Натали Стердам
Спи со мной. Кошмары

Глава 1

Этого не может быть.

Паника начинается моментально. Паника крадется по телу и усиливается, когда я лихорадочно дергаю руками в попытке освободиться – не чувствуя, как ремни впиваются в тело и оставляют следы на коже, не теряя надежды вырваться. Безумие. Нелепая ошибка. Открываю рот, чтобы закричать и объяснить санитарам, что со мной все в порядке, что я не должна здесь находиться, но тут же застываю. И почему я сразу не догадалась?

Я не сошла с ума. Цепляюсь за единственную ниточку, которая помогает удержаться на поверхности: Лиер Сикехус была закрыта больше четверти века назад после того, как общественность узнала о многочисленных и далеко не самых гуманных экспериментах над пациентами. Если бы не эта информация, известная каждому взрослому норвежцу в стране, меня бы утянуло в глубины кошмаров, как наверняка и планировал Асаф. Лечебница – всего лишь часть сна. Иллюзия. Нужно немедленно прекратить истерику, собраться с мыслями и понять, что делать.

Сосредоточенно смотрю по сторонам, рассчитывая найти хоть одну зацепку, которая подскажет, как действовать дальше. Ничего. Да и как всерьез можно искать логику во сне, если в любую секунду он рискует обернуться черт знает чем? Откуда-то издалека раздаются резкие крики ворон, и я морщусь. Это морок, но непроизвольно возникает ощущение, что здание окружает огромное кладбище, на которое и свозили тела тех, кто не пережил «лечение». Ненавижу этих птиц.

Рваное карканье становится громче, и крупная ворона вдруг садится с другой стороны окна. Повернув голову, она нагло разглядывает меня через стекло.

– Кш-ш-ш! – Чтобы ее спугнуть, подаюсь вперед, насколько позволяют ремни, но ворона не двигается. – Давай, улетай, адское отродье!

Темные немигающие глаза впиваются в мои зрачки. Гипнотизируют. «Что есть безумие, а что есть сознание, если в бесконечном лабиринте смешивается все: правда и ложь, любовь и ненависть, страх и вера. Тупики сдвигаются, поглощают запутавшихся детей, прожевывают и выплевывают. Нет никакой разницы, куда ты пойдешь, никакой разницы, никакой разницы, никакой разницы…» Мне стоит колоссальных усилий отвернуться от птицы и стряхнуть наваждение.

Хлопанье крыльев раздается одновременно с тем, как открывается дверь. Напряженно замираю, не представляя, кто может войти в эту больше похожую на тюремную камеру палату. Спустя мгновение передо мной появляется человек, которого я меньше всего ожидала увидеть.

Золотая цепочка с подвеской в виде изящной буквы «Б» между ключиц, россыпь родинок, собранные в тугой пучок каштановые волосы, бордовая помада на губах и белоснежный халат с приколотым на груди бейджиком: «Бьянка Буджардини. Старшая медсестра». Шок сменяется истерикой. Нервный смех застревает в горле, а затем кашляющими, похожими на собачий лай звуками, прорывается наружу. Я хохочу, как ненормальная, сжимая в кулаки трясущиеся руки. Чокнутый Асаф, что за больные фантазии живут в твоей голове, если ты превратил знаменитую актрису в медсестру? Это абсурдно до такой степени, что даже прекрасно. Захлебываюсь в новом приступе смеха, сквозь который до меня доносится мягкий и одновременно серьезный голос.

– Лелия, какое счастье, что вы наконец очнулись.

«Лелия»? Вот оно, еще одно подтверждение тому, что эта Бьянка ненастоящая. Итальянка, которую я фотографировала в Риме, никогда бы не обратилась ко мне так. Уже много лет никто, кроме мамы, не называет меня этим именем. Хотя в последнее время я слышу его чаще – из-за Асафа. При очередной мысли о нем меня накрывает ярость. Хочется вопить и ломать все вокруг, но я сдерживаюсь.

– Да брось, ты же иллюзия. – Ухмыляюсь, не скрывая пренебрежения. – Причем не самая качественная.

Я кривлю душой. Бьянка выглядит очень реальной – намного больше, чем я сама. Даже говорит с таким же легким итальянским акцентом. Идеальная, как и в день нашего знакомства.

– Мне очень жаль, что вы пока не пришли в сознание полностью. – Она с грустью качает головой. – Но я уверена, скоро вам станет лучше.

– Как мило, – язвительно отвечаю я. – Раз так, то можно снять эти ремни?

Выразительно смотрю на свои запястья, но псевдо-Бьянка не спешит мне помочь. Вместо этого она ставит на тумбочку стакан с водой и, придвинув стул, садится рядом.

– Лелия, что вы помните?

Смотрю на нее, прищурившись. Неужели разговор по душам со своей персональной галлюцинацией неизбежен? От идиотизма ситуации хочется выть и лезть на стену – но и этой возможности меня лишили, обездвижив на больничной койке.

– Помню, что заснула на лодке в Осло, а не в заброшенной психушке, которая давно не функционирует. Еще помню, что Бьянка Буджардини – известная актриса, к ногам которой скоро ляжет не только Европа, но и весь мир. А ты – искусная подделка. Фальшивка.

Она трет переносицу и печально произносит:

– Да, он предупреждал, что частичная амнезия и временная потеря рассудка приведут к тому, что реальность неизбежно смешается со сном…

– Кто – он? – нетерпеливо перебиваю я. – Асаф? Где он?

Бьянка хмурится.

– Кто такой Асаф?

Хмыкаю, отвернувшись от нее и глядя в потолок.

– Хочешь сказать, что не знаешь? Этот цирк ни к чему. Асаф никогда не получит кольцо.

– Лелия, я имела в виду доктора Йохансена.

Она успокаивающе гладит мои пальцы, однако простой жест поддержки вызывает противоположную реакцию. В первую секунду рука рефлекторно дергается, но оттолкнуть воображаемую Бьянку не получается. Ремни тут же напоминают, что я – лишь вынужденная терпеть пытку прикосновениями пленница. Как изощренно. Асаф превзошел сам себя.

– Не трогай меня, сука.

Бьянка послушно убирает руку и, прикрыв глаза, устало потирает виски. Ее поведение и реакция на мои слова выглядят так убедительно, что на мгновение мне становится стыдно за грубость. Приходится вновь повторить себе: «Ли, это – сон. Проекция. Реальная Бьянка прямо сейчас готовится к новой роли, разбивая мужские сердца на съемочной площадке, а не изображает участливую медсестру». Впрочем, любопытно послушать ее версию происходящего.

– Почему я здесь?

Она поднимает глаза и говорит, осторожно подбирая слова, чтобы не вызвать у меня новую вспышку гнева.

– Лелия, не так давно вы получили травму головы, которая стала причиной психического расстройства. В результате вы перестали различать образы сновидений и действительность. Доктор Йохансен расскажет о диагнозе и лечении подробнее.

– Неплохо. Я почти поверила. – Саркастично усмехаюсь, стараясь не обращать внимание на неприятное ноющее чувство в груди. – Где Зейн?

Бьянка молчит, и я понимаю, что если повторю вопрос, она непременно спросит: «Кто такой Зейн?» Заевшая пластинка, чудовищная шарманка, закольцованный кошмар. Мне хотят внушить, что и Зейн, и Асаф существуют исключительно в моем воспаленном воображении. Чушь. Так или иначе, я не собираюсь плясать под чужую дудку, иначе этот странный мир на самом деле сведет меня с ума.

– Освободи меня, – требую я.

Бьянка с опаской переводит взгляд с моего лица на ремни.

– Лелия, я не могу. Доктор Йохансен не давал подобного распоряжения.

– Засунь себе в задницу распоряжения сраного доктора Йохансена! – Голос срывается на визг, и я будто со стороны слышу, как неадекватно он звучит. – Даже если все, что ты рассказала – правда, вы не имеете право удерживать меня против воли! Мы в Норвегии, где права человека закреплены законом!

– Я знаю, что вы испытываете. – Пробует успокоить меня Бьянка. – Но вы чуть не навредили себе, и пока ваше самочувствие не стабилизируется, мы не можем так рисковать. Лелия, мы желаем вам добра и делаем все для того, чтобы вы выздоровели как можно скорее. Перестаньте сопротивляться, не нарушайте протокол лечения. В Лиер Сикехус работают лучшие врачи, кото…

– Лиер Сикехус стала бы главной, мать ее, достопримечательностью в путеводителе по европейским заброшкам, если бы кто-то однажды составил и издал его. – Злобно ору я, представляя, как от моего крика в стенах появляются трещины, и иллюзия разваливается по кирпичику, каждый из которых в свою очередь распадается на атомы. – Это место не существует, как и ты, как и все, что я вижу вокруг!

– Лелия, выпейте воды. – Бьянка суетливо поднимается со стула и подходит ко мне со стаканом.

– Тебя проинструктировать, что сделать с этой водой, или сама догадаешься? – сверкая глазами, уточняю я.

Проигнорировав последнюю фразу, Бьянка аккуратно, но настойчиво поворачивает мою голову к себе. Закрываю рот, но она нажимает на челюсти сбоку, заставляя разжать их, подносит стакан к губам и медленно наклоняет его. Независимо от того, что я хочу, мне приходится пить воду небольшими глотками, чтобы не поперхнуться. Ненависть, которой я и не подозревала в себе, стучит в висках, сбивает дыхание, ищет выхода. Все заканчивается неожиданно – вместе с последним глотком воды.

На что я так остро реагирую, если это происходит не по-настоящему? Нельзя терять контроль. Напротив, я должна собраться, сконцентрироваться и попытаться проснуться. Ищу внутри энергию сна, интуитивно пытаюсь нащупать ее, жду, когда она волнами прокатится по телу, собираясь в солнечном сплетении, но не ощущаю ничего, кроме пустоты. Бесполезно. Я еще более беспомощна, чем перед лицом песчаной бури во сне Зейна – тогда я хотя бы могла управлять своим телом. Закрываю глаза и предпринимаю еще одну попытку. Я – дочь ифрита, я умею контролировать сны, и этот сон тоже должен подчиниться мне.

Вдыхаю полной грудью и использую всю волю, чтобы призвать силу. Скулы и пальцы сводит от напряжения, но это не приносит никакого результата. Открываю глаза и натыкаюсь взглядом на обеспокоенную Бьянку. Никогда бы не подумала, что буду мечтать об этом, но сейчас я многое готова отдать за то, чтобы увидеть не восхитительную итальянку, а что-то другое. Что-то, способное доказать: я не безумна – я сплю. Пусть бы надо мной левитировали осьминоги или разворачивалась панорама Марса – что угодно, но только не встревоженная Бьянка Буджардини в халате медсестры.

С губ слетает стон отчаяния и, прежде чем я успеваю осознать это, перерастает в вой. Слезы обжигают щеки, остаются на подушке мокрым пятном. Скулю, подобно пойманному зверю, всхлипываю, мотаю головой, будто сон можно стряхнуть. Мне невыносимо хочется прекратить все это и вернуться в привычную реальность.

– Тише, Лелия, вам нужно отдохнуть, я позабочусь о вас.

Бьянка незаметно оказывается рядом и через мгновение под кожу проникает длинная острая игла. Пара ловких движений, и пустой шприц отправляется на стол, а Бьянка присаживается на край постели и нежно гладит меня по голове.

– Все будет хорошо, bella, все будет замечательно, доктор Йохансен знает, что делает…

Мир становится тише. Мир погружается во тьму. Прежде чем уснуть, я снова замечаю за окном ворону. Не прекращая равнодушно разглядывать меня, она приоткрывает клюв. Вместо карканья из него вырываются слова: «У каждого свой лабиринт, из которого нет выхода…». Сознание исчезает. А вместе с ним – я.

***

Боги, сколько людей! А я ведь говорила, что нужно было ехать за продуктами вчера, а не в пятницу вечером. Перед выходными весь город сходит с ума – все стремятся закупить еды на неделю вперед. Очереди в супермаркетах такие, будто продукты раздают бесплатно. Раздраженно читаю состав на упаковке с печеньем, но меня отвлекает рука с мерцающим рубиновым перстнем. Она ложится на талию, проникает под майку и собственнически поглаживает моментально покрывшуюся мурашками кожу.

– Хочу тебя. Здесь. Сейчас. Не отходя от кассы – во всех смыслах.

Шепот щекочет кожу, и я хихикаю, как девчонка. На него невозможно злиться долго. Шутливо бью Зейна по руке, но не успеваю увернуться от его губ. Он целует меня жадно и чувственно, как в первый раз, не обращая внимания на покупателей и сердитого продавца. С трудом отстраняюсь, смущенно улыбаясь стоящей рядом пожилой женщине.

– Подожди, я выбираю печенье для Аиши. Во время последней консультации врач рекомендовал снизить количество сахара в рационе.

– Это все оттого, что у нее самая сладкая мамочка в мире, – мурлычет Зейн, опять стремясь прижать меня к себе.

Уворачиваюсь и кладу в его ладонь печенье.

– Возьмем это.

– Ты ничего не забыла? – насмешливо уточняет Зейн, отправляя его в корзину.

– Черт! – вырывается у меня, и я ловлю укоризненный взгляд той самой пожилой женщины, которая только что наблюдала за нашим поцелуем.

Красное вино к мясу. Традиционный ужин, который мы организовываем каждую годовщину, никогда не обходится без бутылки хорошего французского вина. Конечно, кроме того памятного вечера пять лет назад, когда я сообщила Зейну о беременности. По телу растекается тепло. Как же он был счастлив!

– Дай мне минуту! – Не сдержавшись, обнимаю его, уткнувшись носом в шею.

Он удивленно смотрит на меня сверху вниз и ласково целует в висок.

– Я готов ждать тебя целую вечность, если понадобится.

– Обещаю не задерживаться так надолго. – Смеюсь я и бегу к полкам.

Быстро пробегаюсь глазами по этикеткам. Это мерло мы пили на свадьбе, которую отпраздновали там же, где и познакомились – в Неаполе. Один из самых долгожданных гостей, Олав, пришел с женой и сыновьями. Насмотревшись на взрослых, выздоровевший Андреас тоже решил попробовать алкоголь. Улыбаюсь, вспоминая, как забавно он отплевывался рядом со мной, заставляя отца бледнеть и переживать, что капли запачкают белое платье.

Божоле с эффектной черной этикеткой мы распили на третий год совместной жизни. Я улетела на съемки в Париж, и Зейн сделал сюрприз, явившись в номер отеля с бутылкой вина и готовым ужином. Мы планировали поесть, а затем сказать пару тостов у подножия Эйфелевой башни, но в итоге настолько соскучились, что никуда не пошли и до утра занимались любовью.

Шато-марго… Первое вино, которое я попробовала через год после рождения Аиши. Она спала в соседней комнате, а мы негромко слушали музыку в гостиной, боясь ее разбудить. Тогда мы жили в городской квартире, а не в доме, и вместо камина зажигали подаренные мамой ароматические свечи. Во всех комнатах пахло шафраном и розмарином…

– Киска, если сомневаешься, бери все – у нас впереди еще много годовщин, пригодится про запас.

Закусываю губу, глядя в темные глаза, в которых словно застыли искорки света. Неисправимый мужчина. Невыносимый мужчина. Самый лучший. Самый необходимый. До встречи с ним я и не подозревала, что способна так любить.

Когда мы добираемся до дома, часы показывают десять. Мама встречает нас, приложив палец ко рту.

– Тш-ш-ш, малышка спит. – Она обнимает сначала меня, а потом Зейна. – С годовщиной! Вы созданы друг для друга!

Когда мама уходит, мы тихо проходим на кухню и, стараясь не шуметь, приступаем к готовке. Я жарю стейк, не пуская Зейна к плите, а он, испытывая мою силу воли, соблазнительно целует меня в шею.

– У меня красивейшая жена, какую мог дать Аллах!

Оборачиваюсь на секунду и ловлю его губы своими, а потом возвращаюсь к сковороде.

– И она устроит пожар не только в твоем сердце, но и на кухне, если ты продолжишь и дальше отвлекать ее от огромного сочного говяжьего стейка.

Из соседней комнаты раздается плач. Мы замираем на несколько секунд, но он не смолкает, а повторяется.

– Иди к ней, я займусь мясом. – Мягко подталкивает меня в сторону детской Зейн. – И передавай привет от папочки.

Я захожу в комнату, не включая свет. Беру дочь на руки и качаю, напевая колыбельную, которую когда-то пел мне отец.

Если спишь ты крепко-крепко,

Не пугайся, моя детка,

Не кричи, не плачь, не бойся,

Успокойся, успокойся…

Баю-баюшки, мой свет,

Расскажу тебе секрет.

Когда станет очень страшно,

Ты запомни, это важно,

Ключ всегда откроет дверь

Только, главное, поверь.

Баю-баюшки, мой свет,

Расскажу тебе секрет…

Аиша быстро успокаивается и вскоре я слышу, как она сопит и причмокивает губами во сне. С любовью смотрю на нее, размышляя о том, насколько все изменилось после встречи с Зейном. Скажи мне кто-нибудь, что я выйду замуж за фрика в леопардовой шубе и рожу от него очаровательную дочь, я бы покрутила пальцем у виска, а сейчас не могу представить жизни без него и без этой маленькой девочки.

Подхожу к окну, продолжая с нежностью качать Аишу. Свет луны переливается в ее светлых кудрях, как в серебре. Удивительно, что она так похожа на меня. Кажется, от Зейна у нее только глаза – темные, как пески пустыни после заката, с поблескивающими у зрачка сияющими искорками.

– Она – твоя копия, – шепчет бесшумно вошедший в детскую Зейн и приобнимает меня за плечи. – Ужин готов. Пойдем?

– Конечно, – шепчу я в ответ и уже собираюсь положить Аишу в кроватку, как что-то привлекает мое внимание. Что-то черное. Словно кожа под пижамой испачкалась в саже. Осторожно приподнимаю футболку с изображением радужного единорога и перестаю дышать. Там, где должен быть живот, виднеется жесткое удлиненное брюшко. Не в силах оторвать взгляда от уродливой картины, касаюсь его кончиками пальцев и тут же отдергиваю, поняв, что это не кожа.

Ручки и ножки нашей с Зейном дочери на глазах трансформируются в покрытые щетинками цепкие тараканьи лапки. Несколько мгновений, и вместо детского тела я держу в руках плоское гигантское насекомое с лицом ребенка. Оно извивается и тянется ко мне, а я кричу от страха и отвращения, чувствуя, как голос пропадает и остается только раздирающий горло хрип. Мне хочется бросить таракана, в которого превратилась Аиша, и убежать, но я боюсь причинить дочери боль. Вдруг она по-прежнему там, внутри монстра?

В ужасе поворачиваюсь к Зейну. Он точно знает, что делать.

– Зейн, Зейн! Что с ней?!

Он бережно берет таракана у меня из рук и гладит его, как если бы жуткое создание действительно было нашей дочерью.

– Ну же, родная, чего ты испугалась? – Зейн снимает с насекомого пижаму, продолжая почесывать налитое брюшко. – Наша малышка выросла. Скоро она станет совсем взрослой, похожей на тебя. Неужели ты ее не узнаешь?

Лицо Аиши вытягивается, принимает треугольную форму, темнеет, у носа появляются длинные усики со щетинками. Она быстро перебирает лапками и негромко попискивает: «Па-па, пол, па-па, пол! Ма-ма, дай!».

– Совсем, как ты. – Умиляется Зейн, обнимая таракана. – Только лапками двигать научилась, а уже хочет на пол. Признайся, любимая, ты не подмела хлебные крошки после обеда?

Отшатываюсь от омерзительного зрелища, не отводя взгляда от существа, которое совсем недавно было моей дочерью.

– Она не такая, как я! Я человек!

– Ты уверена? – ухмыльнувшись, спрашивает Зейн.

Перевожу взгляд на ладони. Кожа заметно потемнела. Нос зудит и, прикоснувшись к нему, я чувствую, как он грубеет, а по обе стороны от него возникают парящие в воздухе усики. Ноги перестают держать меня, и я падаю на пол, замечая краем глаза, как Аиша бежит, перебирая лапками, на кухню.

Спину ломит – она покрывается надкрыльями с мелкими жилками. Ощущаю непривычную тяжесть там, где был живот. Перевожу взгляд вниз и вижу тараканье брюшко. Вместо рук и ног возникают такие же лапки, как у Аиши. Хочу посмотреть на Зейна, узнать, что происходит, но у меня больше нет шеи и рта. При попытке заговорить сильные челюсти клацают хитиновыми зубцами, но не издают ни звука. От осознания, что я превратилась в таракана, не могу даже пошевелиться.

Зейн гладит мои надкрылья и наклоняется, ставя напротив морды зеркало.

– Посмотри, Ли, твое тело стало другим. Сильнее. Приспособленнее для выживания.

Я не контролирую до конца тело насекомого, в котором оказалась, и усики беспорядочно шевелятся в воздухе. Липкий страх и шок лишают остатков здравого смысла, и я чувствую, что балансирую на грани безумия.

– Только вот знаешь, в чем проблема? – демонстративно задумавшись, задает вопрос Зейн.

Черные глазки-бусинки вращаются в отражении, лапки подрагивают, готовые против моего желания нести тельце на кухню – туда, где ест хлебные крошки Аиша.

– Люди не любят тараканов. Окажешься среди них – и тебя ждет непоправимое.

Зейн увеличивается в размерах. Стены падают под давлением его плеч, голова с зелеными кудрями проламывает крышу. Штукатурка осыпается на тараканьи усики, как сахарная пудра на печенье. Один-два-три. Над разрушенным домом возвышается человек-гора, великан, злобный Гулливер.

– Кто-нибудь обязательно найдет тебя, крошка-таракашка, и тогда тебе несдобровать, потому что этот «кто-нибудь» раздавит тебя. Вот так.

Гигантский ботинок с тяжелой подошвой медленно поднимается надо мной и резко опускается. Короткая вспышка боли взрывается в голове, когда она расплющивается, а внутренние органы складываются и разрываются под давлением. В пространстве звучат слова Зейна: «Вот так, крошка-таракашка, вот так!» А потом я просыпаюсь.

Знакомая палата. Стерильная чистота. Горшки с цветами на подоконнике. Ремни на запястьях.

– А-а-а-а-а! – Вопль безысходности раздается на всю больницу.

Мне только что приснился самый ужасный сон за всю жизнь. Но пугает не то, что я проснулась раздавленная ботинком Зейна. Все намного хуже. Я не могла контролировать кошмар… Точки входа не было. Я принимала за чистую монету весь бред, который происходил: семейную жизнь с Зейном, нашу с ним общую дочь, трансформацию в мерзкое насекомое. И сейчас этот бред продолжается. Лиер Сикехус… Мне не привиделась заброшенная психиатрическая клиника. Я все еще здесь. В подтверждение этой мысли в палату вбегает Бьянка.

– Лелия, как вы себя чувствуете? – Она смотрит на меня так встревоженно, словно галлюцинации может быть не все равно.

– Плохой сон, – бормочу я, мечтая о том, чтобы она оставила меня в покое и перестала задавать вопросы. После того, что я только что пережила, моей нервной системы не хватит еще и на то, чтобы откровенничать с порождениями собственного разума.

Бьянка понимающе кивает.

– Надеюсь, он не повторится.

«Я тоже очень на это надеюсь», – думаю я, но ничего не говорю вслух.

– У меня хорошая новость, думаю, вы обрадуетесь. – Дружелюбно улыбается Бьянка. – Доктор Йохансен считает, что визиты родственников и близких пойдут вам на пользу. Если вы готовы, то я приглашу к вам одного человека, который как раз пришел навестить вас сегодня.

Насмешливо поднимаю бровь. Судя по всему, Асаф подготовил что-то новенькое.

– И кто же этот незваный гость? Мама, которую я придумала, как и остальных? Отец, который никуда не пропадал? Давай, старшая медсестра, удиви меня.

И она делает это, с улыбкой расстегивая ремни на моих запястьях.

– Это ваш жених.

Глава 2

Есть ли границы у безумия или оно способно постепенно заполнить все, что ты видишь, все, во что веришь? До сегодняшнего дня я была уверена: сумасшествие – абстрактная категория, абсурдная метафора, сюрреалистичная аллегория. Нет. Сумасшествие проникает в сознание и распространяется по нему, как рак – медленно и неизбежно. Оно встряхивает рассудок, забирается в самые сокровенные уголки души, куда, ты думал, нет доступа никому, кроме тебя. Иллюзия контроля.

Сажусь на кровати и потираю запястья. «Жених». Феерический бред, потрясающая чушь. Я думала, запереть меня в несуществующей психушке – кульминация придуманной Асафом фантасмагории, но ублюдок пошел дальше. Теперь я – лишившаяся рассудка невеста. Неужели он всерьез рассчитывает, что я поверю в это? И кто в набирающем обороты кошмаре собирается изображать моего будущего мужа? Неужели Зейн, который только что привиделся мне сначала в роли прекрасного мужа и заботливого отца, а затем в амплуа грозы тараканов? Не могу сдержать нервный смешок. «Гроза тараканов». Звучит похлеще Человека-паука, настоящий Зейн бы оценил.

При мысли о нем вдруг становится одновременно страшно и грустно. Страшно от того, что могло случиться с джинном после того, как он вытолкнул меня из сна Асафа, а грустно без его дурацких шуток, смеющихся глаз, чувственных губ. В глубине души мне по-прежнему хочется верить, что у нас есть будущее – одно на двоих. Возможно, поэтому в рамках неконтролируемого сна мое воображение нарисовало картинку идеальной семьи, которой я лишилась еще ребенком, и о которой бессознательно мечтала всю жизнь. Почему-то в том, что дальнейшие метаморфозы с превращением в насекомых родились не в моей голове, я не сомневаюсь. Надо быть ненормальным, чтобы придумать такое. «А ты нормальная? – язвительно спрашивает внутренний голос. – Из вас двоих в психушке лежишь ты, а не он». Вздрагиваю, отказываясь думать об этом. Асафу не удастся внушить мне, что я сошла с ума. Никогда.

Мои размышления прерывает Бьянка. Зайдя в палату, она оборачивается к тому, кто стоит за дверью, и радостно объявляет, растягивая гласные на манер ведущих развлекательных шоу:

– А во-о-от и о-о-он. Счастливый жени-и-их!

Напрягаюсь, пытаясь морально подготовиться к тому, кого мне предстоит увидеть. Бесполезно. У меня нет ни единого шанса сохранить самообладание, потому что вслед за старшей медсестрой в палату входит человек, на которого молятся тысячи девушек во всем мире. Он держит огромный уродливый букет ярко-розовых роз и пакет, из которого торчит плюшевая заячья голова.

– Ян?!

– Оставлю вас одних. Представляю, как вы соскучились друг по другу! – Бьянка лукаво подмигивает и исчезает за дверью, щелкнув замком с другой стороны.

Я не думаю о том, что она запирает меня, как животное в клетке. В эту секунду мое внимание сосредоточено на Яне. Он, как и Бьянка – порождение больной фантазии, но объяснить себе это не получается. Ян Свенссен – один из самых светлых людей, которых я когда-либо встречала. Принять то, что и его образ стал частью этой извращенной игры, кажется невозможным.

– Лелия, ты очнулась! – Он выдыхает с явным облегчением и протягивает цветы и мягкую игрушку. – Твои любимые. И заяц, который так тебе понравился.

Машинально сгребаю подарки в охапку, не отводя взгляда от лица Яна. Мне нужно что-то, что позволит не сомневаться, всего один знак: он – не живой человек, а картонный персонаж, пародия на музыканта, чьи песни заставляют сердца людей умирать и рождаться. Фальшивка, как и Бьянка.

Молча смотрю на Яна, но внезапно он отставляет пустой пакет и обнимает меня прежде, чем я успеваю отстраниться. Миллионы иголок впиваются в кожу. «Не тот». Не эти руки должны касаться меня, не эти губы успокаивающе целовать висок.

– Не надо. – Отодвигаюсь от Яна, замечая в его глазах боль.

– Лелия, ты меня забыла? Ты забыла нас?

Он делает акцент на последнем слове, произнося его с такой горечью, что я не нахожу в себе сил, чтобы нахамить в ответ, обозвать подделкой, потребовать немедленно уйти и никогда не возвращаться. Это глупость, слабохарактерность и сентиментальность, но я не могу оттолкнуть его, не могу воспринимать исключительно как проекцию запутавшегося ума.

– Ты – мой жених?

Печально усмехаюсь, думая о том, что в параллельной вселенной многое отдала бы за то, чтобы это оказалось правдой. Одна из бесконечных версий Ли Хансен наверняка была бы очень счастлива с Яном Свенссеном. Та, другая Ли, совершенно точно не злится, когда ее называют Лелией, обожает чудовищные розовые розы, приезжает на воскресные ужины к маме вместе с бойфрендом, а о наркотиках знает лишь понаслышке. И еще она не помнит, какими сладкими могут быть поцелуи зеленокудрого джинна с пламенеющими глазами. Та, другая Ли – не я.

– Лелия, посмотри. – Ян достает из-за пазухи слегка помятый глянцевый журнал. – Доктор Йохансен сказал, что это может помочь… Вернуть утраченные воспоминания.

Доктор Йохансен… Я до сих пор не видела того, кто скрывается за этим именем, а оно уже набило оскомину. Вздыхаю и обреченно беру журнал. Подозреваю, что если откажусь участвовать в этом фарсе, вездесущая Бьянка со шприцем опять меня вырубит, и кто знает, что я увижу во сне на этот раз. Вдруг превращение в таракана – наименее омерзительная из галлюцинаций?

С цветной обложки на меня глядит улыбающийся Ян. Большая надпись рядом с его фотографией гласит: «Уникальные кадры Яна Свенссена с невестой, с. 22-23». Надо же, целый разворот. Усмехаюсь. Так вот как выглядела бы моя жизнь, выбери я музыканта, а не джинна? Пролистываю журнал до двадцать второй страницы и замираю. На сделанных папарацци снимках отчетливо видно стоящую на вилле у побережья влюбленную пару. Девушка в красном парео одной рукой придерживает черную широкополую шляпу, а другой обнимает целующего ее музыканта. Приглядываюсь к изображению и различаю на предплечье девушки аккуратно вытатуированный портрет. Задираю рукав больничного халата. Одинаковые, как отражения.

– И все-таки, Ли, почему Джон?

– Потому что Джон, а не Пол написал «Сон номер девять»…

Три, два, один. Я лечу в черную дыру. Снова.

***

Небо плавится в лучах заката, стекает в теплую лазурь океана, разбрызгивает на облака розовый и оранжевый. Цвета кажутся еще ярче сквозь призму солнечных очков, и я тону в раскрашенном мире, растворяюсь в тысяче его оттенков, сливаюсь с придуманной ангелами палитрой. Жизнь без фильтров. Разве могла я представить подобное еще год назад?

Улыбаюсь, облокачиваясь на перила террасы. Делаю глоток холодного Дайкири и чувствую на языке растворенный в светлом роме сок лайма. Зажмуриваюсь от удовольствия. Потрясающе.

– Ты был прав, сбежать на Мальдивы было отличной идеей.

Ян обнимает меня, целуя в шею. В его руках я моментально расслабляюсь. В его руках я, как всегда, забываю, что есть что-то кроме.

– Однажды ты сказала, что была русалкой в прошлой жизни, поэтому я решил подарить тебе больше, чем море – Индийский океан.

Сердце пропускает удар – по венам и артериям вместо крови бежит концентрированная нежность. Ее так много, что кажется, с очередным вдохом тело не выдержит и жаждущие прикосновений моего музыканта нервные окончания обнажатся под его пальцами независимо от моих желаний. Впрочем, я сама не хочу иного. Мой свет.

– Знаешь, мне так хорошо здесь. Остров у линии экватора, скрывающиеся под толщей воды морские ежи и кораллы, затонувшие суда, теплые ночи, звездное небо, дни, которые я провожу с тобой – все это похоже на сказку… – Ненадолго замолкаю, пытаясь подобрать правильные слова. – Будто кто-то сочинил нас. Потому что только в фильмах и в книгах люди могут быть настолько счастливы. Понимаешь, что я имею в виду?

– «Это и впрямь жизнь? Или мне кажется? Катит, как снег с гор – не уйти от реальности…»¹ – смеясь, напевает Ян, но внезапно его лицо становится серьезным. – Лелия, это происходит по-настоящему. Мы – настоящие. Разреши себе быть счастливой и не бояться.

Вдалеке из воды выпрыгивает дельфин. Это наивно и по-детски, но я неожиданно ловлю себя на мысли, что увидеть его сейчас – хороший знак. Почти благословение. Поворачиваюсь к Яну.

– Мне бы хотелось остаться здесь навсегда. Остановить время. Поймать его за секундную стрелку и спрятать мгновение за стекло, как редкую бабочку. Этот остров, вечер, океан, ты… Словно сбывшаяся мечта.

Ян прижимает меня к себе. В его глазах я вижу незнакомое доселе чувство, когда он, подняв бровь, спрашивает:

– Уверена, что смогла бы жить на Мальдивах? Местные законы позволяют мужчинам иметь четырех жен одновременно. Вдруг тебе бы пришлось делить меня еще с тремя женщинами?

– Во-первых, ты не мусульманин. – Хмыкаю, зная, что он шутит. – Во-вторых, я не твоя жена.

– Последнее легко исправить, – негромко отвечает Ян и ловит мой взгляд. – Лелия…

Застываю, догадываясь, что он собирается сказать, а потом быстро перебиваю, пока Ян не произнес то, о чем может пожалеть.

– Ян, не надо, ты должен быть уверен…

– Я уверен, – тихо говорит он и достает из нагрудного кармана бархатную коробочку. Прежде чем я успеваю возразить, он встает передо мной на колени. – Лелия Хансен, согласна ли ты выйти за меня замуж, слушать вместе Queen и Deep Purple, путешествовать по самым невероятным местам мира и быть моей единственной музой, вдохновляющей на тысячи прекрасных песен, которые я посвящу тебе?

В уголках глаз скапливаются предательские слезы. Ян предлагает мне быть с ним, несмотря на мое мрачное прошлое, проблемы с доверием и неприятие себя. Чем я это заслужила? Почему я? Пауза затягивается, и в его глазах появляется беспокойство. Ну же, Лелия, решай – оттолкнуть его или рискнуть, позволив себе быть действительно счастливой, возможно, впервые за двадцать лет. И я делаю выбор. Охрипшим от волнения и слез голосом отвечаю:

– Да. Да, Ян Свенссен, я хочу выйти за тебя замуж. Хочу слушать твои песни, хочу ездить с тобой на гастроли, хочу, черт возьми, сделать медовым каждый месяц нашей совместной жизни…

Ян надевает мне на палец кольцо из белого золота с большим сияющим бриллиантом, а затем встает, не отпуская мою руку.

– Я люблю тебя, моя великолепная, моя дикая, моя неповторимая девочка с удивительными глазами.

– Я люблю тебя, – повторяю я, не обращая внимания на мокрые от слез щеки. – Спасибо.

– За что? – Ласково улыбается Ян, вытирая мои слезы.

– За то, что ты со мной, вопреки всему.

– Я всегда буду с тобой. – Он притягивает меня к себе, целуя скулы, веки и дрожащие ресницы. – Во всех мирах. Во всех реальностях. Я не оставлю тебя, что бы ни случилось. Поверь мне.

Одной рукой я придерживаю шляпу, а другой обнимаю его. За секунду до поцелуя шепчу: «Я тебе верю…». Порыв ветра заставляет красное парео взмыть вверх, мягкие губы Яна находят мои, и мгновение замыкается в вечность. Сердце бьется так быстро, будто отбивает ритм самой жизни, которая рождается в груди из одной лишь фразы: «Я всегда буду с тобой».

Внезапно все вокруг освещает яркая вспышка.

– Папарацци. – Устало выдыхает Ян. – Пойдем внутрь. Полагаю, мы обеспечили им достаточно контента… Не хочу делить тебя с объективами камер.

На побережье спускаются сумерки, но Ян опережает меня, не давая включить свет.

– У меня есть идея получше.

Щелчок зажигалки, мелькнувшая искра. Огонек первой свечи загорается в его руках, а затем наступает черед второй, третьей, пятой, десятой, двенадцатой… Спустя несколько минут номер отеля окутывает исходящий от множества фигурных свечей запах ванили и карамели. Он путается в аромате стоящих в вазе ярко-розовых роз, создавая причудливое амбре.

– Сегодня особенный вечер. Будет правильно, если за ним последует такая же особенная ночь. – Ян аккуратно снимает с меня шляпу и касается щеки. – Ты мне доверяешь?

– Да. – Чуть помедлив, киваю я.

Ян ни разу меня не подводил, всегда был рядом, когда я так в нем нуждалась. В каком-то смысле я доверяю ему больше, чем себе: в отличие от меня он не зависим от допинга в виде адреналина, новых эмоций и впечатлений, а значит, намного более стабилен.

Он осторожно снимает с меня парео и, свернув полупрозрачную ткань, завязывает мне глаза.

– Это обязательно? – Слегка напрягаюсь, столкнувшись с перспективой потерять контроль над ситуацией.

– Тебе понравится. – Ян подводит меня к кровати и мягко подталкивает, заставляя упасть в пуховые подушки.

Замираю в неясном предчувствии. Что-то касается моих губ, и, почувствовав легкий и такой знакомый запах, я приоткрываю их. Клубника. Надкусываю, ощущая, как течет по подбородку сладкий сок, но горячий язык Яна не дает ему испачкать белые простыни. Возбужденно выдыхаю.

– Это похоже на «9 ½ недель»…²

Ян освобождает мою грудь от купальника, и я ощущаю, как язык скользит ниже.

– Именно… Слава молодого Микки Рурка давно не дает мне покоя. Как я тебе в роли искушенного соблазнителя?

По телу бегут мурашки, когда он целует мои соски. Не выдержав, зарываюсь пальцами в густые волосы и пытаюсь притянуть Яна к себе. Однако он не позволяет мне сделать это и отстраняется, вызвав полный разочарования вздох. В следующую секунду я чувствую на языке сладкую каплю меда. А затем еще одну. И еще. Ян целует меня. Его язык мягко, но настойчиво проникает в мой рот, и наши губы пропитываются медом и любовью, тягучим желанием и предвкушением оргазма.

– Более чем убедительно, мистер музыкант, – шепчу я, когда он ненадолго отстраняется от меня. – Ты возмутительно сексуален, но, если не ошибаюсь, герои фильма кончили плохо…

Пара секунд, и начинается новый раунд игры. Взбитые сливки вызывают желание облизнуться, однако Ян опережает меня. Мы снова делим на двоих вдох и выдох, срывающийся стон, нескромный поцелуй.

– Обещаю, что мы оба кончим очень хорошо. – Пальцы скользят по коже, по контурам татуировок, по напряженному животу.

– Когда однажды ты сказал, что можешь быть плохим мальчиком, я не поверила. – Собственный голос не слушается, путается в связках, сворачивается до исступленного полухрипа. – Ты приятно меня удивляешь.

– Обещаю делать это всю жизнь, только попроси.

Ян стягивает с меня нижнюю часть купальника, и я ощущаю его горячее дыхание между бедер. Завязанные глаза многократно обостряют чувства – прикосновения отдаются дрожью, закольцованным наслаждением, которое концентрируется в одной точке. В точке, в которой язык Яна ласкает меня, заставляя изгибаться навстречу и судорожно комкать в ладонях простыни.

Удовольствие волнами прокатывается по телу, приближается к пику, стремится разбить последнюю иллюзию контроля на миллионы осколков. Стягиваю превращенное в повязку для глаз парео. Пляшущие огоньки десятков свечей отражаются в расширенных зрачках Яна, когда он поднимает голову и целует мои бедра. Мы смотрим друг на друга, и я сдаюсь первой. Мне хочется почувствовать его в себе. Хочется, чтобы он взял меня, как берет женщину жаждущий ее мужчина – принимая тело, забирая душу.

– Иди ко мне.

Не отрывая взгляда, который я не могу разгадать, Ян поднимается. Голова кружится – то ли от растаявшей в воске ванили и карамели, то ли от его близости. Губы касаются живота, груди, шеи, ключиц, и наши языки снова сплетаются. Я вижу напряженный член и стремление ощутить его внутри становится почти невыносимым.

– Лелия, Лелия, Лелия…

От того, как Ян повторяет мое имя, последняя видимость приличий исчезает.

– Я хочу тебя. Сейчас. Пожалуйста.

И он входит в меня: медленно, наслаждаясь каждой секундой и каждым лихорадочным всхлипом, а я отдаюсь ему, раздетая до самого сердца. В движениях наших тел, в каплях пота, в стонах, в следах от ногтей на спине, в спутанных прядях волос, в учащенном пульсе, в том, как бесстыдно я притягиваю Яна к себе, чтобы почувствовать еще глубже – не похоть, но любовь. Мы занимаемся любовью, делаем любовь, наполняем друг друга любовью, делим любовь на двоих, тонем в любви, ищем спасение в любви, становимся любовью. Любовь. Любовь. Любовь.

Я забываю обо всем. Единственное, что имеет значение – жадно и одновременно нежно целующие меня губы, скользящие по вздрагивающим лопаткам руки, двигающийся внутри член. В этот момент я позволяю себе открыться. В этот момент я позволяю себе быть собой. Улыбаюсь. Заметив мою улыбку, Ян ничего не говорит, но улыбается в ответ, и магия между нами, та самая магия, что когда-то родилась в перекрестье взглядов в темноте ночного клуба, разгорается еще ярче.

Оргазм поднимается изнутри, щекочет сердце, вырывает неконтролируемый стон. Сердцебиение ускоряется. Наслаждение звенит в полукрике, который исчезает в тяжелом прерывистом дыхании. Ян кончает сразу после меня. Пальцы, срывающие созвучия, впиваются в предплечья, и на выдохе я прижимаю его голову к своей груди.

Мы обнимаем друг друга, неготовые отпустить, и сон приходит к нам одновременно – плавно и необратимо. В нем я бреду по маковому полю, теряясь в растущих до горизонта огромных красных цветах. Их аромат дурманит, зовет за собой, и я танцую, опьяненная и счастливая, чувствуя, как невесомые лепестки ласкают кожу, стоит случайно задеть их рукой. В такие моменты я возвращаюсь в реальность и осознаю, что не цветы касаются моего тела, а губы Яна. Одному богу известно, что ему снится, но мой музыкант блаженно улыбается, не разжимая переплетенные с моими пальцы. Я смотрю на него с невыразимой нежностью и снова проваливаюсь в сон.

Утро начинается с запаха кофе и дождя, звука разбивающихся о берег волн и еле слышной мелодии. Утро начинается с поцелуев. Потягиваюсь, не желая просыпаться, открываю глаза, сразу обращая внимание на кольцо с большим сверкающим камнем. Значит, все было по-настоящему? Значит, теперь я невеста? В это невозможно поверить – за прошедшие годы я слишком привыкла к одиночеству. Но бриллиант сияет, и я понимаю – это не сон. Ян предложил мне выйти за него замуж, и я согласилась.

Настроение омрачает лишь то, что сегодня мы возвращаемся домой, в Осло. Я многое бы отдала за то, чтобы остаться на Мальдивах и валяться в постели с Яном весь день, но его ждет запланированный концерт, а меня – съемка.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – произносит Ян, целуя мою спину.

– Правда? – Подыгрываю ему, сонно щурясь.

Он вздыхает и проводит ладонью по позвоночнику до поясницы, заставляя рефлекторно изогнуться, поддавшись ласке.

– Я тоже мечтаю никуда не лететь, но в этот раз обстоятельства сильнее нас…

Резкий звонок прерывает разговор. Ян, извинившись, отвечает, и через минуту поворачивается ко мне, не скрывая волнения.

– Плохие новости. Рейс перенесли на пять часов раньше. Если мы хотим вернуться в Осло вовремя, надо быть в аэропорту как можно скорее.

Сонливость как рукой снимает. Я ни в коем случае не могу пропустить самолет и прилететь в Норвегию позже, чем обещала редактору. Подскакиваю и начинаю в спешке собирать вещи. Ян, посмеиваясь, делает то же самое. Единственное, что нас спасает – страсть путешествовать налегке. Исключительно благодаря ей уже через сорок минут мы сидим в такси, взбудоражено посматривая на часы.

В аэропорту я наконец расслабляюсь. Процедура регистрации на рейс и прохождение таможенного контроля знакомы до мелочей. Осталось совсем немного. Собираясь на посадку, вдруг замечаю в витрине одного из магазинов плюшевого зайца. Он напоминает мне подаренную в детстве отцом игрушку, и я сжимаю ладонь Яна в своей.

– Хочу этого зайца.

Ян порывается забежать в магазин и купить его для меня, но когда диспетчер объявляет наши имена по громкой связи и просит поторопиться, с сожалением глядит на витрину:

– Обещаю, что подарю его тебе.

***

Я прихожу в сознание. Обеспокоенно склонившийся надо мной Ян с надеждой спрашивает:

– Лелия, ты вспомнила хоть что-то? Мальдивы, отель, аэропорт…

В горле растет и раздувается, мешая дышать, колючий ком. Смотрю на Яна и сглатываю, не находя слов, потому что все, что я сейчас прожила, было не сном, а воспоминанием – таким же реальным, как и любое другое. Киваю, не веря в происходящее и произношу одними губами:

– Ты всегда будешь со мной…

Ян вздыхает с видимым облегчением и продолжает начатую фразу:

– Во всех мирах. Во всех реальностях. Я не оставлю тебя, что бы ни случилось. Поверь мне.

Глава 3

Дни бегут, выворачивая календарь, сливаются в череду однообразных будней, путают мысли и ориентиры. Проснувшись, я завтракаю, читаю принесенные Бьянкой книги, а заснув, оказываюсь во снах, которые не могу контролировать. Иногда я пробую очнуться, лелея смутную надежду открыть глаза на лодке Олава, но ничего не происходит.

Воспоминание о помолвке с Яном надолго выбивает из колеи. «Я всегда буду с тобой» – удар под дых, остановка сердца. Все, что возникло в моей голове, когда я взяла в руки журнал, кажется поразительно реальным, особенно моя любовь к Яну. Это пугает больше всего. Я отказываюсь верить, что путешествие на Мальдивы происходило на самом деле. Абсурдно. Невозможно.

Несколько раз Бьянка порывается пригласить ко мне маму, но я не готова увидеть в этом кошмаре и ее. Только не ее. В ответ на мое категоричное «нет» старшая медсестра с грустью качает головой, но все же оставляет меня в покое. Маленькая победа, которая совсем не радует. Мне не нужны компромиссы – мне нужно вернуться обратно в свою жизнь.

В конце концов я решаю принять правила странной игры. Говорите, я нуждаюсь в медицинской помощи? Хорошо, так дайте поговорить с главным врачом и обсудить поставленный диагноз. Вместо этого мне сообщают:

«Доктор Йохансен в отпуске».

«Доктор Йохансен не в клинике».

«Доктор Йохансен занят и поручил осмотреть вас своей коллеге».

С одной стороны, я чувствую гнев. С другой – облегчение. Уверена, если загадочный доктор Йохансен явится передо мной лично, у него будет лицо Асафа. Но почему он оттягивает встречу? Я уже начинаю сомневаться в его существовании, когда однажды после завтрака Бьянка с сияющей улыбкой объявляет:

– Лелия, доктор Йохансен пригласил вас в свой кабинет для беседы.

– Неужели? – Недоверчиво хмыкаю, стараясь скрыть волнение. – Какая честь. Не терпится лично познакомиться с тем, кто заведует этой удивительной клиникой.

Бьянка кивает, то ли не замечая иронии, то ли сознательно игнорируя ее. Она ведет меня по извилистым коридорам, и сначала я стараюсь нарисовать в голове маршрут, но быстро понимаю, что никогда не выберусь из лабиринтов Лиер Сикехус сама – слишком много одинаковых поворотов и лестниц.

Вскоре мы останавливаемся у дверей из темного дуба. Постучав, Бьянка жестом приглашает меня войти. Поворачиваю ручку и нерешительно замираю на пороге. Скользнув взглядом по небольшому дивану, кофейному столику, книжному шкафу, ищу глазами доктора. Он стоит спиной ко мне и лицом к окну, солнечный свет окутывает фигуру в белом халате, создавая почти ангельский ореол.

– Доктор Йохансен… – Робко обращается к нему вошедшая следом за мной Бьянка.

Он медленно поворачивается, и я невольно задерживаю дыхание. В горле пересыхает. Еще мгновение… Доля секунды… Нет. Это не Асаф. На меня смотрит высокий статный мужчина чуть старше сорока. Ни острого орлиного носа, ни поджатых губ, ни темной бороды – полная противоположность убийце джиннов. Он доброжелательно улыбается.

– Здравствуйте, Лелия. Я доктор Магнус Йохансен. Вы помните меня?

Продолжаю разглядывать главного врача. Обычный норвежец, каких тысячи. Если бы мы встретились в супермаркете или в спортзале, я бы не обратила на него никакого внимания.

– У вас наверняка накопилось множество вопросов, – так и не дождавшись ответа, произносит он. – Присядьте, пожалуйста, я помогу вам разобраться.

Бьянка выходит из кабинета и аккуратно прикрывает дверь, а я сажусь в мягкое кресло напротив. На столе у монитора – фотография в массивной, но изящной рамке из резного металла. На снимке доктор Йохансен обнимает женщину, по всей видимости, жену, и двоих детей – мальчика и девочку. Примерный семьянин. Безусловно, разве могло быть иначе?..

– Лелия, вам будет очень сложно поверить в то, что я скажу, однако первый шаг на пути к выздоровлению – принятие проблемы. – Он замолкает, ожидая моей реакции, но я опять не говорю ни слова. – Вы когда-нибудь слышали о делирии?

– Нет. – Отрывисто бросаю, настороженно всматриваясь в его лицо. Лучше изображать, что верю во всю чушь, в которой меня пытаются убедить, пока не найду способ вскрыть этот гнойник.

Магнус Йохансен задумчиво стучит по столешнице перьевой ручкой, а затем поясняет:

– Делирий – это психическое расстройство, которое характеризуется помрачением сознания и появлением очень правдоподобных галлюцинаций. В вашем случае имеет место онейроидный синдром – разновидность делирия, при которой человек не отличает сны от реальности. Иначе говоря, максимально развернутые и фантастические картины сновидения переплетаются с действительностью, при этом знакомые люди нередко включаются в переживаемую ситуацию.

– В смысле? – уточняю я.

Доктор Йохансен вздыхает.

– Когда вы вышли из делирия и столкнулись с частичной амнезией, то повторяли, что старшая медсестра Лиер Сикехус Бьянка Буджардини – известная итальянская актриса. Спутанное состояние сознания поместило образ Бьянки в сон и, очнувшись, вы не смогли дифференцировать реальность. К сожалению, у меня есть все основания полагать, что то же самое коснулось и других окружающих вас людей. Это значит, вы еще столкнетесь с сюрпризами…

Логично до такой степени, что страшно. Холодный ужас сковывает грудную клетку. Я безумна? Нет, Ли, не поддавайся. Это не может быть правдой. Чересчур гладко. С вызовом вскидываю подбородок.

– А как вы объясните то, что Лиер Сикехус давно закрыта, а корпуса больницы заброшены?

– Вы правы. – Магнус делает паузу, и я удивленно смотрю на него. Он сдался так просто? Нет, разумеется, нет. Ровным голосом главный врач добавляет. – Большинство корпусов много лет не функционирует по назначению, но этот правительство закрывать не стало. Как бы нам ни хотелось, не у каждого человека в Норвегии получается сохранить психическое здоровье. В стране должно быть место, где людям, которые не справляются сами, могут помочь.

– И это место – здесь? – усмехаюсь я.

– Именно, – не отрицает доктор Йохансен.

– Допустим, я вам верю. – Подпираю щеку рукой, с любопытством глядя на врача. – Однако я не помню, как и когда очутилась в клинике. У вас найдется объяснение и этому?

Он выдвигает верхний ящик стола и достает из него фотографию, на которой запечатлены мы с Яном: счастливые и обнимающиеся… на катере Олава. Выхватываю фото и жадно впиваюсь в него взглядом.

– Что это?

– В день, когда был сделан этот снимок, вы с женихом находились на лодке вашего друга недалеко от Осло. Либо из-за алкоголя, либо по нелепой случайности, вы поскользнулись на палубе и ударились, получив серьезную травму головы, которая спровоцировала возникновение психического расстройства. Хотите воды? – Заметив, как я побледнела, Магнус Йохансен наливает в стакан минералку и протягивает мне. – Ваше состояние ухудшилось не за одну минуту. Первое время вы осознавали происходящее и, поняв, что расстройство прогрессирует, сами обратились в Лиер Сикехус и подписали согласие на госпитализацию.

– Что? – Я нервно смеюсь, а затем залпом выпиваю воду и с громким стуком ставлю стакан на стол. – Я бы никогда по доброй воле не пришла в это место.

В серых глазах доктора Йохансена мелькает сочувствие, когда он кладет передо мной договор. Пролистываю его до конца и вижу свою подпись.

– Смешно. – Отрезаю, не желая участвовать в этом фарсе.

– Лелия, это нормально в вашей ситуации – испытывать неоднозначные чувства. Любой на вашем месте растерялся бы. Я видел разные клинические случаи и с уверенностью могу заявить, что по сравнению со многими пациентами вы держитесь очень хорошо.

Какой реалистичный, детализированный кошмар. Документы – и те составлены идеально. Мне срочно надо отсюда выбраться или я, не отдавая себе отчет, начну принимать за чистую монету любую ложь.

– Ладно, док, если я самостоятельно пришла в Лиер Сикехус, то и уйти могу хоть сейчас? – Выразительно смотрю на него. – Тем более, мне удалось побороть делирий. Получается, самое время поскорее встретиться с женихом и обсудить свадьбу, а то вдруг он передумает – не каждый решится связать судьбу с психопаткой.

Магнус Йохансен слышит язвительные нотки в моем голосе, но сохраняет спокойствие. В голове мелькает дурацкая мысль, что нацистские врачи в концентрационных лагерях вели себя так же, хладнокровно проводя чудовищные опыты над узниками. Усилием воли заставляю себя не думать об этом: опасаюсь, что если дам волю фантазии, доктор Йохансен превратится в доктора Менгеле³ или в самого Гитлера, а это уже и впрямь заявка на диагноз.

– Лелия, послушайте меня, – говорит Магнус Йохансен, – вы имеете полное право покинуть клинику, но…

– «Но»?! – Перебиваю я, ощущая, как изнутри поднимается раздражение. – Вы не можете держать меня здесь против воли.

Он, не отворачиваясь, выдерживает мой взгляд.

– Обстоятельства изменились. У вас случилось обострение, и вы чуть не навредили себе. Бьянка вошла в палату, когда вы, забравшись на подоконник, с закрытыми глазами пытались спрыгнуть вниз. Санитары чудом успели подхватить вас, лишь поэтому вы не поранились или не сломали себе что-то. Мы не можем отпустить вас, пока есть риск рецидива.

Перед глазами все плывет. Жар и искры от ревущего вулкана, раскаленная магма, близость Зейна, запах шафрана. Магнус Йохансен пытается доказать мне, что всего этого не было, что все это – не более чем сон?

– Хорошая новость в том, что делирий – это не приговор. – Продолжает главный врач. – Он обратим и при правильном лечении возможно добиться полного выздоровления и возвращения к нормальной жизни.

Всплескиваю руками в демонстративном восторге.

– Волшебно! Потрясающе! Я, наверное, должна благодарить вас на коленях за все, что вы для меня сделали? – Насмешливо улыбаюсь, не скрывая ярости. – Один маленький вопрос. Чем же вы собираетесь меня лечить?

– Я настаиваю на комплексном лечении, так как оно показывает наилучшие результаты. – Невозмутимости доктора Йохансена можно позавидовать. – У меня есть все основания полагать, что психотерапия в сочетании с нейролептиками и морфином значительно ускорит процесс выздоровления.

– Морфин? Вы в своем уме? Мне нельзя принимать опиум, я моментально попадаю в зависимость от наркотиков. – Возмущенно выдыхаю, сжимая в руке пустой стакан. – Не смейте.

– Лелия, я ваш друг, а не враг, доверьтесь мне.

Магнус Йохансен сжимает мои пальцы и это оказывает эффект взорвавшейся бомбы.

– Пошел к черту со своей психушкой и сраным диагнозом! Если ты рассчитываешь, что я поверю в этот бред – проблемы с головой у тебя, а не у меня. Где Асаф?!

Он делает едва заметное движение, и в кабинет вбегают двое крепких санитаров в сопровождении Бьянки, которая вновь сжимает в ладони шприц. Похоже, все это время они были рядом, ожидая знака от доктора.

– Не-е-ет, – только и успеваю простонать я, когда они хватают меня и легко обездвиживают, в то время как тонкая игла проникает под кожу.

– Все будет хорошо, – успокаивающе шепчет доктор Йохансен. – Я помогу вам, Лелия, я обязательно помогу вам вернуться в вашу настоящую жизнь, но в данный момент вам требуется отдых. Не думайте ни о чем, расслабьтесь. Добрых снов…

***

– Ли, я закажу тебе лучшую пиццу в Неаполе.

– Ты победил, викинг, – я капитулирую, подняв руки ладонями вверх, – но я не переступлю порог ресторана, если ты не пообещаешь мне еще и моцареллу.

Мы договариваемся встретиться через несколько часов, и я решаю воспользоваться ими максимально непродуктивно и максимально приятно – иду к морю. Спускаюсь к кромке воды по большим белым камням, разуваюсь и тяну ступни к набегающей волне. Вздрагиваю, когда она касается горячей кожи. Выдыхаю.

Этот город не похож ни на один другой. Подобно привлекательному и дерзкому южанину, он доводит до изнеможения нескромными взглядами, соблазняет задолго до того, как случится первый поцелуй. Этому городу идет лето. Этому городу идет быть влюбленным.

Неожиданно откуда-то доносится мелодия, и я узнаю в ней услышанную по радио в студии Олава песню. Исполнение настолько хорошее, что ее легко спутать с оригиналом, разве что сыгранная на акустической гитаре она звучит немного иначе, но точно – не хуже. С любопытством смотрю на музыканта, однако разглядеть его лицо не получается из-за козырька кепки. Жаль. Если он так же привлекателен, как талантлив, я бы не отказалась увидеться с ним снова. Он перебирает струны, и я закусываю губу. Интересно, как ласкают эти пальцы – нежно, неспешно, или же наоборот, жадно и неистово?..

Будто почувствовав мой взгляд, парень оборачивается. Симпатичный. Очень симпатичный. Улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Какое знакомое лицо… Где я могла его видеть? Прежде чем я успеваю сообразить, его окликает стоящая у парапета блондинка в обтягивающем черном платье. Усмехаюсь. Наверняка не хочет снимать дорогие туфли и спускаться к воде по камням. Посмотрев на меня в последний раз, музыкант зачехляет гитару и поднимается к девушке. Снова поворачиваюсь к морю. Неудивительно, что он проводит жаркие итальянские ночи с ней: во все времена красивые женщины любили тех, в ком горит талант.

Просидев на набережной еще полчаса, дожидаюсь, когда солнце скрывается за горизонтом, расплескав на прощание яркие всполохи заката, и автоматически отмечаю, что этот вид мог бы стать отличной иллюстрацией для перекидного календаря. Профдеформация в действии.

Потягиваюсь и зеваю. С каким удовольствием я бы сейчас вернулась в отель и выспалась перед ранним рейсом в Осло, но не могу нарушить данное Олаву обещание. Пицца так пицца…

«Красавица! Какая же ты красавица! Любишь красное вино? А пасту? Давай я закажу тебе пасту с морепродуктами, bella!». Стоит мне оказаться в толпе активно жестикулирующих и громко разговаривающих итальянцев, как я теряюсь. Слишком много внимания и незнакомых имен. Олав смеется, заметив мою реакцию:

– Ты полюбишь их, Лелия, тебе просто надо привыкнуть.

– Не сомневаюсь…

Неловко подставляю щеку очередному стремящемуся расцеловать меня синьору и внезапно ощущаю чей-то внимательный взгляд. Оглядываюсь. Вот это сюрприз! Густые каштановые волосы, чертовски обаятельная улыбка, ямочки на щеках, чехол с гитарой за спиной. Парень с набережной. Поверить не могу. Какова была вероятность, что этим вечером мы окажемся в одной компании? Почти никакой, однако мы здесь: смотрим друг на друга, не в силах оторвать глаз – так же, как и час назад.

– Это судьба. – Обезоруживающе улыбается он. – Меня зовут Ян.

– Лелия. – Пожимаю протянутую руку, не переставая думать о том, как странно, что мы все-таки познакомились. Словно кто-то другой, более сильный и мудрый, чем я, вложил мою ладонь в его. Словно это должно было произойти.

Мне не хочется отпускать его руку, но затянувшееся знакомство прерывает смеющийся женский голос:

– Ян!

Та самая блондинка. Правильные черты, пухлые губы, рассыпанные по плечам локоны. В том, как она зовет его по имени, мне чудятся нотки ревности, но скоро я понимаю, что ошиблась. Для той, кто готовится четвертовать соперницу, в ее глазах светится слишком искренний интерес и слишком детская радость.

– Это Эва. – Представляет ее Ян. – Моя лучшая подруга, практически сестра. Мы выросли вместе.

– Приятно познакомиться, Лелия! Откуда ты? Давно в Неаполе?

Поразительно, но, похоже, она действительно не ревнует. Загадка века: как можно дружить с парнем, при одном взгляде на которого хочется выйти за него замуж, а после до конца жизни слушать, как он поет, прерываясь исключительно на занятия любовью?

– Взаимно. Приехала на один день из Осло, утром улетаю обратно.

На лице Эвы читается одновременно сожаление и восторг.

– Вау, я тоже из Осло! Жаль, что ты так быстро покидаешь Неаполь…

Вот почему легкий, едва уловимый акцент, показался таким знакомым. Три норвежца на один квадратный метр итальянского ресторана – невероятное совпадение. Одно из тех, в которые я обычно не верю.

– Этот город заслуживает большего, чем один день. – Подхватывая мысль, продолжает Ян. Его голос мягкий и низкий, интонация завораживает, и больше всего в эту секунду мне хочется, чтобы он взял гитару и сыграл песню, которую я слышала на набережной. – Ты определенно должна дать ему шанс.

– Как карта ляжет. Я редко приезжаю в одно место дважды. – Пожимаю плечами с небрежной улыбкой, не желая признаваться самой себе: в этот раз мне не хочется уезжать.

Эва смотрит на меня понимающим взглядом.

– Она ляжет так, как хочешь ты. – Ян неожиданно достает колоду игральных карт. – Вытяни одну.

Недоверчиво поднимаю бровь. Он собрался показывать фокусы, чтобы меня впечатлить? Надо было предупредить парня, что я не против вернуться в отель вместе с ним и без карточной магии. Впрочем, я готова ему подыграть.

– Показывать, конечно, нельзя, мистер фокусник? – не сдержавшись, поддразниваю Яна и беру карту из середины.

– Тебе можно все… – Лицо серьезное, но глаза смеются. – Это никак не повлияет на магию.

Он флиртует, заставляя Эву бросать в мою сторону любопытные взгляды. Еще немного, и я поверю, что мы могли бы подружиться. Переворачиваю карту, скрывая изображение от Яна. Червонный король. Надо же, как символично.

– Запомнила карту? – уточняет Ян перед тем, как поместить ее обратно в колоду и перетасовать с остальными.

Киваю. Музыкант перемешивает карты. Слежу за движениями его пальцев – то ли за тем, чтобы разгадать секрет фокуса, то ли просто потому, что мне нравятся его руки.

– У тебя удивительные глаза, – вдруг говорит он и тянется к моему лицу, чтобы убрать упавшую прядь и посмотреть в них. – Однажды я напишу про них песню.

В следующее мгновение он изображает шутливый поклон, достает из-за моего уха карту и переворачивает рубашкой вниз.

– Я угадал?

Червонный король подмигивает, будто спрашивая: «Достаточно чудес на сегодня?». «Не уверена», – мысленно отвечаю ему я, и тогда он показывает мне еще одно. Я вижу то, что не заметила в первую секунду – ровные четкие цифры телефонного номера.

– Я тоже живу в Осло, – произносит Ян. – Если будет время и желание, можем как-нибудь прогуляться. Мне нравится смотреть на город с крыши оперного театра, хоть и не получается бывать там так часто, как хотелось бы.

Смотрю на него, думая о судьбе и о вероятности случайной встречи, и прячу карту в сумку с камерой.

– Я позвоню.

***

Медленно открываю глаза, но они не сразу привыкают к темноте. Лишь через несколько минут я различаю очертания нарисованного и вставленного в рамку Колизея на стене палаты, стола со стопкой книг и окна, за которым идет снег. Пока я пытаюсь не забыть, кто я такая (или вспомнить?), в ночи за стенами Лиер Сикехус начинается зима. «Я – сумасшедшая?». Что это было – сон или воспоминание? Где Зейн? Существует ли Зейн в принципе или он – не более чем яркий образ, плод моего воображения? Неужели тогда, в Неаполе, я познакомилась не с ним, а с Яном?

Зейн. Зеленокудрый джинн, незваный гость моих снов, единственный мужчина, которого я полюбила, и которому так и не смогла в этом признаться. Где же ты? В каких измерениях ты просыпаешься и засыпаешь? Помнишь ли ты мое имя? По щекам бегут обжигающие слезы. Я устала. Я боюсь, что не справлюсь без тебя. Мне важно знать, что ты есть. Мне нужно знать это, чтобы продолжать бороться. Потому что, Зейн, как мне жить, если я тебя придумала?

Слезы перерастают в судорожные рыдания. В голове всплывают слова Магнуса Йохансена: «Спутанное состояние сознания поместило образ Бьянки в сон и, очнувшись, вы не смогли дифференцировать реальность. К сожалению, у меня есть все основания полагать, что то же самое коснулось и других окружающих вас людей. Это значит, вы еще столкнетесь с сюрпризами…».

Возможно ли, что он не врет, и у меня помутился рассудок? Нет. Нет. Нет. Глотаю слезы, пытаясь успокоиться. Страшно даже думать о том, что моя жизнь мне привиделась. Сжимаю кулаки и зажмуриваюсь. Я не безумна. Ян Свенссен – не мой жених. Меня зовут Ли, и я, черт возьми, дочь ифрита, как бы абсурдно это ни звучало. Нельзя поддаваться иллюзиям, которые пытается навязать мне Асаф. Уверена, именно он скрывается за маской главного врача, поэтому надо срочно вырваться из кошмара.

За все время, что я нахожусь в клинике, многочисленные попытки проснуться ни к чему не приводят: окружающий мир все такой же реальный. Чудовищный в своей правдоподобности. Если я права, и все происходящее придумано Асафом, есть ли шанс, что иллюзия разрушится, когда создавший ее кукловод исчезнет? Не знаю, но это моя последняя надежда сломать проклятое зазеркалье. Я должна избавиться от доктора Магнуса Йохансена. Асафа.

Глава 4

У каждого решения, как у брошенного в воду камня, есть последствия. Они расходятся кругами, заставляя поверхность реальности рябить, ломая отражение. Что произойдет, если я убью Магнуса Йохансена? Как изменится мой мир и изменится ли?

В палату проникают раздражающе громкие крики ворон, но я давно не обращаю на них внимания. Закрываю глаза, концентрируясь на единственном вопросе: что, если я ошибаюсь, и доктор Йохансен – реален, как и все происходящее? Смогу ли я жить, зная, что на моих руках кровь человека, который пытался помочь, когда меня закручивало в воронку собственного безумия?

Магнус Йохансен совсем не похож на Асафа. Мои предположения строятся исключительно на том, что и персонал клиники, и Ян постоянно на него ссылаются. Рассуждать, исходя из этого – странно, но у меня нет других вариантов. Настоящий из нас двоих – либо он, либо я. Я выбираю себя.

Нужно перестать сомневаться. Нужно следовать плану. Усмехаюсь, не открывая глаза. Я собираюсь лишить человека жизни – вот и весь план. Бинго. Впрочем, в условиях психиатрической лечебницы задача многократно усложняется. Закусываю губу. Следует убедить доктора Йохансена, что я поверила в поставленный диагноз и смирилась. В голове проносится воспоминание о помолвке с Яном – такое яркое, будто мы были на Мальдивах вчера, а не сон назад. Массирую виски. Даже здоровая женщина на моем месте охотно инсценировала бы сумасшествие, сопровождайся оно предложением руки и сердца от Яна Свенссена.

Точно. С этого и стоит начать. Нажимаю на кнопку вызова медсестры, и когда в палате появляется улыбающаяся Бьянка, торопливо прошу, боясь передумать:

– Я могу позвонить жениху?

Все вокруг упорно пытаются доказать мне, что я выхожу замуж за самого популярного певца Европы. Пожалуй, этим можно воспользоваться. Буду изображать счастливую невесту, если это поможет усыпить бдительность моих надзирателей.

– Разумеется! – Хлопает в ладоши Бьянка. – Два влюбленных сердца должны воссоединиться! Следуйте за мной.

Хмыкаю, когда она отворачивается. Еще немного, и меня стошнит от приторно-сладкой вечной любви, которой в этой извращенной реальности пропитаны наши с Яном отношения.

Снова пройдя по извилистым коридорам, мы выходим в большой зал, и на секунду я недоверчиво замираю. Идиллический мир Лиер Сикехус хоть сейчас можно изображать на рекламных брошюрах: две старушки в обитых цветочным бархатом креслах читают книги, парень лет семнадцати смотрит кулинарное шоу по кабельному, пожилой мужчина играет в шахматы с девушкой чуть старше меня. Не психиатрическая клиника, а санаторий.

В следующую секунду одна из старушек вскакивает и со скоростью, которой невозможно угадать в хрупком теле, подбегает к нам. Она трясет зажатым в руках романом и заговорщицки шепчет, глядя мне в глаза: «Это не Альбинос, Альбинос не виноват!» Хм, кажется, я поспешила с выводами.

Старушка не выглядит агрессивной, но на всякий случай я делаю шаг назад. Кто знает, чего от нее можно ожидать…

– Да, Эмили, вы совершенно правы, спасибо, что поделились с нами. Я помогу вам вернуться, чтобы вы смогли прочитать новую главу и узнать, что произошло дальше, – ласково говорит Бьянка и, взяв старушку под локоть, провожает обратно к креслу.

– Альбинос ничего не сделал, запомни! – бормочет, оглядываясь, старушка, но вскоре успокаивается и опять погружается в чтение.

– Что это за место? – Я осматриваю зал, невольно задерживаясь взглядом на своей случайной собеседнице.

– Комната отдыха, где пациенты смотрят телевизор, разговаривают, играют в настольные игры, – поясняет Бьянка, протягивая мне телефонную трубку, шнур от которой тянется к прикрепленному на стене допотопному аппарату. – Когда почувствуете себя лучше, тоже сможете приходить сюда. По мнению доктора Йохансена, общение с другими пациентами благотворно влияет на процесс выздоровления.

«Нет уж, спасибо, обойдусь», – думаю я про себя, но вслух ничего не говорю. Придется играть роль, которая мне досталась, пусть я и не просила о ней режиссера.

Прижимаю трубку к уху и набираю номер. Только услышав гудки, осознаю, что помню телефон Яна наизусть, и мне даже не понадобилось спрашивать его у Бьянки. Неужели та, другая я, настолько его любит, что цифры отпечатались на подкорке? Это кажется настолько диким, что я едва сдерживаю нервный смех.

– Алло?

Неожиданно отвечает Ян, и на мгновение я теряюсь. Как бы начала разговор неизвестная мне Ли? Откашливаюсь и выдаю на одном дыхании:

– Привет, любимый! Я очень соскучилась. Как ты?

Отвратительно. Мерзко. Фальшиво до тошноты. Не могу представить, в каком состоянии я должна находиться, чтобы приветствовать Яна Свенссена так приторно, словно мы репетируем сцену из дешевой мыльной оперы.

– Лелия! – обрадованно восклицает Ян на том конце провода, и меня передергивает, когда я слышу свое полное имя, произнесенное его голосом. – Здорово, что ты позвонила! У меня все хорошо, пишу новую песню. Как ты себя чувствуешь?

– Эм…

Заминка длится всего секунду, а дальше я уверенно говорю, отметив боковым зрением, что Бьянка слышит мои слова:

– Спасибо, намного лучше. Жду не дождусь, когда доктор Йохансен меня выпишет, и мы отпразднуем это вдвоем на каком-нибудь чудесном тропическом острове. Как в тот день, помнишь?

Спокойно, Ли, самое сложное позади. Осталось лишь поболтать минут пять ни о чем, и можно сворачивать комедию, которую я разыграла для единственного зрителя.

Как назло, время тянется медленно. Ян продолжает признаваться в любви и расспрашивать о разной ерунде, а я неестественно смеюсь в трубку, стараясь сохранить самообладание. Когда мы наконец прощаемся, я выдыхаю с явным облегчением. Вновь повернувшаяся ко мне Бьянка уточняет:

– Лелия, все в порядке?

– Конечно! – спешу заверить ее я. – От сердца отлегло, стоило поговорить с любимым.

– Вот и славно! – Очередная лучезарная улыбка озаряет лицо итальянки, и я жалею, что ее не подсвечивают софиты. Женщина, созданная для того, чтобы блистать на сцене. Поправив собранные все в тот же пучок волосы, Бьянка добавляет. – Раз вы стремитесь вернуться к нормальной жизни и общаться с близкими, я не имею права и дальше откладывать главный сюрприз!

– Какой? – взволнованно спрашиваю я.

Мне становится страшно, что из-за угла выйдет Зейн в образе отпросившегося на обед офисного менеджера, назовет меня сестрой и по-братски поцелует в макушку. Это было бы вполне в духе происходящего со мной абсурда, однако не уверена, что моя психика это выдержит. Я невозможно скучаю по Зейну, но, пожалуйста, пусть это будет не он!

– Ваша мама здесь, ждет в палате. Хотите с ней увидеться?

Боги услышали мои молитвы, но я не была готова к тому, что приступить ко второму пункту плана под названием «Показное смирение с печальной участью» придется так скоро. Прячу обреченность за натянутой улыбкой, думая о том, что чем быстрее пытка начнется, тем быстрее закончится.

– Что за прекрасная новость! Мне не терпится ее обнять!

Высказанное желание сбывается скорее, чем я рассчитывала. Дверь палаты открывается, и мама бросается мне на шею – красивая, как и всегда, с заплетенными в косу волосами, цветными браслетами на запястьях и эзотерическими талисманами на груди.

– Детка! Ты пришла в себя!

Похоже, и в этой реальности она гадает на Таро, медитирует и познает дзен. Чудненько. С такой мамой я хотя бы умею разговаривать. Было бы куда хуже, прими она обличье строгой школьной учительницы или старшей медсестры Лиер Сикехус. Стоит представить это, и по коже бегут мурашки. Не думала, что однажды скажу это, но я рада, что вакантное место помощницы доктора Йохансена занято Бьянкой.

– Привет, мам. – Я тепло приветствую ее.

Забавно, ведь мне даже не приходится притворяться – из всех, кто окружает меня в этом кошмаре, она похожа на свой прототип больше остальных, и это самое странное. Настоящая мама увлеклась магией и предсказаниями после исчезновения отца. Вернее, после того, как его похитил Асаф. Что же произошло с ней в этой псевдо-реальности, где Асафа не существует, а значит, он не мог влезть в жизнь нашей семьи и разрушить ее?

Стараясь не выбиваться из роли, целую маму в ответ, а затем сажусь на кресло и с любопытством смотрю на нее. Идеальное сходство с оригиналом. Продумана каждая мелочь, но одно отличие я все же нахожу: вместо россыпи изумрудов на обручальном кольце – лаконичный золотой ободок.

– Лелия, как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спрашивает она, и я морщусь, услышав этот вопрос второй раз за день.

– Великолепно! Думаю, предложенная доктором Йохансеном схема лечения пойдет мне на пользу. С каждым днем я все ближе к тому, чтобы справиться с иллюзиями, – двусмысленно отвечаю я, пытаясь выдержать доброжелательный тон и не сбиться на истеричный хохот.

Мама берет меня за руку и улыбается.

– Ты сможешь. Ты всегда могла, всегда была сильнее. Если бы не ты, я бы не пережила смерть твоего отца, поэтому теперь моя очередь помогать. Я раскладывала карты, и они ясно показали: мы победим болезнь, объединившись. Мы победим ее вместе.

Пропускаю мимо ушей опостылевшую чушь про выздоровление, и в шоке смотрю на маму.

– Смерть отца?

– Ах, детка, ты не помнишь? – Видно, что ей тяжело говорить об этом. – Меня предупреждали о частичной амнезии, но я не думала… Я не думала, что ты забыла о нем. О том, что его не стало.

Каждое слово бьет по барабанным перепонкам молотком. «Забыла». «Его». «Не стало». Когда эхо последней фразы затихает в сознании, я проваливаюсь в галлюцинацию – пугающе похожую на воспоминание.

***

Мама кричит, и чужие голоса говорят ей что-то. Несмотря на позднюю ночь, во всем доме включен свет. Тру заспанные глаза, а потом прижимаю к груди Пушистика. Мохнатые заячьи уши щекочут нос, и я чихаю. Издалека выглядываю в приоткрытую дверь: при свете фонаря тени растягиваются, превращаясь в чудовищных безликих великанов, и я отшатываюсь, но потом понимаю, что бояться нечего – улица пуста, не считая большого грузовика.

Я не понимаю, что происходит. Не понимаю, откуда на асфальте кровь, зачем приехали машины скорой помощи, и кто эти люди, которые удерживают вырывающуюся и воющую от горя маму.

– Это не он! Слышите, это не он! Дайте мне опознать тело, и я докажу вам, что это не он!

Я не знаю, о чем она говорит, но по телу прокатывается волна страха. Будто со стороны я слышу собственный голос, который зовет маму, чувствую текущие по щекам слезы. Почему-то в этот момент я отчетливо осознаю: жизнь не будет прежней. Жизнь изменилась до неузнаваемости. Мужчина в форме полицейского поворачивается к маме:

– Прошу вас, успокойтесь, вы пугаете ребенка.

Мама оглядывается и сникает, заметив меня. Она замолкает, и пространство заполняет напряженная тишина – еще более невыносимая, чем полные отчаяния крики.

– Лелия, дорогая, иди ко мне, – мама подзывает меня, а когда я подхожу, обнимает и гладит по волосам, содрогаясь от беззвучных рыданий. – Моя малышка, ты – все, что у меня осталось…

– Мама, тебе плохо? – Я поднимаю голову к ее бледному лицу, и она измученно улыбается в ответ.

– Не переживай, детка, все наладится… – шепчет мама, и мне вдруг становится нечем дышать.

Я ощущаю страх, потому что знаю – произошло что-то ужасное. Необратимое. Мама просто не говорит. Тревога усиливается, сердцебиение учащается, ноги дрожат.

– Лелия, что с тобой?! – восклицает мама. – Врачи! Кто-нибудь, помогите!

Пульс стучит в висках. Кислород заканчивается до того, как я успеваю вдохнуть. Цепляюсь за мамину юбку и падаю на пол. Пальцы разжимаются, Пушистик выскальзывает из рук. Окружающий мир проваливается в пустоту. Мне рассказывали о том, что такое смерть, когда у соседской девочки погиб, заразившись бешенством, щенок, но я не думала, что смерть – это так. Цветные пятна под вздрагивающими веками, непрекращающиеся судороги. Мама, я умираю?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Строчки из песни Queen Bohemian Rhapsody: Is this the real life? Is this just fantasy? Caught in a landslide, no escape from reality. Перевод Ирины Емец.

Вернуться

2

Фильм с Микки Рурком и Ким Бейсингер в главных ролях. Классика эротического кино.

Вернуться

3

Йозеф Менгеле – прозванный Ангелом Смерти немецкий врач, который проводил медицинские опыты на узниках Освенцима. В результате жестоких экспериментов погибли сотни тысяч человек.

Вернуться