Чудеса на земле сказочной
Высшая школа сказкотворчества. Ступень 2
Нина Валентиновна Изгарова

Редактор Салават Данилович Юсупов

Вёрстка и оформление Алла Николаевна Письменная

Публикация книги ТЦ Со-Творение

Иллюстрации Елена Николаевна Патанина

© Нина Валентиновна Изгарова, 2023

ISBN 978-5-0055-8319-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Когда душа требует волшебства и чуда рождается сказка. Она может появиться из костра, трещащего разноцветьем пламени, вынырнуть из грязного пузырящегося болота и даже из грушевого пирога, облитого темным шоколадом.

Вот в небольшое озеро упала звезда. Зазвенели, будто струны прибрежные камыши, зашептали свою сказку, вглядываясь в бескрайнюю завораживающую глубину черной бездны, усыпанную мириадами светлячков звезд. Глазастой луне что-то не понравилось в своем отражении, она отвернулась, спряталась за пологом облаков.

Камни на берегу съежились от холодных набегающих волн, теснее прижались друг к другу. Заухал филин и обветшалый куст качнулся, словно соглашаясь с птицей.

А рядом вздохнул лес, раздвинул свои лохматые лапы и показал огромный пень на опушке. Тот чувствовал себя если и не главным, то очень значимым в этом небольшом лесочке. Еще недавно он был мощным дубом и величаво взирал на окрестности. Кормил желудями кабанчиков, укрывал от зноя и дождей любителей побродить в поисках грибов-ягод.

Гордый и независимый лелеял молодые дубки, поднявшиеся из его семени. Молодая своенравная поросль пыталась убежать от всевидящего ока родителя, но всегда помнила те законы, по которым было велено жить. Немного уставший от своего авторитета, пень укрыл озябшую спину изумрудным мшистым пледом и прикрыл глаза, прислушиваясь к жизни своего мира. У него своя сказка.

Из яра захлопал в ладоши, захохотал старый дед леший, а кикимора остановилась, заглядевшись на смешливого старика, осунулась и разлилась туманом.

Смешиваются запахи, очертания, плеск воды, мысли Из воздушных пузырьков вокруг вышивается сказка.. Легкая цветистая узорчатость создает картинки и под дуновением ветра они волнуются, меняют свой облик.

Что будет, если смешать буквы с событиями и добавить волшебства? И выпить эту гремучую смесь. Только не залпом. Медленно перекатывать каждый лопающийся радужный пузырек – наслаждаться и слушать себя. А потом угостить этой смесью желающих.

– Вам какой? Дайкири? Коблер? Шоколадный?

Когда душа требует волшебства и чуда рождается сказка.

Кикимора болотная

Низкое серое небо давило к земле, казалось, не будет конца и края этой влаге, щедро льющейся с небес. Мелкие холодные капли барабанили, гуляли повсюду и по этой промокшей насквозь земле шагал Иван.

Он шёл на вопли и визг, давно доносившиеся с болота среди которых не мог разобрать ни слова. Шёл сквозь завывания ветра и истеричные раскаты грома, шёл, чтобы узнать у Кикиморы, что понадобилось ей в их небольшом тихом селе.

─ Где это видано, чтобы Кикимора Болотная по домам ходила и пакостила, ─ размышлял Иван, ─ ладно бы еще Домовая Кикимора хозяйничала, она тихая, помогает, за домом присматривает. А эта? На днях у Марфы всю пряжу не то, что спутала, в клочки порвала. У Василисы кринки с молоком вдребезги перебила, и печь углём перемазала, к Тимофею зашла – котов хвостами связала, запутала, да так, что обрубать узел пришлось.

А вчера на Глашку морок навела и младенца с люльки утащила, полено подсунула. Та теперь воет, куда бежать не знает. Это не шалость уже, а колобродство, разбой настоящий».

Что он скажет этой самой Кикиморе, что с ней сделает, Ваня не думал, просто его возмущало такое поведение. Дождь неожиданно закончился, и впереди показалось болото, зыбкое, ненадежное, обманное. Захлюпали под ногами кочки. Так-то недоверчивое к путнику днём, оно начало оживать в сумерки.

Знает Иван, что у болота хватка мёртвая ─ дёрнешься и глубже провалишься, вцепиться в ноги, и не отпустит, вглубь утащит. Медленно идёт, а тут ещё к громким спорам лягушек и жаб присоединились пришёптывания и стоны – не то Болотник шумит, не то ветер шелестит с камышом и рогозом забавляется.

─ Эй, Кикимора выходи, ─ стал звать Иван, ─ говори, зачем к нам в село шастаешь, озоруешь, да еще дитё украла. Верни подобру-поздорову!

─ А не то что будет? Ишь, пришёл тут защитник, расшумелся. Скучно мне, тоскливо, ─ откуда-то ─ с замшелого островка раздался хрипловатый голос, ─ вынянчу себе мальца этого, начнёт со мной по лесам, да болотам бегать, помощником будет.

─ Да кто ты такая, ─ рассердился Иван, ─ чучело болотное, отдавай мальчонку!

─ Сам такой, ─ обиделась Кикимора, ─ мне вредность не позволяет отказаться, да и не собираюсь!

Задумала она погубить юношу. Чего это какой-то человечишко её, Кикимору Болотную, учить вздумал, пусть с Домовыми Кикиморами беседы ведёт, а она, девка шаловливая, сумасбродная. Всё по ней быть должно.

─ Эй, ты, защитничек, поутру приходи. Потешь меня загадками. Отгадаю, не верну дитё, не обессудь, мой будет, ─ эхом разнесся по болоту её хохот, ─ да и тебе не поздоровится. А уж если не раскрою, не уразумею ответ ─ твоя взяла, верну малого.

Солнце медленно уходило за горизонт, тени стали большими. Всё так же квакали лягушки, шелестел камыш. Заухал филин. На болото надвигалась ночь. Иван вышел на сухое место, запалил костерок и задумчиво уставился на огонь. Загадок он знал множество, но и Кикимора, наверняка, не лыком шита. Уж больно хитра. Долго смотрел на огонь. Потом махнул рукой:

─ Будь что будет. Утро вечера мудренее. Однако, мальца я ей не оставлю. Виданное ли дело детей красть, да на болоте держать? Нет уж, пусть возвращает.

Темнота почти полностью захватила окрестности, тропинка к селу уже еле проглядывалась, скоро и эта возможность исчезнет ─ новолуние. Но юноша решил всё же ждать утро здесь, вблизи болота, мало ли какие планы у этой болотной нечисти.

Он так и сидел до рассвета, прижимая руками колени к груди, смотрел в одну точку. Что-то все время ускользало. Какая-то мелочь, но довольно важная. Казалось что, вот-вот, и поймает, но каждый раз, рука сжимала только воздух. Теплый, тягучий и сладко пахнущий ягодами, хвоей и мхом.

─ Ау, красавчик, что душа в дрёму провалилась, да так и спит, свернувшись в клубочек? – принарядившаяся Кикимора стояла почти рядом.

В волосы травы, да цветы вплетены. Из-под длинного платья с кувшинками виднеются босые пятки. Стоит, по сторонам зыркает, а в каждой руке по курице. Видимо опять ночью в селе была.

─ Ну, ─ говорит, ─ Иван, проверим какой ты ловкий, да умный. Давай свои три загадки загадывай. Не угадаю, верну дитёнка, а попаду в точку ─ не серчай, сам со мной пойдешь.

Огляделся юноша по сторонам, головой тряхнул, чему быть, того не миновать.

─ Ну, слушай, да ответ давай. Первая моя загадка: «Когда всё видишь, то её не видишь. А когда ничего не видишь, то её видишь». Что скажешь, красавица?

Растерялась Кикимора, но виду не подала. Переложила кур в одну руку, другой обмахивается, на солнышко всходящее смотрит.

─ Что-то пригревать стало, давай другую загадку, разом ответ скажу.

─ Слушай тогда: «Один брат ест и голодает, а другой – идёт и пропадает»

─ Давай третью говори, да я побегу, ─ кур отнесу и с ответом вернусь, ─ Кикимора в нетерпении переступила с ноги на ногу.

─ Что ж ты и эти ещё не угадала, а третью подавай! «Чем больше из неё берёшь, тем больше она становится». Какая твоя отгадка будет? ─ улыбнулся Иван.

Кикимора засмеялась заливисто, крутанулась на пятках, и исчезла. Вскоре она показалась в стороне, там, где опушка мёртвого леса-сухостоя была. На руках ребёнка держит и машет рукой Ивану призывно, иди, мол, сюда. Даже как будто младенца протягивает, отдаёт. Встала на поляне среди травы зелёной, а кругом незабудки, лютики кошмой стелются.

Ноги сами понесли Ивана к опушке. Идёт, как телок на поводке, а в голове туман. Словно прошлое, настоящее и будущее сливаются вместе там, на этой самой опушке. Где-то внутри понимает ─ чаруса это, обманка, травы да цветы сплелись на глади грязевого озера, вон и ненюфары на поверхности свои головки выставили.

Только ноги сами спешат, торопятся на этот тонкий ковёр наступить. Шагнул и сразу с головой ушёл в болотную грязь. А чаруса поколебалась и сомкнулась, новой жертвы ждёт.

Захохотала Кикимора Болотная, поправила травы, да цветы в волосах и в камышах скрылась.

─ Так ему и надо, ─ думает, ─ нечего в мои дела соваться.

Иван всё глубже и глубже погружается в топь, вроде бы кверху рвётся, а вниз затягивает и одна мысль в голове бьётся:

─ Чур, меня!

Глаза закрыл и на дно ушёл. Сколько он там пробыл неведомо, только Болотница свои владения проверять пошла. Вышагивает и ворчит себе под нос:

─ Ну, опять эта Кикимора заправляла здесь, чего ей в моём хозяйстве понадобилось? Кувшинки помяты, взбаламучено, ох неспроста всё это, неспроста!

Идёт травы поправляет, кочки потряхивает, Ивана заметила:

─ Вот тебе на! Топляк что ли новый? Непорядок! Не мной утоплен, не нужен здесь. Небось, эта шаболда, Кикимора, верховодила. Дождётся она у меня, ─ ухватила юношу и наверх вынесла, оттащила от чарусы подальше, ─ оживёшь, твоё счастье, а нет, так не обессудь. Некогда с тобой возиться, да и не моё это болотное дело потопленников спасать.

Лежит Иван на полянке, не шевелится. Солнце его припекает, ветер обдувает. Где-то рядом дятел стучит, сорока трещит.

─ Что ж ты на солнцепёке разлёгся? ─ лохматая рука потрясла юношу за плечо, затормошила, ─ ну и ну, эка тебя угораздило так вымазаться в тине, купался что ли?

Иван застонал, приоткрыл глаза и тут же закрыл. Рядом с ним стоял Леший:

─ Уснул что ли, мил человек?

─ Нет, не сплю, кажется, ─ одними губами прошептал Иван, ─ просто медленно моргаю.

Леший оттащил его в тенёк, почесал свою растрёпанную шевелюру и присел рядом:

─ Должно без Болотницы или Кикиморы не обошлось тут, шалят девки наши, а ты чего им поддался-то? У них глупые мысли редко запаздывают.

─ Не понял, как получилось. Кикимора дитёнка в селе украла, отдавать не желает.

─ Видать морок набросила. Забавляется всё, куролесит непутёвая. Проучи её, а то ведь житья не даст, ─ вздохнул Леший, ─ ну что, полегчало тебе? Тогда пойду, своих дел много.

Иван остался один. Как проучить Кикимору, отвадить от села. Ведь её место болото, а она по домам шастает. Медленно поднялся и побрёл в село, по дороге собирая чернобыльник. Дома долго рылся в кладовой, пока не нашёл нужные склянки.

Затем что-то смешивал с травой, кипятил, остужал и снова кипятил. Отвар получился прозрачный, тягучий, ароматный. Вылил его в бадейку, натянул на себя шкуру медвежью и зашагал к болоту. Идёт, по-медвежьи рычит, мелкота лесная из-под лап в разные стороны разбегается.

Поближе к болоту подошёл, затаился в малиннике, ждёт, не покажется ли Кикимора Болотная. Та недолго мешкала. Вышла с дитём на руках. Тут и Иван шагнул навстречу.

─ Откуда идёшь, косолапый, да ещё бадью несёшь? Где раздобыл?

─ Тебе что за дело, любопытная больно, как погляжу, ─ пробасил Иван.

─ Фу, какой невоспитанный, мог бы, и угостить, вон дух, какой ароматный!

─ Понюхала? Мимо проходи, не мешай. Лучше скажи, медвежат моих не видала?

Кикимора жадно посмотрела на бадейку и, не моргнув глазом, выпалила:

─ Да вон в овражек вроде провалились. Давай я посудину подержу, а ты загляни туда. Она положила ребёнка на траву и потянулась к сосуду.

Как только бадья оказался у нее в руках, Кикимора отхлебнула глоток, облизнулась и принялась, было, проворно пить, но медвежья лапа опустилась ей на голову и окунула лицом в бадейку. Жидкость потекла по волосам, коже. Кикимора взвизгнула и отскочила в сторону. На глазах её бледная кожа приобретала зелёный оттенок.

─ Что ты наделал, болван! Сколько ж мне отмываться? ─ и побежала к воде.

Но как бы она не старалась, и волосы и кожа оставались зелёными. Да мало ещё этого, не то от крика и воплей, не то от злости вытянулся нос, и лицо сморщилось.

Иван скинул медвежью шкуру, подхватил ребёнка и направился в село. Оглянулся на Кикимору:

─ Ты так красива, что страшно смотреть, теперь и впрямь на болото похожа! Навсегда зелёной и страшной останешься! Не будешь воровать, да людей обманывать, а то ещё и рога вырастут

Дорога к сказке

─ Любая женщина хочет новое платье, ─ грустно прошептала Ника, вглядываясь в зеркало, ─ но не каждая может позволить это себе, ─ прибавила уже громче.

Раздался тягучий мерный стрёкот и зеркало пошло мелкой рябью. Ника устало потрясла головой, отгоняя видение, но это не помогло. Зыбкие волны затягивали, хотелось смотреть на них, не отрывая взгляда. Из ступора её вывел шорох. На подоконнике открытого окна переминалась с ноги на ногу сорока.

─ Ну, что там, на хвосте принесла? ─ грустно улыбнулась Ника.

Та бойко замахала крыльями, сделав несколько кругов по комнате и, прокричав что-то, исчезла в зеркальной ряби. Зеркало выгнулось и застыло в ожидании. Ника закричала, швырнула в него плойку, которую держала в руках. Раздался грохот и мельчайшие осколки, словно капли воды брызнули во все стороны.

Ника стояла у подножия холма там, где звенел-плескался ручеек, омывая и без того уже круглые камешки. Краем глаза увидела маленькую жабу. Всплыли картинки из сказок: не то о царевне-лягушке, не то о Бабе Яге. Перед глазами поплыли лоскутки минувшей жизни, крутясь, и цепляясь друг за друга.

─ Заблудилась что ли? ─ заквакала жаба, ─ Тогда у тебя два решения ─ куда идти и кого с собой взять.

─ Да не заблудилась я, ─ начала было оправдываться Ника, потом опомнилась, что разговаривает с жабой и потрясла головой, ─ как…─ слова застряли у нее в горле.

─ Чего удивляешься? Сказочный ветер не знает преград, ─ проквакала жаба и прыгнула в заросли травы, ─ ищи своё место в жизни, ─ раздалось уже оттуда.

Небо внезапно треснуло в самой середине. Тонкая стрелка поползла по небосводу, стремительно распуская петельки. Трррр… Из образовавшейся дырки хлынул дождь.

─ Этого еще не хватало, ─ пытаясь укрыться в кустах, проворчала Ника, ─ ещё и промокла.

Послышались громкие голоса, и, ломая мокрые кусты, к ручью выскочили два странно одетых мужчины.

─ Ваше величество, Вы опять здесь! Папенька будет недоволен! Совсем промокли! ─ перебивая один другого, запричитали они, раскрывая зонт и подхватывая Нику.

─ Поставьте меня на место! ─ ничего не понимающая девушка хлопала глазами, тщетно пытаясь вырваться.

Но похитители, молча, продирались сквозь намокшие кусты по пологому склону холма. Миновали зубчатую стену, сад и опустили девушку на пол уже в замке. Низко поклонились и исчезли.

─ Ты опять бегала к ручью?! Сколько можно, несносная девчонка! ─ раздался грозный голос откуда-то сверху, ─ позоришь меня, барона фон Дервиза! Как простушка лазаешь по кустам, вместо того, чтобы сидеть с вышивкой и ждать женихов!

Ника непонимающе молчала. Абсурдность происходящего зашкаливала. Она ущипнула себя за руку, потеребила ухо, но ни замок, ни этот скрипучий голос не исчезли.

─ Понимаете, я…─ начала, было, Ника, ─ я совсем не та, за кого Вы меня принимаете.

─ Перестань, девочка моя! Это крёстная заморочила тебе голову сказками, вечно что-то придумает, ─ мужчина в бархатном камзоле и остроносых сапогах, помахивая плёткой, спустился вниз, ─ отправляйся в свои покои, детка, и не позорь наш древний род, не то прикажу тебя запереть.

Тут же, словно, из ниоткуда выскочила служанка, проводила Нику в комнату, усадила в высокое кресло и подала горячий напиток. Девушка не понимала что с ней, где она, как оказалась здесь и начала теребить служанку. Но та на все вопросы удивленно таращила глаза, мотая отрицательно головой, и, низко кланяясь, скрылась в одном из многочисленных коридоров.

Ника огляделась. Странно. Современная мебель и слуги. Барон и замок. Где она? Как попала сюда? Вспомнилась сорока, зеркало, плойка. У неё закружилась голова.

─ Ты здесь, красавица? ─ перед Никой стояла моложавая дама в шляпке и кремовом платье со шлейфом, ─ грустишь? Что, папенька опять завёл песню про древние корни и смирение?

─ Где я вообще? Кто вы все? Почему я здесь? ─ всхлипнула Ника.

─ Утри слезы, радость моя! Ты что действительно ничего не помнишь? Да… Тяжёлый случай, ─ дама повернулась к окну, ─ ну ничего, не страшно. Главное все живы и мы снова вместе. Продолжаем?

─ Объясните мне, пожалуйста, что происходит! Я скоро сойду с ума! Или уже сошла?! ─ зарыдала Ника.

─ Кому сказала, перестань реветь, ─ дамочка подтолкнула Нику к окну, ─ двигай вперёд, ─ и они тут же оказались в саду, ─ тссс… ─ прижала палец к губам, ─ я не слишком многое себе позволяю. Может, это ты слишком во многом себе отказываешь?

─ Но, ─ начала Ника.

─ Никаких «но», будешь много знать – очень расстроишься.

Они устроилась на зубчатой крепостной стене, поглядывая, как на безмятежной синеве небес оставляют росчерки облака, залюбовалась причудливым нагромождением горных кряжей, усыпанных какими-то мелкими цветочками. Казалось, что тишина напевает грустные песни. Совсем рядом, переминаясь с ноги на ногу, быстро застрекотала сорока.

─ Пора? ─ спросила её дама, ─ мы готовы!

Та бойко взмахнула крыльями, сделала над ними круг и, прокричав что-то не совсем внятное, полетела к лесу.

─ К бабуле, так к бабуле, ─ засмеялась дамочка, подтолкнула Нику вперёд и бодро зашагала по кочкам, нисколько не беспокоясь за свой шлейф и сапожки на каблуках.

Долго ли коротко они так шагали, но пришли к лесной избушке, мхом поросшей, в чаще затаившейся. На завалинке сидела подслеповатая бабка и щурилась на солнышко:

─ Это ты что ли, ошибка природы, леший, явился? Или кто другой припожаловал? Что-то не разберу, совсем нюх потеряла.

─ Бабулечка, это я, Ядвига! Девчонку привела, совсем её жизнь закружила, платье новое надо, ну знаешь то, что праздник в душе делает, с которым расставаться не хочется.

─ Ишь, лягушка, чего вспомнила, платье ей надобно волшебное. Сейчас люди без волшебства живут, не верят они в нас. У них и тканей то разных всех сортов, хочешь шубу шей, хочешь сарафан. Зачем им наши чудеса лесные надобны при жизни такой? Там свои радости городские имеются.

─ Не ворчи, бабуля, вспомни себя! Ну, пошьет она платье, жакет новый накинет, а радости то и нет, ─ зашептала тихонько женщина, ─ не простая девушка это, у неё в душе сказки живут, а наружу никак не выберутся. Из Зазеркалья Сорока привела, да нечаянно к барону в замок попала, а тот, как всегда, за дочку её принял.

─ Чего ты там путаешь, Ядвига, насочиняла тут про баронов всяких разных, ─ проворчала бабка, ─ помочь оно, конечно, надо бы, коли девка с разумением, только нет у меня платьев, кончились. А сундук, раритет этот, давно заклинило, чепуху выдает разную. Красивую, правда. Вот кикимор наряжаю, лешему рубаху красную достала, а чтоб волшебное… Нет, миленькая, не помощница я вам в этом деле.

Она горестно вздохнула и отвернулась.

─ Вот ты, лягушка, осчастливить девку хочешь, а спросила её, сама-то она чего желает? Может просто покрасоваться хочет, так это мы можем, враз соорудим красоту неземную. Она что немая у тебя? Или там, в Зазеркалье, все такие?

─ Что это вы про меня шепчетесь, не пойму никак? Она, ─ Ника ткнула в Ядвигу пальцем, ─ притащила меня сюда. А ещё, бабушка, ты её лягушкой зовешь. Ничего не понимаю.

─ Что понять ты, девица, хочешь? Что жизнь не сложилась ладно? Тоска душу гложет? Дни твои одноликие, обыденные. Всё-то у тебя есть: дом, семья, работа. А краски где в той круговерти серости и скуки? Живут люди так, гнездятся, не спорю. Но те, у кого сказка в душе зарождается иные совсем. Ты вот думаешь, платьишко поменяешь и полегчает? Нет, не такова ты!

─ Так что же делать то? Не пойму вас никак!

─ На мир по-другому глянуть, и платье своё, именное волшебное найти. Нелегко, конечно, внученька, будет, но поверь мне старой, отыщешь, жизнь поменяется, засияет и родным с тобой рядом тепло станет, да и другие от твоего света прозреют.

─ Где же искать, бабулечка? ─ напряглась Ника.

─ Знамо где, у Елены Премудрой. Дам я тебе в помощь клубок путеводный, мелок заговорённый, да лукошко. Найдешь ты в нём, все, что надобно будет. Только идти одной придётся, твоя это дорога.

Поблагодарила Ника и бабку и Ядвигу, бросила клубок под ноги, и он покатился по кочкам. Девушка поспешила за ним. Только через некоторое время переместился клубок обратно, а за ним и Ника вышла, чумазая, расстроенная.

─ Дела! ─ ухмыльнулась она, ─ и волшебство сбой даёт.

Клубок крутнулся на месте, направился в противоположную сторону и вскоре затерялся среди кривых стволов, оставив слегка примятый след. Ника побежала догонять, сокрушаясь в душе, что не занималась спортом. Красный хвостик нити казался маленькой змейкой, скользящей среди пожухлой травы и мха. Вот он нырнул под развороченный корень скорчившегося дуба и пропал.

Ника попыталась заглянуть в образовавшийся проход, на нее дохнуло чем-то знакомым и показалось, что там, в неоновом свете, подмигивает черным глазом клубок. Ника двинулась следом и растянулась.

─ Куда завёл, чудо лохматое? ─ позвала девушка.

Сверху на неё смотрело бездонное небо с бисеринами звёзд, глубокое, затягивающее. Вернулись звуки, которые в первый момент словно бы исчезли. Шелестела трава, стрекотали кузнечики, ветер перешептывался с листвой. Не то с озера, не то с болота донеслось громкое «ква-а-а!».

─ Вляпалась! Только куда не пойму?! Где я? Клубок потерялся! ─ и Ника двинулась на лягушачий крик.

Пробираться приходилось на ощупь. Луна спряталась, от звёзд толку особого не было, поэтому Ника постоянно путалась в траве, налетала на пеньки и кочки. Мох всё время проседал под ногами. Назойливо пищали комары. На подол налипла грязь. Путь всё время преграждали поваленные деревья, а длинные, изуродованные лишайником ветки цеплялись за рукава. Но туда, куда шла Ника, видимо нельзя было добраться известными тропами.

Выглянувшая луна осветила небольшое болотце. У бочажка сидела девушка и напевала себе под нос: «Выходи за поля с границами в лучших платьях с яркой окраской. Успокой себя девочка шёпотом. И смотри на мир изнутри», рядом с ней лежал клубок, и что-то еще, переливающееся в лунном свете

Она заметила Нику:

─ Платье ищешь? Молодец, что пришла, вот тебе ряски немного и ещё блестяшки возьми, ─ она подняла руку, зачерпнула пригоршню бисеринок-звёзд. Уложила их на дно корзинки, ─ кто знает, что в твоём деле пригодится.

Поднялась, потянулась и вот уже маленькая жаба исчезла среди камышей. Ника с клубком двинулись дальше, углубляясь в лес. Луна катилась встречать утро, начало светать. Клубок исправно бежал по какой-то ему одному известной тропке. Неожиданно закрутился возле неприметного пня и замер. Из-за кустов выглянул Лесовик.

─ К Премудрой ведёшь? ─ наклонился он к клубку, ─ ну коли так, ─ повернулся к Нике, ─ возьми подарочек.

И бережно уложил в лукошко горсть утреннего тумана, тонкие ниточки паутинок и первые нежные лучи солнца.

─ В добрый путь, сказочница! ─ помахал скрюченной лапой и скрылся из виду.

К полудню вышли на большую поляну. Порхали бабочки, носились стрекозы, пела зарянка. Застрекотала сорока, и рядом опустилась Жар-птица. Ника никогда не касавшаяся чудес так близко, замерла. Столько всего сказочного появилось в её жизни, что оно просто не вмещалось в голове.

─ Голова, чтоб платок носить, ─ словно читая её мысли, молвила птица, ─ а чудеса в душе живут. Чего там ещё не хватает в твоем лукошке?

Она махнула крылом и в корзинке зашуршали бабочки, стрекозы, божьи коровки, заалели ягоды и закивали головками цветы. В руках у Ники появилось пёрышко, оно закружило её в воздухе и опустило у большого расписного терема.

─ Ну вот, очередная явилась! Сколько вас развелось то вокруг!? ─ хмуро встретила её Елена Премудрая, ─ вчера только двоих ни с чем отправила, не справились девки. Погляжу на твоё умение, красотка! Разгадаешь загадки, покажу своё платье, а нет, так топай откуда пришла! ─ добавила сердито.

Ника поставила рядом с собой лукошко и уселась на траву. Ноги гудели от пройденного пути, мысли путались, а тут загадки какие-то. Но куда было деваться?

─ Носишь их много лет, а счету им не знаешь. Что это? Считаю до десяти. Не угадаешь – уходи. Один – два – три… ─ начала Елена.

─ Подожди, Елена, не так быстро. Волосы это! ─ вздохнула Ника с облегчением.

─ Ишь ты, угадала. Давай вторую. Чем их больше, тем вес меньше. Что это?

─ Это дырки, ─ выдохнула Ника.

─ Скучно с тобой, больно умная. Ну, смотри наряд, так и быть!

Она взмахнула руками, и на ней появилось платье, которое невозможно описать словами. Это был целый мир! Горы, с которых стекали кипучие ручьи, степи с быстроногими антилопами, леса непроходимые. Солнце и луна попеременно освещали то один край, то другой, звезды играли в прятки. Ника замерла. Вот это чудо чудесное! В таком платье и жизнь ─ сказка.

─ Насмотрелась? Иди в светёлку, там всё есть для шитья. Сотворишь диковинку – награжу, нет, так и уйдешь ни с чем.

─ Да я и шить то не умею, а тем более красоту такую мне в жизни не повторить! ─ поникла Ника, ─ я ж не Золушка, не Белошвейка.

─ Зачем повторять то? Своё диво создай, какое получится. Вижу, есть в тебе что-то, загляни в душу свою, там и ответ будет, ─ сказала так и по делам отправилась.

Пригорюнилась Ника, но в светёлку пошла, лукошко прихватила. Глянь, а клубочка нет. Как выбираться отсюда, подумала. Выгонит через три дня Елена Премудрая, а куда идти без поводыря неведомо.

Смотрит, на столе ткани разные разложены: и парча, и бархат, и муслин. А расцветки то, какие яркие! Даже в руки брать жалко, испортит ведь, отвечать придётся. Сидит, перебирает, а в душе сказка рождается, про миры непохожие, про красоту земную. Глянь, лоскуты хороводом пошли, да ладно так. В душе звучит сказка, вокруг идёт пляска. Повеселела Ника. Один лоскут взяла, с другим сложила, третий приладила. А тут из лукошка бабочки выпорхнули, стрекозы, букашки разные.

На наряд устроились, такой узор вывели, загляденье. Тогда Ника все из лукошка вытряхнула и давай прилаживать, словно буковки в слова складывать. Не платье, а сказка получается настоящая. Елена заглянула, ахнула:

─ Да оно моего краше! Вон и роса на листочках, паутинки, словно живые, а месяц серебристый, точно бусинки, звезды развесил! Говоришь неумеха?! Цену ты себе, девка, не знаешь, вот что! Ну-ка примерь теперь!

Ника попыталась стянуть старенькое платье, служившее ей верой и правдой долгие годы, но куда там. Сидело, как влитое будто вторая кожа. А на него не наденешь же эту красоту нежную?! Она жалобно посмотрела на Елену. Как быть? Та только усмехнулась.

─ Что жалко расставаться со старьем? Выросла ты из платья прежнего, не по тебе оно.

─ Что же делать? Как быть, Премудрая? ─ тихо молвила Ника.

─ Ну, дорогуша, что в сказках делают? Волшебничают! Разводи огонь, наполняй котлы водой.

Они споро натаскали воды и вскоре над котлами начал подниматься парок. Елена в каждый из трех кинула по щепотке трав, плеснула настойки и выжидающе уставилась на Нику. Та боязливо передернулась, но всё же подошла ближе. Где-то в пятке шевельнулось сомнение. А в ушах уже звучала не раз слышанная песня: «Успокой себя, девочка. Отпусти на четыре стороны. Не стремись казаться иной, отвыкай от слова «несчастья».

Она закрыла глаза и с мыслью, что мечты должны быть либо безумными, либо нереальными, а иначе – это просто планы на завтра, погрузилась в горячую, пахнущую мятой, сосной и чем-то еще до боли знакомым и родным, воду. А через несколько минут уже прохаживалась павой в своем новом платье.

─ Покрасовалась и будет, ─ недовольно пробурчала Елена, ─ снимай, да в короб уложи. Сама спать ступай, завтра дел полно. Честь тебе оказываю, помощницей у меня будешь.

─ Елена Премудрая, мне бы домой вернуться, ─ испуганно залепетала Ника.

─ Хочешь остаться при своём мнении? Держи его при себе. Ишь какая, платье соорудила и бежать, ─ фыркнула Елена, ─ сказала, останешься, значит, так тому и быть, ─ и уже шёпотом добавила, ─ умная больно, не хочешь по-плохому, по-хорошему будет хуже.

Ночью Нике снился страшный сон, как закрыла её Елена в светёлке, шить заставила наряды разные, а они такие уродливые выходят. Проснулась под утро в слезах и к окошку. В какую сторону бежать не ведает, клубок пропал, а домой хочется.

И вновь откуда-то донеслась тихая песня: «Выходи за поля с границами в лучших платьях с яркой окраской. Успокой себя, девочка, шёпотом. И смотри на мир изнутри. Он ответит тебе звонким хохотом. В нем так много взаимной любви».

Ника натянула новое платье, вынула мелок, что подарила бабка и, не таясь, пошла очерчивать им круг окрест терема, нашёптывая пришедшие на ум слова: «Помощь есть, да не про твою, Елена честь!»

Обернулась вкруг себя и очутилась дома перед зеркалом. Зарастающая дырища на его поверхности быстро сковывала стекло, зыбкие волны пошли рябью и исчезли. Из ступора её вывел шорох. На подоконнике открытого окна переминалась с ноги на ногу сорока, держа в клюве красочную книгу: «Никины сказки».

Еремеево счастье

Еремей, призадумавшись, смотрел, как осенняя ночь вступала в свои полновластные права, укутывала село тёмным покрывалом, убаюкивала всё живое. Стар и млад погружались в сон. Тишина нависала над миром. Только берёза возле горотьбы дрожала и гнулась, разбрасывая вокруг золото осенней листвы, да вот он о судьбе задумался.

Братья старшие и прежде-то посмеивались над ним, недолюбливали. А как отца с матерью не стало и вовсе озлобились. Кондрат шпынял его, олухом кликал, а Ипат рохлей и дуралеем. Всё время козни строили разные. Еремей сердца на братьев не держал, родня всё же. Мягкий характер у него, деликатный. Чувствовал только – лишний он здесь. Вчера братья замыслили что-то уж очень нехорошее, долго шептались и злорадно поглядывали на младшего.

Еремей, чтобы не искушать их, дождался темноты, накинул плащ и толкнул скрипучую дверь. Ночь приняла его в свои бархатные объятья. Начинал накрапывать дождик, и свет уже ущербной луны не мог пробиться сквозь набухшие веки ночного неба. В робком дожде рождалось доверие. Словно дождь и Еремей понимали друг друга, соединяя свои одиночества вместе. Так и шагнули на дорогу, словно два закадычных друга. Возле лесочка дождь остановился и потрусил обратно, а Еремей направил свои стопы по тропинке к пастушьему шалашу, дожидаться утра.

Когда в воздух замелькали лучи восходящего солнца, лес наполнился не успевшей раствориться туманной дымкой. Она мерно кружилась, будто парила в этой смеси света и влаги. Еремей залюбовался туманными спиралями, и не заметил, как из кустов за ним наблюдают чьи-то настороженные глаза. Он слушал дыхание леса и наполнялся им.

Кажется, он мог стоять вечно, прижимая ладони к грубой шершавой коре, вглядываясь в трещины, чешуйки. Ни дереву, ни ему торопиться было некуда. Но всё же Еремей похлопал по заскорузлому боку сосны и шагнул вперёд. Посреди тропы, поделив её надвое, лежала исполинская ель. Ветвями, обращенными к небу, ель походила на гребень сказочного существа. Нижние лапы, пожелтевшие, обломанные порождали таинственные лабиринты. Разглядеть, что было там, за рухнувшей елью не представлялось возможным.

Вкрадчиво шелестел утренний ветер. Испуганно щебетала птаха. И какое-то поскрёбывание, повизгивание там, не то за гранью лабиринта, не то в нём самом. Еремей, не раздумывая, нырнул в мешанину ветвей под стволом и пополз, опираясь на ковер из осыпавшихся иголок, устилавший проход. Протискиваясь, почувствовал за собой что-то похожее на сопенье и вздохи, но не придал этому значения.

Наконец наметился долгожданный выход из путаницы ветвей, и он вывалился на поляну. В глаза ударило солнце, ослепив после сумрака, царящего под стволом. Жалобный тихий стон доносился из овражка. Еремей двинулся на звук. На дне, уткнувшись в траву, лежал пушистый комочек с полным муки взглядом и поскуливал. Юноша прошёлся ладонями по густой шёрстке и вытащил помятого кем-то детеныша росомахи. Пушистая шубка местами слиплась от крови, а передняя лапа висела не то покусанная, не то повреждённая когтями какого-то зверя. Еремей оторвал лоскут от рубахи, перевязал зверьку лапу и поспешил к ручью, который звенел где-то совсем рядом. За хлопотами не заметил, как следом за ним двигался зверь.

Омыв в ручье раны, напоил малыша водой и устроил в тени. Сам Еремей притулился рядом, прикрыл глаза. Но вскоре почувствовал на себе чей-то взгляд и вскочил.

─ Не бойся, ─ рядом сидел парень, прижимая к себе мальчонку с подвязанной рукой, ─ ты спас моего брата, спасибо. Ястреб изрядно потрепал его, но твоя забота сохранила жизнь и избавила от страданий. Мы сыновья Лесного Духа, Нар и Влас. Много лет назад нас похитил злой колдун Дэв. Мы смогли сбежать, долго прятались от него, пока он не исчез, ─ озабоченно огляделся по сторонам и вновь перевёл взгляд на Еремея, ─ я видел тебя по ту сторону. Кто ты? Куда путь держишь? Ты ведь нам теперь брат названный!

Еремей не заметил сам, как поведал о братьях, о злых умыслах и интригах, коими наполнены были их мысли. Он чувствовал доверие и доброжелательность новоиспечённых побратимов, поэтому не раздумывал долго, когда те позвали его к себе в хижину.

Следующим утром Нар и Влас отправились по своим делам, а Еремею велели их дожидаться, хозяйствовать, отдыхать. Место тихое, безопасное. Хочешь по лесу броди, хочешь у реки сиди, хочешь в хижине отдыхай, только в дальний погреб не ходи. Припасов полно оставили разных. Сами же обернулись вокруг себя три раза и в росомах оборотились.

Чудно Еремею. Скучно. Коры надрал – кузовков наплёл, туесочков. Грибов насобирал, насушил. Руки работы просят, не привык он без дела сидеть. Решил дом строить, чего всем в хижине ютится. Дерева кругом полно, инструмент есть, руки при нём. Чего ж ещё?

Братья названные явятся – сюрприз будет. Вытёсывает брёвна не спеша, ладно всё у него получается. Топор затупился и пошёл он оселок искать. Везде посмотрел, да не найдёт никак. Решил в погреб заглянуть. Только дверцу приподнял, а оттуда возмущённый звон резанул по ушам и туманным облаком накрыл всё вокруг. Пока Еремей очухался, туманная тень бесшумно скользнула перед хижиной и, злобно взвизгнув на прощание, улетела прочь. Тишина настала. Захлопнул он погреб, а тут и братья названные вернулись. Накормил он их, напоил, спать уложил, а сам на стройке своей хлопочет, да забыть не может про туман.

Так и повелось. Еремей дом строит, хозяйствует, а братья отдохнут, в росомах оборотятся и по делам своим лесным отправляются. Долго ли, коротко, но вот и дом готов. Скучно Еремею, заняться нечем, не к чему руки приложить. Пожаловался братьям своим названным.

─ Спасибо вам, братушки. За тепло и заботу. Но тоскливо мне. Жениться хочу, да семьей своей жить. У вас своя жизнь.

─ Воля твоя, мы не держим, ступай с миром! Осторожен будь. Ты нам дом знатный построил, хозяйство вёл, ─Нар сказал, ─ за труд позволь тебя одарить. Возьми вот Сапоги-скороходы. Шаг сделаешь ─ версту отмеряешь. Неблизкий путь тебе предстоит, брат.

─ А от меня Рукавицу Волшебную возьми, защитит она тебя от врагов. Удачу принесёт, ─ подошёл Влас, ─ не забывай о нас, да и мы тебя всегда помнить будем.

Поклонился Еремей. Жалко с побратимами расставаться, но с тоской в душе жить тоже не хочется. Сапоги надел и в путь отправился. Спешат Сапоги-скороходы, несут его по мшистым болотам, горам и пригоркам, лесам и перелескам. Смотрит Еремей по сторонам и диву даётся ─ вот это скорость!

Не заметил, как до города добрался. Снял Сапоги, в котомку положил, чтоб по городу спокойно прогуляться и на площадь вышел. Ходит, к разговорам прислушивается. А разговоры все только о невесте царской. Капризной и взбалмошной красавице. Всех женихов перебрала, никто не угодил. Испытания придумала, кто Платье Красное добудет, за того замуж пойдет. А Платье то Чудище охраняет за тридевять земель в лесах непроходимых, в самой чащобе.

─ Где наша не пропадала? ─ подумал Еремей, ─ достал свои Сапоги- скороходы и в путь отправился.

Через лес дремучий, буераки и пригорки пробирается, через степи привольные, ручьи широкие Славно Сапоги службу несут быстро бегут. Вот и опять через лес непроходимый продирается Еремей. Не останавливается. Кривые ветви деревьев хватают его за одежду и отвешивают пощёчины. Комары и мошки норовят отведать кровушки, только Еремею всё нипочём, не мнётся, не стопорится. В самую глушь забрался.

─ Выходи, Чудище, поганое, биться будем! ─ кликнул громко. Эхо по лесу покатилось и назад воротилось.

─ Это кто там пищит? Что за шум устроил, человечишко? Что тебе у меня понадобилось?

─ Платье Красное забрать хочу, подобру не отдашь, силой возьму!

─ Как бы, не так! Не такие, как ты голову свою буйную сложили здесь. Не про твою честь это Платье Красное! Уходи… ─ грохотало чудище.

Еремей надел Рукавицу Волшебную и вышел вперёд. Чудище удивлённо таращилось на безоружного гостя непрошенного. Выпустило оно когти и попыталось схватить юношу за горло. Только, сколько бы, не вытягивало свои мерзкие лапы, они не могли достать Еремея. Оно пыхтело, шипело, злобно плевалось, но всё было бесполезно. А юноша в ответ посмеивался и гладил Рукавицей по пупырчатой шкуре Чудища. От его поглаживаний Чудище сморщивалось, становилось все меньше и меньше, пока из махины не стало размером с вершок. Еремей развязал котомку, сунул туда Чудище и отправился искать Платье Красное.

Весь терем обошёл, все палаты каменные, уставленные сундуками с драгоценностями и диковинами разными. А Платья Красного не видать. Призадумался Еремей ─ как так? Значит, есть место потаённое. Огляделся внимательно ─ дверка неприметная. Взялся Рукавицей за нее, она и распахнулась. А оттуда возмущённый звон пошёл Туманным облаком накрыл всё вокруг. Пока Еремей очухался, Туманная тень бесшумно скользнула, злобно взвизгнула и улетела прочь. Тишина настала. Лежит Платье Красное, самоцветами переливается. Взял его Еремей и пошёл прочь.

Надел свои Сапоги – Скороходы, Платье Красное взял, да котомку с Чудищем и зашагал через чащобу непроходимую, ручьи широкие степи привольные через буераки и пригорки через лес дремучий. Идёт, только вёрсты успевай считать. Так до города и добрался. Пришёл во Дворец Царский, Платье Красное достал, Царевне поклонился.

Та губы надула, Платье взяла и в покои свои направилась. А Царь тут же о свадьбе объявил. Устал от капризов Царевны, да от бесконечной вереницы женихов, что дочь отвергала. Полцарства молодым отписал.

Стали молодые своей семьёй жить. Еремею полцарства без надобности, привык всё своими руками делать. Слуг распустил, богатства раздал. А молодая ногами топает, крик подняла ─ не царское это дело себя обслуживать. Еремей же внимания не обращает на крики эти, знай улыбается ─ пообвыкнет жена, думает.

Увидала Царевна однажды, что котомка старенькая пыхтит, да шевелится. Любопытно ей стало. Взяла и развязала. А оттуда, что из квашни тесто, Чудище попёрло. Растёт, в размерах увеличивается. Испугалась, Еремея кликнула. Тот Чудище Рукавицей схватил, огладил и в кринку сунул, а кринку глиной обмазал, чтоб ходу обратного не было. Дивно Царевне стало, расспрашивать взялась, что да как. А тот рукой только махнул, не женская это забота, и на двор вышел.

Как-то по делам отправился Еремей, а Царевна, любопытства ради, крынку разбила и на Чудище уставилась. А то расти стало. Когти выпустило, лапы тянет. Страшно Царевне, позвать некого, Еремей далеко. Бочком, бочком и за дверь выскользнула, да дверь захлопнула. Чудище с голодухи всё что нашло в пасть себе покидало. Силушки прибавилось и пошло в дому все подряд крушить. Того и гляди на двор вырвется.

Царевна в голос ревёт, волосы рвёт на себе. От страха в баню забилась и примолкла. Поняла, что помочь некому. Чудище в доме лютует, Царевна в бане отсиживается, голову тазиком накрыла, чтобы шум не слыхать. Еремей вернулся – дом ходуном ходит, уже и окна побиты, вот-вот дверь с петель слетит. Понял, что Чудище разгулялось, а как быть не знает. Рукавица Волшебная в доме припрятана. Выберется на волю, бед не оберёшься. Была —не- была, решил Чудище спалить с домом вместе. Только жалко Рукавица сгорит. Но из двух зол выбирают меньшее. Запалил дом, пока Чудище не выбралось, а сам в баню заглянул, Сапоги – Скороходы забрать, смотрит, а там под тазиком Царевна прячется.

Ухватил её, да Сапоги и на волю. Дом полыхает, Чудище в огне корчится и над пламенем звон стоит. Туманное облако накрыло всё вокруг. Пока Еремей очухался, Туманная тень бесшумно скользнула перед ним, злобно взвизгнула и Птицей Черной в небо поднялась. Круг сделала, другой над пожарищем. Опустилась ниже, ухватила Царевну мощным клювом и скрылась.

Долго думал Еремей, как поступить. Без всего ведь остался. Жена пропала, дом сгорел. Потом встал, стряхнул мысли кудлатые, неспокойные. Руки-ноги целы, голова на месте. А дом новый поставит краше прежнего, да и Царевну свою отыщет. Хоть и капризница та, да люба ему. Надел Сапоги-Скороходы, и к братьям названным за помощью отправился.

Братья, на то и братья что в беде не оставят. Велели ему огромный короб плотный из бересты сделать. Сами же трижды вкруг себя обернулись, и росомахами по тропе в лес побежали, а Еремей за ними поспешает. Лесная тропа вывела их к странному дому, сплетенному не то из веток, не то из корней дубовых и надёжно укрытому в чаще. Притаились в кустах, решили помешкать, осмотреться.

Туман-морок не заставил себя ждать. Выполз, не спеша потянулся, гостей непрошенных увидел и осклабился:

─ Говорите, зачем явились? ─ засветился изнутри, расти начал в размерах.

– Чтобы тебя подарком порадовать! ─ поклонился Еремей, ─ и открыл короб, где на самом дне был не то рисунок, не знак какой, что притягивал к себе взор.

Туман наклонился, хотел разглядеть рисунок, а Влас с Наром подтолкнули его сзади и нахлобучили крышку. Царевна на крыльцо вышла, Еремея увидала обрадовалась.

Туман-морок вместе с коробом в болото унесли, там и жить повелели. Теперь, когда тому совсем тоскливо, невмоготу становится, он из короба щупальца выпускает и над болотом стелется, иногда и подальше прогуляется, но вредничать и безобразить перестал. Может от страху, а может ещё от чего. Царевна тоже характером мягче сделалась. Куда там капризы и выкрутасы разные, рукодельницей и хозяюшкой стала. Живут с Еремеем ладно в новом дому и деток растят на радость себе и добрым людям. Недаром говорят – не было бы счастья, да несчастье помогло.

С доброй женой горе – полгоря, а радость вдвойне

Маленький фрегат гордо стоял у причала. Паруса, словно крылья белоснежной птицы, были готовы вспорхнуть на мачты, только цепь, заигрывающая с солнечными лучами, не спешила поднимать якорь, да матушка капитана, своенравная Ветта, не хотела отпускать сына в путь.

Матиас смотрел на весело развевающийся флаг на бушприте, на смешливую нахальную чайку, а в глазах стояла горечь. Мало того, что Ветта обещала не удерживать возле своей юбки, так теперь ещё и бранится. Только капитан должен быть ражим, твёрдым, и он, тряхнув головой, дал команду к отплытию.

Непривычному человеку море кажется скучным и безжизненным, но только не тем, кто связал с ним свою жизнь. Для них оно раскрывает свои тайны и свою красоту. Грозу не ждали, но неожиданно небо стало наливаться свинцом, а выспавшийся за ночь ветер расправлял свои мощные крылья. Матиас опасливо поглядывал на тучи, перекатывающиеся к востоку, могучие и громоздкие, словно сказочные слоны.

Жизнь в море приучила этого дюжего парня к разным неожиданностям, да и благоразумие с рассудительностью никто не отменял. Но ожидание чего-то необычного уже закралось в душу. Стеной обрушился дождь, и торопливые вихри потащили фрегат за собой. На попытки моряков управлять судном, стихия только усмехалась.

Матиас с ужасом понял, что их фрегат разваливается, но из-за ливневых потоков больше ничего разобрать не мог. Крики сливались с ветром и грохотом. Когда, наконец, ветру и дождю надоело это развлечение, и они притихли, капитан с ужасом осознал, что его, словно пушинку, несёт на рифы, а вокруг только обломки фрегата, да бушующие волны.

Очередная волна подняла его высоко на гребень и будто надоевшую игрушку бросила на скалы. Очнулся Матиас ночью. Будто исполинский зрачок небесного великана, любопытная луна ощупывала взглядом прибрежные скалы, подмигивали весёлые звёзды, и у самых ног ластилось море. С опухшими глазами, дергающейся головой, он то и дело утирал кулаком слезы, поминутно всхлипывая. Руки его тряслись.

─ Боже, неужели все погибли, ─ с большим трудом выдавил из себя несвязные слова, ─ это конец, ─ и вновь впал в забытьё.

Вновь Матиас очнулся на зелёной лужайке от громких криков. Туземцы тыкали в него пальцем и спорили, что делать с этим незваным гостем, появление которого их очень встревожило. Высокий темнокожий юноша с копной курчавых волос и приплюснутым носом кричал громче всех и показывал куда-то в гору. Матиаса подхватили за руки и за ноги, как добычу, и, под крики и пение поволокли к кратеру вулкана.

Цепенея от ужаса, он начал вырываться и хрипеть, но никто не обращал на это внимание. Его бросили у самого жерла, едва дымящегося вулкана. Зазвучали барабаны и туземцы начали ритуальный танец. Матиас попытался встать, но две мощные женские фигуры прижали к земле и начали наносить на лицо краску.

Он понял, что его хотят принести в жертву какому-то местному божеству, сбросить в кратер и громко нечленораздельно закричал, будто раненая птица. В последнюю минуту старый шаман остановил обряд, махнув рукой танцующим туземцам.

─ Белого пришельца принесло море, ─ громко и твердо сказал он, ─ вспомните, приход божества нам предсказали в старинных преданиях именно с моря!

Туземцы замерли, подхватили Матиаса, усадили на носилки, повесили на шею сверкающий камень на кожаном шнурке и понесли к жилищам. Только вождь племени мрачно смотрел на всё это действо, прикидывая, что может статься и власть над островом перейдёт к белокожему, если он и есть то божество, что было предсказано. Как же тогда быть ему, оставшемуся не у власти?

Матиас тоже размышлял, как же быстро поменялось его положение и в любой момент может всё вновь перевернуться. Одно хорошо, хоть он и молод был, но языки знал разные и худо-бедно понимал здешнее наречие. Его внесли в жилище, усадили на искусно сплетенную циновку, начали подносить разные кушанья, напитки, непрерывно кланяясь и что-то выкрикивая, по-видимому, заклинания, отгоняющее злых духов.

Потекли день за днём. Матиас осмелел и на правах божества слонялся по острову без дела. Пищей его снабжали исправно, убирали жилище, а вечерами собирались подле него, чтобы пропеть в его честь ритуальную песню и принести жертву. Однажды, когда неделю шёл проливной дождь, пришли с просьбой остановить. Вот тут Матиасу стало не по себе. Сейчас поймут, что он никакое не божество и быстренько к вулкану стащат. Его даже передёрнуло.

Он серьёзно посмотрел на туземцев, щёлкнув пальцами, взял в руки палку-колотушку и, сделав ей несколько непонятных жестов, указал на выход, думая про себя, как бы сбежать подальше. На его счастье к утру дождь прекратился, и всё племя явилось благодарить своё божество. Они пели, плясали и радовались совсем как малые дети.

Матиас грустил, уплыть с острова не представлялось возможным. Суда сюда не заходили и даже мимо не проплывали, у местных племён только утлые лодчонки для ловли рыбы. Сколько предстоит ему провести времени, здесь он не знал.

Местные молодые девчонки постоянно собирались у его жилища, пытаясь обратить на себя внимание, но Матиас скользил глазами по симпатичным личикам, а мыслями был в своих краях. На совете вождей племени решили, что божество надо женить, негоже ему одному жить. Долго спорили, чьи дочери ему подойдут.

И вот как-то к Матиасу пришёл вождь дальнего племени. Он привел своих дочерей и принёс в дар жемчужины, черепаховые щиты, кораллы. Смуглые, черноглазые девушки прямые и крепкие, сильные и задорные смотрели на божество с интересом.

─ Вот жены тебе, забирай любую, ─ сказал, ─ Нга похлебку вкусную варит, дом в порядке содержит. Хозяйка хорошая. Рут шить будет одежду, плести циновки, еще и птицу влёт бьёт. Банту детей родит красивых.

─ Зачем мне столько женщин? ─ удивился Матиас

─ Ты ─ бог, должен жить в достатке и удобстве, так решил совет всех вождей острова.

─ Я подумаю, ─ Матиас почесал в затылке, ─ завтра скажу своё слово, ─ ему приходилось поддерживать версию о своем будто бы божественном происхождении.

Утром, когда Матиас вышел из жилища, вокруг в ожидании решения сидело уже не одно племя. Завидев Матиаса, все взволновано стали перешёптываться. А самый старейший спросил, сделал ли он выбор. И если ему не подходят эти девушки, то сейчас приведут других, а этих сожгут на жертвенном костре, раз они не нужны божеству.

─ Нет, нет, я возьму ту девушку, что родит мне сыновей, кажется Банту, ─ испуганно сказал Матиас.

Туземцы от радости запрыгали, как дети и местность огласилась песнями. Тут же провели свадебный обряд, украсив невесту цветами и моментально раскрасив лицо её тело необычными узорами. А сестёр оставили помогать, мало ли, вдруг бог передумает и ему одной жены мало будет.

Банту, девушка тихая, скромная, по нраву пришлась Матиасу. Зажили они душа в душу. Прошло время, и родила ему жена сына. Но завистливые сёстры, выкрали младенца, а на его место птенца подложили, в пелёнки завернули и по обычаю краской узор нанесли. Изумился Матиас, как так? Почему птенец? Неужели так бывает? Да и племя заволновалось, как, мол, у божества да не дите, а птица получилась, уж не колдун ли он?

Ничего не сказал Матиас вслух. Живёт с женой дальше. Птенец оперился и улетел. А настоящий сынок в далёкой хижине спрятан надёжно. Прошёл ещё год, и родила Банту второго сына. Сёстры даже не показали ей дитё, опять спрятали, а вместо него котёнка дикого подложили. Недоумевает Матиас, ещё подозрительней стали туземцы. Но что поделаешь? Жена – не башмак, с ноги не снимешь.

Прожили еще годок, и вновь родился у них сынок. Сестрицам-завистницам уже привычно, припрятали там же малыша, а вместо него ящерицу подложили. Ну что тут делать? Молчит Матиас, а в душе дождь не пролившийся и буря одновременно. Обещали, что жена сыновей родит, а тут зверинец какой-то.

Стал он уходить из дома на другой конец острова, трясёт своей палкой-колотушкой да по несколько дней в жилище не возвращается. А воротится, молчит больше. Обвыкся уже за эти года на острове, всё обследовал, со всеми в ладу. Вот только с женой не очень повезло. А тут и туземцы призадумались, от кого зло идет. Вроде, как Матиас свой, привычный бог уже, много знает, помогает им. А женщина ему не пойми кого рожает.

Пока его не было, Банту сонным отваром опоили, в лодчонку утлую посадили, ящерицу, что в пелёнки завёрнута, с ней уложили и столкнули в море. Не может детей нормальных родить, пусть плывёт восвояси. Выживет или утонет уже им всё равно, как богам надо, так и будет.

Вернулся Матиас, а у него уже Нга хозяйничает:

─ Я теперь жена твоя, ─ говорит, ─ нет больше Банту, море её забрало.

А лодочка плывет себе, на волнах покачивается, тонуть не думает. Плачет Банту бедная, за что ей судьба такая досталась. А из пелёнок ящерка выползла, о дно стукнулась и стала девочкой маленькой.

─ Не тужи, матушка, все хорошо будет, ─ ножкой топнула, в ладоши хлопнула, тут же еда и питье у них появились, ─ подкрепись, матушка, у нас ещё дел много.

Поели они, Банту уснула. А девчушка вновь ножкой топнула, в ладоши хлопнула и вместо лодки у них корабль большой. На мостике капитан приветствует, матросы бегают. Матушку в каюту унесли, уложили там. Держит корабль курс на материк. К порту причалили. Девчушка вновь ножкой топнет, в ладоши хлопнет, и они во дворце очутились. Кругом все палаты красиво убраны, народ суетится, их с почетом встречает, песни величальные поёт.

Пообвыклась Банту немного к жизни непривычной, только грустит по Матиасу, по сыночкам своим, коих неизвестно куда дели, да и вообще, вон как жизнь перевернулась вся. Дивится, на дочку названную смотрит, а та только улыбается. Бежит времечко, быстро бежит, и дочка растет-подрастает не по дням, а по часам прямо. Видит тоску материну неизбывную и тоже печалится.

Вышла как-то утром из дворца, ножкой топнула, в ладоши хлопнула и в саду хижина появилась. Девочка в тот же миг ящеркой обернулась и исчезла. Заглянула Банту в хижину, а там три мальчонки, три брата. Растерялась она, к детям кинулась. Прижались они к матушке, обняли её, словно облаком ласковым теплым накрыло всех.

Рассыпалась хижина в миг, лишь солнышко медленно по каплям росы утренней растекается, стены дворцовые золотит. Пригляделась Банту, в траве два глаза желтых светятся, будто улыбаются и не то шёпот, не то шелест оттуда-то доносится:

─ К морю, к морю идите.

У причала их ждал маленький фрегат. Паруса, словно крылья белоснежной птицы, уже были готовы вспорхнуть на мачты, только цепь, кокетничающая с солнечными лучами, не спешила поднимать якорь, поджидая пассажиров. Весело развевался флаг на бушприте, и смешливая нахальная чайка с любопытством разглядывала откуда-то появившийся трап.

Едва успела Банту с сыновьями подняться на палубу, как фрегат, будто на крыльях, понесло по волнам прямо к острову. Ошеломлённые туземцы криками приветствовали судно, но когда увидели на борту Банту, попадали ниц, думая что жена бога прямо сейчас покарает их.

Изумленный не меньше туземцев Матиас взошёл на фрегат, обнял жену и детей. Отвыкший за столько лет от морских путешествий, бережно положил руки на штурвал и взял курс на запад. Перед ними раскрылось море, совсем не скучное и безжизненное, а наполненное тайнами и красотой. Что ещё надо человеку для счастья, когда рядом любимая жена и дети? Ведь с доброй женой горе – полгоря, а радость вдвойне.

А туземцы ещё долго вспоминали своего бога счастья и его волшебную колотушку.

Наваждение

У синего-синего моря в высокой каменной башне жила-была Колдунья. Была она не старой и не злой, а просто взбалмошной женщиной, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она носила длинные платья в пол, шляпки и узорные вуали. Никто не мог сказать, злая это была Колдунья или добрая, потому что глаза прятались под вуалью, и то каким она взглядом одарит, нельзя было ни угадать, ни предвидеть. В ней, как и в любом человеке уживались и свет и тьма, зло и добро, благожелательность и зависть.

Иногда она поднималась на крышу своей башни, раскинув руки, и подставив лицо солёному ветру, слушая гомон птиц, рокот волн, песни ветра, и те рассказывали ей удивительные истории со всех концов земли. Она смеялась или плакала, сердилась или радовалось. Ведь Колдунья была женщиной, а у женщин настроение бывает ну очень разным.

Выходя к людям, Колдунья прятала лицо под вуалью, чтобы никто не догадался о её способностях причинять добро или зло, да и вообще под вуалью она чувствовала себя уютней. Однажды она бесцельно брела по городу, настроение было так себе – серое и глухое, как небо уже который день. Колдунье чего-то хотелось, а чего именно она не понимала.

На крыльцо домика, мимо которого она печально брела, вышла женщина, маленькая и хрупкая, как первый весенний цветок. Она ласково улыбалась, держа за руки мальчика и девочку. Колдунью словно иголкой кольнуло, как кто-то может радоваться в такой пасмурный день. А те, не обращая внимания на Колдунью, устремились к коробейнику, проходившему мимо. Женщина перебирала платки, украшения и прочие женские радости, а дети радовались воздушным шарикам и игрушкам.

Наконец женщина выбрала колечко и шарфик, вопросительно посмотрела на детей, спрашивая, что же они хотят. Мальчик прижимал крохотную повозку с лошадками, а девочка держала в руках красивую стеклянную розу.

С покупками семейство поспешило в сад, и Колдунья, хмуро усмехаясь, устремилась следом. Обычно она не снисходила до беседы с людьми, но тут, что-то внутри бурлило и тинькало. Смотрела, на счастливую ребятню, на нежную мать и душа сворачивалась в комок не то от зависти, не то от злобы. Гневно бросив заклинание, она исчезла, словно растворилась в воздухе.

Игрушка в руках мальчика тут же превратилась в огромного паука. Мальчик в страхе закричал и сбросил его на землю, девочка тут же раздавила ногой, но уронила свой цветок. Он дзинькнул и розовые осколки со звоном окружили мальчика, окутав каким-то туманом, и упали вниз. Дети, размазывая слёзы, испуганно жались друг к другу. Мать успокаивала их, а из кустов раздался смешок, похожий на бульканье и всё стихло.

Шло время. Башня на берегу моря опустела. Куда-то делась Колдунья, только мало кто знал, что это была Колдунья, все видели женщину в длинном платье и шляпке с вуалью, а что скрывалось под ними, никто не ведал. Выросли и дети, мать у них долго болела, а перед самой смертью призвала их к себе и велела жить дружно. Одарила дочку обережной куклой, а сына колечком для будущей невесты.

Долго искал Василий невесту, но то ли разборчив он был, то ли невестам не нравился, только что-то никак не срасталось у него сватовство. И однажды махнув рукой на поиски, надел колечко сестрёнке на пальчик, а как глянул на неё, сразу молвил:

─ Нет краше тебя, Маришка, у тебя и душа светлая, и руки умелые. Люба ты мне, как сестра, а теперь, как жена люба будешь. Да и колечко как по тебе сработано.

─ Что ты, Василёк, грех-то какой, где это видано сестре за брата замуж идти! ─ заплакала девушка, ─ одумайся, братец!

─ Как сказал, так и будет, еще и ногой топнул. Ты меня слушать должна, я старший. Да и колечко маменькино тебе впору, собирайся, свадьбу скоро играть будем!

Плачет Маришка, а ослушаться брата как? Куда идти девушке? Тоскует в светлице, то вещи перебирает, то вышивать примется. Смотрит на матушкин подарок, куклу обережную, и спрашивает, как ей быть?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.