Александр Питкин
Чему улыбается Джоконда?

Предисловие

Меня с юных лет интересовала загадочная улыбка «Монны Лизы». Учёные по всему миру спорят о том, что она может означать. Кто-то видит в ней признаки счастья, кто-то называет холодной и отстранённой, а есть те, кто считает, будто Джоконда улыбается хитро или мудро. Одним словом, сколько экспертов, столько и мнений. Сейчас, когда я прожил значительную часть отпущенного мне земного бытия, я могу сделать свой личной вывод.

Гений её создателя, Леонардо да Винчи, был настолько проницателен, что на многие века вперёд выразил философское мировоззрение на нашу земную жизнь. Он как-бы призывает нас смотреть на бытие наше именно так, как его Джоконда – с улыбкой. Иногда эта улыбка сквозь слёзы, иногда сквозь обиды, несправедливости прочие неурядицы в нашей жизни.

В этой маленькой книжице я публикую эпизоды из своей жизни, некоторые из них без улыбки Монны Лизы – ну никак не объяснить, и тем более понять.

Глава первая. Костромские провинции

Семейные праздники

«Хлеба и зрелищ!» – так звучали запросы некогда великого римского народа. В Древнем Риме действительно практиковались бесплатные раздачи зерна гражданам. Кроме того, политики покупали популярность в народе, проводя за свой счет цирковые игры: гладиаторские бои и прочие зрелищные мероприятия.

Во времена моего детства, никто не раздавал нам зерна или прочих ватрушек, у власти не было стимула быть популярной, она (власть) в октябре 1917 года прибрала всю власть к большевицким рукам, после чего пользовалась ей без оглядки на народ. Её представители считали, коль она, власть народная, то она-то уж знает, чего надо народу. Ну а тот, кто недоволен её действиями, либо отщепенец, или враг народа. С этим контингентом разговор простой – кайло в руки и на строительство «Беломорканала» или другой народно-хозяйственной стройки. Страна с необъятными просторами, места всем хватит, ну а баландой государство разговорчивых обеспечит.

Не спросив у народа, хочет ли он отказаться от вековых традиций или не имеет такого желания, в одночасье все праздники религиозные и прочие, которые отмечали веками на Руси были – упразднили. Зато учредили новые: вместо Рождества Новый Год, 8 марта – Женщинам мимозы, детям мороженое! 1 мая – Праздник труда и 7 ноября – веселись народ, прославляй парию большевиков! «Мир! Труд! Май» и «Слава КПСС!» – эти лозунги пафосно звучали с высоких трибун. Можете не сомневаться, и я там был, мёд-пиво пил, по усам текло… иногда и в рот перепадало. Можно и на демонстрацию сходить, на свежем воздухе размяться, кто плакат несет, тот отгул к отпуску получит. Красота! Наш народ выпить не дурак, и новые праздники отмечал, а то как же под холодец с чесночком, под салат «Оливье» да под запотевшую водочку «Столичную» за четыре рубля двенадцать копеек, кто откажется. К тому же, если по радио звучит знакомая, ненавязчивая песенка, на музыку Алябьева «Соловей мой соловей, голосистый соловей…», так это вообще полный кайф. Однако и от старых привычек не отказались граждане страны недоразвитого социализма, особенно в сельской местности. Праздновали неофициально, но от души, с размахом, чисто по-русски. Какой праздник без гармошки, частушек и пляски. Самогон лился рекой, правда для начала ставили на стол казенную водку, под сургучом (бутылки запечатывали пробкой из картона и её заливали сургучом), а уж потом, когда гостей торкнуло, выставляли четвертинки с мутноватым, но очень крепким напитком собственного приготовления с фирменным названием самогон. Под деревенскую закуску: квашеную капусту, солёные огурчики, белые грузди в сметане, сало солёное и копчёное тонкими ломтиками, да мало ли чего в погребе для этого случая припасено. А на плите яичница-глазунья на шкварках скворчит, пальчики оближешь. Ну как тут не выпить? Выпивали немерено, народ-то закаленный. Редкая гулянка обходилась без потасовки, а то как же, кто-то приревновал залёточку, кто-то косо посмотрел, а некоторые чисто из спортивного интереса, кровь взыграла, а как ей не взыграть, коль в ней градусов уйма. Ничего, ничего, ничего, наутро огуречным рассолом освежатся, колодезной водицей умоются и протрезвеют, крякнут от удовольствия и на работу. Будет о чём до следующей гулянки вспоминать и подшучивать над обиженными.

В раннем детстве запомнились мне летние престольные праздники, такие как Троица, Ильин день, Казанская, Смоленская – так упрощенно их называли в народе. У каждой деревни был свой, один из вышеперечисленных, и мы приезжали погостить, например, в Хлябишино к маминой сестре Любе на Казанскую, в Бажино к тётке Олимпиаде на Смоленскую, а в Никулино к отцовской родне на Ильин день.

Когда мы жили в Брантовке, мои родители обычно посещали все эти праздники. Расстояние от Брантовки до деревень было километров двадцать, если добираться по узкоколейной железной дороге, построенной для вывоза древесины с лесозаготовительных пунктов, затем километров пять пешком по лесным просекам и тропинкам. Второй путь был через районный центр Мантурово, но он был раза в три длиннее и на перекладных, очень неудобно. Мне нравилось путешествие по узкоколейке, в маленьком вагончике для доставки рабочих на лесосеки. Вагончик прицепляли к маленькому паровозу под названием «Овечка». Он громко шипел, выпуская клубы пара из стальных ноздрей, оставлял за собой шлейф дыма с искрами, его трясло и кидало из стороны в сторону, но он уверенно, со скоростью двадцать километров в час, летел к заветной цели. За окном дремучий лес, в вагоне звучат весёлые шутки работяг, играющих в карты или домино. Чем не экзотика? Ну, прямо тебе, – Голливуд! Главное, впереди желанные встречи с бабушкой-ладушкой, двоюродными братьями и сёстрами. Все они нам искренне рады. Как принято – обнимашки и обмен подарками.

Застолья проходили весело, песни-пляски и, конечно, частушки. Дядя Лёша доставал гармошку, игриво перебирая клавиши на тальянке, делал вступление. Гости для разогрева распевались народными песнями, типа:

Вот кто-то с горочки спустился,

Наверно, милый мой идет.

На нем защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведет.

Затем, напевшись вдоволь, какая-нибудь молодуха выбегала на середину комнаты и начинала дробить чечётку, заводить мужиков, приглашая к состязанию. Ну уж тут, как всегда, отличался удалью наш отец, равных ему в частушках не было. Мама была стеснительной, частушек не пела, плясала по принуждению, вела себя скромно, а вот её сестра, тётя Маруся, давала прикурить партнёрам. Частушки у неё были хлёсткие, что называется с перчиком, она за словом в карман не лезла. Тётушка упрекала нашу маму: «Ну Лизка, если бы мне твой Витька достался, в нашем доме „дым бы стоял коромыслом“, а уж сколько горшков было битых, страшно даже представить!» Дядя Лёша, старший брат отца и муж тёти Маруси, был шёлковый, прямая противоположность отца. Дядюшка, когда выпивал больше нормы, обычно говорил: «Спать старуха, спать!», а отец, если был во хмелю, его тянуло на подвиги.

Нас, ребятишек, в праздники размещали отдельно, или на кухне, или в маленькой комнате, где был накрыт стол с детскими яствами и напитками. Из напитков запомнилось сладкое свекольное сусло, классная штука! Как только заиграет гармошка, мы, наперегонки, толкая друг дружку, спешим занять место поудобнее на русской печке или на полатях. С высоты всё видно, наблюдай, запоминай, смейся вдоволь! Старики перемещались из-за стола на лавки, вдоль печки, грели спины, совмещая приятное с полезным. Бывало, какой-нибудь дедок не вытерпит, вспомнит молодость, выскочит на середину комнаты, топнет ногой в подшитом валенке по деревянному полу и давай беззубым ртом выдавать перла: «А штё вы девки не любили, когда был я молодой, а топеря моя харя обросла вся бородой». Затем шла матерная припевка, которая варьировалась в зависимости от партнёрши. Девки смеялись, отвечали тем же самым и по тому же месту. Когда дед, запыхавшийся, раскрасневшийся устраивался на лавке рядом с бабкой, та, шпыняла его в бок локтем приговаривая: «Ишь, чего выдумал, леший. Попробуй, старый хрен, жаловаться ночью, что у тебя спина болит! Я те натру её крапивой-то!»

Наплясавшись вдоволь, гурьбой шли по деревне и опять с песнями. Из соседних домов присоединялись празднующие соседи, вместе шли на живописный берег реки Унжи, там гуляния продолжались дотемна. Для нас, пацанов, отец устраивал состязания: кто быстрее добежит до старого дуба и обратно, кто дальше прыгнет или дольше продержится на бревне. Таких развлечений он знал великое множество, дети любили его.

Что касается официальных советских праздников, то запомнились только майские. Их праздновали в парке, специально оборудованном для массовых гуляний жителей поселка Октябрьский. Собирались, вскладчину накрывали поляну, как сейчас говорят, и веселились на природе под звуки духового оркестра и концерта местной самодеятельности. Рождество не помню, чтобы отмечали, а вот Новый год – святое дело, семейный праздник в узком кругу, естественно, с ёлкой.

Больше всего мне запомнились дни подготовки к встрече Нового года. Примерно за неделю до праздника, мама доставала заветный сундучок отцовской работы, в котором хранились всякие материалы для поделок. Раскладывала на круглом столе в большой комнате, под абажуром, все содержимое. Мы усаживались вокруг стола в ожидании своего задания. Она брала кипенно-белую кальку, складывала ее в несколько слоев и показывала, что надо сделать, чтобы получилась снежинка. Развернув образец, выполненный ею, мы восхищались. Преступали к выполнению задания. Мама просила творчески подходить к изготовлению снежинок. Она говорила: «В природе не бывает одинаковых, они только на первый взгляд похожие, но если присмотреться внимательно, то увидите, что каждая из них неповторима». Изготовленные снежинки нанизывали на нитку длиной с полметра, чередуя снежинку с кусочком белоснежной пушистой ваты. Затем под потолком натягивали нитки попрочнее и крепили к ним наши гирлянды. Получался сказочный снегопад. Самые красивые снежинки разных размеров клеили на окна и стены. Комната превращалась в сказочный дворец Снежной королевы.

На следующий день отец привозил из леса душистую, двухметровую красавицу-елку. Устанавливал ее в кадушку с песком, закрепляя распорками. Мы, под руководством мамы, продолжали заниматься изготовлением украшений, теперь уже и для елки. Из цветной бумаги клеили цепочки и флажки. Из фольги вырезали фигурки рыбок и птичек, делали петельки для закрепления их на елке. Из ваты мастерили шарики, украшая их мелко нарезанными звездочками из фольги от чайных упаковок.

Отец давал нам огромные кедровые шишки с раскрытой чешуей. Чешуйки мы раскрасили золотистой акварелью, и получались чудные украшения. Главное, все делали сообща и своими руками. Потому отношение к елке было не только как к украшению, а как к живому существу. Елка стояла, как правило, до Старого Нового года. Мы ее поливали, чтобы она не осыпалась. Были случаи, когда елка начинала выпускать свежие салатные лапки. Выбрасывать ее было жалко, и мы держали ее дома еще пару недель, наслаждаясь зимней метаморфозой.

Дни рождения или именины родителей не отложились в памяти. Застолья были, но по какому поводу конкретно я не запомнил. Хорошо помню, предки помпезно отмечали моё пятнадцатилетие, собралось много родственников и соседей. Отец подарил мне наручные часы марки «Сура» в позолоченном квадратном корпусе с секундной стрелкой. Запомнился ещё один подарок – брюки ярко-зеленого цвета, размера на три больше, так сказать, на вырост, а скорее всего у кого-то завалялись без нужды, а тут подходящий случай, можно подарить и на халяву выпить. Хорошо, что они не подошли мне по размеру, а то ходил бы как клоун в цирке. Часы первое время носил на руке так, чтобы все могли видеть. На уроке ребята наперебой спрашивали, сколько осталось до звонка, я с гордостью информировал. Эта возня надоела учителям, меня вызвали в кабинет директора, Владимир Александрович посмотрел мои часы, восхищенно сказав: «Да! Штука не из дешёвых, приятно, наверное, такие иметь, но ты постарайся этим не бравировать, будь скромнее, а то придется попросить твоего отца побеседовать с тобой». Намёк я сразу понял и придерживался совета, ну хотя-бы во время уроков. Директора понять было можно, его ежемесячный оклад с надбавками не превышал двухсот рублей, а отец в ту пору, зарабатывал до восьмисот рублей в месяц. Но и работа была каторжная – по двенадцать часов в сутки валить лес. До войны такую работу выполняли в основном заключенные, а в Хрущёвскую оттепель шестидесятых вербовали вольнонаёмных за длинный рубль.

Огни большого города

Мне было лет семь или восемь, когда мы с отцом возвращались из гостей от его старшего брата Алексея. Дядя Леша со своей семьёй жили в районном центре Мантурово, в девятом микрорайоне на Луговой улице в частном доме. Это был жилой массив, состоящий из казенных двухэтажных кирпичных домов и частного сектора из деревянных построек. Он располагался рядом с фанерной фабрикой на берегу реки Унжа. От дома дядюшки до железнодорожного вокзала было километров пять или шесть. Минут пятнадцать мы постояли на безлюдной автобусной остановке, вечерняя октябрьская прохлада забиралась под одежду. Я начал пританцовывать, пытаясь согреться. Автобусы ходили редко, не придерживаясь расписания и мы решили на вокзал идти пешком по фабричным подъездным железнодорожным путям. Так было значительно короче, чем по шоссе. Прыгая по шпалам, я согрелся и приставал к отцу с глупыми вопросами, беспорядочно приходящими на ум. Отец был в хорошем настроении (после стопки на посошок) и с удовольствием отвечал на мои почемучки.

Шагая по шпалам, я любовался своими новенькими ботинками, которые в Мантурово купил мне отец. Купил специально для посещения школы, чтобы хватило хотя бы на сезон. «После уроков можно и в старых болтаться», – говаривала мама. Но старые изрядно износились, и отец разрешил их выбросить прямо у магазина в урну для мусора. Я с удовольствием это сделал и теперь обновлял их, шагая по шпалам Пройдя половину пути заметил, что в начале шпалы были уложены аккуратно, с одинаковыми расстояниями, передвигаться по ним было легко и приятно, а затем, почему-то, идти стало неудобно и небезопасно, встречались участки с разными промежутками между шпал и к тому же не всегда полностью засыпанными щебнем. Я спросил у отца, почему такая разница. Он объяснил, мол, разные рабочие строили, первые делали на совесть, а вторые работники, так себе, торопились, хотели больше денег заработать. У вас в классе, наверное, тоже, кто-то пишет ровно, красиво, а другие как кура лапой. Я сразу представил тетрадь отличницы Татьяны Паперной и свои каракули. Доходчиво, я намёк понял, но развивать тему не решился. Затем он, помолчав, добавил, что мой дед ему так говорил: «То, что ты сделаешь работу быстро – все забудут, а то, что сделал её халтурно – будут видеть постоянно и вспоминать тебя недобрым словом». Эту дедовскую поговорку я запомнил навсегда, и когда торопился что-то сделать побыстрее, а за мной такой грешок водился, всегда её вспоминал и старался не ударить в грязь лицом. С сожалением должен отметить, что не всегда это удавалось, но я старался, иногда по несколько раз приходилось переделывать уже сделанную работу, исправлять свои огрехи.

Сумерки сгущались, на фиолетово-синем небосклоне четко нарисовалась луна и звёзды, которые россыпью накрыли нас чудным куполом. Это явление – преобразование дневного неба в ночное – всегда восхищало мой детский ум. Днём небо казалось прозрачным и бесконечным, и вдруг с наступлением ночи Землю словно волшебным колпаком накрывает невидимая рука великана. Множество загадочно мерцающих звезд притягивали мой взор и манили вглубь Вселенной.

Помню в третьем классе в библиотеке взял учебник астрономии для старших классов и с интересом листал его, пытаясь понять устройство Вселенной. Для меня было открытием, что Луна не светит, а всего лишь отражает солнечный свет. Много всего интересного узнал я из того учебника, довольно сложного для моего нежного возраста. Когда принес вернуть книгу, библиотекарша, расплывшись в улыбке, спросила: «Ты никак решил экстерном школьные экзамены сдать и получить аттестат зрелости? Только не забудь сначала исправь двойку по русскому за последнюю контрольную работу». «Ну вот, – подумал я, – опять подрезали крылья „гордой птице по имени Мечта“ и опустили на грешную землю». Выслушав сарказм библиотекарши, покраснел и что-то невнятно пробурчал себе под нос. Я-то, глупый, ожидал похвалы, а получил насмешку. После такой беседы пропало желание посещать это школьное книгохранилище и записался в районную библиотеку.

Завороженный звёздным небом, шёл, задрав голову вверх, иногда спотыкался, но не мог оторваться от такой красоты. Вдруг, впереди вспыхнули яркие огни, ореол света растянулся по горизонту на несколько километров. Я остановился и с любопытством рассматривал иллюминацию. Отец, заметив мой удивленный взгляд, сказал, что это включили освещение в центе города и у привокзальной площади. В Брантовке, где мы жили, улицы не освещались и для меня это световое явление выглядело необычно и даже фантастично. Я принялся восхищаться и произносил эмоциональные эпитеты по этому поводу. «Пап, смотри как красиво, это же целое море огней», – не унимался я. Отец на мои восхищения сказал: «Это, сынок, ещё не море. Учись, и ты увидишь настоящее море огней, в сотни раз больше этого».

Тогда мне трудно было поверить и осознать его предсказание. Но слова его навсегда отпечатались в моей памяти. Когда я выучился, жил в Ленинграде, возвращаясь из очередной командировки ночным рейсом аэрофлота, всегда вспоминал их и отца. Под крылом лайнера город на Неве купался в миллионах огней великолепной подсветки. Это действительно выглядело как настоящее море огней. А сколько таких иллюминаций пришлось повидать, приземляясь в аэропортах Франкфурта-на-Майне, Париже, Мадриде и даже в далёком Пекине, да мало ли ещё было ночных полётов в моей беспокойной жизни.

Царь-рыба

В Брантовке, где мы жили до 1963 года, поблизости приличной реки не было, если быть до конца честным, то и неприличной тоже не было. В километре от центра поселка, за клубом в ложбине, протекала речушка шириной пару метров, со странным названием Портомойка. Правда вода в ней была идеально чистая, были видны стайки мальков и прочей живности на дне. В этой речке-ручье водились пескари и мелкие рыбешки типа гольянов, окуней и щурят. Пацаны рыбачили на ней, пескарей на удочку, а щурят-карандашей бельевой корзиной, загоняя их боталом. Фирменных снастей у нас в «Сельпо»¹ не завозили, наверное, считали: нет реки – не будет и спроса на сомнительный товар. Юные рыбаки обходились, как смекалка сработает, вместо лески использовали конский волос или капроновые нитки, тайком конфискованные у родителей. Крючки мастерили из булавок и тонких гвоздей, поплавки из винных бутылочных пробок. Вот уж чего было вдоволь, так это металла для грузил. В паровозном депо мы брали тормозные бухты колёсных пар и выплавляли на костре из них баббит – сплав свинца с оловом и из этого сплава отливали грузила и кстати биты для игры на металлические деньги – «Чику».

На настоящую рыбалку меня однажды взял с собой отец. В выходной, с друзьями из депо, собрав настоящие взрослые снасти мы отправились на рыбалку с ночёвкой. До ближайшей приличной речки Кондоба, мы добирались по узкоколейной железной дороге на облегчённой дрезине с ручным приводом. Речка небольшая – всего шестьдесят пять километров длиной, шириной от пяти до пятнадцати метров, петляет по Костромским лесам, а затем впадает в реку Унжа, которая является притоком макушки Волги.

Прибыв к месту рыбалки, мы приготовили шалаш для ночлега и развели костёр. Затем размотав снасти пошли на промысел. Ловили рыбу сеткой с мелкой ячейкой, снасть называлась почему-то «курицей». Две рамы, сколоченные из реек, размером полтора метра в высоту, на два метра в длину, были обтянуты капроновой сеткой, рамы между собой соединялись брезентовой полосой. Трое мужчин, двое из них держали передние стороны рам, третий держал хвостовую часть. Раскрывая треугольником снасть как можно шире, медленно продвигались, один по центру реки, другой вдоль берега. Четвертый участник боталом пугал рыбу загоняя ее в треугольник. Пройдя метров тридцать, впереди идущие сходились, соединяя плотно рамки. Рыба, попавшая во внутрь рамок, вместе с нехитрой снастью вытаскивалась на берег, раскрывали «курицу», как книгу, и я собирал улов в корзину. Места были глухие, безлюдные, рыба водилась непуганая. Каждый заход приносил богатый улов. Мелочь выбрасывали обратно в воду. После третьего захода решили, что на сегодня достаточно. Все вымокли до нитки, выглядели как мокрые курицы, кстати и снасть, потому, наверное, обзывали курицей. В корзине трепыхались стрелообразные щурята, весом с полкилограмма, желтоперые окуни, колючие, сопливые ерши и красноперые сороги. Такой крупной рыбы и в таком количестве мне еще не приходилось видеть ранее. Я внимательно рассматривал еще живую добычу, перекладывая ее с места на место, любуясь её раскраской. Переодевшись в сухую одежду, компаньоны занялись каждый своим делом. Кто-то чистил рыбу для ухи, кто-то развешивал снасти на просушку, кто-то чистил крупную рыбу для завтрашней делёжки. Все были при деле.

Вскоре ароматная уха была готова, на свежем, пропитанном лесными ароматами воздухе, аппетит был отменный. Под увлекательные разговоры взрослых время летело не заметно. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, спускались сумерки. Птичий гомон постепенно стихал, только изредка ухал филин, готовясь к ночной охоте, да ещё какая-то беззаботная птаха пела на одной ноте свою незатейливую песенку.

Дядя Паша Орлянский достал свой фирменный спиннинг, проверил его на пригодность и, глядя в мою сторону, сказал: «Ну что, Санёк, пойдём на настоящую рыбалку?» Я с готовностью встал, взял корзину и с нетерпением дожидался, когда соберется дядя Паша. Он окинул меня критическим взглядом и сказал: «Корзину оставь, мелочь мы брать не будем, а крупную в коробке из-под спичек принесем». Я стоял и растерянно моргал глазами, соображая, шутит ли дядя или как? Все засмеялись, разогретые ста граммами и наваристой ухой, друзья были в отличном настроении.

Мы шли вдоль берега, в речке иногда слышались всплески играющей или удирающей от щуки мелкой рыбешки. Наконец мы остановились у небольшой заводи, дядя Паша выбрал позицию поудобнее и начал забрасывать блесну к противоположному берегу. На крючок цеплялись пучки зелёных водорослей или почерневшие ветки от затонувших кустарников. Дядя Паша закинул с десяток раз блесну, и, в очередной раз сняв с крючка почерневшую корягу, пошутил: «Попалась рыбка, деревянная, без глаз!» Помолчав, добавил, что это не та заводь, где водится щука и мы пошли дальше. Пройдя метров двести перед нами открылась прекрасная живописная заводь. Над гладью воды начинал подниматься туман. С третьего заброса нам повезло. Спиннинг резко дернулся, согнулся дугой бамбуковый его конец, затем резко расправился, леска ослабла. Дядя Паша плавно крутил катушку не давая ослабить натяжение лески. Я с замиранием сердца наблюдал за его работой. Не оборачиваясь в мою сторону, он попросил подать сачок, и стал приближаться к кромке берега. Он подвел рыбу к самому берегу, быстро взял подсачник. Катушка спиннинга вдруг взвыла, громко затрещала, он бросил сачок и стал подтягивать добычу к берегу. Рыба сопротивлялась, то выпрыгивая поверх воды и показывая своё упругое, пятнистое тело зеленовато-стального отлива, то металась в разные стороны пытаясь вырваться на свободу. Выбрав подходящий момент, дядя Паша резко наклонился, схватил сачок и ловким движением подвел его под бьющееся тело добычи. Вытащив на берег сачок со щукой, весом более пяти килограммов, мы вдвоем навалились на неё, стараясь прижать к траве.

Когда щука успокоилась, вытирая пот с лица, дядя Паша, подмигнув мне и пошутил: «Ну Саня, давай коробок, будем добычу укладывать». Щука заглотила блесну так, что пришлось отстегнуть поводок и нести её на свежесрезанной палке из черёмухи, продетой через жабры.

Довольный удачным уловом дядя Паша сказал: «Запомни, Саша, мою примету: если бы взяли корзину под рыбу, ничего бы не поймали, проверено годами». Я, не спуская глаз с хищной головы щуки, утвердительно кивнул головой, хотя не понимал взаимосвязи.

На привале мужики готовились на ночлег, но, увидев нашу добычу, оживились, зацокали языками. Отец, подержав трофей в руках, сказал, что для такой речки, как Кондоба, это царь-рыба, такую «курицей» не поймать, она прорвет сетку насквозь. Щуку почистили, извлекли блесну и внутрь набили крапивы, чтобы она не протухла за ночь. Я не мог успокоиться и долго сидел, разглядывая царь-рыбу. Решил заглянуть ей в пасть, посмотреть на острые зубы. Потом решил пощупать пальцем бесчисленное количество мелких зубов, расположенных в несколько рядов. Засунув палец в пасть, я с ужасом понял, что обратно мне его не вытащить, пасть, словно живая, цепко держала мой указательный палец. Я жалобно попросил отца помочь мне. Общими усилиями извлекли мой бедный палец и, громко хохоча, сказали, что я прошёл крещение для начинающего рыбака. Они успокаивали меня, объясняя, что в детстве все из них прошли через это испытание. Всю ночь мне снилась царь-рыба.

На следующий день рыбалка была менее удачной. Попадалась в основном мелочь, по мнению взрослых, я же так не считал. Теперь я представлял, что такое настоящая рыбалка. Будет чем похвастаться перед сверстниками.

Погода портилась, заморосил дождик, и мы начали собираться домой. Собрали снасти, навели порядок с костром и убрав мусор за собой приступили к делёжке улова. Разложили среднюю и крупную рыбу на четыре кучки, мелочь отдали мне. Меня поставили спиной к разложенным кучкам и дядя Паша, указывая на одну из них спрашивал меня: «Кому этот улов?» Я по очереди называл имена, и каждый укладывал свою долю в рюкзак. У нас с отцом получился самый большой улов, если считать по хвостам. И еще для меня было непонятно, почему щука дяди Паши досталась дяде Пете? Дома, когда раскладывали рыбу по мискам, я высказал свои соображения несправедливой делёжки, на что отец ответил: «В артели неважно кто поймал добычу, жребий всех уравнял».

Глава вторая. Добро пожаловать в Сибирь!

Первое потрясение

Заканчивался очередной учебный год. Шестой класс позади, а летние каникулы впереди. Последние уроки высиживали с таким трудом, словами не передать. Тянуло на природу, на речку Чукшу. Лед по ней уже прошел, можно на рыбалку с ночёвкой. Многие собирались поехать к бабушкам в деревни, подальше от родительских нравоучений и мелких поручений, попить парного молока, но главное – свобода. Гуляй до утра, на речке у костра уху вари, картошку запекай, байки трави.

В нашем классе училась девчонка по фамилии Шевцова, а звали Люба. Ну полная тезка героини из «Молодой Гвардии» по повести А. А. Фадеева. Девочка не по годам развитая. Чуть ниже меня ростом, я же стоял в шеренге на уроке физкультуры всегда первый. В шестом мы еще были пионерами, и алый галстук на форменном платье Любки, выглядел странно для ее комплекции. Жила она с мамой и сожителем мамаши, на хуторе за железнодорожным переездом, у самого подножия Лысой горы. Хутор имел два названия. Одно из них – БАМ, поскольку в нем жили строители магистрали Тайшет – Братск – Лена. Другое, неофициальное, – Ноль двенадцатая – это номер колонии, в которой сидели политические заключенные и под конвоем строили магистраль.

Любка жаловалась нам, что ждет не дождется, когда наконец-то уедет к бабушке в деревню.

«А то этот, мамин придурок, задолбал меня!» – с горечью в голосе говорила она. Мы с ней дружили и иногда провожали до хутора.

«Он меня называет дьяволом в юбке, бандеровец недобитый! Мама, как дура, привязалась к нему, на мои жалобы ноль внимания, скорее бы к бабульке!» – с грустью в голосе продолжала она пенять на свою судьбу. Васька предложил: «Давай мы ему темную утроим, ноги переломаем?» «И не думайте даже, он бывший уголовник, пырнет заточкой в печенку и в Зермокане утопит», – пугала нас подружка.

Вот и долгожданные каникулы, наслаждаемся природой и свободой, отдыхаем кто где. Недели через две «сарафанное радио» ужасную новость принесло: «Любку Шевцову, задушил бывший зэк». Бегом к Ваське, выяснить обстановку, он уже подробную информацию собрал, поскольку жил на улице Щорса, значительно ближе к Ноль двенадцатой, чем я. Оказывается, в день отъезда Любаши к бабушке, эта мразь, сожитель Любиной матери, на работу не пошел, прикинулся больным. Мать с Любой попрощалась и ушла на работу. А эта недобитая скотина изнасиловал Любу, задушил ее, закопал в загоне для свиней, закидал кучей навоза. Спокойно спал и жрал у Любкиной матери. Примерно недели через полторы, после работы, мать пошла покормить свиней и загнать их на ночь в хлев. Когда она зашла в загон, увидела душераздирающую картину. Свиньи раскопали труп и частично обглодали его. Описывать картину, увиденного матерью, не стану и не потому, что не знаю, а потому, что хочу уберечь психику читателей. На открытом заседании суда все это в подробностях оглашалось, а мы с Васькой не пропустили ни одного заседания. Зал плакал, не стыдясь слабости, мужчины и мы, подростки, тайно смахивали слезы.

Когда эта тварь вышла посмотреть, почему долго не возвращается сожительница и, увидев растерзанный труп, все понял и бросился в бега. Любкина мать, убитая горем, успела на попутке добраться до милиции и рассказать о случившемся. Под ружье подняли все имеющиеся силовые структуры Чуны и вызвали из Тайшета взвод автоматчиков с овчарками. Прочесали все окрестности. Поймали беглеца в заброшенном карьере, километрах в пятнадцати от поселка.

Когда его доставляли на суд, от чёрного воронка до входа в клуб организовали заграждение из взвода солдат, чтобы это чудовище не разорвали своими руками жители, не дожидаясь суда. У многих в хозяйственных сумках были припасены булыжники возмездья. Учитывая бандеровское прошлое и содеянное с Любой, суд приговорил его к высшей мере наказания – расстрелу. И слава богу, что для таких мразей в те годы была расстрельная статья. Это было мое первое потрясение на грешной земле.

Отцовские университеты

Отец наш был философ по своей природе. Поскольку родился он в 1931 году и в десять лет остался без отца, то хлебнул горя выше крыши. Он жизнь учил не по учебникам, а потому и в нашем воспитании придерживался строгих правил. Когда я сказал ему, что записался в секцию штанги, которую ведет директор школы, он только ухмыльнулся и сказал: «Завтра у нас выходной, так что с утра займемся разминкой перед секцией».

Утром отец заявил: «Надевай тренировочный костюм, пойдем на разминку. Инвентарь я приготовил, пока ты нежился в кровати».

Действительно, во дворе нас ждали новенькие, с высокими бортами, добротно сколоченные носилки. Я все понял, пошел корректировать гардероб. Достал кирзовые сапоги из-под лавки, намотал портянки поплотней. Взял рукавицы-верхонки для защиты ладоней от кровавых мозолей – и вперед. Отец уже нагрузил носилки прошлогодним навозом, с горкой. Раз, два, взяли! Картофельное поле соток пятнадцать. Гуляй, не хочу.

До обеда половину не унавозили. Пот градом, руки саднит, в коленках дрожь. Тренируйся бабка, тренируйся дедка… Вот это разминка! Хорошо мать пришла, к столу зовет. Рассупонился, зачерпнул ковш колодезной водицы и залпом выпил. Маме сказал, что пойду полежу. Есть не хочется. Проснулся часа через три, мышцы болят, мозоли водянистые саднят. Перекусил. Вышел на крыльцо, смотрю отец с мамой разминаются. Оделся, пошел мать подменить. Закончили работу. Пацаны свистят, гулять зовут. Я им кричу, что уже нагулялся всласть, с меня хватит на сегодня! Поужинал и спать завалился. Завтра в школу.

Утром мать с трудом разбудила. Умылся. Мама миску наваристых щей поставила. Щи горяченные, аппетитные, отрезал ломоть хлеба и покрошил его в миску, чтобы не обжигаться. Навернул миску тюри, организм ожил. Кровь разогрелась. Взял портфель и на улицу. Солнышко светит, птички поют, в животе тепло. Вдохнул полной грудью бальзамного воздуха, голова приятно закружилась. И жизнь хороша, и жить хорошо. Смотрю, соседка Нинка из параллельного класса в школу идет, она в середине улицы Пушкина жила. Ишь, коза, как вышагивает. Портфельчиком помахивает, бедрами покачивает. Цок, цок, цок по дорожке! Ну я те сейчас устрою, танцы на воде! Нашу улицу от Нового поселка, где школа стояла, перелесок отделял, шириной с полкилометра. Наперерез по тайной тропинке обгоняю ее, меня не заметно, кругом плотные кустарники. Сижу в засаде, в кустах у дороги. Идет, мурлычет песенки себе под нос. Выскакиваю из кустов. Визг! Закрывается портфелем. Сообразив, что это я, отпускает в мой адрес банальный комплимент:

– Дурак! Напугал!

Я, в свою очередь, парирую:

– Чего пугаться-то, я не Серый волк, да и ты не Красная шапочка!

Сквитались, идем, болтаем о пустяках. Вдруг она спрашивает:

– Ты чё, вчера навоз таскал?

Я, растерянно:

– А чё, пахнет?

– Да нет. Гулять вчера не пришел, ребята сказывали, что тебя батя эксплуатировал.

– А ну его, скорей бы школу закончить. Уеду в Братск, а лучше в Иркутск. Там Байкал. Устроюсь рыбаком.

– Ну и зря, рыбой пропахнешь.

– Рыбой, не навозом же!

– Хрен редьки не слаще. Я тоже после восьмого, как паспорт и аттестат получу, сразу слиняю из Чуны. Вчера полдня в подвале просидела. Руки как у Золушки, не отмыть. Картошку перебирали да ростки обламывали.

Вот и школа. «Пока, пока!» Разбежались по своим классам.

Беспокойная дворняжка

В конце августа поспела брусника. Отец Володи Полозова работал водителем на американском грузовике марки «Студебеккер». Предложил желающим из костромской диаспоры Нового поселка съездить на Зермокан за брусникой. Эти старые вырубки он обследовал ранее и высмотрел там огромный брусничник.

Рано утром в субботу народ собрался у грузовика. У каждого на спине огромный, ведра на три, горбовик, так называли кузовок из фанеры. В руках бельевые корзины из ивовых прутьев. «А чё мелочиться, чай в Сибири живем». Расселись на скамейках в кузове, поехали. Едем, а за машиной Вовкина дворняжка бежит, язык на сторону. Сорвалась с привязи. Решили, что устанет и вернется домой. До места километров тридцать. Студебеккер едет ходко, пыль столбом. Потеряли из виду собаку.

Приехали на место. Ягод видимо-невидимо. Крупная, спелая и сочная. Народ разбежался и давай доить. Кто руками, а кто комбайн захватил из дома. Вот и дно покрыло, такую ягоду и собирать приятно. Часа через три собрались перекусить. Кто-то крикнул: «Глядите, Найда прибежала!» И правда, бежит радостная, хвостом, как пропеллером, крутит. Подбежала к хозяину, облизала. Вовка сердитым голосом поругал её за необдуманный поступок, но потом, раздобрившись, потрепал по загривку. Наивная, язык высунула, радостная, хвостом виляет, на передние лапы припадает и преданно в глаза хозяину заглядывает. Как бы взглядом отвечает Володе: «Ругай меня, сколько хочешь, а я без тебя жить не могу». Устала, улеглась в тени отдыхать. Пошли дальше наполнять кузова. Вдруг дымком потянуло. Опытные мужики забеспокоились. Ноздрями, словно крыльями зашевелили, принюхиваются. Лесные пожары в это время года не редкость в Сибири. Ветер со стороны дороги. Мужики командуют двигаться к машине. Идем, нам навстречу дым сгущается. Повернули правее, в сторону болота. Женщины начали волноваться, жалобно причитают. Намочили из фляжек платки и нос ими прикрыли. Уже бежим. Вдалеке треск от пожара, стало слышно, как пламя пожирает верхушки сосен и вековых кедров. Мечемся в панике, ищем проход к дороге. Найда то убежит, то вернется, трется о Вовкину ногу. Дядя Паша воробей стрелянный, всю войну в танке прошел. Командует сыну: «Иди за Найдой, а мы вслед за тобой». Бежим, Найда в болото, и мы за ней. Вывела на дорогу.

Слава Богу! Спасены! Быстро в машину и домой. Найду в кузов на почетное место. Каждый норовит погладить, сует ей кусок недоеденной колбасы или сыра. Вот тебе и дворняга, маленькая собачка, но с большим сердцем!

Последний звонок

Прозвенел последний звонок! Ребята младших классов разъехались по пионерским лагерям и бабушкиным дачам. Здравствуй, лето! Счастливая пора для школьников. И только мы – восьмиклассники и десятиклассники – засели писать шпаргалки. Нам предстояло попотеть! Выпускные экзамены!

В это лето 1967 года отцу дали двухмесячный отпуск, положенный по КЗОТ, как работнику с вредными условиями труда. Моя семья собрала наряды и подарки для многочисленных родственников и укатила на родину в костромские просторы. Меня оставили на хозяйстве и готовиться к экзаменам. Мама предусмотрительно попросила соседку, тетю Ганю, присмотреть за коровой-кормилицей.

Свобода и погода пьянили мой не окрепший разум, хотелось петь, гулять, ходить в кино и на танцы. Но судьба в очередной раз взяла меня под локоток и настойчиво привела к дружку моему Юрке Петухову. Его мать была учительница младших классов, у нее учились мои сестренки. Узнав, что я один, она приложила все силы, чтобы я не отвлекал ее сыночка на всякие глупости. Забросив все прочие дела, принялась готовить нас к экзаменам. Ну и конечно, кормила и одновременно точила наши мозги о будущем образовании.

Кто же в 16 лет серьезно воспринимает старческие наставления почти сорокалетних родителей? Однако от занятий не удавалось избавиться, к тому же в голове иногда проскальзывала предательская мыслишка, а что, если не сдам? Конечно, тогда сбудется отцовское напутствие пред отъездом в отпуск. Оно было сурово, как приговор – «не сдашь экзамены, пойдешь лес валить, нам молодежь нужна!» Я промолчал, но подумал – «ну уж фигушки, лучше вы к нам». На экзаменах с Юркой сели за одну парту. По математике я помогал ему, он подсказывал мне по русскому.

После сдачи экзаменов за восемь классов и получив свидетельство об образовании, возник вопрос: куда дальше? Мой дружок, одноклассник Юрка Петухов, мечтал поступить в мореходку в торговый флот. Он мечтал заработать много денег, сшить замшевый кошелек и набить его купюрами. Побывать в разных странах, накупить шмоток и, приехав на побывку в Чуну, снять ресторан, пригласить весь наш класс и удивить всех за его счет. Мечта его реализовалась, я к тому времен учился в Ленинграде, приехать не смог, но мой младший брат присутствовал вместо меня на том пиру и рассказывал с восхищением, как круто все было!

Юркины уговоры меня не убедили, он уехал в Благовещенск поступать в мореходное училище, я оставался в Чуне на распутье. В это время в Чуну приехал на каникулы брат Любы Кочетовой, которая дружила с моим дружком Колькой Усовым. У нас образовалась веселая компашка. Вечерние прогулки, танцы, походы в кино и т. п. Володя, брат Любы, окончил первый курс речного училища. Морская форма сидела на нем идеально! Блестели якоря и шевроны. Тельняшка манила взоры девочек. Гюйс шикарно окаймлял его загорелое лицо. А какая походка? Это было выше наших сил, и мы с Николаем собрали необходимые документы и заказными письмами отправили их в училище. Недели через три нам пришел ответ на гербовой бумаге с круглой печатью. Нам сообщали о зачислении в училище с 1 сентября 1967 г. Володя нас инструктировал, как добраться, как себя вести с окружающим народом, и прочие тонкости жизни вне родительского дома. Это было полезно. Сам Володя учился на моториста речных судов и после каникул проходил практику на пароходе до конца навигации.

Родители вернулись из Костромы. Я показал вызов в училище. Гербовая печать убедительно подействовала на отца. Он крякнул и сказал, что придется валить лес без молодого поколения. Мама запричитала: «Да на кого же ты нас?..» Отец резко оборвал ее причитания, сказав: «Не на войну, чай, провожаем, а ума набираться!»

Проводы на вокзале проходили оживленно. Коля выглядел как жених, в черном добротном костюме с большим чемоданом. Мой спортивный, видавший виды лыжный костюм и спортивная сумка не гармонировали с ним. В царские времена меня бы приняли за денщика Николая. Слава Богу, прошли те времена. Уезжали мы втроем, с нами отбывала Колина подружка Люба (сестра Володи морячка). Она закончила семь классов и собиралась в восьмой. Но любовь Любаши к Николаю была настолько велика, что, разругавшись вдребезги с родителями, она решила продолжать образование в Томске, и жить у тети. Тетя работала завучем в школе, куда и устроила Любашу. Кроме тети, там же, в Томске, жила семья её дяди. Ехали в плацкартном вагоне. Грудь распирало от чувства свободы! Болтали, шутили, веселились. Беззаботная юность, все впереди

Глава третья. На тропе романтики

Куда пойти, куда податься?

Романтика столь же необходима юным,

как сказки – детям.

И столь же необходима взрослым,

как детские болезни.

В те далекие семидесятые годы прошлого столетия при отсутствии Интернета и ограниченной сети информационных источников типа телевидения и радио особенно в населенных пунктах, удаленных от областных центров, сведения об учебных заведениях граждане Страны советов узнавали из специальных справочников об учебных заведениях в СССР. В этих толстых книгах сведения были сухими и скучными, и потому чаще всего абитуриенты выбирали будущую альма-матер благодаря сарафанному радио. Так случилось и со мной, нас с моим приятелем Николаем Усовым надоумил поступить в речное училище в Томске брат Николаевой подруги Любаши. Володя, так звали Любкиного брата-морячка, там учился и приехал в Чуну к родителям на каникулы. Красивая форма речного флота и увлекательные рассказы Володи определили наш выбор учебного заведения после окончания восьмого класса.

В последних числах августа 1967 года мы с Николаем прибыли в речное училище первыми. Училище располагалось в затоне Самусь, в тридцати километрах от Томска. Мой приятель мой не выдержал испытания на чужбине и сбежал на следующий день домой к родителям. Я остался один в комнате, терпеливо дожидался моих сокурсников.

Постепенно стали прибывать мелкими группами будущие курсанты. Было интересно наблюдать как формируется наша группа. Парни прибывали со всех концов нашей необъятной Родины. Анатолий Саламатин из окрестностей Одессы, его избрали старостой группы и сразу приклеили прозвище Одесса, так и называли его до конца учебы, он не возражал и носил это звание с гордостью. Два землячка, Пётр Скопинов и Анатолий Урбанович, прибыли из солнечной Мордовии. Много ребят было с Алтайского края, один из них приехал из Горной Шории, из очень малочисленной этнической группы, внешне был похож на китайца, ему тоже припечатали прозвище Мао, так он, в конце концов, стал отзываться на присвоенное прозвище и никогда не обижался. Большая группа ребят прибыла из Кемеровской области из разных населенных пунктов.

Среди прибывших были интересные, оригинальные личности и даже встречались весьма экзотичные персоны. Вот об этих необычных представителях нашей группы я и продолжу своё повествование.

Тарзан и его шуточки

Как звали этого гиганта, прибывшего с Кузбасса из шахтерского городка, я уже не помню. Не запомнил, наверное, потому что, когда он протиснулся в дверной проем нашей комнаты в общежитии, и, заполнив ее своей фигурой на четверть объема (во всяком случае, нам с моим соседом по комнате, так показалось), мы сразу на свой страх и риск окрестили его Тарзаном. Ростом он был под два метра, сложен пропорционально, широк в плечах, довольно упитан. Как выяснилось позже, весил юноша почти сто пятьдесят килограммов. За время пути к месту назначения оброс щетиной цвета воронового крыла, которая покрывала значительную часть лица. Прическа была короткая, волосы того же цвета, что и щетина на лице.

Знакомство было весьма необычным. Мы, как кролики в берлоге у медведя, молча наблюдали за его движениями, не решаясь приступить с расспросами, которые обычно обрушивали на вновь прибывших. Тарзан, несмотря на его габариты и угрожающий внешний вид, оказался весьма подвижным, легок в движениях и, к нашему удивлению, компанейским парнем. Первым завел дружелюбный разговор. Занял свободную кровать у окна. Кровать была коротка для его роста, и он с легкостью выломал железные прутья панцирной кровати, освободив место для ног.

Одновременно с Тарзаном прибыл его земляк, полная противоположность гиганту. Его звали Володя, мелкий парнишка, чуть выше полутора метров, с серьёзным выражением на лице. Аккуратный и рассудительный малый. Держался он с достоинством без суеты, несмотря на свои габариты, особенно на фоне гиганта-земляка. Как водится, противоположности притягиваются друг к другу, так и в дружбе Тарзана и Володи наблюдалась полная идиллия. Володя занял кровать рядом с земляком. Теперь наша комната была укомплектована.

Кроме меня, четвертым жильцом был мой тезка Сашка Лукин, парень из Анжеро-Судженска. Красавцем его не назовёшь, но было в нем какая-то чертовщинка, за что любят юные девушки нашего брата. Весьма скрытная личность, вечно куда-то уходил, иногда с ночёвкой. Ему тоже дали прозвище Дон Жуан. Он слыл завоевателем девичьих сердец и не только сердец. Был случай, когда мы работали на полях подшефного совхоза на уборке картофеля, так Дон Жуан умудрился после полевых работ замутить роман одновременно с шестнадцатилетней школьницей и её тридцатипятилетней мамашей. На танцах он познакомился с юной особой, проводил ее до дома. Дом девушки находился в рабочем посёлке, километрах в семи от деревни, в которой мы работали и квартировались. Была ранняя осень, темнело рано, шел мелкий дождик, дорогу развезло, и его оставили ночевать. Мать юной Джульетты работала медицинской сестрой в психдиспансере, была не замужем. Накормив танцоров котлетами, заботливо принесенными из кухни лечебницы, дочурку мамаша отправила спать в детскую комнату, а жениха устроила на ночлег в своей светёлке, во избежание греха. Однако то, что считается грехом для дочурки, отнюдь не является грехом для молодой разведённой мамаши. Ночь была бурной! На следующий трудовой день производительность труда при сборке картофеля у Дон Жуана резко снизилась, и мы подтрунивали над ним по этому поводу. Особенно любопытные среди нас выпытывали подробности ночного похождения, он неохотно поделился, и мы, развесив уши, слушали его, удивлялись и тайно завидовали.

Вернувшись в училище после совхозных работ неутомимый бабник взялся за охмурение прекрасной половины женского населения. Самусьские девчонки парочками прохаживались под окнами нашей общаги, вызывая на прогулку сердцееда. Когда девчачьи возгласы надоедали нам, Тарзан открывал окно и, скорчив устрашающую физиономию, предлагал свою кандидатуру для прогулки вместо Дон Жуана. Возмутительницы спокойствия, как правило с возгласами возмущения, ретировались восвояси.

После уборки урожая, перед учебными занятиями нам устроили банный день, выдали новенькое бельё и обмундирование. Тарзану, с его габаритами, подобрать форменную одежду не удалось. Самый большой размер трещал по швам на его могучей фигуре. Пришлось шить на заказ. Нужно отдать ему должное, он честно на протяжении двух лет носил сшитую для него форму, вплоть до выпускных экзаменов, в отличие от нас. Мы носили форму (особенно на втором году учебы) только в необходимых случаях, то есть на занятиях в аудиториях и при общем построении. В свободное время предпочитали штатское, более демократичное и свободное облачение, типа свитеров.

Тарзан был парнем с юмором, вечно подшучивал над однокашниками. Народ на его колкие шуточки не обижался, попробуй обижаться на полтора центнера живого веса, укомплектованного пудовыми кулаками-гирями. Вечером, после занятий, лёжа на кровати он любил читать газеты вслух. Особенно местные издания типа «Томские вести» или многотиражку «Речник», предпочитая раздел «Районные новости». Обязательно комментировал прочтённую статью. Его политинформацию собрались послушать курсанты из других комнат. Бывали жаркие дискуссии о событиях в мире, на речном флоте и, естественно, в нашем районе.

Однажды в комнате собрались завсегдатаи. Володя принес из красного уголка свежие газеты и передал Тарзану. Тот, как обычно, с выражением начал читать передовые статьи «Комсомолки». Затем, отложив в сторону центральное издание, принялся за чтение районной многотиражки. Осветив трудовые подвиги передовиков района, перешел к чтению новостей. Прочтя несколько заметок, продолжал:

«Вчера в реке Томи, у дебаркадера, было обнаружено тело молодой девушки. Тело истлело, но кое-что – цело. Патологоанатомы пытаются установить личность погибшей. Следственная группа приглашает молодых людей для опознания личности. За оказание помощи в опознании личности погибшей, установлено вознаграждение в размере пятидесяти рублей».

Тарзан, помолчав, аккуратно сложил газету, положил на тумбочку, затем с серьёзным выражением на лице многозначительно сказал: «Да! Вот она судьба-сука, крутит нами как ей вздумается. Жаль девчонку». Слушатели безмолвно моргали глазами, как бы соглашаясь с Тарзаном. Потом, не сговариваясь, почему-то, повернули головы в сторону дамского угодника. Дон Жуан под пристальными, вопросительными взглядами принялся судорожно трясти ногой и нервно ёрзать на кровати.

Тарзан, глядя в его сторону, серьёзно сказал: «Ну что, Санёк, попытай счастье, это по твоей части. Чем чёрт не шутит, вдруг опознаешь, ведь кое-что цело и пятьдесят рублей твои, такие деньжищи на дороге не валяются».

Сердцеед что-то невнятно промычал, достал из тумбочки пачку с сигаретами-гвоздиками «Дымок» и молча вышел из комнаты. Какое-то время все сидели молча, глядя в сторону Тарзана. Тот, в свою очередь, лыбился, с трудом сдерживая себя, чтобы не расхохотаться. Володя взял газету, бегло пробежался по разделу «Новости» и, не обнаружив последнего текста, принялся хохотать. Потом успокоился и изрёк: «Ну, земеля, разыграл комедию!» Народ сообразил в чём прикол и принялся дружно ржать. Когда Дон Жуан вернулся, ребята уже разбежались по своим комнатам, где продолжали хихикать над шуткой. Сашка взял газету и, просмотрев её, сообразил, что его разыграли. Бросив многотиражку, он выразительно постучал костяшками, сложенных в кулак пальцев по голове, глядя в сторону Тарзана, гневно выдавил из себя: «Клоун!» Тарзан дружелюбно улыбался, поглаживая себя по животу.

После новогодних каникул я переехал в другую, более спокойную комнату. Причиной переезда была моя учеба на вечернем отделении Новосибирского техникума. Мне требовалась более тихая обстановка для выполнения домашних заданий. Иногда я заходил на посиделки, чтобы расслабиться и от души посмеяться в кругу моих бывших соседей.

Спорщик

Мои наблюдения за многие годы жизни, позволяют сказать, что в каждом коллективе найдется индивидуум – спорщик. Особенно ярко они выделяются в юном возрасте. Один из таких представителей оказался и в речном училище, скажу больше – в нашей комнате общежития, в которую я переехал после новогодних каникул, покинув общество Тарзана.

Новый сосед спорил по поводу и без, ради интереса спортивного и материального, да и просто из любви к искусству. Спорил на деньги и сигареты, на лакомства из родительских посылок, в общем на все. Любимым блюдом у него был компот из сухофруктов, на него он делал ставки чаще всего, иногда выигрывал. Однажды он вынудил и меня на спор. Предметом спора стала банальная фраза из кинофильма «Фантомас», который демонстрировался в то время. Я высказал свою версию, он свою, как положено в таких случаях, спор разбил свидетель – наш сосед по комнате Сергей. Пришлось сходить на «Фантомаса» еще раз, оплатив билет свидетелю. В результате я проиграл свой компот и ждал случая, когда рассчитаться. На другие напитки, типа какао или кисель, спорщик не соглашался. Наконец в субботу на обед подали долгожданный напиток. Мы закончили есть второе, и я пододвинул свой стакан с компотом Юрке. Сначала он расправился со своей порцией затем, довольный, подмигнув мне, поднес к губам мой компот, но вдруг, как ужаленный, отдернул руку со стаканом от лица и поставил его на стол, возмущенно заявив, что в компоте муха. Показал стакан свидетелю спора. Сергей взял стакан, вилкой вытащил муху на свою тарелку, и вернул компот Юрке, со словами: «Пей, она же дохлая». Спорщик вскочил из-за стола и быстро удалился. Серега протянул мне свой стакан, взял себе проспоренный и безо всякой брезгливости опорожнил содержимое. Я отказался от его пожертвования, сказав, что спор должен быть по-честному. Серега громко расхохотался, взял с тарелки муху, положил в карман, сказав: «Хозяин – барин. Наше дело – предложить, а ваше – отказаться». Допил компот из своего стакана, крякнул с наслаждением, и мы пошли переваривать субботний обед.

По дороге я спросил его: «Слушай, Серый, зачем ты дохлую муху в кармане носишь?» Он опять принялся хохотать, насмеявшись вдоль, сказал: «Это непростая муха, это японская мушка, на такую мушку мой батя хариусов на перекатах ловит, попросил выслать ему домой с десяток. Девять штук я ему отослал, а десятую на наживку оставил. Давно хотел спорщика Юрку на неё поймать, вот случай и представился». Теперь мы хохотали вдвоем до самого общежития.

Юрка лежал на кровати, отвернувшись к стене. Услышав наше веселье, не поворачиваясь, пробурчал недовольным тоном: «Чего ржете? Компот все равно за тобой!» Я огрызнулся в его сторону: «Твой компот остался в столовой, я к нему не прикасался, спроси у свидетеля». Мы с Серегой растянулись на кроватях, продолжая смеяться. Юрка встал, и, уходя, произнес: «А ну вас. Придурки!» Больше я с Юркой не спорил, а он, почему-то, к компоту охладел.

Улыбка Джоконды

В речное училище приехали четверо земляков из небольшого городка в Кемеровской области, Анжеро-Судженска. Двое из них имели проблемы с внешним видом, все лицо Архипова Феди было покрыто фурункулами. Очевидно, были проблемы с обменом веществ, так как врачи ничем не могли помочь, лицо его выглядело как жуткое месиво. Его земляк Валера Попов был маленького роста, пухленький и с постоянной улыбочкой, как у Джоконды на картине Леонардо ла Винчи.

Как выяснилось, в детстве его лягнула лошадь, угодила копытом в лицо. Хирурги заштопали раны, с возрастом, швы зарубцевались удачно и стали не очень заметными, но перебитый нерв не восстановился. Проявились проблемы с выражением лица. Когда он был серьезен, физиономия обретала загадочную улыбку, но стоило ему улыбнуться от души, как окружающих охватывал ужас, особенно тех, кто был не знаком с ним. Верхняя губа у него, выворачивалась трубочкой прямо под нос, оголяя крупные зубы, со щелями между, как у юной Аллы Пугачёвой, и верхнюю десну. Нижняя губа начинала лихорадочно дергаться вверх и вниз. Описать реальную картину моего таланта недостаточно, это надо было видеть.

Зная свои особенности, Валера старался не улыбаться, и тем более не смеяться. Земляков поселили в одной комнате. Среди них был любитель острых ощущений – Володя по кличке Бобик, фамилию не помню. Володя был живчиком, всюду совал свой нос, всегда задирался. Драться умел, этого у него не отнимешь. Если мы шли на танцы в соседнюю школу или клуб и в компании оказался Бобик, знай, без драки не обойдется. Еще у него было хобби: собирал вырезки из журналов, в основном портреты артисток, да и просто симпатичных девушек. Чемодан у него был обклеен смазливыми мордашками, как внутри, так и снаружи. Ему этого показалось мало, где-то достал лист ватмана, формата А0 и весь обклеил портретами в своем стиле. Там были певицы и артистки, и даже чемпионка мира по фигурному катанию среди одиночек в короткой балетной юбочке и на коньках. Всю эту красоту, он повесил вместо ковра на стену у своей кровати. У меня до сих пор хранится фотография этой девичьей мозаики.

Раз в месяц директор училища Василий Иосифович Гоздан (за глаза мы звали его Васька-сиплый, у него были проблемы с голосовыми связками) делал контрольный обход спальных корпусов. В его свиту входили иногда преподаватели. Однажды вечером, когда курсантам делать было нечего, такая комиссия ввалилась в комнату земляков. Все лежали на кроватях в полосатых тельняшках и травили анекдоты. Первым заметил высокую комиссию Бобик, вскочил с кровати, заправляя тельняшку внутрь флотских брюк. Остальные лениво поднимались, не зная, как себя держать в таком присутствии. Директор обвел комнату своим проницательным взглядом и уставился на стенгазету, потом повернулся к Володе и спросил: «Твое искусство?» Володька кивком подтвердил и добавил: «А что? Посмотрите, кругом морды одна страшнее другой, так хотя бы на портреты девчонок посмотреть, настроение поднять». Директор не дал Бобику договорить и нервно приказал ему: «Пригласи старосту и комсорга».

Мы (я был комсорг) с Толей, старостой группы, вошли в комнату, вопросительно глядя на директора. Тот задает нам вопрос: «Вы видели эту порнографию?» Оба молча пожимали плечами, переступая с ноги на ногу, глядели то на картинки, которые на наш вкус даже на эротику не дотягивали, то на директора. Васька-сиплый продолжает: «Вы что здесь, рукоблудием занимаетесь?» Повернувшись в сторону Валеры, переключился на него: «А ты, чего лыбишься, словно Монна Лиза?» Валера не выдержал и непроизвольно сделал свою фирменную, настоящую улыбку. У директора медленно поползли брови вверх, а рот слегка приоткрылся. «Что с ним?» – окончательно осипшим, еле слышным голосом, спросил он Бобика. Тот не растерялся и говорит: «Когда Валеру ругают, у него припадки начинаются, это с детства у него. Лошадь напугала». Валерку, от такой дерзкой речи дружка, действительно начало трясти от смеха. Директор резко направился на выход, бросив мне и старосте на ходу: «Снимите это безобразие и вызовите срочно врача!» Мы рапортовали: «Есть! Не волнуйтесь, Василий Иосифович, всё будет исполнено!»

Глава четвёртая. Ленинградская рапсодия

Легендарная 34-СД

В Ленинградском сварочно-машиностроительном техникуме, куда я поступил учиться в сентябре 1969 года, была сформирована специальная группа из выпускников средних школ и абитуриентов, сдавших вступительные экзамены в вуз, но не прошедших по конкурсу. Выпускникам средней школы надо было сдавать три экзамена. Абитуриентов, не прошедших по конкурсу в высшее учебное заведение, зачисляли без экзаменов, но при наличии справки вуза, в которой указывались баллы по сданным предметам.

На собеседовании у директора техникума Чикунова Александра Ивановича я выложил перед ним все мои бумаги об образовании: аттестат с отличием об окончании речного училища в Томске, академическую справку о завершении двух курсов Новосибирского речного техникума и справку из Кораблестроительного института о сданных вступительных экзаменах. Александр Иванович, просмотрев моё досье, пригласил заведующего учебной частью Сурина Клавдия Ивановича и спросил его куда определить меня. Завуч посчитал часы пройденных дисциплин в академической справке и предложил на выбор два варианта: либо на третий курс, сдав экзамен по металловедению или в экспериментальную группу без экзаменов. Подумав, я выбрал второй вариант. В дальнейшем убедился, что выбор был правильным.

Группе присвоили номер 34-СД, последние две буквы обозначали сварщики-десятиклассники. Состав группы заметно отличался от остальной массы учащихся, поступивших после восьмилетней школы. Выделялись мы не только внешним видом, но и интеллектом. Наша группа всегда занимала призовые места в различных конкурсах и соревнованиях. Да и отношение преподавателей к нам было на вы.

Учёба в техникуме резко отличалась от учёбы в речном училище. Там курсанты жили в общежитии единой семьёй двадцать четыре часа в сутки, девять месяцев в году. Каждый был на виду, о каждом было всё известно. В техникуме студенты общались только в процессе учебного дня, затем разбегались по своим квартирам, кто-то снимал угол, другие жили у своих родителей в Ленинграде, или его пригородах, поскольку техникум общежития не имел. В училище коллектив был исключительно мужской, в техникуме – пятьдесят на пятьдесят, юноши и девушки. Иногородних было процентов двадцать, потому содержать общежитие было не рентабельно.

Когда начался учебный процесс, и все собрались, в очередной раз мне не удалось отсидеться в тени – на первом же собрании группы избрали старостой. Чем уж я провинился перед богом, не знаю, но почему-то в училище на первом же собрании избрали комсоргом, и вот опять всё повторилось. Время подтвердило, что так будет всегда. Комсоргом избрали Машу Мелконян, хотя-бы в этом мне повезло, уж лучше организационно-хозяйственными делами заниматься, нежели организационно идеологическими.

Учебный процесс шёл своим чередом. Преподавательский коллектив был подобран на высшем уровне. Многие из них ранее читали лекции в вузах. По учебнику нашего преподавателя, Думова Семёна Исааковича, «Электродуговая сварка» учились не только студенты профильных техникумов, но и институтов. А вот с преподавателем по «Контактной сварке» нам не повезло. Не помню, как его звали, он был такой аморфный, что трудно себе представить, как он устроился преподавателем. Одет неопрятно, брюки пузырями, пиджак покроя тридцатых годов, жёванный, цвет не определить. Внешне он был похож на Эльдара Рязанова, особенно когда тот играл роль участника собрания в собственной кинокомедии «Гараж», где проспал всё собрание, прислонившись к чучелу бегемота. В аудитории у нашего феномена чучела бегемота не было, но это не мешало ему дремать. Перед началом лекции он просил дежурного раздать каждому студенту, затёртый от времени картонный планшет с чертежом электрической схемы контактной сварочной установки и говорил: «Дерзайте! На зачёте проверю ваше усердие». Электрические схемы – чёрт ногу сломит. Затем он усаживался удобнее в кресле и спокойно закрывал глаза, дремал до звонка. Упаси боже, потревожить его дурацким вопросом!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так назывались магазины системы сельской потребительской кооперации.

Вернуться