Виталик приютил меня на несколько дней в доме своей бабки.

Этим объяснялось многое: скрипучая кровать с провисшей панцирной сеткой, огромные мягкие пуховые подушки, пропахшие старостью, ковер на стене, рассохшийся сервант с мутными стеклами и допотопный черно-белый телевизор на ножках, застеленный сверху кружевной салфеткой, свисающей едва ли не до середины экрана. И еще маленькая иконка Божьей Матери с лампадкой в углу. Самое время помолиться об избавлении от головной боли!

Вдруг дверь в комнату бесцеремонно распахнулась, и на пороге появился Виталик. Такой же помятый, лохматый, но в отличие от меня уже в джинсах и рубашке.

– Живой? – спросил он.

– Да, но лучше бы сдох… – ответил я, потирая небритую щеку. – Надеюсь, укладывая спать, меня не твоя бабушка раздевала?

– Она бы бережней сложила вещи.

Виталик жестом указал куда-то в угол комнаты. Я медленно повернул голову и увидел на стуле и на полу рядом с ним все элементы моего вчерашнего гардероба. Все вещи были скомканы и вывернуты наизнанку.

– Сколько времени? – спросил я.

– Пятый час дня… Весь день проспали… Собирайся…

– Да ла-а-адно! Как весь день? Куда собираться?

– В гости поедем…

– Какие гости? Виталик, ты о чем вообще? Посмотри на меня…

Но Виталик только отмахнулся, суровым тоном сказал, чтобы я натягивал штаны с рубашкой, и, пообещав принести кофе, удалился, не закрывая за собой дверь. Я тяжело вздохнул и стал одеваться, слушая, как где-то на кухне под звон посуды и льющейся воды мой друг пререкается со своей бабкой.

Когда с одеванием было покончено, я посмотрел на себя в мутное и покрывшееся от старости пятнами зеркало и понял, что в помятом костюме похож на человека, накануне пополнившего ряды бездомных. Поэтому снял пиджак, чтобы он не делал меня похожим на спившегося неудачника, и оставил его на спинке стула. В конце концов, не отутюженные брюки и расстегнутая на две пуговицы рубашка не первой свежести в совокупности с трехдневной щетиной придают мужчине образ эдакого расслабленного мачо – надо только закатать рукава до локтя.

– Готов?

Я обернулся и снова увидел Виталика на пороге комнаты, только без обещанного кофе. Руки в карманах джинсов, во рту тлеющая сигарета, которую он не вынимал, даже задавая свой вопрос.

– Готов… А куда едем?

В этот момент Виталика отпихнула в сторону его бабушка. Маленькая, похожая на утепленную кучей байковых халатов и вязанной шерстяной безрукавкой тумбочку, с тугим пучком седых волос на голове и очках с толстенными линзами. Она прошаркала по полу своими стоптанными тапочками и поставила на столик маленькую чашку, источавшую аромат только что сваренного кофе.

– Спасибо, Тамара Филипповна…

– Та на здоровье! – ответила она и, взглянув на внука, покачала головой. – А надымил-то… Спасу от тебя нет, окаянный! Когда-нибудь спалишь нас к чертям собачьим, прости Господи… Что тебе, улицы мало?!

– Ой, бабуля, – скривился Виталик, и пепел с сигареты упал ему на рубашку, отчего он неистово замахал руками и стал хлопать себя ладонями по груди, пытаясь стряхнуть его на пол. – Иди уже… посмотри телевизор, что ли…

Тамара Филипповна только махнула рукой, чтобы разогнать дым, и, ворча что-то нечленораздельное себе под нос, пошла прочь, а поравнявшись с внуком, чуть повысила голос:

– Как тот порося! Тьфу!

– Я тоже тебя люблю, бабуля!

– Черт! – я прихлебнул кофе и обжег небо. – Горячий, зараза…

– Да оставь ты его… времени уже нет. Поехали! Я потом попрошу бабулю, она еще сварит…

Я тяжело вздохнул, сгреб с вешалки у двери свой короткий плащ и поплелся за Виталиком. По пути нащупал в кармане телефон. Увидел пропущенный вызовов от Кристины, но решил, что перезвоню чуть позже. И не потому, что боялся разноса (такого на моей памяти вообще ни разу не было, к тому же она знала про вчерашнюю встречу выпускников), а просто не хотелось, чтобы она слышала охрипший голос, который всегда предательски выдавал мое состояние.

За двором нас ждало такси. Мы плюхнулись на заднее сиденье, и Виталик назвал адрес, который меня сразу насторожил.

– Это пятиэтажка, что рядом с почтой? – спросил я. – Куда едем-то?

– К Юльке…

– Зачем?

– Славик попросил срочно подъехать…

– Какой Славик?

– Мамонтов…

Такой ответ окончательно поставил меня в тупик. Слава Мамонтов был тем самым нашим одноклассником, который сейчас работал следователем в районном УВД. На встречу выпускников вчера он так и не пришел, сообщив, что никак не может вырваться со службы, и тому, что сегодня он попросил Виталика срочно приехать к Юльке, я самостоятельно найти объяснения не мог.

– А что за срочность? Что-то случилось?

– Случилось… – вздохнул Виталик. – Из Юлькиных слов я толком ничего не понял… Сейчас приедем, Слава все расскажет…

И я решил больше не приставать к нему с расспросами.

В машине меня стало укачивать. Хотелось при свете дня посмотреть на наш поселок, где прошли школьные годы. Но в итоге пришлось закрыть глаза, чтобы не усугублять и без того плачевное состояние моего потрепанного вчерашней пьянкой организма.

Минут через пять мы были на месте. Виталик расплатился с таксистом, и мы вышли у третьего подъезда, под козырьком которого нас уже ждал Слава. Он стоял и курил, сосредоточенно наблюдая за тем, как мы с трудом покидали салон автомобиля.

За последние годы, что я его не видел, он сильно изменился. Из тощего дылды, превратился в крепко сбитого мужика, располневшего и будто немного пригнувшегося под собственным весом, с наметившимися залысинами по уголкам лба над широкой физиономией, и вечной ухмылкой, словно ему всегда было известно больше, чем он был готов тебе рассказать. Не изменились только его манеры и размашистость жестов, каким он отправил тлеющий окурок в заросший бурьяном палисадник у дома. Лишь небрежность движений с годами стала более уверенной. У меня вообще в голове не укладывалось, как один из самых отъявленных школьных хулиганов мог попасть на работу в полицию и стать следователем.

– Дарова, пацаны! – не изменилась и его манера говорить, коверкая слова.

Он шагнул нам навстречу и выставил вперед пятерню, растопырив пальцы так, что я с трудом смог пожать ему руку.

– Привет, Слава! – поприветствовал его я. – Рад встрече!

Виталик ограничился молчаливым рукопожатием и кивком головы.

– Да, Саня… Был бы повод для радости, а то так…

– Да что же произошло? Мне кто-нибудь объяснит, в конце-то концов?

– Юлька сказала, что у нее ребенок пропал… – тихо пробубнил Виталик, сунув руки в карманы.

Зная, что старшей Юлькиной дочке было почти восемь лет, а младшему сыну – Пашке – около полугода, все, что мне пришло в голову – это предложить немедленно отправиться прочесывать ближайшие дворы и детские площадки, сгонять на ближайший рынок и там расспросить продавцов, спуститься к речке и пройти по берегу до самого моря… Больше у меня не родилось предположений. Гаражи, подвалы, чердаки ближайших домов? Куда бы я еще мог забрести, будь я восьмилетним ребенком?

Но все, что я из себя выдавил, было:

– Как пропала? Давно?

– Не пропала, а пропал, – поправил меня Слава. – Сын.

Я на какое-то мгновение даже потерял дар речи.

– Как он мог пропасть? – то, что я услышал, никак не укладывалось у меня в голове. – Он же… маленький еще…

– Так от тож, ёпт… – кивнул Слава и жестом подозвал нас с Виталиком подойти ближе так, что мы теперь стояли, почти касаясь друг друга плечами, образовав треугольник. – Объясняю по порядку: час назад Юлька позвонила мне вся в слезах и сказала, что Пашка пропал. Она вышла погулять с ребенком и заодно забежать в магазин. Поселок, вы знаете, у нас тихий, особенно вне сезона, когда отдыхающие разъезжаются по домам. Люди привыкли, что с криминалом проблем нет, вот она и оставила коляску у входа в магазин. Говорит, забежала на две-три минуты, вышла – ни коляски, ни ребенка…

– Трындец! – покачал головой Виталик.

– Ага, он самый, – согласился Слава. – Теперь по делу: я подключил троих своих ребят, которые уже шерстят район. Они парни толковые, свое дело знают, все сделают тихо и в лучшем виде – во все щели заглянут, кого надо расспросят. За этот фронт отвечаю я и в этом деле мне помощники не нужны. Усекли?

Мы с Виталиком переглянулись и, не очень понимая свою роль во всем этом деле, на всякий случай утвердительно тряхнули головами.

– Шо касается тебя, газета, – это он так обратился к Виталику. – Я знаю, щас слухи поползут, мол у нас тут маньяки детей похищают и тому подобное… Сделай так, шоб этой херни не было… Я знаю, у тебя связи есть, поэтому пиши там, звони кому хочешь, но шоб я в газетах об этом ни полслова … Вопросы есть?

– Нет…

– И еще… Дело я заводить не намерен! Никому лишняя шумиха не нужна, шобы не полетели головы… Я сам во всем разберусь!

– А мне что делать? – поинтересовался я.

– Не отсвечивать! – как мне показалось, несколько грубо ответил Слава. – Юлька сказала, ты у Виталика тормознулся, вот я и позвал вас обоих… Так шо попробуй утешить убитую горем мать, пока остальные будут делом заниматься. Поговори с ней, глядишь, она скорее в себя придет, вспомнит шо-нибудь полезное. Окей?

– Хорошо… – ответил я и пожал плечами.

Судя по всему, я тут вообще оказался лишним и мог бы продолжать мять подушку своей чугунной после пьянки головой. Но именно для Юльки мне почему-то после вчерашнего вечера хотелось сделать что-нибудь приятное. Конечно же, идеальным вариантом было бы прямо сейчас найти ребенка и принести его ей. Вот только, увы, я этого сделать не мог. А если нет возможности помочь делом, так почему бы не попробовать помочь словом, как она сама и сказала мне накануне.

В этот момент к подъезду подкатил уже знакомый мне «Мерседес». Но не начищенный и сверкающий, каким я его видел вчера, а весь в пыли, как будто только вернувшийся с ралли Париж-Дакар.

– Ну, наконец-то! – воскликнул Слава.

– Бахти? – удивился Виталик. – Ты его тоже позвал? Зачем?

– Он и его папаша – те еще жуки! Святыми только прикидываются, но, я-то знаю, шо они со всеми местными бандосами на короткой ноге, так шо пусть по своим каналам тоже справки наведут… В таком деле все средства хороши…

Бахти в это время покинул автомобиль и присоединился к нам. Вид у него был встревоженный.

– Чего это ты там про бандосов сказал, а? – задрав подбородок, спросил он, видимо, уловив краем уха последние слова Славы.

Но Слава проигнорировал вопрос, лишь смерив Бахти с головы до ног скептическим взглядом.

– Пошли уже, поболтаем с Юлькой, с ее мужем, да займемся каждый своим делом.

И мы вчетвером вошли в подъезд.

Такая вот следственная группа: полицейский, газетчик, бандит и я – не пришей, как говорится, рукав…

3

Когда Юлька открыла нам дверь, я вдруг понял смысл выражения – на человеке нет лица.

Сегодня это описание подходило ей, как нельзя кстати.

– О, это вы? – едва слышный голос оказался продолжением образа.

Испуганная, бледная, с заплаканными глазами она была полной противоположностью той уверенной и рассудительной девушки, которая вчера умудрялась подбадривать меня, когда я неожиданно для себя решил расклеиться, дав волю эмоциям и нахлынувшим воспоминаниям. Я попытался на мгновение представить, какие мысли и чувства ее терзали в этот момент, но понял, что не смогу, потому что, во-первых, у меня нет детей, а во-вторых, я понятия не имею, что значит потерять ребенка. И если честно, даже не хотелось примерять на себя подобное горе.

Поэтому я просто выдавил из себя короткое приветствие и, обняв Юльку за плечи со всей теплотой, на которую только был способен, попытался чмокнуть ее в щеку, но она отстранилась (возможно, из-за источаемого мной стойкого перегара) и с такой же холодностью поприветствовала всех остальных, столпившихся в тесной прихожей.

Слава с порога взял инициативу в свои руки:

– Так, друзья мои, проходим, не толпимся…

Видно было, что каждый чувствует себя не своей тарелке. Еще бы, не каждый же день у твоих подруг пропадают дети, а тебя просят помочь разобраться в этом деле. Хотя помощник из меня был, как из говна пуля. И только Слава с неизменно нахальной ухмылкой был, как рыба в воде. Небрежно скинув ботинки в коридоре, он вальяжно прошествовал через узкий коридор в гостиную и жестом позвал всех за собой.

Мы все последовали его примеру. Разулись и поплелись следом. Сначала Виталик, видимо, как и я, страдающий от головной боли, за ним Бахти, какой-то взъерошенный и все еще не успокоившийся после того, как Слава назвал их с отцом бандитами. Я, не считая самой Юльки, замыкал эту процессию. И пока все столпились в дверях гостиной, я облокотился на дверной косяк одной из комнат, дверь в которую была прикрыта.

Дверь скрипнула и слегка приоткрылась, показав то, что было скрыто за ней и явно не предназначалось для посторонних глаз: в углу малюсенькой спальни на узкой кровати лежала укрытая выцветшим клетчатым пледом дряхлая старуха с разметавшимися по подушке седыми волосами.

Едва услышав скрип дверных петель, она чуть повернула голову, и свет из окна упал на ее лицо так, что я невольно вздрогнул. Я будто увидел портрет, написанный в духе картин Сальвадора Дали. Левая часть лица была ужасно перекошена, рот искривлен и левого глаза почти не было видно из-под оплывшего на него века и съехавшей вниз брови. И только правый глаз, водянисто-голубой и почти прозрачный, буквально пригвоздил меня к полу, буравя холодом своего взгляда, в котором, как мне показалось, застыл самый настоящий ужас. В следующее мгновение старуха разомкнула сухие сморщенные губы и захрипела. Даже заворочала головой по подушке.

– Прости, – Юлька слегка оттеснила меня в сторону и поспешила плотно прикрыть дверь. – Она не любит, когда ее видят в таком состоянии… Хотя, в другом ей уже не быть…

– Кто это?

– Мама…

– Мама? – еле слышным шепотом произнес я, не поверив своим ушам.

Вот уж чего никогда не мог подумать, что человек может настолько измениться. Пускай, даже за полтора десятка лет. Но не до такой же степени. А ведь я всегда помнил Юлькину мать красивой и энергичной женщиной, целеустремленной и никогда не стоявшей на месте, как будто движение постоянно придавало ей сил. Да, не без вредных привычек, но у кого их нет? И вот тебе на…

– Сама не узнаю… – сглотнув комок в горле, ответила Юлька. – Все говорили, чтобы она бросала работу после первого инсульта, но она никого не желала слушать. А потом второй, и привет… Паралич, кровать и… сплошное мучение…

И для нее самой и для детей с внуками – чуть было не ляпнул я, но вовремя спохватился и просто спросил:

– И давно так?

– Полтора года…

– Сочувствую.

– А… – махнула она рукой. – Толку от этого?

– Нет, я серьезно, Юль! Мне, правда, очень жаль.

И в этот момент мне на самом деле стало как-то совсем неловко оттого, что с такими проблемами она вчера еще нашла в себе силы успокаивать меня. А сегодня еще и этот не вписывающийся ни в одни рамки случай с исчезновением ребенка. Вот у кого нервы были на пределе.

В зале, обставленном по последнему слову советской моды, столпились все, с кем я пришел. Юлькин муж – Виктор сидел на краешке дивана и выглядел одновременно напряженным и растерянным. На коленях у него сидела старшая дочка, которая с интересом разглядывала нашу странную компанию. В комнате повсюду были разбросаны детские игрушки, куклы, пупсы, игрушечная посуда. В центре пустовал манеж с ворохом погремушек и грызунков.

– Еще раз хочу уточнить, – строго заговорил Слава, обращаясь к Юльке и Виктору. – Кто, кроме вас родителей еще знает о случившемся?

– Никто… – помотала головой Юлька, не поднимая взгляда.

– Я никому не говорил… – рассеянно ответил ее муж. – Как ты и просил… Мне Юля так сказала.

– Вот и отлично! А теперь, господа хорошие, слушайте меня! – сложив на груди руки, Слава обратился ко всем нам. – Я попрошу кого-нибудь увести ребенка, пока мы будем общаться с Виктором. Юль, давай, ты это возьмешь на себя? Тем более, мы с тобой уже беседовали.

Юлька послушно кивнула в ответ и протянула руки к девочке.

– Настя, пойдем, милая? Папе надо поговорить с дядей Славой…

Дочка послушно слезла с отцовских колен, подняла с пола одну из кукол и вышла из комнаты вслед за матерью. Виктор тяжело вздохнул, как будто из его рук только что ускользнуло что-то настолько дорогое, без чего его дальнейшая жизнь не имела ни малейшего смысла. Я не помнил, сколько ему было лет, но он был ненамного старше Юльки. Внешне он производил впечатление очень спокойного и порядочного человека. Возможно, даже чересчур добродушного, но зато хорошего отца и заботливого мужа.

Когда Юля с дочерью покинули комнату, Слава еще раз осмотрел всех нас и остановил свой взгляд на мне.

– Что? – спросил я.

– Давайте-ка ты с девчонками на кухне посиди…

– Чего это вдруг?

– А того, приятель, что ты на ногах еле держишься.

– Да ты на Виталика посмотри – он не лучше!

– Ну, да… – пожал плечами Виталик. – Мы оба – не комильфо…

– Это еще что за саботаж?! – не унимался Слава. – Делай, что я сказал, ёпт! А ну, марш на кухню! Понадобишься – позову!

Спорить было бесполезно, поэтому я тоже удалился, ломая голову, зачем тогда вообще надо было меня сюда тащить.

Слава, проводив меня недовольным взглядом, тем временем поставил один из стульев посреди комнаты напротив Юлькиного мужа и, усевшись на него лицом к спинке, попросил Бахти закрыть дверь в комнату. И с этого момента, все, что происходило там, стало для нас недоступно.

– Кофе сварить? – спросила Юлька, когда я вошел в кухню. – Ты, правда, хреново выглядишь…

– Давай, раз такое дело…

Она тут же выудила из шкафчика с посудой турку, пакет с молотым кофе и принялась колдовать над плитой. А я уселся на табуретку за стол.

Настя, которая сидела рядом тем временем поила свою куклу воображаемым чаем из детской посуды. Когда я сел, она повернулась ко мне и, улыбнувшись, спросила:

– Как тебя зовут?

– Александр… – ответил я, а потом поправил сам себя. – Саша…

– Меня – Настя, а ее, – она указала на свою куклу, – Вероника. Будешь с нами пить чай?

При упоминании имени Вероника меня словно током ударило. На мгновение я поймал встревоженный Юлькин взгляд, но постарался сделать вид, будто пропустил это имя мимо ушей, улыбнувшись, кивнул в ответ ее дочери.

– Держи… – Настя подвинула ко мне пустую пластмассовую чашку. – С лимоном любишь?

– Да, – ответил я, взял в руки невесомую посудину и, сделав вид, что пригубил горячий напиток, мечтательно закатил глаза. – Вот это вкуснятина!

Девочка рассмеялась и, снова повернувшись к кукле, сказала:

– Вот видишь! А ты говоришь, что не вкусно!

Я тем временем перевел свое внимание на ее мать.

– По-моему, Слава немного перегибает… Тебе не кажется?

– Не знаю… – пожала она плечами. – Он делает свою работу…

– Может быть… Ты как вообще?

– А ты сам как думаешь?

– Согласен, глупый вопрос… Но, я думаю, все нормально будет…

– Ага…

Не зная, что еще сказать и как подбодрить подругу, я просто молчал, пока она не поставила передо мной кружку с горячим ароматным напитком.

– Сахар, молоко?

– Нет, спасибо…

– Ты надолго к нам? Когда обратно в столицу?

– Не знаю. Может, завтра… А что?

– Ну, ты говорил, что у тебя подруга там беременная.

– Кристина?

– Тебе лучше знать, как зовут твою подругу… Если только у тебя там не одна беременная подруга…

– Шутить изволишь? Конечно же, одна. Или, кто я, по-твоему?

– Да, это я так… Не обращай внимания…

– Все нормально, Юль. Ты не переживай, главное… Я уверен, что Пашку скоро найдут, и все будет хорошо… Как вообще так получилось?

Юлька снова потупила взгляд и опустилась на стул напротив меня. Открыла было рот, чтобы что-то сказать, но посмотрела на дочь и вздохнула.

– Настя, можно мы с дядей Сашей поговорим, а ты в спальне поиграешь?

– Ну, ма-а-ам… – обиженно протянула дочь, которая, как я понял, еще не знала, что случилось с ее младшим братом. – Мне там будет ску-у-учно…

– Пожалуйста, милая! Я очень тебя прошу…

– А можно мы потом с Вероникой посмотрим мультики?

– Конечно. Когда дядя Слава поговорит с папой, мы включим мультики. А пока поиграй в спальне. Хорошо?

– Хорошо… – вздохнула девочка и, снова взяв свою любимую куклу, вышла из кухни.

Юлька проводила ее взглядом, а потом с тревогой посмотрела на меня и очень тихо ответила на мой вопрос:

– Я не знаю, Сань. Честное слово, не знаю… Это как страшный сон какой-то… Я же всегда так делала, если по-быстрому в магазин надо забежать. И все так делают… Поставишь коляску на крыльце, зайдешь, купишь быстренько все и обратно. Даже мысли такой никогда не было, что что-нибудь подобное случится.

Я до сих пор не верю! Пашка обычно такой капризный всегда просыпается, а сегодня, удивительно даже, наоборот – довольный и веселенький был… Я его покормила, делами всякими домашними позанималась, а после обеда мы с Витей и Настей пошли погулять на площадку. И все как всегда хорошо было, гуляли. Настя попросилась в туалет, ну они с Витей и пошли домой, а я сказала, что с Пашкой погуляю еще, пока он спит в коляске, и в магазин забегу… Забежала, блин…

Юлька тяжело вздохнула и спрятала лицо в ладони.

– Юль…

– Я просто не знаю даже, как это описать… Я выхожу, а Пашки нет… И все как будто с ног на голову перевернулось… Я даже не сразу поняла, что произошло… Стою с пакетом в руках и смотрю по сторонам, как дура… И что делать не знаю… Минут десять ходила из стороны в сторону… Это потом уже Славе позвонила… Мамаша, блин…

– А люди? – озвучил я неожиданно родившийся в моем затуманенном мозгу вопрос. – Что, неужели никто ничего не видел?

– Я, конечно, у прохожих, поспрашивала, но все только плечами пожимали… И в магазин забежала, спросила у тех, кто там был, но никто ничего сказать не смог… Да и людей-то на улице особо не было… Сам знаешь, место у нас нелюдное… Это летом народу куча, а осенью – так… никого почти.

В общем, я так перепугалась, что даже Вите не позвонила… Дура!

– Никакая ты не дура… И даже не смей думать так… Ясно?

– Еще какая дура! Надо было сразу звонить, а не терять время. Пашка же малыш совсем! Тут дома боишься его лишний раз на секунду без присмотра оставить, а я его одного на улице в коляске бросила…

– Сама же говоришь, что все так делают…

– Знаю… Но в голове не укладывается, как такое вообще возможно…

Она снова вздохнула, а я, чтобы не повисала мучительная пауза, заговорил, но, как мне показалось, произнес самую бестолковую и бесполезную речь в своей жизни.

– Послушай, Юль, мне как человеку, который только собирается стать отцом, трудно представить, что сейчас переживаете вы с Виктором, но, я уверен, что всему произошедшему найдется логическое объяснение… Ну, не должно случиться ничего плохого…

– А, по-моему, уже случилось!

Я осекся и снова замолчал, уставившись в кружку с кофе.

Юлька тоже молчала, а из гостиной было слышно, как Виктор отвечал на вопросы Славы, который, судя по тону и манере вести диалог, не отличался деликатностью. И то, что происходило там за дверью без нашего с ней участия, скорее походило на допрос с пристрастием.

– По-моему, Слава перегибает палку… – в итоге произнес я. – Может, вмешаться?

Юлька как-то испуганно посмотрела на меня, а потом сказала:

– Не надо… Он, конечно, далек от совершенства, но, если уж взялся за дело, пусть работает… С его напористостью можно горы свернуть… Да и Витя тоже не мальчик, сможет за себя постоять…

– Просто вам и так досталось… Можно было бы и полегче немого…

– Он всегда такой. И на работе, и с друзьями… По-другому не умеет. Мы уже привыкли.

– Ну, тебе виднее… Я-то его с тех самых пор и не видел… Вот уже лет тринадцать…

Удивительно, но почему-то всякий раз все сводилось именно к тому, о чем никто не хотел ни вспоминать, ни говорить – к Веронике. И я это понял только после того, как слова уже были сказаны. И Юлька тоже не пропустила их мимо ушей.

– Часто о ней вспоминаешь? – почти шепотом, не поднимая глаз, спросила она.

– Всяко бывает… – пожал плечами я. – Первое время только о ней и думал… спать не мог. Казалось, что все это какая-то злая шутка… розыгрыш. Ложился спать и думал, что утром открою глаза, и все как прежде будет. Но, увы, машину времени пока еще не изобрели…

– Это верно. А то я бы вернулась на несколько часов назад.

– И что?

– Не знаю… Кто-то сказал, что иногда надо совершать ошибки хотя бы для того, чтобы понять, почему их не стоило делать…

– Эх… По мне, так никогда не угадаешь, окажется твой очередной поступок верным решением или какой-нибудь глупостью… Всего не предугадаешь… А если каждый раз сомневаться, так поступить или иначе, можно вообще просидеть всю жизнь на попе ровно и жалеть потом, мол вот надо было решительнее быть или даже наглее… Так что на момент совершения выбора каждое решение верное, просто имеет свое последствие, и, делая шаг, надо отдавать себе отчет в том, что ты берешь на себя ответственность за эти последствия.

– Иными словами, я сама виновата?

– Не стоит во всем винить себя, Юль. Равно, как и сваливать вину на кого-то другого. Даже на того, кто забрал Пашку, если это действительно так… Потому, что так каждый будет в чем-то да виноват… А разница только в степени ответственности за тот или иной поступок. И в том, что тебе за это грозит по закону.

– О-о-о! Да ты на редкость циничен, – мне показалось, что эти слова в мой адрес прозвучали с укором. И то, что она добавила потом, только подтвердило мое предположение, потому что она попала в точку. – А сам бы ты, что изменил в прошлом? Неужели не попытался бы помириться с Вероникой?

Я тяжело вздохнул, и устало потер пальцами виски, пытаясь подобрать подходящие для ответа слова.

– Может, и так, Юль. Просто я хочу сказать, что сейчас не виноватого надо искать, а делать то, что от нас реально зависит: дать полиции исчерпывающую информацию и ждать, не путаясь у Славы под ногами, пока он работает.

– То есть ничего не делать?

– Я не так сказал…

– А как? Ты в свое время много сделал?

– О чем ты?

– Ты знаешь, о чем! Точнее, о ком!

– О Веронике?

– Да, о Веронике!

– Зачем ты так?

– Как? Я просто спросила… Ты много сделал, когда она погибла? Приехал, походил угрюмым пару дней, ни с кем не разговаривая… Типа, посмотрите на меня, какой я несчастный, а потом свалил на тринадцать лет… И ведь даже на похороны не явился!

– Я не был на похоронах, потому что ее отец…

– О чем ты говоришь? Какой отец?! Да вам же обоим всегда было наплевать на то, что он скажет! Она ведь даже против их с матерью воли с тобой уехала в эту вашу Москву, потому что любила тебя, а ты…

– И я ее любил!

– Если б любил, не допустил бы того, что случилось!

– Можешь считать, что я такой умный, раз сижу тут и спокойно разглагольствую, но я на самом деле не могу быть хорошим советчиком, потому что не все, что я сделал в своей жизни, считаю правильным. Я такой же человек, как и все вокруг. Со своими качествами и недостатками… И, если кто-то считает меня заслуживающим своего доверия человеком – отлично, я постараюсь сделать так, чтобы во мне не разуверились. А если нет, то так тому и быть… я не обязан абсолютно всем нравиться! В конце концов, если ты вдруг стал для кого-то плохим, значит, до этого момента были причины считать тебя хорошим.

Юлька снова вздохнула и спрятала лицо в ладони, а я молча допил кофе и, поставив на стол пустую чашку, стал ворочать ее одним пальцем из стороны в сторону.

– Прости, я иногда бываю невыносима… а сейчас, наверное, особенно…

– Не извиняйся. На то есть причина…

Я не знал, что еще можно сказать.

Юлька, очевидно, тоже.

Поэтому так мы и просидели в тишине еще минут пятнадцать, слушая, как Слава продолжал в соседей комнате изводить Виктора своими вопросами. И не могу не признать того, что испытал огромное облегчение, когда все закончилось.

Первым из комнаты вышел Виталик. Он был мрачнее тучи. За ним появился Бахти. Хмурый, ладони заправлены в карманы джинсов – тоже погруженный в свои мысли. И наконец, сам Слава, как всегда небрежной походкой, но уверенный в себе.

– Шо вы тут, как на поминках? – задал он, как мне показалось, совсем неуместный вопрос. – Еще никто не умер…

И тут во мне что-то вскипело. Я отодвинул чашку и, резко поднявшись, уже собирался ответить ему в грубой форме, чтобы он выбирал слова, но он меня опередил.

– С Витей мы закончили… – сказал он и направился к выходу. – Можем двигать…

Парни, не проронив ни звука, последовали за ним. А я так и остался стоять с открытым ртом, даже не успев ничего сказать. Дурацкая ситуация.

– Иди уже… – махнула мне рукой Юлька, увидев в моем взгляде немой вопрос. – И не высказывай ему ничего… Не надо. Только разозлишь…

– Как скажешь… – пожал плечами я.

4

Ребят я догнал только на улице.

Когда я вышел из подъезда, Бахти стоял и похлопывал себя по карманам, будто что-то потерял, а Слава в очередной раз напоминал Виталику, что пока он не разберется в деталях, ничего не должно попасть в местную прессу. Виталик, не вынимая изо рта зажженную сигарету, послушно кивал ему в ответ головой.

– Но почему? – все-таки возразил я, проигнорировав совет Юльки.

Слава медленно обернулся и посмотрел на меня исподлобья.

– Объясни, почему?! Ведь если ребенка похитили, и об этом сразу же станет известно на каждом углу, похититель скорее всего испугается и вернет ребенка… Разумеется, не придет с ним в полицию, мол вот, был не прав – извините, а точно так же, как и забрал, тихо оставит где-нибудь…

– Или закопает в лесу!

Ответ был настолько тверд, что не оставлял мне поля для маневра.

К тому же все сразу обернулись на шум хлопнувшей двери подъезда.

Это был Юлькин муж. Увидев нас, он на мгновение замер.

– Вы еще здесь… – вздохнул он, прислонившись к стене рядом с дверью, и закурил. – А я вот вышел, чтоб дома не дымить…

– Ладно, пацаны, – проговорил Слава и сплюнул себе под ноги. – На сегодня все. Я на службу, а вы, смотрите мне! Соблюдаем режим секретности. Напортачите – шкуру, спущу! Все, бывайте…

На этом он повернулся и, даже не пожав никому руку, направился к видавшему виды внедорожнику, припаркованному у соседнего подъезда.

– А я походу телефон забыл в квартире… – сказал Бахти. – Сейчас вернусь…

– Я, наверное, домой, – пробормотал Виталик, туша окурок носком ботинка. – Для поправки выпью чего-нибудь из бабулиных запасов, а то от вчерашнего никак не отойду… А ты?

Я подумал и ответил:

– Нет, не охота…

Мы проводили взглядами автомобиль Славы и простояли в тишине еще несколько минут, пока Виктор курил и отрешенно смотрел куда-то сквозь нас. А когда из подъезда снова вышел Бахти, держа в руках свой телефон, Виталик спросил, не закинет ли тот его домой.

– Не вопрос… – ответил Бахти. – Прыгай.

И Виталик поспешил плюхнуться на пассажирское сиденье, как только тот открыл машину.

– А ты чего? – Бахти вопросительно посмотрел на меня.

– Я поброжу тут еще немного … Подышу воздухом…

– Ну, смотри… – он пожал плечами, после чего обратился к Виктору, который уже докурил и, затушив сигарету, продолжал подпирать стену, скрестив на груди руки. – Там Юлька разревелась, одна сидит на кухне. Пошел бы к ней, успокоил…

Ничего не ответив, Виктор только кивнул ему в ответ головой.

А я, не зная, почему до сих пор не тронулся с места, продолжал стоять как вкопанный и наблюдал за тем, как огромный «Мерседес» Бахти медленно отъехал и скрылся за соседней пятиэтажкой. Потом перевел взгляд на мужа Юльки и даже вздрогнул, когда он неожиданно заговорил со мной.

– Я тебя помню.

– Да?

– Ты еще в школе встречался с Юлькиной подругой… Вероника, кажется?

И вот опять – все к одному.

– А я тебя не помню…

– Мы и не пересекались вроде никогда… Я в технаре учился, когда вы школу заканчивали. Виктор, – он протянул мне руку. – А то там наверху так и не получилось познакомиться. Этот ваш Слава сразу жестко за дело взялся… без прелюдий…

– Александр, – я подошел ближе и ответил на рукопожатие. – Мне показалось, что он действительно перегибает палку. Поэтому прошу прощения…

– Ты-то зачем извиняешься?

– Неудобно за него… А с чего он вдруг разошелся?

– Ну, это я, скорее всего, спровоцировал.

– Как?

– Он как сел напротив меня, так поначалу начал спокойно вопросы задавать. Сначала, даже душевно так про Пашку все: возраст, вес, как ест, как спит, капризный ли, про распорядок дня? Про мои обязанности, а потом уже, что делали с утра, днем… ну и как вообще все случилось? Расспрашивал, что делал, когда Юлька мне позвонила, как новость воспринял, и все такое… И еще участливо так головой кивал.

А потом давай по второму кругу все то же самое… Ну, думаю, понятно, что все версии рассматривает, даже самые невероятные, и проверяет, не начну ли путаться в показаниях. В общем, он задает вопросы, а я отвечаю. Только он уже как-то сухо так говорить стал – как для протокола…

И тут вдруг на тебе – смотрит мне в глаза и спрашивает: а может ты сам Пашку-то пристукнул? Я аж дар речи потерял. А он все смотрит и продолжает: знаю я вас таких, выбесит ребенок своими криками, пристукнете, тело закопаете, жену припугнете, и все – остается только убитого горем папашу разыграть… И еще смеется: чистосердечное признание облегчает наказание!

Тут-то я и вспылил. Послал его на три буквы, встал с дивана, но он тоже со своего стула вскочил и как пихнет меня обратно. И давай орать… Будто бы не знает, какой я отец, и что ни Настю, ни тем более Пашку пальцем никогда не трогал… и не трону никогда. Свои же – родные! А со Славой этим вместе ж вон по выходным в парке иногда гуляем с малыми. У него самого пацану два года, хоть они и не женаты с его девкой-то.

Ну, да не об этом сейчас. Короче, покричал, судом и зоной попугал, а потом резко успокоился, прям по-приятельски по плечу так потрепал, мол не ссы – работа у меня такая, и все…

– Псих – одним словом, – подытожил я.

– Черт с ним… Лишь бы Пашку нашел… Мне-то что? Я мужик – все стерплю и переживу, если надо… А Юлька – не знаю… И так себе места не находит, а если не дай бог… представить страшно… Даже не знаю, что делать…

– Иди к ней, – я кивнул на дверь подъезда. – Бахти сказал, что она там плачет, бедняга…

– Да. Пойду…

– Давай, беги…

– Ага, – кивнул Виктор и, уже заходя в подъезд, на секунду обернулся. – Рад знакомству.

– Взаимно. Не смотря на повод…

Когда дверь за ним захлопнулась, я еще с минуту постоял на месте, а потом пошел через дворы в сторону центра, понятия не имея о том, куда и зачем иду. Просто побрел, глядя себе под ноги и размышляя о том, как вся эта затея со встречей выпускников вылилась в подобное дерьмо.

Пока шел, вдруг вспомнил, что до сих пор не перезвонил Кристине, и почувствовал себя редкостным козлом, раз без какой-то особой на то причины заставлял волноваться беременную девушку. Попытался себя успокоить тем, что если бы она сильно волновалась, то перезвонила, но мне ли было не знать, что не в ее правилах перезванивать по нескольку раз. И раз уж я не ответил на утренний звонок, то именно мне полагалось теперь набрать ее номер. Что я и сделал, усевшись в одном из дворов на скамейку у детской площадки.

Мы проговорили минут пять не больше.

Кристина ответила сразу, и была рада меня слышать. Либо ей мастерски удавалось скрывать от меня свои негативные эмоции. В частности, из-за того, что я целый день не давал о себе знать. Она вообще в последнее время производила впечатление всем довольного человека. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление, так как обычно до резкости энергичная и порой не в меру шумная, она вдруг стала тихой, умиротворенной, плавной в движениях и на редкость избирательна в словах. Я даже подумал, что это как-то связано с ее беременностью. Во всяком случае, она это объясняла тем, что просто стала быстро утомляться, ведя привычный образ жизни.

Она поинтересовалась моим состоянием после вчерашней гулянки, я описал его, как близкое к коме. Получил свою порцию сочувствия. Затем поделился своими впечатлениями от встречи с одноклассниками, но рассказывать про историю с Юлькой не стал. Учитывая ее интересное положение, решил, что не стоит тревожить Кристину подобными рассказами. В общем, поболтали обо всем понемногу и попрощались, сказав, что любим друг друга.

И сам не знаю почему, такая вдруг навалилась на меня тоска, что стало просто невыносимо. К тому же последствия вчерашней пьянки по-прежнему причиняли мне невыносимые страдания. Захотелось просто отключиться на время, чтобы, очнувшись через какое-то время, снова почувствовать себя здоровым и полным сил. Но оставалось только смириться и ждать, когда все пройдет само собой.

Я снова встал на ноги и побрел дальше, по-прежнему не зная, куда и зачем иду. Просто шел и даже не обращал внимания на редких прохожих. Обошел котельную, которая снабжала теплом и горячей водой весь микрорайон, прошел через уже опустевший маленький рынок на пятачке между четырьмя пятиэтажками, свернул через дворы к поселковой хлебопекарне и от нее прошагал до центральной улицы, разрезавшей поселок пополам. Там постоял на углу у дома культуры, повернул налево и зашагал вдоль нее в сторону автостанции, пока не остановился у ступеней в подземный пешеходный переход.

Вот уж действительно чудо в нашем поселке – подземный переход. И кто только додумался его здесь построить? Я сразу вспомнил, как вчера ребята говорили про то, что из местных им почти никто не пользуется. Разве что только летом, когда из-за сплошного потока машин перебежать проезжую часть становится практически невозможно. Тогда толпам разморенных на солнце отдыхающих приходится спускаться под землю. А если не дай бог ливень или наводнение, так его вообще затапливает почти под самый свод.

В очередной раз, повинуясь какому-то странному чувству необходимости сделать что-то совершенно бессмысленное и даже бесполезное, я стал спускаться. Просеменил по ступеням, завернул за угол и вдруг остановился, как вкопанный.

В середине перехода у самой стены на куче каких-то рваных одеял, сгорбившись, сидела неопределенного возраста женщина. Одета она была в лохмотья. На голове шапка из грязных свалявшихся волос, а на лице все признаки пагубного пристрастия к алкоголю. Но не это меня поразило. Скорее то, что в одной руке она держала тлеющую сигарету, а второй прижимала к груди совсем крошечного младенца, завернутого в далеко не первой свежести разноцветные пеленки.

Я очень медленно подошел ближе и остановился.

Женщина тут же затушила окурок в пол возле себя и, подвинув ко мне картонную коробку, в которой лежали несколько скомканных банкнот и поблескивали мелкие монеты, жалобно проскулила:

– Не дайте малышу умереть с голоду… Подайте, пожалуйста… Очень вас прошу, молодой человек!

А я стоял, смотрел на этот кошмар и не знал, что мне сделать.

С одной стороны, я всегда считал, что побираться – это ниже человеческого достоинства. Если у тебя есть руки и ноги, а также силы просить милостыню, значит, ты можешь работать, а если можешь работать, значит, с голоду ты уже не умрешь. К тому же внешность этой женщины, просившей сжалиться над ее ребенком, не вызывала ни малейшего сомнения в том, куда будут потрачены все ее дневные накопления – уж явно не на ребенка.

И сам ребенок – такой маленький, совсем кроха (наверное, ровесник Юлькиного Пашки – я не разбираюсь в том, как выглядят шестимесячные дети), лежал спокойно на руках у своей матери-алкоголички и даже не представлял, что в его жизни все могло быть иначе. Что у него могла быть своя комната, кроватка, куча игрушек, и от мамы пахло бы не перегаром и куревом, а ароматными духами. А он здесь – в сыром подземном переходе, замотан в какое-то тряпье, и все равно счастлив, потому что на руках у матери, какой бы она ни была.

Не считаю себя жестоким человеком, но я крайне редко испытываю жалость по отношению к людям. Очень не люблю, когда начинают жалеть меня. И уж тем более терпеть не могу, когда человек пытается вызвать у кого-то жалость к себе, потому что считаю жалость потаканием слабости. Но в этот момент внутри меня как будто что-то перевернулось и я, пошарив по карманам, бросил в коробку сотенную купюру. Потом подумал и бросил еще одну.

Женщина сразу опустила тихо спящего малыша себе на колени и обеими руками принялась собирать из коробки бумажки. А я резко отвернулся и пошел дальше, стараясь не оглядываться, чтобы не видеть всего этого. И уже поднимаясь по ступенькам на противоположной стороне, поймал себя на мысли, что эта женщина, пропади ее ребенок так же, как Юлькин Пашка, возможно, горевала бы гораздо сильнее, потому что лишилась бы своего основного источника дохода. Очень цинично, но все же больше похоже на правду. Так что столь щедрое подаяние я для себя объяснял только лишь надеждой, что в процентном соотношении из этих денег ребенку на еду достанется чуть больше. Но и эта надежда вскоре развеялась, как дым, когда я вдруг понял, что не услышал в свой адрес ни единого слова благодарности.

На автостанции было пусто. Ни людей, ни автобусов. Только чуть поодаль стояла пара автомобилей с шашечками такси. И я уже было подумал вернуться через тот же подземный переход на противоположную сторону, чтобы пройти к морю и посидеть там, на камнях у воды, но тут к остановке подкатил местный рейсовый автобус.

Почему-то я сразу направился к нему, как будто только его и ждал. Впрочем, это решение само собой пришло в голову. Мгновенно. Так что через несколько секунд я уже сидел в этом автобусе. А все потому, что я знал конечную точку его маршрута. И как бы странно это ни звучало, нам было по пути – на кладбище.

5

Через пять минут я сошел на конечной остановке.

Проводил взглядом развернувшийся и укативший прочь автобус и побрел по круто уходившей в гору бетонной дороге, мимо стоявших по левую сторону мрачных домов и не менее мрачных огороженных низкими заборчиками могилок справа.

К тому моменту, когда я вышел на центральную аллею между кипарисами, над кладбищем уже сгустились сумерки. Стало даже как-то жутковато. Но я знал, что если отложу это дело на завтра, то есть вероятность, что с утра откажусь от своей затеи. А спонтанные решения, хоть иногда и кажутся дурацкими, но в большинстве случаев оказываются верными. По крайней мере, приносят больше удовлетворения, даже если приводят не к тому результату, который ты ожидал.

Отыскать нужную могилку оказалось задачей не из простых. Все очень изменилось за те тринадцать лет, что я здесь не появлялся. Да и был здесь всего один раз, на следующий день после похорон, когда еще не было ни надгробия, ни ограды, а просто темный холмик земли, выложенный цветами, и несколько прислоненных к временному деревянному кресту траурными венками. Но я справился и, спустя двадцать минут блужданий среди могил и деревьев нашел ту, которую искал.

Сейчас здесь все было иначе. Кованая ограда с калиткой, мраморное надгробие с фотографией Вероники в овале, вокруг могилки постриженная травка, а в уголке стройный кипарис в человеческий рост и маленький столик с лавочкой. Видимо, за могилкой постоянно ухаживали, чего нельзя было сказать о соседних, заросших сорняками и колючей ежевикой.

Я вошел и сел.

Посмотрел на ее улыбающееся личико, которого не видел уже много лет и вдруг почувствовал угрызение совести оттого, что не удосужился даже купить цветов. Проглотил подкативший к горлу горький ком и неожиданно почувствовал, как на глазах навернулись слезы. А я вроде никогда не был таким сентиментальным. Даже тринадцать лет назад, стоя на этом самом месте, я не плакал. Просто стоял с чугунной головой и смотрел, а тут вдруг что-то нахлынуло и слезы покатились из глаз сами собой. Я стал их поспешно вытирать, потому что не хотел, чтобы меня видели плачущим, и даже отчаянно зажмурил глаза, чтобы их остановить, но бесполезно. Впрочем, кроме меня, вряд ли кто-то стал бы шататься в темноте по кладбищу. Поэтому я оставил свои жалкие попытки сохранить образ брутального мужчины и дал волю эмоциям.

Спустя пару минут меня уже отпустило. Глаза высохли, а в груди образовалась какая-то пустота, словно меня насквозь прошиб снаряд.

Если честно, то по пути на кладбище я представлял себе, как буду стоять и разговаривать с Вероникой. В голове крутилось столько всяких мыслей, столько слов, из которых я выстраивал свою речь. Но сейчас в голове было пусто. Возможно, от осознания того, что разговаривать с холодным камнем надгробия бесполезно. Тем более просить за что-то прощение. Все нужные слова необходимо говорить вовремя. Живым людям. В глаза. А не спустя тринадцать лет, обращаясь в пустоту.

Поэтому я сидел и молчал.

И в этом безмолвии, нарушаемом только шелестом листвы деревьев, медленно нахлынули тоскливые воспоминания о том, как когда-то очень давно мы с Вероникой были по-детски счастливы.

Это были странные и удивительные отношения, точку отсчета которым я до сих пор так и не мог определить. Наверное, с самой первой встречи, когда я пришел в новую школу и новый класс. Как-то все само собой получилось. Болтали на переменах, гуляли после школы, иногда вечером ходили в кино, постоянно слыша, как нас называли женихом и невестой. И так продолжалось несколько лет подряд, без какого-либо намека на то, что принято называть сексуальным влечением. А потом наивная детская дружба трансформировалась в необъяснимую привязанность друг к другу. И даже короткое расставание на день или два становилось хуже самой невыносимой пытки. И вот, однажды, это было весной, когда мы заканчивали десятый класс, я, как обычно, провожал Веронику домой и уже на подходе к дому, мы вдруг замедлили шаг.

– Знаешь, мне вчера отец задал вопрос… – сказала она, не поворачивая головы.

– Какой? – спросил я.

– Нас с тобой часто видят вместе. Мы гуляем, много времени проводим друг с другом… Впрочем, мы ведь этого и не скрываем. Сам знаешь, поселок маленький – скрывать что-либо все равно, что шило в мешке пытаться утаить. В общем, до него на работе дошли слухи, что о нас сплетничают разное… Вот он и спросил, что у нас с тобой за отношения?

– И что ты ему ответила?

– Ничего… Сказала, что не знаю…

– А он? Его устроил такой ответ?

– Нет. Он разозлился и сказал, что не желает больше слышать ничего подобного о своей дочери… Ругался… Запретил с тобой встречаться…

Помню, как испытал самый настоящий ужас, услышав эти слова.

– И что делать? – спросил я с тревогой.

А она лишь потупила взгляд и с легкой улыбкой произнесла:

– Не знаю…

– Не знаешь?

– Да, не знаю… Я же не знаю, какие у нас с тобой отношения…

Тогда я впервые и поцеловал Веронику. Просто взял за руку, неуклюже приблизился почти вплотную и, наклонив голову, коснулся своими губами ее губ, чуть подернутых смущенной улыбкой. Это длилось секунд пять, не больше. Самое простое соприкосновение, робкое, нежное, лишенное пошлости или вульгарности.

Знать бы мне тогда, что ничего сверхъестественного на самом деле не произошло. Но в тот самый момент мне казалось, что секундой позже земля провалится под ногами, солнце погаснет или никем незамеченный астероид уничтожит все живое на планете, если Вероника оттолкнет меня. Но она не оттолкнула. Наоборот, от души чмокнула в губы, обвив меня за шею руками. Потом разомкнула объятия, рассмеялась и, заговорщическим тоном сказав «до завтра…», побежала домой. А я стоял и смотрел ей вслед, удивленно моргая и ничего не слыша из-за звона в ушах.

С того самого дня все изменилось навсегда.

Нам казалось, что нас ждет удивительная жизнь, полная прекрасных моментов, потому что кроме друг друга нам никто не был нужен. И наш последний учебный год в школе мы провели в наивных мечтах о покорении большого мира. Точнее, о создании своего собственного мира, в центре которого будем только мы. О том, что вместе мы справимся с любой проблемой. Главное, быть вместе, любить, верить друг другу и поддерживать во всем.

Неужели, мы были такими глупыми, что верили в неминуемое успешное будущее? И почему вдруг случилось так, что в какой-то момент не справились? Почему позволили навалившимся проблемам отдалить друг от друга и в итоге победить нас? Ведь мы действительно любили. Я в этом не сомневался даже сейчас. Или именно это обычно называют юношеским максимализмом?

Ведь нас не пугал ни предстоящий переезд в столицу, где нас никто не ждал с распростертыми объятиями, ни поступление в университет, ни даже то, что родители Вероники были против наших отношений. Они считали, что их дочь заслуживает большего, что ни о каких серьезных отношениях и речи быть не может, пока она не получит достойное образование.

Уж не знаю почему, но ее отец никогда не любил меня. Возможно, из-за тех слухов о нас с Вероникой, которые кто-то распустил, и которые в итоге послужили толчком для нас обоих. Он запрещал нам с Вероникой встречаться и даже грозил переломать мне ноги, если я появлюсь на пороге их дома. А он мог – военный, бывший десантник с Афганом и первой Чеченской за плечами. Но и это не было для нас с ней помехой. И кто знает, может, ее чувства ко мне были даже сильнее моих, если, не смотря на все запреты, Вероника против их с матерью воли все-таки оставила отчий дом и уехала со мной.

Разумеется, потом все было не совсем безоблачно. Но вместе мы решали наши общие проблемы с учебой, жильем – сняли однокомнатную квартиру на отшибе, и подрабатывали, как могли, чтобы платить за жилье и как-то сводить концы с концами. Иногда спорили по каким-нибудь вопросам, в основном на тему нашего более чем скромного бюджета. Но никогда не ругались. Единственный вопрос, в котором мы не могли прийти к окончательному решению – это узаконивание наших отношений. Конечно, мы оба хотели пожениться. Веронике всегда говорила, что ей было неважно, будет ли это просто скромная процедура бракосочетания без свидетелей или свадьба в самом широком смысле этого слова, с шикарным платьем, рестораном и кучей приглашенных родственников и друзей. Мне тоже, но я придерживался мнения, что к тому моменту должен гарантировать нашей будущей семье маломальскую финансовую стабильность. В итоге, каждый наш разговор на эту тему заходил в тупик, и мы откладывали решение на потом. Равно, как и вопрос с детьми, который возникал в ходе споров о свадьбе. Но здесь мы хотя бы оба понимали, что пока сами не встанем на ноги, о детях не может быть и речи.

Так что именно эти две темы в конечном итоге и стали камнем преткновения на нашем пути к тому будущему, о котором мы мечтали, и к которому шли на протяжении двух лет после переезда в столицу. А время шло. Вопрос поднимался чаще, разговоры становились резче и короче, а молчание после них дольше и тяжелее.

И вот после очередной из наших ставших происходить с завидной регулярностью перепалок, когда я наговорил ей того, чего говорить не следовало, Вероника вдруг уехала к родителям, даже ничего мне не сказав. Так что о ее отъезде я узнал только, придя следующим вечером домой и, не обнаружив большую часть ее вещей. Помню, я впервые впал в такое бешенство, что устроил погром в квартире, а потом позвонил Веронике и накричал на нее, в грубой форме пожелав ей счастливого пути и не возвращаться. Потом, конечно, сожалел о сказанном и даже звонил с извинениями, но Вероника ответила, что не желает меня слышать. А потом вообще перестала отвечать на звонки, и если я звонил не со своего номера, то клала трубку, услышав мой голос.

Тогда-то я и обиделся, хотя всегда считал, что мужчина не должен обижаться ни при каких обстоятельствах. Но, как мне тогда казалось, жертвой этой драмы был именно я. И то, что Вероника уехала, пока меня не было дома, я расценивал, как предательство. Поэтому перестал звонить и не давал о себе знать около двух недель, а когда она вдруг сама неожиданно позвонила, я тоже не взял трубку, решив отплатить той же монетой. Представлял, как ей должно быть стыдно за свой поступок. Хотел, чтобы она поняла, каково было мне слушать гудки вместо ее голоса. А когда вдоволь поглумился и сам набрал ее номер, то услышал всего одну фразу, произнесенную заплаканным голосом:

– Какой же ты все-таки мудак!

И все. Снова короткие гудки.

Это были последние слова Вероники, сказанные в мой адрес.

Только спустя два дня мне позвонила Юлька, но, расплакавшись, ничего не смогла сказать и отдала трубку своей матери, которая и сообщила мне, что Вероника погибла. Ее тело обнаружили утром на волнорезах у пляжа. Оно было сильно повреждено. Видимо, волны били ее о камни всю ночь, пока на море был шторм. Не помню уже, что именно она мне тогда говорила еще, но я сидел, оглушенный новостью, и тупо смотрел в стену, не веря своим ушам.

Но страшнее всего оказалось другое – то, что я узнал только на следующий день к вечеру, когда приехал на похороны, на которых в итоге не присутствовал, потому что отец Вероники, едва увидев меня, прогнал взашей. Оказалось, что на самом деле Вероника не утонула, как могло показаться на первый взгляд. Прибывшие на место криминалисты обнаружили стекло в волосах и в ранах на голове, а характер некоторых повреждений свидетельствовал о том, что Веронику сбила машина. И первая же медицинская экспертиза это подтвердила: стеклянные осколки – это фрагменты лобового стекла. Следовательно, кто-то просто-напросто сбил Веронику, а потом бросил тело в штормящее море, чтобы замести следы своего мерзкого преступления.

Но виновника так и не нашли, как не нашли нигде в округе автомобиль с характерными повреждениями. И никаких свидетелей, ничего вообще. Наш поселок и сейчас-то людным не назовешь, а в те годы и подавно. Поэтому никто ничего не видел и не слышал. Тем более, накануне этой трагедии, весь вечер лил проливной дождь, и на улицах людей не было. Поэтому даже место, где этот несчастный подонок сбил Веронику, установить не удалось. Так что расследование изначально было обречено на провал. А впрочем, я был уверен, что этим делом никто особо не занимался. Скорее всего, его продержали положенный срок на столе у следователя, а потом списали в архив.

И как бы это грустно или даже страшно ни звучало, мне подумалось, что когда-то точно так же на полку ляжет дело о пропавшем Юлькином шестимесячном Пашке. И очередная сволочь, совершившая отвратительное преступление, не получит по заслугам, а кто-то так же, как я сейчас, потом будет с грустью смотреть на подобное мраморное надгробие.

Тишину разрезал телефонный звонок. Это был Виталик.

– Куда пропал? – спросил он после короткого приветствия.

– Да так, гуляю…

– Скоро будешь?

– Да, через полчасика где-то…

– Хорошо! А то бабуля такой гуляшик состряпала. Думаем, ждать тебя к ужину или нет?

– Подождите, если не трудно… Взять чего-нибудь в магазине?

– Э-э-э… Если только пива пару банок…

– Ладно.

Я отключился.

Взглянув еще раз на едва различимую в темноте фотографию Вероники, я поднялся с лавочки и, положив руку на холодный мрамор, простоял так еще с минуту. Потом повернулся и побрел обратно. Сквозь кладбищенскую темноту.

Быстро прошагал по кипарисовой аллее и той же бетонной дорожкой, которой пришел, спустился к автобусной остановке. Спросил у кого-то из поздних прохожих, когда будет автобус, и, узнав, что у меня в запасе есть еще несколько минут, перешел на другую сторону улицы, где над входом в маленький поселковый магазинчик тускло мерцала вывеска «ПРОДУКТЫ».

Внутри был самый настоящий Советский Союз – широкий прилавок, за которым стояла дородная тетка в переднике, а позади нее до потолка высились витрины, уставленный всем, что было в продаже: крупы, консервы, соленья в банках, алкоголь, кондитерские изделия и хозтовары. Когда я вошел, она бросила на меня недовольный взгляд. Видимо, уже собиралась закрывать магазин.

Передо мной был еще один покупатель – высокий и широкоплечий, но ссутулившийся мужчина в потрепанном военном бушлате, перед которым продавщица выставила на прилавок бутылку водки. А он тем временем медленно складывал в пакет какие-то консервы, буханку хлеба, банку кабачковой икры и три пачки сигарет.

– Валера, это в последний раз… Ясно? – едва слышно процедила она сквозь зубы, чуть покосившись на меня.

– Все отдам до копейки… – ответил он ей хриплым голосом, оправляя в пакет бутылку. – Ты ж меня знаешь. Вот получу пенсию и сразу же принесу…

– Ой, иди уже, горе мое… только закусывай, как следует! – махнула она рукой и переключилась на меня. – Вам чего, молодой человек?

Я чуть подвинулся в сторону, чтобы пропустить отоварившегося в долг мужчину, и уже было открыл рот, чтобы попросить пива и чего-нибудь еще, как вдруг наши с бывшим воякой взгляды встретились, и мы замерли, уставившись друг на друга…

– Валерий Михайлович?

– Хм… Вот так встреча…

Казалось бы, уже взрослый мужчина, а у самого вдруг сердце в пятки ушло от испуга. Сегодняшний день подбросил мне очередной сюрприз в виде отца Вероники, которого я в последний раз видел именно в день похорон тринадцать лет назад, как раз когда он пообещал убить меня, если еще раз встретит. И вот я стоял перед ним на ватных ногах, беспомощно хлопал глазами, а он просто смерил меня взглядом с головы до ног, еще раз хмыкнул и спросил:

– Какими судьбами?

– Э-э-э… Случайно… Проездом… – слова как-то не хотели складываться в предложения. – Вот, заехал… Веронику… проведать…

– Торопишься?

– Да нет вроде…

– Поболтаем?

– Давайте…

– Валь! – не оборачиваясь к ней, обратился он к продавщице. – Дай еще одну в долг!

Но я, перехватив ее очередной недовольный взгляд, вставил:

– Я заплачу!

– Вот еще! – тут же запротестовал отец Вероники. – Я сам могу за себя заплатить! Но не сейчас! Так что, Валя, давай еще одну, и мы пошли…

– Ох! – продавщица устало покачала головой, снова смерила меня враждебным взглядом, и с шумом поставила на прилавок вторую бутылку.

6

Вот так, неожиданно для меня самого, планы на вечер резко изменились.

Мы вышли из магазина и я, проводив взглядом автобус, на котором должен был вернуться, поплелся за отцом Вероники совсем в другую сторону. По узкой освещенной редкими тусклыми фонарями улице, между высокими заборами, через которые над дорогой свешивались ветви садовых деревьев. Туда, где почти у самой реки, если мне не изменяла память, был их дом – одноэтажный деревянный, если не считать каменного цоколя, светлый, с ухоженным садом за невысоким заборчиком из деревянных колышков, до которого я в школьные годы неоднократно провожал Веронику.

Почти всю дорогу мы молчали. Я только быстро позвонил Виталику, чтобы они с бабулей все-таки не ждали меня к ужину. Причину резкого изменения своих планов я называть не стал, а просто сказал, что буду, скорее всего, очень поздно.

А сам, пока мы шли, мучил себя глупыми мыслями о том, не собирается ли отец Вероники выполнить свое обещание, данное тринадцать лет назад. Богатое воображение, конечно же, стало рисовать страшные картины того, как в конце улицы он вдруг резко оборачивается, сшибает меня с ног, скручивает руки и волочет в сарай на заднем дворе, где обессилевшего от страха бросает на земляной пол перед обтесанной со всех сторон огромной колодой для колки дров… а потом берет в руки топор, непременно ржавый, и… Бр-р-р – мурашки по коже… Конечно же, он не собирался делать ничего такого.

Тем временем мы пришли. Вот только за прошедшие годы та светлая картинка, которая, как мне казалось, навсегда останется в моей памяти, очень сильно потускнела. Я даже пожалел, что согласился пойти с отцом Вероники к ним домой.

Настолько все было плохо.

Деревянный штакетник покосился и местами держался только потому, что опирался на непроходимые заросли, в которые превратился некогда светлый и ухоженный сад. Калитка была не заперта, а за воротами, прямо перед домом, на кирпичах стояла поржавевшая «Нива» с поднятым капотом. Кругом на бетоне и в траве были разбросаны инструменты, запчасти, бутылки, смятые жестяные банки и прочий хлам. И дом, превратившийся в жалкую лачугу, не крашенный, по-видимому, много лет, с покосившимся крыльцом и мутными немытыми окнами, производил поистине гнетущее впечатление.

Но приглашение уже было принято, и поворачивать назад было поздно. Впрочем, я редко поворачиваю назад, даже если это может мне навредить – странная баранья упертость. Единственное, о чем я подумал, это как отнесется мать Вероники к моему появлению на пороге их дома. Тогда я впервые после нашего короткого разговора в магазине нарушил молчание и спросил:

– А Надежда Игоревна не будет против того, что я… это…

– Она умерла, – коротко ответил отец Вероники, даже не обернувшись.

Он поднялся по ступенькам на крыльцо, отворил дверь и, включив внутри свет, позвал за собой.

Я вошел. Внутри все было еще хуже, чем снаружи.

Немытый пол, затоптанные половики, затертые и местами оборванные обои на стенах, облупившийся потолок. Кругом не просто беспорядок, а самый настоящий хаос. Обветшавшая мебель. Шкафы с покосившимися и оттого не закрывающимися дверцами. Разбросанные по всему дому вещи, одежда, вперемешку домашняя и уличная обувь, грязная посуда, газеты и обрывки каких-то бумаг, скомканные пакеты из продуктового магазина, горы пустых бутылок и жестяных банок. Сотни окурков, затушенных в приспособленные под пепельницы пустые банки, кружки или просто тарелки с заплесневелыми остатками еды. А поверх всего толстый похожий на войлок слой пыли и тусклый налет безысходной тоски. Так что порядок здесь можно было навести, видимо, только огнеметом.

На кухне, состояние которой описывать не вижу смысла, я устроился за столом у окна. Хотел помочь отцу Вероники навести на нем порядок, но он жестом велел мне сидеть и ничего не трогать. Быстро убрал грязную посуду, и пустые бутылки, протер похожей на гаражную ветошь тряпкой, от которой стол вряд ли стал чище, и разгрузил принесенный из магазина пакет.

Наблюдая за тем, как отец Вероники моет тарелки, из которых нам предстояло есть, я набрался смелости и спросил:

– Давно не стало Надежды Игоревны?

– Лет шесть… – он обернулся, окинул взглядом окружавший нас беспорядок, потом снова посмотрел на меня, ухмыльнулся и спросил. – Заметно, что в доме нет женщины?

Шутка удалась.

Я даже попытался изобразить подобие улыбки.

А он тем временем поставил на стол тарелки и два граненых стакана. Достал из ящика вилки. Потом вернулся к мойке, набрал в кастрюлю воды и, поставив ее на плиту, продолжил говорить.

– Как Вероники не стало, все пошло наперекосяк… Я – дурак – запил вместо того, чтобы собрать волю в кулак. Так работу и потерял… А Надя тогда оказалась сильнее меня. И работала, и дома по хозяйству, и за мной пьяным присматривала, ухаживала, чтоб всегда опрятен и чист был… Всем бы такую жену… Да вот не на долго ее хватило… Кто ж в одиночку все это потянет? Только мне тогда этого было не понять… год с лишним пил… Каждый день почти, если просыпался… А она хоть бы слово сказала. И откуда только силы и терпение?

– Может, любила?

– Ясное дело – любила! Не любила бы – бросила нахрен! Но без поддержки-то кто справится? Так вот и Надя постепенно опустила руки, и садом перестала заниматься и домом… И даже когда я опомнился и в завязку ушел, все равно уже поздно было. Так и жили несколько лет, как два призрака. Непонятно, ради чего… Ну, и я опять срываться стал. Нет-нет, да и запью… И снова все на ее плечи.

А потом в один момент раз и все… конец. Я, помню, проспался к обеду (на диване в зале ночевал), в спальню заглянул – спит. Ну, думаю, намаялась со мной, устала – пусть отдыхает. Умылся, переоделся, дай, думаю, сюрприз сделаю. И день еще такой солнечный был, что душа развернулась. Просто песня! Само то, чтобы новую жизнь начать! Сбегал на рынок, купил цветов, возвращаюсь – спит… А на часах уже полдень, больше даже. Я к ней, говорю: «Надь, вставай, так всю жизнь проспать можно!», а она-то и не спит вовсе… окоченела уже. Вот так…

– Мне очень жаль…

– Жаль тебе или не жаль – какая разница?

– Надежда Игоревна была хорошей женой и заботливой матерью…

– Тебе-то откуда знать?

– Вероника рассказывала.

– Эх, Вероника… А обо мне что рассказывала? Что ее отец – тиран и деспот?

– Вовсе нет. Наоборот, очень тепло о вас отзывалась. Говорила, что вы добрый, веселый и… даже нежный… Но я ей не верил, и на то были причины.

– Э-это то-о-очно! Причины были!

Отец Вероники в очередной раз ухмыльнулся, достал из кухонного шкафа початую пачку макарон и высыпал их в кастрюлю, вода в которой как раз закипела. Потом подошел к столу, откупорил бутылку и плеснул в каждый стакан по щедрой порции водки.

– Ну, за что выпьем? – он поднял свой стакан.

Я секунду поколебался, взял в руку свой и тихо спросил:

– За Веронику?

– Не чокаясь, – кивнул он в ответ. – Царствие ей небесное…

Опрокинув стакан, отец Вероники, со стуком поставил его на стол.

– А! Дрянь какая…

– Что? – спросил я, так и не притронувшись к своей порции.

– Водка эта, говорю, дрянь! Пей, давай!

Я последовал его примеру. Сделал большой глоток и обжег пищевод. Почувствовал, как желудок скрутило в тугой узел, а потом мерзкий привкус во рту. Передернул плечами и закашлялся. Все-таки пить второй день подряд мое здоровье мне не позволяло. А отец Вероники, как ни в чем не бывало, принялся открывать консервы и резать хлеб.

– Можно вас спросить, Валерий Михайлович?

– Валяй…

– За что вы меня так ненавидели тогда?

– Я тебя не ненавидел. Просто не любил…

– Почему?

– А за что мне тебя было любить? Вот Веронику я любил, потому что она – моя дочь. А ты мне кто?

– Тот, кто хотел ее у вас отнять?

– Хм… Что-то вроде того…

– А сейчас? Вы по-прежнему меня просто не любите? Или все-таки ненавидите?

– Чтобы ненавидеть, нужны объективные причины. А у меня этих причин нет. Вот если бы это ты сбил Веронику – другое дело. А так-то чего? Поэтому по-прежнему просто не люблю… Скорее даже недолюбливаю, ведь смирился же когда-то с тем, что Вероника с тобой уехала… И, ради счастья единственной дочери, даже собирался попросить у тебя прощения за свою резкость. Два года к этому шел, представляешь? Но что-то там у вас не заладилось, и она вернулась… А потом все это…

Отец Вероники поставил на стол хлебницу с нарезанным хлебом, разложил по тарелкам консервированную рыбу и вывалил в глубокую пиалу кабачковую икру. Потом вернулся к плите, чтобы помешать в кастрюле макароны. А я, глядя на все это, почему-то подумал о правильном питании, которому меня пыталась приучить Кристина: салатные листики, мясо, приготовленное в мультиварке, либо на пару, ничего жаренного на масле, никаких консервов и строгое сочетание продуктов в соответствии с их совместимостью.

– Зачем вы меня позвали к себе домой?

– Поговорить не с кем… Считай, что от скуки…

Он снова подошел к столу и, разлив по стаканам свое ядовитое пойло, спросил:

– За что на этот раз выпьем?

– За честность, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Отличный тост!

Мы снова выпили, на этот раз уже звякнув стаканами. Отец Вероники, как обычно, без видимых последствий, а я, изо всех сил стараясь сохранять внешнюю невозмутимость, но внутри испытывая адские муки, как физические, так и душевные. Только на этот раз я поспешил закусить выпитое хлебом с кабачковой икрой.

– Скажи мне, друг любезный, – в голосе отца Вероники прозвучала ирония, – раз уж мы выпили с тобой за честность. Ты любил мою дочь?

– Да, любил… – незамедлительно ответил я и умолк, а потом добавил. – Возможно, не так сильно, как она того заслуживала, и, понятно, не так, как вы, но любил. Не сомневайтесь.

– Просто интересно, любовь это была или так… желание? По молодости эти два понятия очень трудноразличимы.

Я понял, куда он клонит. Это как чувство голода и желание съесть что-нибудь конкретное. Причина – чувство и следствие – удовлетворение желания. Все правильно с точки зрения логики. Но природа человека устроена так, и в этом вся загвоздка, что мы часто хотим что-нибудь съесть, не чувствуя при этом голода. Просто потому, что знаем – это вкусно! Или потому, что, если не сейчас, то потом не достанется. А то и вовсе едим, просто потому что можем… Не испытывая ни чувства, ни даже желания. Потому, что реклама на каждом углу навязывает нам бессознательное потребление – это вообще крайний и самый худший случай. И если так, то по мне лучше уж недоедать или даже голодать, чем постоянно быть сытым и не знать голода вовсе.

– Чего замолчал? – спросил, не оборачиваясь, отец Вероники, помешивая в кастрюле макароны.

И я ответил:

– Если бы вы задали мне этот вопрос тринадцать лет назад, я бы не нашел, что вам ответить. Но сейчас абсолютно точно могу вам сказать, что это была любовь. Молодая, глупая и даже наивная, но любовь. То есть, это было именно чувство. А желание… куда ж без него? Оно было следствием, а не причиной.

– Ты смотри, как сказал… И возразить нечего, – отец Вероники покачал головой, выключил плиту и вернулся к столу, чтобы в третий раз налить водки. – Есть тост!

– Какой? – я взял свой стакан и приготовился к приему очередной порции омерзительной теплой отравы.

– За любовь…

Я удивился, но повторил:

– За любовь!

Мы снова стукнулись стаканами и опрокинули их содержимое в себя, после чего я снова принялся за хлеб с кабачковой икрой, а отец Вероники стал сливать макароны и раскладывать их по тарелкам.

– Масла нет, и посолить забыл… – сказал он, садясь за стол.

– Ничего…

Я набросился на еду, как дурак на поминках. Надо было хоть как-то заглушить последствия вчерашнего обильного возлияния, усугубленного сегодняшней изрядной порцией выпитого спиртного. Ел быстро и молча, представляя, как, наверное, было бы здорово отведать гуляша, приготовленного бабулей Виталика, и выпить холодненького пива, а не жевать недоваренные пресные макароны вперемешку с кабачковой икрой и рыбными консервами вприкуску с черным хлебом.

Но даже, несмотря на невкусность моего сегодняшнего ужина, он мне почему-то нравился. Нравился своей искренней простотой и легкостью общения, на что я на самом деле не рассчитывал, когда принимал приглашение.

Пока мы ели, выпили еще по два раза, а когда, закончили и приговорили первую бутылку, отец Вероники откинулся на спинку стула и закурил.

– Сильно переживал, когда Вероники не стало?

– Да, но, я думаю, это не сравнить с тем, что пришлось пережить вам.

– Это да! Лучше и не знать! – он стряхнул пепел прямо в тарелку и снова глубоко затянулся. – Дети есть?

– Нет…

– Тогда ты не знаешь, что значит иметь ребенка, и каково это – даже представить, что можешь его потерять… И, я смотрю, кольца нет… Значит, не женат?

– Не женат, но есть девушка в Москве… Кристина… Она беременна…

– Какой срок?

– Шесть месяцев… Врачи говорят, девочка будет…

– Девочка – это хорошо! Я вот всегда пацана хотел. Думал, родится девчонка – и чего с ней делать? С пацаном-то все ясно: машинки, солдатики, футбол, войнушка. А когда Вероника родилась, вдруг понял, какое это счастье – девочка. Девочки любят своих отцов, если те их тоже любят!

– А я боюсь…

– Чего боишься?

– Не самого ребенка и не ответственности, а того, что ничего не знаю об этом. Как на руки взять, как купать, кормить, спать укладывать? Что делать, если он… или она кричит? Как понять, чего хочет?

Впервые за наш разговор и вообще за наше с ним знакомство, я вдруг увидел на лице отца Вероники улыбку и услышал, как он смеется.

– Ха-ха! Это пройдет, как только ты впервые возьмешь дочку на руки! Вот увидишь. Ты сразу поймешь, ради чего все было до ее рождения и для чего должно быть после. Ты будешь готов порвать на куски любого, кто только может причинить ей вред! И силы появятся и уверенность в себе. Поверь!

Ей Богу, если бы не знал, что передо мной сидит бывший десантник, принимавший участие в боевых действиях, то, наверное, не удивился бы его увлажнившимся глазам.

– Так что, будь уверен, если я все-таки узнаю, кто тогда сбил Веронику, и эта мразь еще ходит по земле, я его найду и удавлю голыми руками! Он мне за каждый волос на ее голове ответит… за каждый день ее жизни… и за каждый наш с Надей день без нее! Убью и глазом не моргну!

– И сможете с этим жить? – скептически спросил я, искренне считая, что подобные слова люди обычно бросают на ветер либо в силу своей склонности попусту молоть языком, либо, что называется, по пьяни.

– Я? – отец Вероники еще раз глубоко затянулся, выдохнул в потолок струю дыма и, наклонившись над столом, затушил окурок в тарелку. – Смогу! Или я, по-твоему, в Афгане и в Чечне полевой кухней заведовал и картошку чистил?

– Ну, там война была…

– А здесь тебе не война? – он мотнул головой в сторону окна. – Человек человеку – волк! Все то же самое, только официально убивать не разрешено. А тот, кто пошустрее или блат имеет, ничем не гнушается… И таким вот как раз убийства с рук сходят!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.