Журнал «Иностранная литература» № 04/2012

Ежемесячный литературно-художественный журнал

До 1943 г. журнал выходил под названиями “Вестник иностранной литературы”, “Литература мировой революции”, “Интернациональная литература”. С 1955 года – “Иностранная литература”.

Журнал выходит при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации, Министерства связи и массовых коммуникаций Российской Федерации и фонда “Президентский центр Б. Н. Ельцина”

© “Иностранная литература”, 2012

Алан Беннетт

Голы и босы
Роман

Перевод с английского Т. Казавчинской

Reprinted by permission of United Agents Limited on behalf of:

Alan Bennett

©Alan Bennett, 1996, 1998

© Т. Казавчинская. Перевод, 2012

Рэнсомов обокрали. “Ограбили”, – сказала миссис Рэнсом. “Нет, обокрали”, – поправил мистер Рэнсом. Помещение грабят, если застают людей. Как поверенный он полагал, что у каждого слова есть точное значение и употреблять его следует в точном с ним соответствии. Впрочем, обокрали ли их, ограбили ли – значения не имело. Воры обычно не берут все подряд – одно уносят, другим пренебрегают. Да и не все можно унести: кресла, к примеру, уносят редко, кушетки и того реже. Но – не на сей раз. На сей раз унесли всё.

Рэнсомы в это время были в опере на “Cosi fan tutti”[1] (на “Cosí”, как выучился с недавних пор говорить мистер Рэнсом). Для их супружеского союза Моцарт значил немало. Детей у них не было, и, если бы не Моцарт, брак их, надо думать, давно бы распался. По возвращении с работы мистер Рэнсом всегда принимал ванну, после чего ужинал. И уж тогда совершал еще одно омовение – на этот раз музыкальное. Он погружался в Моцарта, нырял в него, позволяя маленькому вёнцу смыть со своего тела всю грязь и мерзость, которыми оно пропитывалось за целый день в конторе. В тот вечер, однако, он направился в купальню общественную – в Ковент-Гарден, и место у него было сразу за министром внутренних дел, который тоже принимал тут ванну, желая смыть нынешние заботы, среди которых – если оценивать их количественно – были и заботы Рэнсомов.

Обычно мистер Рэнсом предавался подобному омовению в одиночестве: Моцарт являлся к нему сепаратно – через наушники и махину сложной и тонко настроенной стереосистемы, к которой миссис Рэнсом не дозволялось даже прикасаться. В этой-то стереосистеме миссис Рэнсом и усмотрела причину ограбления, заподозрив, что за ней в первую очередь, должно быть, и охотились воры. Но кража стереосистемы – дело обычное, а вот кража сорванного с пола ковролина – нет.

– Может, они завернули в него стереосистему? – высказала предположение миссис Рэнсом.

Пожав плечами, мистер Рэнсом возразил, что для этого, надо думать, воспользовались ее шубой. В ответ она снова залилась слезами.

“Cosí” их тоже не слишком порадовала. Миссис Рэнсом запуталась в сюжете. Мистер Рэнсом, никогда в него и не вникавший, счел, что постановка не идет ни в какое сравнение ни с одной из имевшихся у него четырех записей. Исполнители всегда только отвлекали его. “Не знают, куда руки деть”, – буркнул он в антракте. Миссис Рэнсом подумала, что, пожалуй, не в одних руках тут дело, но промолчала. Мысли ее были поглощены духовкой, в которой она оставила доходить мясную запеканку с картошкой: эх, надо было поставить регулятор на тройку, а не на четверку. И верно, на тройку было бы лучше. Жаркое и в самом деле пересохло. Но об этом не стоило беспокоиться, потому что воры увезли с собой и духовку, и жаркое, а заодно и форму, в которой оно доходило.

Рэнсомы жили в буро-красном эдвардианском многоквартирном доме неподалеку от Риджентс-парка. До Сити было рукой подать; правда, миссис Рэнсом предпочла бы что-нибудь менее центральное: ей смутно виделось, как она стоит в собственном саду с плетеной корзинкой в руках. Впрочем, по части цветоводства таланта ей Бог не дал. Африканская фиалка, которую на Рождество презентовала уборщица, как раз в то утро окончательно испустила дух, и пришлось засунуть ее в шкаф – с глаз долой от миссис Клегг. Можно было и не прятать. Шкаф ведь тоже исчез.

Соседей у них, можно сказать, не было, даже словом редко с кем случалось перемолвиться. Изредка им попадались в лифте какие-то люди, и тогда обе стороны начинали напряженно улыбаться. Как-то раз Рэнсомы пригласили новых соседей по этажу заглянуть на шерри, но муж оказался, как он сам себя аттестовал, фанатом бигбэнда, а жена – регистраторшей у стоматолога с таймшером в Португалии; короче говоря, прием не удался, и больше подобных попыток они не предпринимали.

В последнее время жильцы в доме сменялись все чаще, а встречи в лифте становились все более непредсказуемыми. Люди – нередко арабы – то и дело вселялись и выселялись.

– По-моему, – сказала миссис Рэнсом, – у нас тут прямо как гостиница.

– Я бы просил тебя обходиться без выражения прямо как, – сказал мистер Рэнсом. – Слова-паразиты ничего не прибавляют к смыслу.

С него хватало того, что он называл этой расхлябанной манерой выражаться, на работе; он полагал, что просит малого: хотя бы дома слышать правильную речь. Посему миссис Рэнсом, которая и так нечасто роняла слово-другое, отныне старалась делать это еще реже.

Когда Рэнсомы переезжали в Нэсби-мэншнз[2], жильцы могли похвастать собственным швейцаром в форме под цвет зданию. Но швейцар умер в 1982 году в полдень, как раз когда ловил такси для миссис Брейбурн с третьего этажа, которая, дабы отправить его в больницу, уступила машину. Никто из его преемников подобного рвения не выказывал и не гордился формой так, как он, и в конце концов обязанности швейцара перешли к сторожу, которого никто никогда не видел – и не только у дверей, но и вообще где бы то ни было, кроме его логова: перегретого чулана рядом с котельной, где он целыми днями спал в кресле, за ненадобностью выставленном кем-то из жильцов.

Тот вечер сторож тоже проспал в кресле, но, против обыкновения, не в своем, а в театральном. Желая подцепить девицу покруче, он надумал посещать курсы для взрослых, где остановил свой выбор на английской литературе, чтобы, как заявил он преподавателю, в таких подходящих условиях заделаться страстным читателем. У преподавателя бродили в голове волнующие, но не вполне ясные мысли о взаимосвязи труда и искусства, и, узнав, что новенький – сторож, он вручил ему билеты на пьесу с таким же названием[3], посчитав, что озарение, которое непременно воспоследует, подействует оживляюще на всю группу. Вечер этот доставил сторожу не больше удовольствия, чем “Cosí” – Рэнсомам, а проблески самоузнавания он счел не стоящими упоминания: “По сравнению с настоящим охранным делом, это все мура”. Преподаватель же успокоил себя тем, что спектакль, возможно, еще принесет плоды и распахнет створки сторожевой души. Тут он не ошибся: спектакль себя оказал, и створки распахнулись – правда, не в душе сторожа, а в квартире Рэнсомов.

Со временем прибыли полицейские, хотя вызвать их было непросто: снять трубку и позвонить не представлялось возможным. Воры и об этом позаботились: телефонный аппарат, вернее, три телефонных аппарата были аккуратно отрезаны от проводки ровно в том месте, где она уходила под плинтус. Соседей дома не оказалось. (“Наверное, их черед в Португалии, – сказал мистер Рэнсом. – А может, концерт биг-бэнда”.) Пришлось ему брести на поиски телефона-автомата. “Непростая задача, – как сообщил он потом миссис Рэнсом: – В наше время телефонные будки используются как общественные туалеты”. В первые две мистер Рэнсом даже не стал соваться – писуары да и только, трубки давно выдраны с мясом. Конечно, мог бы выручить мобильник, но мистер Рэнсом не признавал этого новшества (“Следствие плохой организации труда”), как отвергал почти все новшества, кроме тех, что появлялись в области стереозаписи.

Он брел по пустынным улицам, удивляясь, как это люди выкручиваются из таких переплетов. Все пабы закрыты, светится только прачечная самообслуживания с платным телефоном в окне. Мистер Рэнсом счел это добрым знаком; не зная нужды в подобных учреждениях, он и понятия не имел, что стирка белья дошла до таких технологических высот; но как человек новый не знал и того, дозволяется ли сторонним лицам, не стирающим белье, пользоваться всем этим великолепием. К тому же телефон был сейчас занят единственной посетительницей заведения – пожилой особой в двух мужских пальто, явно не стиравшей свое белье ни сейчас, ни когда-либо ранее, поэтому мистер Рэнсом решился и вошел.

Она стояла, прижав трубку к своему немытому уху, не говорила, но и не слушала.

– Поторопитесь, пожалуйста, – сказал мистер Рэнсом. – Мое дело не терпит отлагательств.

– Вот и мое тоже, – ответила она. – Я звоню в Пэдстоу, только они не отвечают.

– А я – в полицию, – сообщил мистер Рэнсом.

– На вас напали, да? – заинтересовалась особа. – На прошлой неделе на меня тоже напали. Обычное дело в наше время. Причем малец-мальцом. Звонок-то проходит, но у них там коридор очень длинный. В это время они любят выпить чего-нибудь горяченького. Монахини, понимаете ли, – добавила она, чтобы было понятней.

– Монахини? – переспросил мистер Рэнсом. – Да они наверняка давно спят!

– Нет, всю ночь на ногах. Помогают людям. Кто к нам только не заявляется.

При этом она продолжала прижимать трубку к уху: слушала Корнуолл.

– А это ваше дело не может обождать? – спросил мистер Рэнсом, который видел внутренним взором, как его имущество уже отмахало половину шоссе М1. – Главное тут – не упустить время.

– Понимаю, – отозвалась пожилая особа. – Да и монахиням торопиться некуда. У них впереди вечность. Я собираюсь к ним в мае – отдохнуть.

– Но сейчас ведь только февраль! – вскричал мистер Рэнсом. – Мне…

– У них мало места, – объяснила пожилая особа. – Никаких тебе бесед, трехразовое питание, чего ж удивляться? Это дом отдыха для служителей церкви обоих полов. Кто бы подумал, что монашкам тоже нужен отпуск. Молитва не утомляет. Это вам не автобус водить. Все еще звонит. Наверное, допили и пошли на перерыв в часовню. Я, пожалуй, могу позвонить и позже, только… – она уставилась на монеты на ладони мистера Рэнсома, – я свои уже опустила.

Мистер Рэнсом дал ей фунт, она взяла лишние пятьдесят пенсов со словами:

– Для 999 монет не нужно.

Она положила на рычаг трубку, и ее деньги тут же вывалились обратно, но мистер Рэнсом так спешил позвонить, что не обратил на это внимания. Лишь позже, сидя на полу комнаты, прежде служившей ему спальней, он подумал вслух:

– Помнишь, были кнопка А и кнопка В? Их больше нет. А я и не заметил.

– Ничего больше нет, – отозвалась миссис Рэнсом, не уловившая направления его мыслей, – ни освежителя воздуха, ни мыльницы. Это не люди – польстились на туалетный ерш, подумать только!

– Пожарных, полицию, “скорую”? – спросил женский голос.

– Полицию, – ответил мистер Рэнсом. Последовала пауза.

– Мне лучше этот бананчик, – послышался мужской голос. – Слушаю? – Мистер Рэнсом принялся объяснять свое дело, но дежурный перебил:

– Угроза для жизни? – слышно было, как он жует.

– Нет, – сказал мистер Рэнсом, – но…

– Угроза насилия?

– Нет, – признался мистер Рэнсом, – но…

– У нас тут небольшой сбой, шеф. Не кладите трубку, перевожу вас в режим ожидания.

На мистера Рэнсома хлынули звуки штраусовского вальса.

– Они там, небось, чай пьют, – высказала догадку пожилая особа, все еще стоявшая рядом, – он чувствовал по тяжелому запаху.

– Извините за задержку, – прорезался голос пять минут спустя. – Будем писать на машинке. Компьютер завис. Чем могу быть полезен?

Мистер Рэнсом объяснил, что совершена кража, и указал адрес.

– Вы на телефоне?

– Разумеется, – отозвался мистер Рэнсом, – но…

– Записываю номер.

– Телефон украли…

– Обычное дело, – вздохнул голос. – Радиотелефон?

– Нет, – оживился мистер Рэнсом, – проводной. Один аппарат в общей комнате, второй – рядом с кроватью в…

– Без лишних подробностей, – остановил его голос. – Да и кража телефона – еще не конец света. Так какой все-таки номер?

Мистер Рэнсом вернулся домой после часа ночи. Миссис Рэнсом, которая начала было осваиваться с создавшимся положением, он застал там, где недавно была ее спальня, – она сидела, прислонившись к стене в том месте, где лежала бы в постели, будь у нее постель. Она от души поплакала в отсутствие мистера Рэнсома, но теперь утерла слезы, решив, что придется принять неизбежное.

– Я думала, ты умер, – сказала она.

– Почему вдруг?

– Беда не приходит одна.

– Пришлось воспользоваться одной из прачечных самообслуживания, если хочешь знать. Это было ужасно. Что у тебя во рту?

– Пастилка от кашля. Нашла у себя в сумке.

То была одна из пастилок, без которых, по настоянию мистера Рэнсома, она не бывала в опере с тех самых пор, как однажды прокхекала все представление “Фиделио”, от начала и до конца.

– У тебя есть еще?

– Нет, – сказала, не прекращая сосать пастилку, миссис Рэнсом. – Эта была последняя.

Мистер Рэнсом отправился в туалет, слишком поздно сообразив, что грабители были столь предусмотрительны, что унесли оттуда не только бумажный рулон, но и держатель.

– Тут нет бумаги! – завопил мистер Рэнсом.

Единственной наличествующей в доме бумагой была театральная программка “Cosí”, и, просовывая ее в дверь, миссис Рэнсом не без злорадства подумала, что мистеру Рэнсому предстоит подтереться портретом Моцарта.

Но негнущийся, жесткий глянец брошюрки (выпущенной при поддержке банка “Барклиз Пи-эл-си”[4]) был малопригоден для дела и не желал смываться: несмотря на троекратный слив бачка, сэр Георг Шолти[5] все так же яростно косил глазом на овал унитаза.

– Получилось? – спросила миссис Рэнсом.

– Нет, – ответил муж, располагаясь у стены рядом с ней. Но тут миссис Рэнсом, ощутив, что плинтус врезается ей в спину, изменила положение тела и легла под прямым углом к мужу, так что голова ее покоилась теперь у него на бедре, чего с означенными органами не случалось уже долгие годы. Успокаивая себя тем, что все дело в чрезвычайности ситуации, мистер Рэнсом, тем не менее, испытывал неудобство – физическое и моральное, чего, видимо, нельзя было сказать о его жене, которая тотчас уснула, предоставив мистеру Рэнсому угрюмо созерцать противоположную стену и ничем не занавешенное окно, с которого, как он с удивлением отметил, грабители сняли даже кольца для штор.

Было уже четыре часа утра, когда появилась полиция: крупный, средних лет мужчина в плаще, представившийся сержантом отдела уголовного розыска, и конфузливый молоденький констебль в мундире, не сказавший ни слова.

– Вы не слишком спешили, – не сдержался мистер Рэнсом.

– Да, – стал оправдываться сержант, – мы бы раньше приехали, но… как говорится, э-э… наклад очка вышла. Ошиблись квартирой. Мой паренек дал маху. Увидел фамилию Хэнсон и…

– Не Хэнсон, а Рэнсом, – перебил мистер Рэнсом.

– Ну да. Мы выяснили… потом. – Только что переехали? – поинтересовался сержант, оглядывая пустое место действия.

– Нет, – отрезал мистер Рэнсом. – Тридцать лет тут прожили.

– И обставились?

– Конечно, – подтвердил мистер Рэнсом. – Нормальный дом, как полагается.

– Диван, кресла, часы… – стала перечислять миссис Рэнсом. – Все было.

– И телевизор? – робко подсказал констебль.

– И телевизор, – подтвердила миссис Рэнсом.

– Мы редко его включали, – уточнил мистер Рэнсом.

– А видак?

– Я не признаю видеомагнитофонов, – отчеканил мистер Рэнсом. – Мне и так забот хватает.

– Музыкальный центр?

– Да, – хором отозвались мистер и миссис Рэнсом.

– У жены было меховое манто, – заявил мистер Рэнсом. – В моей страховой компании есть список ценностей.

– Да вы просто шутите, – подивился сержант. – Я тут немного похожу-посмотрю, если вы не против, а констебль Патридж запишет все подробненько. Соседи напротив видели взломщика?

– В Португалии.

– А сторож?

– Наверное, тоже в Португалии, – съязвил мистер Рэнсом, – судя по тому, как часто мы его встречаем.

– Я не расслышал, у вас на конце м или н: как у Артура[6] или как у семейки “Симпсон”[7]? – переспросил констебль.

– Патридж у нас из образованных; новичок, а с дипломом, – пояснил сержант, осматривая двери. – Замок, я вижу, не сломан. Малый просто влез по наружной лестнице. А не мог бы я разжиться у вас такой штуковиной, как чашка чаю?

– Нет, – отрезал мистер Рэнсом. – Потому что у нас больше нет такой штуковины, как чайник. А заодно и такой, как чайный пакетик.

– Я так понимаю, вам потребуется помощь, – выдавил из себя констебль.

– Какого рода?

– Ну, к вам будут приходить, успокаивать, держать за руку, – сказал сержант, приглядываясь к окну. – Патридж считает, что это помогает.

– Все мы люди, – пробормотал Патридж.

– Я – поверенный, – заявил мистер Рэнсом.

– Ну, может, ваша половина захочет попробовать. Мы в отделе стараемся не огорчать Патриджа.

Миссис Рэнсом ободряюще улыбнулась.

– Запишу, что вы согласны, – обрадовался констебль.

– Вижу, они ничего не оставили? – догадался сержант, шмыгнув носом и потянувшись, чтобы провести рукой по рейке для картин.

– Да уж! – раздраженно отозвался мистер Рэнсом. – Абсолютно ничего, как вы могли заметить.

– Да не ваше, а свое — пояснил сержант. – Он снова задумчиво шмыгнул носом: – Визитку, так сказать.

– Визитку? – не понял мистер Рэнсом.

– Продукты дефекации, – пояснил сержант. – Воровство – дело нервное, часто требуется в сортир.

– Так это одно и то же, сержант, – подхватил констебль.

– Что одно и то же, Патридж?

– Когда они собираются “на дело”, они говорят “айда в сортир”. А во Франции иначе, – разохотился констебль, – “стоять на атасе”

– Вас что, в “Лезерхэде” этому учат? – умилился сержант. – Патридж полицейский колледж кончил.

– Это как университет, только без шарфов[8], – засмущался Патридж.

– В общем, – приказал ему сержант, – иди проверь. На счет дефекации я имею в виду. По этой части они бывают очень изобретательны. Я как-то работал на краже в Пангборне, так это красовалось там на светильнике XVIII века прямо посреди стены. Занимайся они каким другим делом, так хоть давай им приз герцога Эдинбургского[9].

– Вы, должно быть, не заметили, – сухо сказал мистер Рэнсом, – у нас нет светильников.

– А другой, дело было в Гилдфорде, облегчился в ароматическую вазу с сухими лепестками.

– Может, это юмор такой, – предположил констебль.

– Юмор, говоришь? А я было подумал, что у безмозглого накурившегося сопляка случилось недержаниие. Кстати, раз уж мы заговорили о телесных потребностях, загляну-ка я в одно местечко перед уходом.

Мистер Рэнсом слишком поздно сообразил, что сержанта следовало остановить, и срочно ретировался в кухню.

Сержант вернулся, покачивая головой:

– Ну и ну! Нашим друзьям, хватило совести, по крайней мере, воспользоваться туалетом, но оставили его в гнусном виде. Вот уж не думал, что мне когда-нибудь придется облегчаться на леди Кири Те Ка́нава. Ее “Вестсайдская история” – жемчужина моей коллекции.

– Вообще-то, это мой муж, – выдавила из себя миссис Рэнсом.

– Ну да! – опешил сержант.

– О чем идет речь? – спросил возвратившийся мистер Рэнсом.

– Неважно, – полепетала его жена.

– Думаете, вы их поймаете? – спросил мистер Рэнсом, провожая до дверей полицейских.

Сержант засмеялся:

– Чудеса случаются даже в правоохранительной деятельности. Никто не держал на вас зла?

– Я поверенный, – сказал мистер Рэнсом. – Все возможно.

– А может, кто-то неудачно пошутил?

– Пошутил? – закипел мистер Рэнсом.

– Я только делаю предположения, – успокоил его сержант. – Но если это настоящий взломщик, скажу так: он вернется – они всегда возвращаются.

Констебль глубокомысленно кивнул: даже в “Лезерхэде” согласились бы с этим.

– Вернется? – переспросил мистер Рэнсом, обводя взглядом голые стены. – Вернется? За каким чертом?

Мистер Рэнсом очень редко употреблял крепкие выражения, и пребывавшая в соседней комнате миссис Рэнсом притворилась, что не слышала вырвавшегося у него. Дверь за полицейскими захлопнулась.

– Пустое дело, – сказал мистер Рэнсом. – Совершенно пустое. Как тут удержаться и не вспомнить черта?

– Что ж, – сказала миссис Рэнсом несколько часов спустя, – придется стать тут лагерем. В конце концов, – прибавила она не без удовольствия, – это может оказаться занятно.

– Занятно? Занятно? – спросил небритый, немытый, разодравший себе зад, позавтракавший водой из-под крана мистер Рэнсом. Однако никакие уговоры миссис Рэнсом (инстинктивно ощущавшей, что в сложившихся обстоятельствах ее задача – подчеркивать мужнину несгибаемость и жертвенность) не могли удержать его от героического похода на работу.

Тем не менее, когда он ушел и окружающая пустота навалилась на миссис Рэнсом всей своей тяжестью, она ощутила, расхаживая по гулким комнатам и не понимая, с чего начать, что немного жалеет о его отсутствии. Пожалуй, надо составить список – на миг она забыла, что писать ей нечем и не на чем. Значит, нужно пойти купить блокнот и карандаш в газетном киоске. По соседству с киоском обнаружилось кафе, которого она прежде никогда не замечала. Там кормили горячими завтраками, и, хотя среди таксистов и курьеров-велосипедистов ей было в вечернем туалете не по себе, никто не обращал на нее особого внимания, а официантка даже назвала деткой и сунула “Миррор”, чтобы она почитала, пока дожидается своего бекона с яйцом, консервированных бобов и тоста. “Миррор” миссис Рэнсом обычно не читала, как никогда не завтракала беконом с яйцом, консервированными бобами и тостом; но газетные пересуды о похождениях августейших особ так ее заинтересовали, что она не перестала читать и за едой, для чего прислонила газету к бутылочке с соусом и совершенно забыла, что в кафе она вообще-то зашла потому, что ей нужно было составить список.

Без списка покупки ее оказались довольно хаотичными. Сначала она пошла в “Бутс” и накупила туалетной бумаги, одноразовых тарелок и чашек, но забыла про мыло. Вспомнила, вернулась, но на этот раз забыла чай в пакетиках; возвратившись за чаем, забыла бумажные полотенца, и так до тех пор, пока не почувствовала, что совершенно вымотана: почти доплетясь до дому, она каждый раз с полдороги возвращалась назад. Во время третьей из этих все более раздражающих ходок – на этот раз она забыла купить пластмассовые вилки и ложки – миссис Рэнсом набралась духу и зашла в “Мистер Энвер”. Она проходила мимо десятки раз – да и могло ли быть иначе? Ведь он находился на полпути между ее домом и главной улицей, Сент-Джонс-Вуд[10]; помнила она, конечно, и как его открывали – на месте магазина тканей и детского трикотажа, куда она часто и охотно захаживала прежде. Его держала некая мисс Дорси, у которой она время от времени покупала приглянувшуюся салфетку для подноса, рулончик пластыря “Силко”, а чаще всего – то, что тогда называлось гигиеническими поясами и продавалось в упаковках из простой оберточной бумаги. Когда в конце 60-х магазин закрылся, миссис Рэнсом ощутила тревогу и растерянность, но как-то раз, робко переступив порог “Тимоти Уайте”, испытала истинное потрясение, обнаружив, какой громадный рывок за последнее время совершило производство товаров интимного назначения – что никак не отражалось на допотопном ассортименте магазинчика мисс Дорси, среди редеющей клиентуры которой миссис Рэнсом была чуть ли не единственной покупательницей данного товара. Она и сама знала, что старомодна, но дело не обходилось и без толики снобизма: ей казалось, что есть какой-то шик в том, чтобы получить требуемое без слов, из рук терпеливо, страдальчески улыбающейся мисс Дорси (ее улыбка означала: “Наше общее женское проклятие”), чем просто снимать его с одной из разномастных полок в “Тимоти Уайте”. Впрочем, “Тимоти Уайте” вскоре повторил судьбу мисс Дорси: его с потрохами съел “Бутс”. Однако “Бутс”, это она понимала, все же был на голову выше соседней аптеки “Сьюпердраг”, где уж точно не было ничего шикарного.

После закрытия магазинчика мисс Дорси (которую однажды днем нашли лежащей ничком на прилавке: с ней случился удар) там ненадолго воцарилась пустота; но как-то раз по дороге к Хай-стрит миссис Рэнсом увидела, что заведение перешло к какому-то азиату, продавцу фруктов и овощей, и перед окном на тротуаре, где никогда ничего не стояло, кроме детских колясок и тележек редких покупательниц, теперь были выставлены ящики неведомых плодов земли: батата, папайи, манго и прочего, а вокруг громоздились мешки, мешки, у которых, подумала миссис Рэнсом, охотно будут задирать ножку собаки.

Поэтому отчасти из верности мисс Дорси, а отчасти потому что место это, по правде говоря, было не в ее вкусе, миссис Рэнсом до нынешнего дня никогда сюда не заглядывала, но, чтобы не тащиться в сотый раз на Хай-стрит, решилась зайти и спросить, нет ли обувного крема (признаться – и она призналась бы в этом первая – сейчас у Рэнсомов имелись куда более неотложные нужды, но мистер Рэнсом был особенно щепетилен по части обуви). Хотя миновало больше двадцати лет, магазинчик явственно сохранил былой облик, помнившийся ей со времен мисс Дорси: конечно, появился рефрижератор и охлаждающий стеллаж, но в остальном мистер Энвер использовал прежнее оборудование, приспособив его к новым целям. Ящики, где прежде хранились благородные предметы досуга: образцы и узоры вязания, вязальные крючки, шторы и драпировочные ткани, – теперь служили вместилищем для лепешек наана и питы; пряности и специи вытеснили детские чепчики и башмачки, а полки и вместительные выдвижные ящики, где прежде прятали чулки, женское трикотажное белье, грации и бюстгальтеры, теперь были до верху засыпаны рисом и нутом.

Миссис Рэнсом не верилось, что в магазине есть средства для обуви (кто тут носит нормальную обувь?), но она так устала, что решила зайти спросить. Правда, ей (вернее, мистеру Рэнсому) требовался буро-красный крем цвета свернувшейся крови, что, смутно подумалось ей, может быть, нарушает религиозные запреты, но кругленький, жизнерадостный мистер Энвер протянул ей – будьте любезны – несколько коробочек на выбор, а когда она стала платить, то приметила щеточку для ногтей, необходимую в ванной, да и помидоры выглядели соблазнительно, и еще стоило купить лимон; тем временем обнаружилось, что в магазине продается кухонная утварь, и она раскошелилась на дуршлаг. Обычно неразговорчивая миссис Рэнсом поймала себя на том, что, расхаживая по магазину, выкладывает этому толстенькому и доброжелательному бакалейщику свои секреты: объясняет, почему делает такие странные, не сочетающиеся между собой покупки. А он в ответ улыбается и сочувственно кивает, в то же время подсовывая ей другие товары, которые ей непременно понадобятся взамен исчезнувших и которые он с удовольствием предоставит ей. “Они вас лишили и дома, и крова, эти мерзавцы. Вы не знаете, куда и откуда идете. Вам нужна жидкость для мытья посуды и одно из этих средств, чтобы туалет стал местом покомфортней”.

Дело кончилось тем, что она сделала с дюжину покупок – столько ей было не унести, но и это оказалось легко преодолимо, потому что мистер Энвер привел своего сынка из квартиры над магазином (“Надеюсь, я не от Корана оторвала его”, – подумалось ей), и он сопроводил миссис Рэнсом до дома – шел рядом в своей крохотной беленькой шапочке с картонной коробкой в руках.

– Наверное, бракованный, – заявил потом мистер Рэнсом. – На этом они и делают прибыль.

Миссис Рэнсом не вполне понимала, какой такой брак бывает в обувном креме, но ничего не сказала.

– Глядишь, – обронила она позже, – будет доставка.

– Ты хочешь сказать, – посуровел мистер Рэнсом (то был давнишний камень преткновения), – что, как ты надеешься, магазин будет доставлять заказы на дом. “Глядишь, будет доставка” означает, что заказы – дело рискованное: захотят – доставят, не захотят – не доставят (что, впрочем, тоже было верно).

– Как бы то ни было, – парировала миссис Рэнсом, – он открыт до десяти вечера.

– Он может себе это позволить, – сказал мистер Рэнсом. – Наверное, никому не платит. Я предпочитаю “Маркс и Спенсер”.

Вообще-то говоря, она тоже. Но однажды она заглянула к Энверу, потому что ей захотелось к обеду манго, в другой раз купила себе папайю; конечно, не бог весть какое геройство, но все-таки отступление от правил – робкие шаги в сторону неведомого, о чем она, слишком хорошо знавшая своего мужа, благоразумно не распространялась.

Друзей у Рэнсомов было мало, гостей они звали редко – мистер Рэнсом твердил, что людей ему хватает на работе. Но в тех редких случаях, когда миссис Рэнсом, встретив кого-нибудь из знакомых, отваживалась признаться, что они пережили настоящий ужас, к ее великому удивлению, неизменно выяснялось, что все знают, что такое кража, по собственному опыту. И хотя ни одна такая история, как понимала миссис Рэнсом, не была столь необъяснимой и чудовищной, как их, с которой, по чести говоря, все эти совершенно заурядные кражи не шли ни в какое сравнение, никто из знакомых решительно не замечал разницы и лишь пережидал, пока она доскажет свое, считая, что это неизбежная прелюдия к их собственному рассказу. Она поинтересовалась у мистера Рэнсома, обращал ли он на это внимание.

– Да, – коротко бросил он в ответ, – считается, что в кражах нет ничего особенного.

Разумеется, так оно и есть, однако, в этом он уверен, – не в столь невероятных, всеобъемлющих и грандиозных, как эта.

– Украли всё, – посетовал он Гейл, своей многолетней секретарше, – всё до нитки.

С Гейл, высокой, унылой особой, у которой не было, по его выражению, “всех этих глупостей” – иначе говоря, женственности, чего мистер Рэнсом терпеть не мог, – он обычно находил общий язык. Будь Гейл попроще, она бы посочувствовала мистеру Рэнсому, и дело с концом, но, подобно всем остальным, она пустилась вспоминать историю собственного ограбления, приговаривая: “Удивительно, что это случилось только сейчас”; почти всех ее знакомых уже давно обокрали хотя бы раз, а ее свояка, мозольного оператора из Илфорда, так того обчистили дважды, причем один раз грабители вломились в дом, когда все сидели перед телевизором.

– Почти неизбежное следствие подобного происшествия – эмоциональный шок. Проявляется он по-разному. Часто после грабежа выпадают волосы – да-да, а вот у моей сестры началась жуткая экзема. И заметьте, – не унималась Гейл, – одни мужчины.

– Что одни мужчины? – не понял мистер Рэнсом.

– Воры – одни мужчины.

– А женщины пробавляются магазинными кражами, – попытался отбиться мистер Рэнсом.

– Да, но не до такой же степени! Они же не крадут все подчистую.

Не уверенный в своей победе, поскольку представлял более слабую сторону в споре, а потому взвинченный и раздосадованный, мистер Рэнсом решил попытать счастья у мистера Пардоу из соседней фирмы, но – с тем же результатом.

– Полностью обчистили? Скажите спасибо, что вас дома не было. Моего стоматолога и его жену семь часов держали связанными; они не нарадуются, что дело не дошло до изнасилования. Маски-шоу, уоки-токи. Это теперь бизнес такой. Я б их всех кастрировал.

Вечером мистер Рэнсом достал словарь из своего дипломата – и то, и другое было только что из магазина. Словарь составлял любимое чтение мистера Рэнсома.

– Что ты ищешь?

– Проверяю, что такое держать. “Держать камень за пазухой”. Но ведь это то же самое, что “держать зуб на кого-то”. Причем тут держать?

За последующую неделю с небольшим миссис Рэнсом собрала самое необходимое: купила две раскладушки и постельные принадлежности; карточный столик и два стула – все складное. Еще она купила пару кресел-подушек – она попросила у продавца бин-бэгов, хотя официальное название было какое-то другое[11]: судя по всему, они пользовались успехом и у необворованных, но желавших разнообразия ради посидеть иногда на полу. Появился также и сидиплеер (стараниями мистера Рэнсома), и запись “Волшебной флейты”.

Миссис Рэнсом всегда любила делать покупки и вынужденным оснащением дома занималась не без удовольствия – правда, было не до выбора: вещи требовались срочно, все они были предметами первой необходимости. До сих пор любые электроприборы мистер Рэнсом либо приобретал лично, либо санкционировал покупку – без его персонального одобрения нельзя было купить даже такие, никак не связанные с его персоной, вещи, как пылесос (с которым его персона обращаться не умела) или посудомоечная машина, которую он загружал несколько раз в жизни. Однако в особых обстоятельствах, сложившихся после ограбления, миссис Рэнсом было дозволено покупать все, что она сочтет нужным, будь то электроприборы или что другое; и она обзавелась не только электрочайником, но и микроволновкой – новинкой, против которой мистер Рэнсом издавна категорически возражал: не видел в ней смысла.

Что многие из всех этих предметов (бин-бэги, например), скорее всего, проследуют на свалку, как только супругам выплатят страховку и они приобретут нечто более основательное, ничуть не уменьшало неутолимого приобретательского пыла миссис Рэнсом. К тому же до этой эры было еще довольно далеко, ведь страховой полис украли вместе со всеми остальными документами, поэтому, хотя в компенсации ущерба можно было не сомневаться, денег, скорее всего, придется подождать. А пока они жили, так сказать, налегке, что вовсе не тяготило миссис Рэнсом.

– Нищенское существование, – сказал мистер Рэнсом.

– Да, как на чемоданах, – посочувствовал Краучер, страховой агент супругов.

– У нас нет ни одного чемодана, – напомнил мистер Рэнсом.

– А вам не приходило в голову, – спросил Краучер, – что это могла быть чья-то шутка?

– Я часто это слышу. Шутки, видимо, сильно изменились со времен моей молодости. Я полагал, что шутки должны смешить.

– А какое у вас было стереооборудование?

– О, по последнему слову техники, – вздохнул мистер Рэнсом. – Все самое новое и самое современное. У меня где-то остались чеки… Ах, нет, конечно. Запамятовал.

Хотя он и в самом деле забыл о пропаже чеков, то обстоятельство, что они исчезли вместе со стереосистемой, в придачу к которой были выданы, оказалось, пожалуй, к лучшему, ибо мистер Рэнсом несколько приукрашивал картину. Его аппаратура вовсе не была “самой современной”, да и существует ли подобная? Техника звукозаписи не стоит на месте – она совершенствуется непрерывно. Не проходит и недели, чтобы не появилось какое-нибудь изобретение. Как страстный читатель журналов по музыкальной аппаратуре мистер Рэнсом постоянно встречал рекламу технических новинок, которые был бы счастлив ввести в свой слушательский обиход. И кража, при всей ее опустошительности, дарила ему такую возможность. Лишь начав осознавать скрытые преимущества потери, этот самый окостенелый человек на свете стал – правда, не без внутреннего сопротивления – слегка оттаивать.

Миссис Рэнсом тоже видела радужную сторону событий – впрочем, как и всегда. Когда они с мистером Рэнсомом поженились, они обзавелись всем, что полагается иметь в налаженном хозяйстве: столовым и чайным сервизами с подобранными к ним льняными скатертями и салфетками; десертными блюдами, стеклянными вазочками и розетками, тортовницами на ножках, водившимися у них в изобилии. Салфетками – для туалетного столика, подносами – для кофейного, столовыми дорожками – для обеденного; махровыми полотенцами для гостей и в пандан – салфетками для умывальника; комплектом ковриков для унитаза и для ванной из того же комплекта. У них были особые ножи для выпечки, особые – для рыбы и для много чего еще; изящные серебряные лопаточки, инкрустированные слоновой костью, назначения которых миссис Рэнсом так и не смогла постичь. Кроме того, в доме имелся массивный многоярусный ящик для столовых приборов с плотно уложенными там ножами, вилками и ложками на двенадцать персон. Но Рэнсомы не давали обедов на двенадцать персон. Они вообще не давали обедов. Они почти никогда не пользовались полотенцами для гостей, потому что у них не бывало гостей. Они проволокли весь этот скарб через тридать два года брака с непонятной для миссис Рэнсом целью и одним махом избавились от него. Сейчас, ополаскивая две чашки в кухонной раковине, миссис Рэнсом вдруг, сама не зная почему, запела.

– Наверное, лучше будет, – сказал Краучер, – исходить из предположения, что вещи пропали и назад не вернутся. Может быть, кто-то мечтал обзавестись респектабельным домом и выбрал самый короткий путь к цели?

Он задержался в дверях:

– Я пришлю вам чек при первой возможности. И вы приступите к восстановлению нормальной жизни. Кажется, ваша милая супруга хорошо переносит случившееся?

– Просто все держит в себе, – ответил мистер Рэнсом.

– Никаких особенных драгоценностей или чего-нибудь в этом роде?

– Нет. Она никогда не гналась ни за чем подобным. К счастью, ее жемчуг был на ней в тот вечер.

– Как и сегодня, – заметил мистер Краучер. – Поразительно, вы не находите?

– На ней? – Мистер Рэнсом не обратил на это внимания. Когда они ужинали за карточным столом, он спросил: – Я раньше видел у тебя эти бусы?

– Нет, они новые. Тебе нравятся? Я купила их в бакалейной лавке.

– В бакалейной лавке?

– Индийской. За 75 пенсов. Не могу же я все время носить жемчужное ожерелье.

– Они словно из рождественской хлопушки.

– А по-моему, мне к лицу. Я купила две нитки. Вторую – зеленую.

– Что это я ем такое? Брюкву? – забеспокоился мистер Рэнсом.

– Батат. Вкусно?

– Где ты его взяла?

– В “Марксе и Спенсере”.

– Превосходный.

Через недели две-три после кражи (которая стала теперь точкой отсчета для всего) миссис Рэнсом сидела в бин-беге, вытянув ноги и разглядывая свои теперь уже довольно поношенные лодочки, и раздумывала, что делать. Это как смерть, размышляла она, суетишься, суетишься, а в результате – пустота.

Тем не менее ей пришло в голову (то было продолжение мыслей у кухонной раковины), что потеря всех земных благ может дать и обретения, которые она не дерзнула бы назвать духовными, но отнесла бы по части “выработки характера”. Когда у человека выбивают почву из-под ног – вернее, оставляют ему только почву под ногами в буквальном смысле слова, в голове у него заводятся, ощущала она, благодетельные мысли о том, как он жил раньше. Ее, наверное, могла бы вызволить война, удар судьбы, не оставляющий выбора. Произошедшее не было столь ужасным бедствием, но она знала, что теперь все зависит от нее, от того, сумеет ли она извлечь нужный урок. Ходить в музеи, в картинные галереи, изучать историю Лондона (теперь существовали курсы для всего на свете) она за милую душу могла и раньше, до того, как у них с мужем украли абсолютно всё – правда, именно это “абсолютно всё” ее и стреножило. Теперь она могла занять положение “на старте”. Словом, валяясь в бин-беге на голых досках того, что еще недавно служило ей гостиной, миссис Рэнсом осознала, что вовсе не чувствует себя несчастной, и сказала себе, что началась какая-то более реальная полоса и что скромная, менее изнеженная жизнь (не без комфорта, конечно) – это именно то, что им нужно.

Тут мысли ее прервал звонок.

– Меня зовут Бриско, – сказал голос в домофоне. – Городская служба…

– Мы за консерваторов.

– Да нет, – сказал голос, – из полиции. По поводу вашего шока. Грабежа.

Поняв, что прибыла социально-психологическая помощь и что ее прислала полиция, миссис Рэнсом ожидала увидеть фигуру более, что ли, респектабельную. Но в мисс Бриско не было ничего респектабельного – кроме имени, пожалуй, но от него она отделалась буквально с самого порога.

– Нет, нет, зовите меня Драсти. Меня все так зовут.

– Это крестное имя? – поинтересовалась миссис Рэнсом, впуская ее внутрь. – Или прозвище такое?

– Да нет. По-настоящему меня зовут Гризельда, но неохота людей смущать.

Неизвестно почему, но особа эта и впрямь была не Гризельда; правда, была ли она Драсти, миссис Рэнсом не взялась бы сказать, поскольку то была первая Драсти в ее жизни.

Гостья, большетелая девица, предпочевшая – и, видимо, мудро – рабочий халат платью, поверх него надела кофту, очень длинную и просторную, которая и сама по себе могла сойти за платье; из одного оттопыривающегося кармана выглядывали ежедневник и блокнот, другой был оттянут мобильным телефоном. Учитывая, что должность у нее была официальная, Драсти, как решила миссис Рэнсом, выглядела довольно-таки непрезентабельно.

– Так вы и есть миссис Рэнсом? Розмари Рэнсом?

– Да.

– А как к вам другие обращаются? Так и говорят Розмари?

– Да, пожалуй (“В той мере, в какой они вообще ко мне обращаются”, – пронеслось в голове у миссис Рэнсом).

– Подумайте, а может, все же Роуз или Рози?

– О нет.

– Что, и муженек говорит Розмари?

– Нн-да, – подтвердила миссис Рэнсом. – В общем, да. – И пошла ставить чайник, предоставив Драсти возможность приступить к записи данных и ответу на“Пункт 1-й. Стало ли для вас ограбление серьезным ударом?”

Когда Драсти начинала работать в социально-психологическом консультировании, жертвы преступлений именовались “делами”. Время это давно прошло, теперь они назывались клиентами, даже психокорректируемыми. Начать с того, что термины эти не предполагали ни тени сочувствия, и она их отвергала. Да и вообще, она больше не задумывалась над тем, как они называются. Это было так же неважно, как и то, какая именно беда с ними стряслась. Они представляли собой отдельную группу особей. Будь то квартирная кража, уличный грабеж или ДТП – результат был один и тот же: в ее руки попадали личности неадекватные. Но шанс стать – того и гляди – неадекватной личностью есть у каждого. Драсти ощущала, что теперь, когда она приобрела опыт, она – профессионал.

Чай они пили в гостиной, для чего каждая нырнула в свой бин-бег – миссис Рэнсом уже мастерски владела маневром погружения, а вот у Драсти скорее получился кувырок. Промокая чай с халата, она спросила: “Новые? Вчера у одной клиентки – у нее брат в коме – я видела примерно такие же. Ну вот, Розмари, я хочу, чтобы мы попробовали все обговорить.

Миссис Рэнсом сомневалась в том, что обговорить и поговорить было совсем одно и то же. Первое звучало жестче, суше, повелительнее, чем второе, и потому замена Драсти одной приставки на другую не сулила ничего благотворного. “Зато более конструктивно”, – возразила бы Драсти, решись миссис Рэнсом затронуть эту тему. Но этого не случилось.

Миссис Рэнсом приступила к изложению обстоятельств кражи, описанию масштаба потерь, но на Драсти все это произвело не слишком сильное впечатление, поскольку нынешний скудный быт Рэнсомов: бин-беги, складной карточный столик и тому подобное – казался ей не столько лишениями, сколько определенной эстетикой. Тут, конечно, было гораздо чище, чем у нее дома, но для своей квартиры она выбрала такой же минималистский стиль.

– Ваша обстановка похожа на прежнюю? – поинтересовалась Драсти.

– О, у нас было много всего. Полная чаша. Нормальный дом.

– Я знаю, вы очень страдаете, – посочувствовала Драсти.

– Вы хотите сказать, что я должна бы страдать? – не поняла миссис Рэнсом.

– Ну, страдаете из-за случившегося…

Поразмыслив немного, миссис Рэнсом заключила, что ее стоицизм – вопрос формулировки:

– Вы хотите сказать, что мне причинили страдание? Ну, не знаю, и да, и нет. Наверное, я уже привыкла.

– Привыкать слишком быстро не рекомендуется. Дайте себе время погоревать. Надеюсь, вы хоть иногда плачете?

– Вначале было дело. Но только вначале. И быстро прошло.

– А Морис?

– Кто именно?

– Мистер Рэнсом?

– А-а… нет. Вряд ли. И потом, – миссис Рэнсом понизила голос, словно собираясь поделиться важной тайной, – он же мужчина, понимаете.

– Нет, Розмари. Он личность. Можно только пожалеть, что он сейчас не позволяет себе расслабиться. Специалисты практически единодушно утверждают: если вы не даете своему горю выплеснуться наружу, впоследствии вы, скорее всего, заболеете раком.

– Боже мой! – вырвалось у миссис Рэнсом.

– Да-да, – подтвердила Драсти. – Мужчины переносят горе хуже, чем женщины. Может, ему полегчает, если я с ним поговорю?

– С мистером Рэнсомом? Нет, нет, – замотала головой миссис Рэнсом. – Он очень… застенчив.

– И все же, – гнула свое Драсти. – Думаю, я могу помочь вам… Вернее, мы можем помочь друг другу. – И она потянулась, чтобы похлопать миссис Рэнсом по руке, но оказалось, что не может дотянуться до нее, и вместо руки похлопала бин-бег.

– Говорят, люди чувствуют себя ущемленными, – сказала миссис Рэнсом.

– Да. Требуется время, Розмари. Требуется время.

– Мне оно не нужно. Я просто заинтригована.

“У клиента стадия отрицания”, – записала Драсти, а потом добавила вопросительный знак. Миссис Рэнсом пошла выносить чашки.

Пока миссис Рэнсом не было, Драсти пришло в голову, что приобретенный ее клиенткой опыт можно изобразить в виде кривой научения и что, хотя, конечно, значения кривой могут быть и положительными, и отрицательными, на потерю имущества можно посмотреть как на своеобразное освобождение – “синдром полевых лилий” – так назвала это Драсти. “Не-собирайте-себе-сокровищ-на-земле”[12]. Хотя эта мысль уже посещала миссис Рэнсом, она отнюдь не сразу приняла ее, потому что Драсти назвала их добро вещичками, а вещичками, по мнению миссис Рэнсом, если что и можно было назвать, то разве что содержимое ее сумочки: губную помаду, компакт-пудру и другие пустяки, ни одного из которых она, между прочим, не лишилась. Но потом, поразмыслив, согласилась, что сбить в один ком ковры, шторы, мебель, ковролин и тройники с удлинителями и в самом деле было сподручнее. Но это, конечно, было не то слово, которое она рискнула бы испытывать на собственном муже.

Правду сказать (хотя она не призналась в этом миссис Рэнсом), совет этот Драсти дался нелегко. Чем больше людей с “синдромом полевых лилий” она встречала, тем меньше верила в его целительность. Ей было попались два-три клиента, клявшихся и божившихся, что шок от кражи открыл им глаза на жизнь, что отныне они не будут обременять себя ничем материальным, а будут путешествовать по жизни налегке и тому подобное. Но полгода спустя, во время контрольного визита, обнаруживалось, что дома их захламлены еще больше, чем раньше. Очень многие, пришла к выводу Драсти, способны отказаться от вещей; но вот чего они и впрямь сделать не в силах – это не покупать их.

Признавшись Драсти, что не особенно жалеет о своих пожитках, миссис Рэнсом сказала правду. О чем она действительно жалела – но не сумела бы это облечь в слова, – были не вещи сами по себе, а тайные связи между ними. Так, на столике в передней лежала зеленая шапочка с помпоном, которую миссис Рэнсом никогда не надевала, но всегда держала как напоминание о том, что нужно включить подогреватель в ванной. Теперь у нее не было зеленой шапочки с помпоном, как не было и столика, на котором она лежала (а уж то, что сохранился подогреватель, вообще следовало считать событием промыслительным). Но без шапочки она уже дважды забывала выключить подогреватель на ночь, и мистер Рэнсом как-то раз ошпарил себе руку.

Ему тоже пришлось отказаться от некоторых ритуалов. Так, он лишился маленьких кривых ножничек, которыми обычно подстригал торчащие из ушей волоски. И это еще далеко не все. Отнюдь не тщеславный, он все же носил небольшие усики, у которых было пренеприятное свойство рыжеть— склонность, которую мистер Рэнсом держал в узде, время от времени нанося на них немножко краски для волос. Краска эта хранилась в старом-престаром пузырьке: некогда попробовав подкрасить корни волос, миссис Рэнсом эту идею тотчас забраковала, но пузырек так и остался стоять в глубине шкафчика в ванной. Запиравший дверь ванной на ключ всякий раз, когда собирался подправить пострадавший участок, мистер Рэнсом никогда не признавался в совершаемом, а миссис Рэнсом, в свою очередь, никогда не подавала вида, что знает об этом. Но теперь шкафчик в ванной исчез, а с ним исчез и пузырек, поэтому со временем усы мистера Рэнсома стали заниматься тем самым рыжим пламенем, которое он так ненавидел. Можно было бы попросить жену купить новый пузырек, но это значило бы признаться в многолетних косметических ухищрениях. Другим выходом из положения было бы купить пузырек самому. Но где? Его парикмахер был поляком, чьего английского хватало лишь на то, чтобы спросить: “Снимем с боков и сзади?” Делу мог бы помочь догадливый аптекарь, но известные мистеру Рэнсому аптекари отнюдь не отличались догадливостью, а штат их состоял из молоденьких скучающих потаскушек, вряд ли готовых войти в положение немолодого поверенного и его наливающихся краской усов.

С огорчением наблюдая экспансию ненавистного цвета в зеркальце пудреницы – пудреницу миссис Рэнсом теперь держала в ванной в качестве единственного зеркала в доме, – мистер Рэнсом проклял бандитов, навлекших на него такое унижение, а лежавшая на раскладушке миссис Рэнсом размышляла о том, что из постигших их утрат отнюдь не самой безболезненной были маленькие супружеские обманы.

Страховая компания, как узнала миссис Рэнсом, не соглашалась платить за прокат музыкального центра (который, по мнению страховщиков, не был предметом первой необходимости), но телевизор взять на прокат за их счет было можно. Поэтому однажды утром миссис Рэнсом пошла и выбрала самую скромную модель, какая только была в магазине, и заказала установку днем того же дня. Прежде она никогда не смотрела дневные программы: мешало сознание, что есть дела и поважнее. Но телевизионный мастер, уходя, оставил телевизор включенным: передавали ток-шоу, в котором расплывшаяся американская пара отвечала на вопрос чернокожей дамы в брючном костюме: как они налаживают сексуальные отношения?

Супруг, плюхнувшийся в кресло и державший ноги враскоряку, описывал, “чего именно – как он выразился – ждет от своего брака”, настолько детально, насколько позволяла ему брючная дама, тогда как жена, сложившая руки и сжавшая колени и выглядевшая бы чопорной, если бы не тучность, говорила, что “не дает никаких советов, но муж не признает дезодорантов на рабочем месте”.

– Возьмите на заметку язык тела, – посоветовала брючная, на что публика (озадачив миссис Рэнсом, которая знать не знала, что такое “язык тела”) ответила хохотом и насмешками.

Чего только люди не делают ради денег, подумала миссис Рэнсом и выключила телевизор.

Следующим полуднем, придя в себя после дремы в бин-беге, она снова включила телевизор и обнаружила на экране точно такую же программу, с точно такой же бесстыдной парой, с точно такой же ржущей и глумливой публикой и с прохаживающейся между гостями ведущей с микрофоном в руках – на этот раз ведущая была белой, но столь же невозмутимой, как вчерашняя, и столь же безразличной к разнузданности гостей – даже, как показалось миссис Рэнсом, поощрявшей их в этой разнузданности.

Все эти телеведущие – миссис Рэнсом стала смотреть передачи регулярно – были крупные, наглые особы и, на взгляд миссис Рэнсом, беспредельно самоуверенные (они полагают, подумалось ей, что именно это и называется авантажность; она бы даже посмотрела это слово в словаре у мистера Рэнсома, но не была уверена в его написании). По именам их можно было принять за мужчин: Робин, Бобби, Трой и еще Тиффани, Пейдж, Кирби – какие ж это имена, удивлялась миссис Рэнсом.

Начать с того, что телеведущие и их публика объяснялись на языке, миссис Рэнсом малопонятном: “родительство однополых пар”, “интимное взаимодействие”, “приемы синхронизации возбуждения”, “позиция сзади”. То был язык откровенных признаний и безграничного панибратства. “Догадываюсь, к чему ты клонишь, – говорили они, хлопая друг друга по плечу. – Знаю, где собака зарыта”.

В передаче фигурировала Фелисия, которой требовалось долгое и нежное соитие, и ее муж Дуайт, которому хотелось всего и сразу, но у которого отсутствовали необходимые навыки. По общему мнению, супругам необходимо было откровенно поговорить друг с другом, и здесь, перед этой глумливой, охочей до жареного публикой, они и решили это сделать; наконец, уже перед титрами, последовал поцелуй в диафрагму: чуть ли не повалившись друг на друга, они буквально склеились ртами под одобрительный гогот присутствовавших, в то время как ведущая глядела на них с грустной, мудрой улыбкой. Она сказала: “Спасибо всем”, а пара все целовалась и целовалась.

К чему миссис Рэнсом никак не могла привыкнуть, так это к тому, как хладнокровно – без тени смущения – держались участники шоу и как никому из них никогда не бывало попросту стыдно. Даже если темой передачи была застенчивость, никто из приглашенных не бывал застенчив в том смысле слова, в каком понимала его миссис Рэнсом; никто не конфузился, не было недостатка и в беспардонных ораторах, готовых сорваться с места и похвастать парализующей их робостью и нелепыми последствиями, к которым приводили одолевающие их стеснительность и скромность. Сколь бы личной, даже интимной, ни бывала затронутая тема, никто из этих бодрых крикунов не испытывал ни малейшей неловкости. Напротив, они, казалось, соревнуются в том, кто сознается в более вульгарном и непристойном поведении; одно вопиющее признание затмевало другое, а публика отвечала на очередную исповедь все более дикими воплями и гиканьем, выкрикивая советы кающимся и подзуживая их, чтобы они выложили что-нибудь еще – покруче.

Изредка, правда, случалось, что кто-либо из аудитории не веселился, а возмущался и после какой-либо особо гнусной исповеди на миг бывал якобы искренне потрясен, но происходило это лишь потому, что ведущая, глядя из-за спины говорящего, строила осуждающую гримасу, чем наносила присутствующим оскорбление и вызывала их ответное возмущение. Ведущая была их сообщницей, думалось миссис Рэнсом, она была ничуть не лучше остальных, она даже готова была выйти из роли, лишь бы напомнить участникам об их самых невероятных и непристойных выходках, в которых они признавались ей раньше, с глазу на глаз – в кажущемся уединении гримерки. Когда она принималась ворошить их прошлое, они изображали старательно продуманную пантомиму: опускали головы от стыда, прятали раскрасневшиеся лица в ладони, тряслись от неодолимого вроде бы смеха – чтобы показать, что они и не помышляли выкладывать на публике подобные тайны, а уж тем более перед телекамерой.

И все равно – миссис Рэнсом это чувствовала – они были лучше ее. Потому что никто из этих шумных, хихикающих (зачастую тучных) существ не терзался и тенью сомнения по поводу идеи, которая лежала в основе этих передач: все люди одинаковы. Поэтому тут не было места ни стеснению, ни сдержанности, и притворяться значило быть кичливым или лицемерным. Миссис Рэнсом сознавала, что первое, несомненно, относится к ней, а второе – пожалуй, к ее мужу.

Содержимое их квартиры было застраховано на 50 ооо фунтов. Поначалу стоимость имущества была существенно меньше, но мистер Рэнсом как поверенный, а кроме того, как человек предусмотрительный позаботился о том, чтобы страховая премия росла вместе со стоимостью жизни. Этот скромный прирост стоимости предметов домашнего обихода, мебели, посуды, осветительного, кухонного оборудования и сантехники за все эти годы, соответственно, потихоньку увеличивался; стереосистема, кухонные приборы фирмы “Мэджимакс” (кухонный комбайн, кофейная машина и прочее), столовое серебро, набор посеребренных салатниц фирмы “Элкингтон и Кº”, салфетки для подносов и подставки под горячие блюда – вся та экипировка, к которой Рэнсомы были полностью готовы, но которой так и не сумели воспользоваться, все это преспокойно дорожало вместе с ростом цен. Добротные, неприметные, элегантные вещи, купленные в расчете на то, что будут использоваться по назначению, а не служить украшением, целехонькие – без щербинок и царапин, за долгие годы не пострадавшие от боя и пыли, ухоженные и тщательно начищенные, без малейших следов износа – все это тихо существовало себе изо дня в день вплоть до того вечера, пока не случилось страшное, и все это мирное сообщество предметов словно исчезло с лица земли, и то, что миссис Рэнсом скромно называла “наши вещи”, испарилось навсегда.

Как бы то ни было, страховая компания закончила работу, и в положенное время прибыл чек на полную стоимость застрахованного имущества плюс непредвиденная прибавка, выплачиваемая при отсутствии предъявляемых ранее имущественных претензий и предназначенная компенсировать потрясение жизненных основ и моральный ущерб.

– Этот излишек – за перенесенную травму, – сказала миссис Рэнсом, глядя на чек.

– Я предпочитаю называть это перенесенными неудобствами, – поправил ее мистер Рэнсом. – Нас, конечно, обокрали, но не под автобус же мы попали. В любом случае, лишние деньги придутся очень кстати.

Он уже продумывал план действий: он купит более мощный стереоцентр и сиди-плеер, который будет оснащен системой высококачественного цифрового звуковоспроизведения и сверхочистки тона, и все это пустит через пару мощных колонок из красного дерева ручной работы. Вот это будет Моцарт, какого он еще не слышал.

Миссис Рэнсом уютно расположилась в недорогом плетеном кресле-качалке, которое нашла пару недель назад в мебельном магазине на Эджвер-роуд. Это было заведение, куда до кражи ей бы и в голову не пришло зайти – с кричащими мебельными обивками, картинами, на которых кривлялись клоуны, с керамическими леопардами в натуральную величину по обе стороны от входной двери. Товары массового спроса, подумала бы она прежде, – какая-то часть ее существа и сейчас так думала, но магазин порекомендовал мистер Энвер, и кресло-качалка, которое она там купила, и в самом деле оказалось на редкость удобным и, в отличие от того, которое было у нее до кражи, в нем не болела спина. Теперь, когда появилась страховка, она собиралась завести второе такое же для мистера Рэнсома, но тем временем ей попался коврик со слоном, подходящий к ее креслу, и в свете латунной настольной лампы (из того же магазина) он мягко пламенел. Набросив на плечи то, что, по словам мистера Энвера, было афганским молитвенным ковриком и сидя посреди своей пустой гостиной, она ощущала, будто в центре, на полу, возник уютный заморский островок.

В данный момент островок мистера Рэнсома был далеко не столь уютен: он сидел на складном стуле за карточным столиком, на который миссис Рэнсом положила единственное пришедшее с дневной почтой письмо. Мистер Рэнсом взял его в руки. Почуяв запах карри, он спросил:

– Что у нас на ужин?

– Карри.

Мистер Рэнсом повертел конверт в руках – похоже на счет.

– Из чего карри?

– Из барашка, – отозвалась миссис Рэнсом, – с абрикосами. Я все думаю, белый – это слишком смело?

– Белый? – переспросил мистер Рэнсом и поднес письмо к свету.

– Ну, – сказала она неуверенно, – все выкрасить в белое сплошняком.

Мистер Рэнсом не отвечал: он читал письмо.

– Ты только не волнуйся, – сказал мистер Рэнсом жене, когда машина свернула по направлению к Эйлсбери[13]. – Наверное, у кого-то опять разыгралось чувство юмора. Очередная шутка.

По правде говоря, настроение у них было не ахти, пейзаж за окном тоже был не ахти; с тех пор как выехали, они не обменялись ни единым словом; на коленях у мистера Рэнсома лежало письмо с вычерченным карандашом маршрутом.

– По кругу первый съезд налево, – подумал мистер Рэнсом.

– По кругу первый съезд налево, – сказала миссис Рэнсом.

Утром он позвонил в управление складских помещений и разговаривал с какой-то девицей. Фирма называлась: “Грузо-перевозки-хранение: Быстро-надежно” – в этих дефисах ему почудилось что-то зловещее; предчувствие не обмануло его.

– Алло, “Грузоперевозки-хранение: Быстро-надежно”, Кристина Тоузби у телефона. Чем могу быть полезна?

Мистер Рэнсом попросил к телефону мистер Ролстона, чья подпись стояла в письме.

– В настоящее время мистер Ролстон находится в Кардиффе. Чем могу быть полезна?

– Когда он вернется?

– Не раньше следующей недели. Контрольная поездка по нашим складам. Чем могу быть полезна?

Вопреки настойчивым предложениям помощи, у Кристины было отлично натренированное равнодушие особы, чье внимание неизменно поглощено окрашиванием ногтей, и, когда мистер Рэнсом объяснил, что накануне получил таинственный счет на 344,36 фунтов за хранение домашнего имущества – собственности мистера и миссис Рэнсом, единственное, чего он удостоился в ответ, было: “Ну и что?” Он принялся излагать обстоятельства дела, но услышав, что имущество, о котором идет речь, может оказаться краденым, Кристина встрепенулась.

– Вынуждена перебить вас. Считаю это маловероятным, честно говоря. Я имею в виду, что “Быстро-надежно” существует с 1977 года.

Тогда мистер Рэнсом зашел с другой стороны:

– Вы случайно не знаете, нет ли среди этого имущества, которое у вас на хранении, старой стереосистемы?

– Боюсь, не смогу вам с этим помочь. Но если вы отдавали что-то на хранение в “Быстро-надежно”, вам оформили накладную образца С47, и у вас должна быть копия. Такая желтенькая бумажка.

Мистер Рэнсом начал растолковывать, почему желтенькой бумажки у него нет, но Кристина перебила его:

– Ничего этого я не знаю и знать не обязана. Я тут в Нью-порт-Пагнелл, верно? Это наш офис. А складские помещения – в Эйлсбери. В наше время хранилища могут находиться где угодно. На то и компьютеры. Но если кто может вам помочь в Эйлсбери, так это Мартин, и мне случайно стало известно, что сегодня он почти весь день на рабочем месте.

– Что ж, значит, мне нужно ехать в Эйлсбери, – сказал мистер Рэнсом, – просто чтобы удостовериться, что там ничего нет.

Кристина к этой идее отнеслась сдержанно.

– Остановить вас я не могу, только учтите, для посетителей там никаких удобств не предусмотрено. Это вам не собачий приют, – прибавила она таинственно.

Мистер Рэнсом сказал жене, что компания “Быстро-надежно” находится в бизнес-парке, и миссис Рэнсом, мало знакомая с обсуждаемым предметом, вообразила себе приятную сельскую местность, где парк – это настоящий парк, разбитый вокруг довольно импозантного здания, умело переоборудованного в соответствии с современными запросами; территория разделена между мастерскими, а конторы предусмотрительно скрыты в кронах деревьев. В самом сердце этого предпринимательского рая ей виделся загородный дом, вдоль террас расхаживают высокие женщины с папками в руках, а в раззолоченных залах под расписными потолками машинистки стучат по клавишам своих машинок – картина эта (попытайся она проследить ее истоки) брала свое начало в фильмах о войне, где во французских за́мках, захваченных высшим немецким командованием, кипела новая жизнь, которую вот-вот должно было прервать открытие Второго фронта.

Она не поделилась своими романтическими грезами с мистером Рэнсомом, что было к лучшему, ибо как секретарь ряда компаний он знал истинное положение дел и не оставил бы от ее мечтаний камня на камне.

Только когда она увидела, что машина едет по унылой, без единого дерева кольцевой дороге, вдоль которой тянутся какие-то фабрички и мелькают полосы жесткой травы, пробивающейся сквозь бетон, миссис Рэнсом распростилась со своими видениями.

– Тут мало что напоминает о загородной жизни, – не выдержала она.

– Да и с чего бы? – удивился мистер Рэнсом и свернул к металлическим воротам в далеко не палладианском стиле.

– Это здесь, – сказала миссис Рэнсом, глядя на конверт.

Ворота являлись составной частью семифутового забора с косым навесом из колючей проволоки, отчего место это больше смахивало на тюрьму, чем на парк. К пустому бункеру была прикреплена сине-желтая металлическая пластина с планом расположения складов на территории. Мистер Рэнсом вышел из машины, чтобы отыскать строение 14.

– Вы находитесь здесь, – указывала стрела, к кончику которой кто-то пририсовал грубо намалеванные ягодицы.

Строение 14 было на несколько сот ярдов вдвинуто вглубь периметра: при соблюдении масштаба и если отсчитывать от ягодиц, оно стояло примерно на уровне пупка.

Мистер Рэнсом вернулся в машину и медленно повел ее в сгущающихся сумерках, пока не оказался перед низким широким зданием, похожим на ангар с двойными раздвижными дверями, выкрашенными в красное, и без какого-либо опознавательного знака, если не считать предупреждения о злых собаках. Рядом не было ни машин, ни какого-нибудь другого намека на человеческое присутствие.

Мистер Рэнсом надавил на раздвижные двери, не надеясь, что они поддадутся. Они и не поддались.

– Заперто, – констатировала миссис Рэнсом.

– Не скажи, – пробормотал себе под нос мистер Рэнсом и рванул вперед вдоль стены ангара, сопровождаемый не поспевающей за ним миссис Рэнсом, которая неуверенно ковыляла среди щебня, обломков кирпича и лоскутов колючей травы. Мистер Рэнсом ощутил под башмаком что-то скользкое.

– Осторожно, тут собачьи какашки, – предупредила миссис Рэнсом. – Они тут повсюду. – Шедшие вниз ступеньки вели к входу в подвал. Мистер Рэнсом подергал и эти двери. Тоже заперты. Наверное, котельная.

– Похоже на котельную, – заметила миссис Рэнсом.

Он вытирал подошву о ступеньку.

– Можно подумать, что их тут держат, чтобы мы следовали их примеру, – подумала вслух миссис Рэнсом.

– Кого? – спросил мистер Рэнсом, шаркая подошвой о редкую щетину травы.

– Сторожевых собак.

Супруги уже обошли ангар, когда впереди забрезжил свет из тусклого, забранного ребристым стеклом оконца. Верхняя его часть была приоткрыта на дюйм-другой – это явно был туалет, и миссис Рэнсом удалось разглядеть сквозь неровную поверхность стекла рулон туалетной бумаги на подоконнике. Это конечно было совпадение, но рулон был ярко-голубого цвета – цвета незабудок, который так любила покупать для своего туалета миссис Рэнсом и за которым ей порой приходилось побегать. Она прижалась лицом к стеклу, чтобы получше разглядеть рулон, но тут ей попалось на глаза кое-что еще.

– Глянь, дорогой, – обратилась она к мистеру Рэнсому, но он не реагировал. Он весь обратился в слух.

– Помолчи, – сказал он. Он узнал Моцарта.

Через щель туалетного оконца выплывал звучный, глубокий, великолепный, единственный в своем роде голос дамы Кири Те Канава.

“Per pietá, ben mió, perdona all’error d’un amante”[14], – пела она.

Голос несся в сыром сумеречном воздухе, взмывая над блоком 14 “Быстро-надежно”, над блоком 16 “Клеи и адгезивы Крода”, над блоком 20 “Стройматериалы и строительные герметики Ленсила” (блоки 17–19 сдаются в аренду).

“O Dio, – взывала дама Кири, – O Dio”[15].

Пению внимала и огибающая ангар дорожка, и низкорослые торчащие там-сям деревца, и грязный мелкий ручеек, петляющий в бетонном водосбросе и стекающий к ухабистому нижнему пустырю, где стояла убогая лошадка, уставившаяся на две бочки и столб.

Ощутив прилив сил благодаря голосу исполнительницы, не побоявшейся в свое время приехать с другого конца Земли, мистер Рэнсом вскарабкался по водосточной трубе и больно уперся коленками о карниз. Уцепившись одной рукой за трубу, другой он стал толкать окно внутрь и, выиграв дюйма два, засунул голову в щель как можно глубже, едва не съехав при этом с карниза.

– Поосторожнее, – забеспокоилась миссис Рэнсом.

Тут мистер Рэнсом громко закричал:

– Ау! Ау?

Моцарт смолк. Где-то в стороне проехал автобус.

В наступившей тишине мистер Рэнсом завопил вновь, на этой раз чуть ли не радостно:

– Ау!

И сразу началось светопреставление. Залились лаем собаки, взвыла сирена, а ослепленные мистер и миссис Рэнсом оказались в световой ловушке: полдюжины софитов взяли на прицел их скорчившиеся тела. Оцепенев, мистер Рэнсом мертвой хваткой впился в окошко уборной, а миссис Рэнсом застыла на месте, прильнув как можно теснее к стене и шаря одной рукой по карнизу в надежде нащупать колено мистера Рэнсома (не выходя по возможности за пределы скромности), чье присутствие хотела ощутить.

И вдруг вся суматоха стихла так же внезапно, как поднялась: огни потухли, сирена отключилась, лай сменился редким ворчанием. Трясясь на карнизе, мистер Рэнсом услышал звук раздвигающихся дверей и неторопливые шаги в переднем дворике.

– Прошу прощения, ребята, – произнес мужской голос. – Грабители. Такое дело, приходится принимать меры, чтоб обнаружить и запугать их.

Миссис Рэнсом вглядывалась во тьму, но все еще ослепленная софитами, ничего не могла разглядеть. Мистер Рэнсом съехал по водосточной трубе и стал рядом с ней; она взяла его за руку.

– Сюда, чуваки и чувихи. В эту сторону.

Мистер и миссис Рэнсом перешагнули через клочок травы и ступили на бетон, где на фоне открытых дверей стоял молодой человек.

Ошеломленные, они проследовали за ним в ангар: на свету супруги являли собой жалкое зрелище. Миссис Рэнсом хромала: у нее сломался каблук, на чулках поехали стрелки; у мистера Рэнсома зияла дыра на колене, к туфлям прилипло собачье дерьмо, а на лбу, в том месте, где он прижимался лицом к оконной раме, протянулась длинная грязная полоса.

Молодой человек улыбнулся и протянул руку:

– Морис. Розмари. Привет! Я Мартин.

У него было приятное открытое лицо, и, несмотря на небольшую бородку – а, по убеждению мистера Рэнсома, обладатели их все как один смахивали на отравителей, – для кладовщика он в любом случае был одет невероятно элегантно. Правда, его головной убор был из тех, какие прежде носили только американские игроки в гольф, но теперь такие носили все; в заднюю выемку был продет схваченный резинкой хвостик, и, как у всех молодых в последнее время, подол рубашки сзади был выпростан наружу. Особый же шик, на взгляд миссис Рэнсом, ему придавал элегантный темно-вишневый кардиган, очень напоминавший вязаный жакет, который она купила мистеру Рэнсому на прошлогодней распродаже у “Симпсонов” на Пиккадилли. На шее у Мартина висел свободно повязанный желтый шелковый шарф с лошадиными головами. Миссис Рэнсом когда-то выбрала точно такой же мистеру Рэнсому, но муж надел его всего раз, так как счел, что выглядит в нем простецки. В этом же молодом человеке не было ничего простецкого, вид у него был стильный, и ей подумалось, что, если когда-нибудь они получат свои вещи назад, она откопает в шкафу тот шарф и заставит мужа сделать еще одну попытку.

– Следуйте à moi[16], – сказал молодой человек и вывел их в холодный коридор с голым полом.

– Мне так приятно видеть вас наконец, – сказал он, оглянувшись, – хотя, учитывая обстоятельства, я чувствую, что мы уже давно знакомы.

– Какие такие обстоятельства? – спросил мистер Рэнсом.

– Еще немножко терпения, – успокоил его Мартин.

Мистер и миссис Рэнсом ожидали в темноте, пока молодой человек возился с замком.

– Я сейчас немного проясню обстановку, – пошутил он, и комнату залило светом.

– Входите, – сказал он и засмеялся.

Усталые, грязные, полуослепшие от яркого света, мистер и миссис Рэнсом сделали шаг вперед и… очутились в собственной квартире.

Все было точно так, как в тот вечер, когда они пошли в оперу. Ковер, софа, стулья с высокими спинками; точь-в-точь их кофейный столик, фанерованный ореховым шпоном, с резными бочтами и витыми ножками, со свежим номером “Граммофона” на столешнице. Не было забыто и вышивание миссис Рэнсом – оно лежало на краю дивана, куда она положила его без четверти шесть, перед тем как пошла переодеваться в тот поистине незабываемый вечер. Здесь на кофейном столике стоял стакан, из которого мистер Рэнсом выпил капельку чего-то, что должно было придать ему сил во время первого действия “Cosí” и край которого (миссис Рэнсом провела по нему пальцем) все еще оставался липким.

Стоявшие на каминной полке старинные дорожные часы, которые подарили мистеру Рэнсому на двадцатипятилетие службы у “Селви, Рэнсома, Стила и К°”, пробили шесть, но миссис Рэнсом не поняла, были ли это тогдашние шесть или сегодняшние. Лампы горели как в тот вечер.

– Я знаю, нельзя попусту жечь электричество, – имел обыкновение говорить мистер Рэнсом, – но свет может отпугнуть случайного вора.

На столике в коридоре лежала вечерняя газета: мистер Рэнсом оставил ее для миссис Рэнсом – обычно она читала газету за кофе утром следующего дня.

Если не считать картонной тарелки с остатками недоеденного холодного карри, которую Мартин аккуратно задвинул ногой под диван, пробормотав “Прошу прощения”, всё, каждая мелочь, были на своем месте; казалось, Рэнсомы вернулись к себе, в свою квартиру в Нэсби-мэншнз, на Сент-Джонз-Вуд, а не попали в ангар, в промзону на окраине черт знает чего.

От дурного предчувствия, с которым миссис Рэнсом выезжала днем, не осталось и следа; она ощущала одну только радость; счастливая, она бродила по комнате, улыбалась и издавала “ахи!” и “охи!”, беря в руки то одну, то другую милую сердцу вещицу, порою протягивая ее мужу, чтобы и он мог ею полюбоваться. Мистер Рэнсом, со своей стороны, также был растроган, особенно когда увидел свой старый сиди-плеер, старый верный сиди-плеер, как он был склонен думать о нем сейчас, далеко не чудо света – что верно, то верно, – а почтенный старичок, но все равно преданный и старомодный; да, приятно было видеть его снова, и мистер Рэнсом даже дал послушать миссис Рэнсом обрывочек “Cosí”.

Наблюдая за этим “воссоединением семьи” с улыбкой чуть ли не горделивой, Мартин спросил:

– Всё в порядке? Я старался сохранить всё как было.

– О да, – отозвалась миссис Рэнсом, – идеально.

– Поразительно, – вырвалось у ее мужа.

Миссис Рэнсом кое-что припомнила:

– Я оставила жаркое в духовке.

– Да, – сказал Мартин. – Я съел его с удовольствием.

– Оно не пересохло?

– Самую малость, – заверил ее Мартин, провожая Рэнсомов в спальню. – Наверное, надо было поставить на тройку.

Миссис Рэнсом, кивая в знак согласия, заметила на туалетном столике обрывок бумажного полотенца (ей вспомнилось, что у них тогда кончились “Клинекс”), которым она промокала помаду – снимала излишек с губ – три месяца тому назад.

– Кухня, – объявил Мартин, как будто они могли не найти туда дорогу: кухня была точно там, где ей и следовало быть, только керамическая форма для жаркого, теперь пустая и вымытая, стояла на сушилке.

– Не знал точно, куда ее поставить, – сказал Мартин извиняющимся тоном.

– Всё в порядке, – заверила его миссис Рэнсом. – Я держу ее здесь, – она открыла шкафчик рядом с раковиной и отправила туда форму.

– Я так и думал, но не хотелось рисковать. – Мартин засмеялся, и миссис Рэнсом засмеялась в ответ.

Мистер Рэнсом нахмурился. Молодой человек держался довольно вежливо, хотя и не без фамильярности, однако все это веселье начинало отдавать бесстыдством. В конце концов, речь шла о преступлении, и отнюдь не мелком; здесь находилась похищенная собственность – как она тут оказалась?

– Чаю? – спросил Мартин.

– Спасибо, нет, – ответил мистер Рэнсом.

– С удовольствием, – ответила его жена.

– Нам нужно поговорить, – произнес Мартин.

Миссис Рэнсом никогда не доводилось слышать эту фразу в реальной жизни, этот молодой человек предстал перед ней в новом свете: она догадывалась, что у него на уме. Догадывался и мистер Рэнсом.

– Давайте, – сказал мистер Рэнсом решительно, усаживаясь за кухонный стол и намереваясь сделать первый ход: бросить в лицо этому безмерно самоуверенному молодому человеку вопрос, что все это значит.

– Возможно, – сказал Мартин, ставя перед миссис Рэнсом чашку чаю, – вы сами захотите мне сказать, что все это значит. При всем уважении, как говорится.

“Это уж слишком”, – подумал мистер Рэнсом.

– Возможно, – взорвался он, – при всем уважении, это вы мне скажете, с какой стати вы надели мой вязаный жакет.

– Ты его почти не носил, – сказала миссис Рэнсом. – Чудесный чай.

– Не в этом дело, Розмари. (Мистер Рэнсом очень редко называл ее по имени – только когда хотел, так сказать, зарезать без ножа.) А также мой шелковый шарф.

– Ты его вообще не надевал. Говорил, что у тебя в нем простецкий вид.

– А мне он потому и нравится, – подхватил Мартин радостно. – Пошловат. Однако все хорошее когда-нибудь кончается, как известно. – И он неторопливо (и без тени раскаяния, как отметил про себя мистер Рэнсом) снял с себя кардиган, развязал шарф и положил то и другое на стол.

Надпись на футболке Мартина, которая раньше лишь мелькала сквозь прикрывавшую ее одежду, теперь, освободившись от камуфляжа, бесстрашно предстала во всей своей красе: “Приспичило? Надевай ‘Джиффи’[17]!” А в скобках: “иллюстрация сзади”. Мистер Рэнсом тотчас передвинулся на край стула, чтобы загородить от жены оскорбляющее взор зрелище, миссис же Рэнсом немного откинулась на своем стуле назад.

– На самом деле, – сказал Мартин, – мы воспользовались лишь одной-двумя вещами. Началось с вашего коричневого пальто, которое сначала я примерил просто смеха ради.

– Смеха ради? – переспросил мистер Рэнсом: комическая сторона этого предмета его гардероба до сих пор была ему неведома.

– Да. Но теперь я полюбил его. Оно потрясающее.

– Оно вам велико, – пробурчал мистер Рэнсом.

– Знаю. Потому и потрясающее. Клио считает, что у вас по-настоящему хороший вкус.

– Клио? – спросила миссис Рэнсом.

– Моя подруга.

Но, заметив, что у мистера Рэнсома от злости глаза лезут на лоб, Мартин пожал плечами:

– В конце концов, вы сами дали нам зеленую улицу.

Он отправился в гостиную, вернулся с папкой и положил ее на кухонный стол.

– Может, вы объясните мне, – сказал мистер Рэнсом с пугающим спокойствием, – по какой причине наши вещи находятся здесь?

И Мартин объяснил. Только объяснение это мало что дало, и, когда он закончил, дело почти не продвинулось вперед.

Однажды, примерно месяца три тому назад (“15 февраля”, – подсказала миссис Рэнсом), он пришел на работу и, открыв двери, обнаружил всю их мебель в том виде, в каком она стояла в Нэсби-мэншнз и в каком стоит сейчас здесь: ковры на полу, лампы включены, тепло, запах готовящейся еды из кухни.

– Я хочу сказать, – сказал Мартин мечтательно, – настоящий дом.

– Но вы, безусловно, должны были понимать, что это, мягко говоря, нечто аномальное?

– В высшей степени аномальное, – подтвердил Мартин. – Обычно вещи кладут в ящики, упаковочные клети, потом в контейнер, его запечатывают и держат на задней площадке, пока не затребуют владельцы. У нас хранятся горы всевозможной мебели, но за полгода я не вижу ни одного кресла.

– Но зачем наши вещи свалили сюда? – спросил мистер Рэнсом.

– Свалили? – обиделся Мартин. – Вы это называете “свалили”? Это прекрасно, это поэзия.

– В каком смысле? – спросил мистер Рэнсом.

– Так вот, когда я в тот день пришел на работу, я увидел на столике в коридоре конверт…

– Я всегда кладу туда почту, – вставила миссис Рэнсом.

– …конверт, – повторил Мартин, – в котором было 3 000 фунтов наличными в уплату за два месяца хранения – выше наших обычных тарифов, призна́юсь вам. И еще, – прибавил он, – вынимая листок из папки, – там было вот это.

То был листок календаря “Кулинарные изделия Делии Смит” с рецептом жаркого, которое миссис Рэнсом готовила в тот день и оставила томиться в духовке. На обороте было написано: “Все должно быть в точности, как есть”. И в скобках: “Не стесняйтесь пользоваться”. То, что в скобках, было подчеркнуто.

– Поэтому что касается вашего пальто, шарфов и прочего, я полагал, – Мартин запнулся, затрудняясь в выборе нужного слова, – что у меня есть имприматур[18]. (Он учился – правда, недолго – в Уорикском университете.)

– Но это мог написать любой, – возразил мистер Рэнсом.

– И вложить в конверт три тысячи фунтов наличными? – спросил Мартин. – Ну нет. К тому же я произвел проверку. Ньюпорт-Пагнелл не в курсе. Кардифф… Лидс… Я все проверил через компьютер – и всюду ничего. Я подумал: ну что ж, Мартин, добро уже тут. За все пока уплачено, почему бы тебе не пожить, как дома? Так я и сделал. Да, а что касается сиди-дисков, я позволил себе внести в коллекцию некоторое разнообразие. Я так понимаю, вы любите Моцарта?

– Я по-прежнему придерживаюсь той точки зрения, – произнес, еле сдерживаясь, мистер Рэнсом, – что вы могли приложить больше усилий, чтобы навести справки, прежде чем свободно распоряжаться чужим имуществом.

– Согласен, ситуация необычная, – не стал возражать Мартин. – Только зачем бы я стал это делать? Я обязан был почуять недоброе?

Мистер Рэнсом услышал и был возмущен этой – совершенно не к месту – вопросительной интонацией, с которой Мартин (да и вообще молодежь) часто завершали сказанное. Он уже не раз слышал ее от своего мальчишки-рассыльного, только не предполагал, что это дошло и до Эйлсбери. (“Куда вы идете, Фостер?”, “Так время ланча?”) Это звучало вызывающе, хотя трудно было сказать почему, и неизменно приводило мистера Рэнсома в дурное расположение духа (что, собственно, и побуждало Фостера это делать).

Мартин же, со своей стороны, вроде бы не замечал того раздражения, которое он вызывал у мистера Рэнсома, и его безмятежность, совершенно незыблемую, тот приписал наркотикам. Сейчас Мартин уютно расположился в кухне, и, пока мистер Рэнсом сновал по квартире, выискивая следы поломок, разрушений или хотя бы износа, с удовольствием болтал с миссис Рэнсом, которую он называл теперь Розмари.

– Ему бы немного повеселеть, – сказал ей Мартин, в то время как мистер Рэнсом с шумом рылся в буфетах.

Миссис Рэнсом не была уверена, что “повеселеть” и “расслабиться” было одно и то же, но ход его мыслей уловила и в ответ улыбнулась и кивнула.

– Это было все равно что играть “в папу-маму”, – признался Мартин. – Мы с Клио обычно снимаем жилье над химчистками.

Миссис Рэнсом подумала, что Клио, наверное, чернокожая, но решила не спрашивать.

– На самом деле, – сказал Мартин, понизив голос, потому что мистер Рэнсом пересчитывал винные бутылки в стеллаже кладовки, – благодаря этой истории между нами все тоже получшало. Перемена обстановки – знаете ли, способствует взаимоотношениям.

Миссис Рэнсом понимающе кивнула – в дневных телепередачах эту тему поднимали постоянно.

– Хорошая кровать, – шепнул Мартин. – Матрас – как это говорится? – принимает форму тела. – Мартин мягко вильнул бедрами. – Понимаете, что я хочу сказать, Розмари? – Он подмигнул.

– Ортопедический, – поспешила объяснить Розмари. – У мистера Рэнсома больная спина.

– У меня бы она, наверное, тоже заболела, если бы я поспал на нем подольше. – Мартин похлопал ее по руке. – Шутка.

– Чего я не понимаю, – сказал мистер Рэнсом – между тем рука Мартина все еще лежала на руке его жены (чего мистер Рэнсом тоже не понимал), – чего я не понимаю, так это того, как получилось, что перевезший сюда наши вещи, кто бы он ни был, точно запомнил, где что стояло.

– Вот уж не проблема, – Мартин вышел в холл и вернулся с альбомом для фотографий. Этот альбом мистер Рэнсом купил жене в подарок в ту пору, когда настаивал на том, чтобы она завела себе хобби. Он купил ей и фотоаппарат, с которым она так и не научилась обращаться, поэтому и аппарат, и альбом остались без применения. Только теперь в альбоме было полно фотографий.

– Снято на “Полароид”. Что может быть лучше? – похвастался Мартин.

В альбоме было по дюжине фотографий каждого помещения, снятых в тот самый богатый событиями вечер; общий вид каждой комнаты, обстановка, каминная полка крупным планом, все приборы и бумаги на письменном столе крупным планом; каждая комната, каждая горизонтальная поверхность были запечатлены самым тщательным образом, как если бы ассистент кинорежиссера – будь эта квартира местом действия фильма – готовился к съемке.

– А как же фамилия и адрес? – спросил мистер Рэнсом.

– Нет ничего проще. Откройте… – начал Мартин.

– Любой ящик, – присоединилась к Мартину миссис Рэнсом.

– Столько снимков, – задумалась она. – Кто бы ни были эти люди, денег у них куры не клюют. Какая красота получилась, правда?

– Но тут и правда красиво. Нам будет всего этого очень не хватать.

– И дело не только в том, что все наши вещи стоят на месте, – подтвердил мистер Рэнсом, – но и в том, что комнаты расположены в нужном порядке.

– Перегородки, – сказал Мартин. – Они запаслись перегородками.

– Но потолка тут нет, – возликовал мистер Рэнсом. – С этим они не справились.

– Зато справились с люстрой, – возразила жена. И в самом деле, люстра свисала с подвесной балки.

– Что ж, не думаю, что нам следует затягивать этот процесс дольше необходимого, – заявил мистер Рэнсом. – Я свяжусь со своей страховой компанией и сообщу им, что наша собственность нашлась. Они, в свою очередь, свяжутся с вами на предмет вывоза и возврата имущества. Вроде бы никаких недостач нет, но на этой стадии ничего нельзя утверждать окончательно.

– О нет, недостач нет, – сказал Мартин. – Может, не хватает одной-двух мятных шоколадок “Доброе утро ”, но это я легко восполню.

– Нет-нет, в этом нет необходимости, – запротестовала миссис Рэнсом. – За счет заведения, – сказала она и засмеялась.

Мистер Рэнсом нахмурился и, когда Мартин вышел за бланками накладных, прошептал миссис Рэнсом, что все надо будет отдать в чистку.

– Я и думать боюсь о том, что тут делалось. На твоем туалетном столике какая-то грязная бумага, я почти убежден, что на ней следы крови. И, сдается мне, они спали в нашей постели.

– Мы обменяемся квитанциями. Одна – для вас. Другая – для меня, – сказал Мартин. – Вы говорите “владелец”, если человек жив? А если он умер?

– После него остается собственность, значит, он собственник, – сказал мистер Рэнсом категорическим тоном.

– Собственность, – повторил Мартин. – Хорошее слово.

Мартин стоял во дворике, смотрел, как они уходят; на прощание он расцеловал миссис Рэнсом в обе щеки. Их сын был бы такого же возраста, подумала миссис Рэнсом, – если бы у них был сын.

– Я чувствую себя членом семьи, – сказал он.

Да, подумалось мистеру Рэнсому, будь у них сын, он был бы таким же. Действовал бы на нервы, вызывал бы недоумение. Давал бы понять, что он умнее. Они с женой не могли бы и шагу ступить без его ведома.

Наконец, мистеру Рэнсому удалось обменяться с Мартином рукопожатием.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – с этими словами Мартин похлопал его по плечу. – Удачи!

– Откуда нам знать, что он не в сговоре с остальными? – сказал мистер Рэнсом, уже сидя в машине.

– Он не того типа, – возразила миссис Рэнсом.

– Вот как? А что это за тип такой? Разве ты встречалась с чем-либо подобным ранее? Или слышала о чем-либо подобном? Какого типа человек требуется для такой ситуации, вот что хотелось бы знать.

– Мы немного превышаем скорость, – перебила его миссис Рэнсом.

– Я, разумеется, заявлю в полицию, – решил мистер Рэнсом.

– Они и раньше не проявили интереса, а уж теперь не проявят и подавно.

– Кто ты такая?

– В каком смысле?

– Я поверенный. А ты кто? Эксперт?

Некоторое время они ехали молча.

– Я, само собой, потребую компенсации. За моральный ущерб. За причиненное беспокойство. За неудобства. Все это имеет денежное выражение и должно быть учтено при окончательной оценке.

Мысленно он уже писал соответствующее письмо.

В положенное время содержимое квартиры вернулось в Нэсби-мэншнз. К одному из ящиков была прикреплена записка: “Не стесняйтесь пользоваться. Мартин”, – и в скобках: “Шутка”. Мистер Рэнсом настаивал на том, чтобы все вернулось на свои места; это было бы труднодостижимо, если бы не подсказки в фотоальбоме миссис Рэнсом. И все равно бригада, расставлявшая мебель, в тщательности не шла ни в какое сравнение с побывавшими тут грабителями, а уж о скорости и говорить нечего. Но вот квартира была убрана, приведена в порядок, покрывала выстираны, все, что нужно, побывало в химчистке или было пропылесосено – место действия постепенно приобретало прежний вид, и жизнь вернулась к тому состоянию, которое раньше миссис Рэнсом считала нормальным, – раньше, но не теперь.

В самом начале “восстановительного периода”, когда мистер Рэнсом ушел в контору, миссис Рэнсом решила испытать плетеное кресло-качалку и коврик в нынешних, куда менее спартанских условиях, перенеся и то и другое в холл; но, хотя кресло оставалось ничуть не менее удобным, чем раньше, все это казалось тут неуместным – у нее даже возникло чувство, будто она сидит в вестибюле торгового центра. Поэтому она перетащила кресло в комнату для гостей, где порой его проведывала: садилась поразмышлять о жизни. Но нет, по-старому не получалось, и в конце концов она отдала его сторожу, который с трудом, но все-таки втиснул его в свою комнатушку за котельной, где в настоящее время пытался постичь Джейн Остен.

Мистеру Рэнсому повезло больше, чем жене: хотя ему и пришлось возвратить страховой компании выданный ему чек, он уведомил компанию, что заказал новые колонки (которых не заказывал), за что ему полагалось соответствующее возмещение, что и было своевременно сделано и позволило приобрести поистине ультрасовременное оборудование.

В течение нескольких последующих месяцев следы недолгого пребывания Мартина и Клио временами всплывали на поверхность: пустой пакетик от презервативов, засунутый под матрас, косынка, застрявшая в щели у боковушки дивана, кусок чего-то твердого и коричневого в серебряной фольге, обнаружившийся в одной из стоявших на камине безделушек. Миссис Рэнсом осторожно понюхала его, затем надела резиновые перчатки и бросила в унитаз, решив, что именно там ему самое место. Прежде чем предмет нехотя соскользнул вниз, воду пришлось спускать несколько раз – миссис Рэнсом тем временем сидела на краю ванны, ожидая, пока вновь и вновь наполнится бачок, и удивляясь тому, как эта штука попала на камин. Розыгрыш, небось, но не из тех, какими стоило делиться с мистером Рэнсомом.

Кроме того, часто попадались чужие волосы – длинные и светлые, явно принадлежавшие Мартину, и курчавые, более темные, обладательницей коих, видимо, была Клио. Волоски встречались с разной частотой – распределение их между гардеробом миссис Рэнсом и мистера Рэнсома было неравным, ему, как она предполагала, они не попадались вовсе, иначе бы он не преминул доложить ей об этом.

Она же встречала их повсюду – на свои платьях, пальто, белье, то были и волосы Мартина, и волосы Клио, коротенькие и длинные; так что она не могла взять в толк, что они такое творили, выходившее за рамки половых различий и поведенческих норм. Надевал ли Мартин ее трусики себе на голову (на одной паре она обнаружила три волоска); были ли резиновые вставки на ее бюстгалтере и раньше так растянуты, как теперь (к лифчику пристали два волоска – светлый и темный)?

Сидя вечером напротив мистера Рэнсома (он был в наушниках), она без всякого раздражения и даже с легким волнением размышляла о том, что к ее белью прикасался чужой человек. А может, и два чужих человека. “Не хочешь же ты сказать, что это в самом деле был кто-то чужой?” – съязвил бы мистер Рэнсом, но то был лишний довод, чтобы держать язык за зубами.

Потом возникло еще одно напоминание о недавнем прошлом, которое они вынуждены были пережить, пусть и вследствие случайного стечения обстоятельств. Как-то субботним вечером после ужина мистер Рэнсом надумал записать трансляцию “Похищения из сераля” на Радио-3. Миссис Рэнсом, решив, что в субботний вечер по телевидению едва ли покажут что-то стоящее, села читать роман о каких-то малозанимательных любовных изменах, совершавшихся под сенью Котсуолдских холмов. Он вставил кассету, которую считал новой, но включив центр, с удивлением услышал раскаты безудержного смеха. Миссис Рэнсом подняла на него глаза. Он слушал достаточно долго, чтобы разобрать, что смеявшихся было двое, мужчина и женщина, и так как замолкать они явно не собирались, он решил остановить запись, но миссис Рэнсом сказала: “Не нужно, Морис. Оставь. Тут может крыться ключ к разгадке”.

Так они сидели и слушали, а смех все не смолкал и не смолкал, пока минуты через три-четыре он не начал ослабевать, затихать, и тот из них, кто все еще смеялся, стал прерывисто дышать, хватать ртом воздух, пока вздохи постепенно не превратились в стоны, вскрики; затем последовали ритмичные всасывающие звуки, столь же жесткие и целенаправленные, сколь расслабленными и бесцельными были прежние. В какую-то секунду микрофон явно пододвинули ближе, чтобы лучше запечатлеть происходящее: звук издавало что-то такое сырое и влажное, казалось, с человеком не соотносимое.

– Булькает, – сказала миссис Рэнсом, – как заварной крем на плите. – Но она-то знала, что крем тут ни при чем. Приготовление заварного крема требует гораздо меньше усилий, к тому же он не издает одобрительных возгласов, да и стряпухи не вопят, когда он наконец начинает вскипать.

– Мы не хотим слушать это, правда? – сказал мистер Рэнсом и включил Радио-3, попав как раз на почтительный шумок зала перед появлением на сцене Клаудио Аббадо[19].

Позже, когда они уже легли спать, миссис Рэнсом сказала мужу:

– Я полагаю, нам лучше вернуть эту кассету.

– Почему? – возразил мистер Рэнсом. – Кассета принадлежит мне. Да это и невозможно. Я сделал запись поверх той.

Это была неправда. Мистер Рэнсом и впрямь хотел сделать запись поверх прежней, но понял, что, когда бы он теперь ни поставил кассету, он всегда будет вспоминать, что на ней было раньше, и это опошлит любую, самую величественную музыку. Поэтому он отнес пленку в мусорное ведро. Но, поразмыслив немного – миссис Рэнсом тем временем чистила зубы в ванной, – он вернулся и стал рыться в картофельных очистках и мокрых чайных пакетиках, пока, отодрав прилипшую к кассете помидорную кожицу, не извлек ее и не спрятал в книжный шкаф за томом, на корешке которого было написано Жюльен[20] и что-то дальше мелкими буквами; то был тайник, где он хранил пачку непристойных фотографий: наследие некоего грязного бракоразводного процесса в Эпсоме, который он вел несколько лет тому назад. Книжный шкаф, как и все остальное, конечно, побывал в Эйлсбери, но был возвращен в первозданном виде: должно быть, Мартину обнаружить тайник не случилось.

На самом же деле тайник, конечно же, был обнаружен: как раз над этими снимками они с Клио больше всего и хохотали на той кассете.

Снимки эти не стали секретом для Мартина, не были они секретом и для миссис Рэнсом, которая как-то днем, обведя шкаф рассеянным взглядом, задумалась, что бы такое приготовить на ужин, и тут ей попался на глаза корешок Жюльен… Саккини, в названии ей почудилось что-то кулинарное: жюльен… цуккини, что ли? Она потом аккуратно вернула снимки на место, но каждые несколько месяцев проверяла, лежат ли они еще там. Удостоверившись, что снимки никуда не делись, она чувствовала себя спокойнее.

Поэтому теперь, когда мистер Рэнсом сидел в своем кресле и слушал через наушники “Волшебную флейту”, на самом деле то вовсе не была “Волшебная флейта”. Он бездумно глядел на свою читающую жену, а уши его были полны стонами и воплями Мартина и Клио, которые все не унимались и не унимались. Сколько бы раз мистер Рэнсом ни слушал кассету, он не переставал испытывать удивление: то, что два человеческих существа могут отдаваться друг другу и своему чувству так безраздельно и так откровенно, выходило за пределы его понимания; фантастика, да и только.

Слушая запись так часто, он выучил ее наизусть не хуже Моцарта. Научился узнавать долгие втягивания воздуха, которыми Мартин отмечал завершение некой неведомой позиции (Клио, опираясь на ладони, стояла на коленях, Мартин пристроился сзади), после чего томное andante (тихие мяукающие женские звуки) разгонялось до ударного allegro assai (оба кричали во весь голос), сменялось еще более неистовой кодой, а затем внезапным rallentando (“Нет, нет, еще нет, – кричала она, а потом: – Да, да, да”), после чего слышалось сопение, пыхтение и, наконец, наступал сон. Мистер Рэнсом, человек, начисто лишенный воображения, пришел, однако, к выводу, что, собрав коллекцию подобных записей, можно было бы составить из них сексуальный аналог “Каталога Кёхеля”[21], воссоздав стилистическое развитие сексуального акта, его раннюю, среднюю и позднюю стадию, и весь терминологический аппарат моцартовского музыковедения можно было бы использовать для этих новых, бьющих наотмашь ритмов.

Вот о чем думал мистер Рэнсом, сидя напротив жены, которая совершала вторую попытку одолеть Барбару Пим. Она знала, что Моцарта он не слушает, хотя никаких внешних признаков этого не было и, уж конечно, ничего столь вульгарного, как вздутие в районе ширинки. Нет, просто на лице мистера Рэнсома было написано напряжение (то есть нечто, совершенно противоположное тому выражению лица, с которым он слушал своего любимого композитора) – то была сосредоточенность, как будто он надеялся, что если будет слушать очень внимательно, то сможет открыть нечто новое – то, что раньше от него ускользало.

Миссис Рэнсом и сама слушала время от времени эту кассету, но поскольку у нее такого удобного прикрытия, как Моцарт, не было, сеансы прослушивания приходились на послеполуденные часы. Став на домашнюю стремянку, она вытаскивала Жюльен и доставала из глубины кассету (фотографии казались ей такими же дурацкими и смехотворными, как Мартину с Клио). Затем, налив себе капельку шерри, садилась послушать, как они занимаются любовью, удивляясь и после дюжины прослушиваний длительности и упорному характеру процесса, а также его грубому и неблагозвучному завершению. После чего шла и ложилась на кровать, думая, что это та самая кровать, где все это происходило, и снова вспоминала прослушанное.

Если оставить в стороне эти робкие и редкие эмпиреи, жизнь в общем и целом вернулась на круги своя. Правда, порой укладываясь в постель или медля утром подняться на ноги, миссис Рэнсом испытывала подавленность, и ей казалось, что она опоздала на автобус – правда, что это был за автобус и куда он направляется, она бы сказать затруднилась. Перед тем как они побывали в Эйлсбери и им вернули мебель, она, как ей казалось, убедила себя, что ограбление – счастливый случай и каждый день приносит новый урожай скромных приключений: визит Драсти, походы к мистеру Энверу, поездка на Эджвер-роуд. Сейчас, окопавшись вновь среди своих пожитков, миссис Рэнсом боялась, что ее вылазкам пришел конец, жизнь вернулась в нормальное русло, но эта жизнь больше не доставляла ей ни радости, ни удовольствия.

Сильнее всего скука разбирала ее в дневные часы; она, конечно, продолжала смотреть телевизор, но уже не удивлялась, как прежде, тому, до чего доходят люди, и даже слегка завидовала им (как Мартину и Клио). Она так привыкла к телевизионному способу изъясняться, что однажды с языка у нее соскользнуло предательское словцо – в автобусе № 74 произошла свара, вырвалось у нее.

– Свара? – встрепенулся мистер Рэнсом – Где ты набираешься таких слов?

– А что? – невинно спросила миссис Рэнсом. – Так нельзя сказать?

– Это слово не из моего лексикона.

Миссис Рэнсом пришло в голову, что сейчас самое время обратиться за психологической помощью: если раньше речь шла о доброй воле, то теперь в этом есть необходимость, и она попыталась дозвониться Драсти по телефону горячей линии.

– Извините, но мисс Бриско в настоящее время не может ответить на ваш звонок, – раздалась автоматическая запись, в которую тотчас ворвался живой женский голос:

– Алло, Мэнди у телефона. Чем могу быть полезна?

Миссис Рэнсом ответила, что ей нужно с кем-нибудь из дежурных поговорить: к ней неожиданно вернулось украденное имущество. “У меня очень неодназначные чувства по этому поводу”, – сказала она и попыталась объяснить, в чем их неоднозначность.

Мэнди задумалась.

– Не знаю, можно ли считать такое синдромом посттравматического стресса, – сказала она. – Только я бы на это не рассчитывала. Сейчас сверху на нас давят, приближается конец финансового года, да и вообще этот синдром относится к изнасилованиям, убийствам и тому подобному. А нам сюда звонят люди, которым плохо, потому что они побывали у зубного врача. Может, вам кажется, что мебель стала грязная?

– Нет-нет. На всякий случай мы все отдали в чистку.

– Что ж, если у вас сохранились квитанции, я могу позвонить на Бикертон-роуд и настоять, чтобы вам хотя бы частично возместили расходы.

– Нет, не надо. Думаю, я справлюсь.

– Ну, ведь это в конце концов нам всем и приходится делать, правда?

– Что именно? – не поняла миссис Рэнсом.

– Справляться, дорогая. Не в этом ли смысл жизненной игры? Судя по тому, что вы рассказали, у вас было какое-то щадящее ограбление.

Мэнди была права, именно в его щадящем характере и крылась проблема. Будь это обычное ограбление, пережить его было бы легче. Даже при полном исчезновении абсолютно всего, что только у них было, миссис Рэнсом сумела бы примириться, увидеть в этом что-то хорошее, даже обрадоваться этому. Но полное исчезновение всего-всего в сочетании с идеальным воссозданием и возвратом утраченного – вот что не давало покоя. Кому до такой степени вчистую понадобилось их обокрасть, а обокрав, – восстанавливать обстановку с такой безупречной точностью? Миссис Рэнсом казалось, что обокрали ее дважды: сначала, когда она потеряла вещи, а потом, когда у нее отняли возможность стать выше потери. Это было нечестно, бессмысленно, она подумала, что, наверное, именно это и имеют в виду, когда говорят: “лишено всякой логики”.

Рэнсомы редко получали письма. Порой приходила открытка из Канады, где у мистера Рэнсома были родственники со стороны матери; родственники старались поддерживать отношения, миссис Рэнсом писала им в ответ что-нибудь такое же пустопорожнее, как и они: “Привет, мы всё там же”, – сообщали из Канады, “Вот и мы тоже”, – отвечала она. Обычно же по почте приходили счета и деловая корреспонденция, и, вынимая письма из ящика внизу, в вестибюле, миссис Рэнсом даже не трудилась их просматривать, а прямо так, неразобранными, выкладывала на столик в коридоре, откуда мистер Рэнсом забирал их и читал перед ужином. В означенное утро она уже завершала привычное действо, когда заметила письмо из Южной Америки, причем адресованное не мистеру М. Рэнсому, а мистеру М. Хэнсону. Однажды такое уже было, и миссис Рэнсом бросила тогда это заблудившееся письмо в ящик сторожа, а к письму прикрепила записку, адресованную и сторожу, и почтальону, с просьбой быть в будущем повнимательнее.

Миссис Рэнсом – она стала хуже, чем раньше, переносить суету, которую муж подымал по пустякам, – не захотелось действовать по прежнему сценарию, и потому она отложила письмо в сторону, чтобы после ланча подняться на девятый этаж, найти дверь мистера Хэнсона и подсунуть письмо под нее. Будет, по крайней мере, повод прогуляться.

На самый верх здания она подымалась в последний раз несколько лет тому назад. Она знала, что там делается ремонт, и мистер Рэнсом даже не удержался и послал владельцам дома жалобу на шум, который производят рабочие, и на грязь в лифте. Жильцы постоянно появлялись и исчезали, и всегда кто-нибудь что-нибудь перестраивал – миссис Рэнсом приучилась относиться к этому, как к чему-то неизбежному. И все же, когда она робко вышла из лифта, ее поразило обилие воздуха и пространства – казалось, она попала в здание современной постройки, такой светлой, ярко освещенной и огромной оказалась лестничная площадка. В отличие от темных, поцарапанных дверей и рам красного дерева у них на этаже, тут все деревянные части были очищены и высветлены, и если у них пол был затянут оранжевым покрытием в пятнах и рытвинах, то здесь лежал толстый дымчато-голубой ковер, омывавший стены и гасивший звуки шагов. В крыше имелся восьмиугольный стеклянный фонарь, а внизу – гармонирующая с ним восьмиугольная софа. Все это больше походило на холл гостиницы или ультрасовременной больницы, чем на многоквартирный жилой дом. Причем перемены касались не только отделки. Миссис Рэнсом помнила, что раньше тут размещалось несколько квартир, сейчас же оставалась только одна – от прежних входных дверей не осталась и следа. Она поискала табличку на этой единственной двери, но ни имени, ни почтового ящика не было. Она наклонилась, чтобы подсунуть письмо из Южной Америки под дверь, но мешал толстый ковер – письмо застревало в щели. Камера видеонаблюдения, не опознанная ею и принятая за светильник, беззвучными рывками двигалась над ее головой, как какая-то неповоротливая рептилия, пока миссис Рэнсом не попала наконец в ее поле зрения. Миссис Рэнсом безуспешно пыталась придавить ворс, когда послышалось слабое жужжание, и дверь бесшумно отворилась.

– Входите, – произнес чей-то бесплотный голос, и, держа перед собой письмо, как пригласительный билет, миссис Рэнсом переступила через порог.

В холле никого не было, и она задержалась в нерешительности, услужливо улыбаясь на случай, если кто-нибудь за ней наблюдает. Холл по форме был такой же, как в их квартире, но в два раза больше и оформлен точь-в-точь, как вестибюль: такое же высветленное дерево и стены в легкой ряби. Они, наверное, сняли стену, догадалась она, и присоединили соседнюю квартиру, нет, соединили, все квартиры – весь верхний этаж превратили в одну квартиру.

– Я принесла письмо, – сказала она несколько громче, чем требовалось. – Его положили в наш ящик по ошибке.

В ответ ни звука.

– По-моему, оно из Южной Америки. Из Перу. На ваше имя, если вы Хэнсон. В общем, – сказала она, отчаявшись, – я положу его и пойду.

Она уже было собралась положить письмо на куб из прозрачного перспекса, который приняла за стол, когда услышала сзади утомленный выдох, и, обернувшись, увидела, что входная дверь закрылась. Но как только одна дверь – за ее спиной – затворилась, дверь, находившаяся перед ней, с тихим вздохом открылась; в нее она увидела еще один дверной проем с верхней перекладиной, и там, держась за нее, висел молодой человек.

Он подтягивался на перекладине с виду без особого труда и вслух считал подъемы. На нем были серые спортивные штаны, наушники и – более ничего. Он досчитал до одиннадцати. Миссис Рэнсом пережидала, все еще держа письмо в руке и не зная, куда деть глаза: прошла целая вечность с тех пор, как она видела так близко столь юное и столь обнаженное существо – его штаны так низко сползли на бедра, что заметна была тонкая льняная дорожка волос, взбегающая к пупку по впалому животу. Он устал под конец, и два последних подтягивания – девятнадцатое и двадцатое – дались ему с немалым усилием; почти выкрикнув “Двадцать!”, он остановился, задыхаясь и одной рукой все еще держась за перекладину; наушники сползли на шею. Легкая поросль выглядывала из подмышек, редкие волоски виднелись и на груди; а сзади, как у Мартина, был хвостик, но подлиннее и завязанный узлом.

Миссис Рэнсом подумалось, что за всю свою жизнь не видела никого прекраснее этого юноши.

– Я принесла письмо, – начала она снова. – Оно попало к нам по ошибке.

Она протянула конверт, но молодой человек даже не шевельнулся, и миссис Рэнсом оглянулась, ища, куда бы его положить. Посреди комнаты стоял длинный банкетный стол, а у стены – софа, почти такой же длины; только эти два предмета миссис Рэнсом назвала бы мебелью в собственном смысле слова. По комнате были разбросаны несколько ярких пластиковых кубов, которые могли служить столами или табуретами. Стояла тут и высокая стальная пирамида с прорезями, которая, видимо, была обычной лампой. Была тут и допотопная детская коляска с белыми ободами шин и огромными изогнутыми рессорами. На одной из стен висел хомут для ломовика, на другой – широкополая мужская шляпа с пером, а рядом – огромная, крупным планом фотография Ланы Тёрнер[22].

– Она была кинозвездой, – сказал молодой человек. – Это оригинал.

– Да, я помню, – ответила миссис Рэнсом.

– Вы знали ее?

– Нет-нет. Да и вообще, она была американкой.

На полу лежал пушистый белый ковер, на котором, как ей подумалось, нельзя сделать и шагу, не наследив, но она не заметила ни единого пятнышка. И тем не менее, на взгляд миссис Рэнсом, все это как-то не сыгрывалось в единое целое. Из-за того, что одна стена была стеклянная и выходила на террасу, казалось, что перед вами не комната, а скорее недо-оборудованная витрина универмага; рулон твида был небрежно брошен на стол, что требовало какого-то объяснения.

Молодой человек заметил ее взгляд.

– Все это печаталось в журналах, – сказал он. – Садитесь. – И он взял у нее письмо.

Он сел на один конец софы, она – на другой. Сел с ногами, но, если бы она села так же, как он, между ними все равно оставалось бы много места. Он посмотрел на конверт, разок-другой повертел, не вскрывая.

– Оно из Перу, – пояснила миссис Рэнсом.

– Да, – ответил он, – спасибо. – И разорвал пополам.

– Там могло быть что-то важное, – забеспокоилась миссис Рэнсом.

– Там всегда что-то важное, – подтвердил молодой человек и бросил обрывки на ковер.

Миссис Рэнсом посмотрела на его ступни. Они были так же совершенны, как и каждый миллиметр его тела: ногти длинные, ровно обрезанные, квадратные, пожалуй, выразительные даже, а не кривые и уродливые, как у нее или мистера Рэнсома. Пальцы ног, если бы можно было собрать их в щепоть, выглядели так, словно ими можно было действовать не хуже пальцев рук – может быть, даже играть на музыкальном инструменте.

– Я никогда не встречала вас в лифте.

– У меня есть ключ. Поэтому лифт не останавливается на других этажах. – Он улыбнулся. – Это удобно.

– Но не для нас, – не удержалась миссис Рэнсом.

– Что есть, то есть, – он засмеялся, но без тени обиды. – Я за это плачу.

– Я не знала, что такое возможно, – удивилась миссис Рэнсом.

– Не для всех.

Миссис Рэнсом подумала, что он, наверное, певец, но почувствовала, что, если спросит, он перестанет обращаться с ней как с равной. Еще она подумала, не принимает ли он наркотики. Молчание явно не смущало его, на своем конце софы он откинулся на спину с улыбкой – он чувствовал себя совершенно свободно.

– Мне пора, – сказала миссис Рэнсом.

– Почему?

Он потрогал у себя под мышкой и махнул рукой в сторону комнаты.

– Это все ее.

– Чье?

Он указал на порванное письмо.

– Это она переделала все это. Она интерьерный дизайнер. Или недавно была дизайнером. Теперь у нее ранчо в Перу.

– Крупный рогатый скот?

– Лошади.

– О, – восхитилась миссис Рэнсом. – Это прекрасно. Немногие на такое способны.

– На что “такое”?

– Сначала быть интерьерным дизайнером, а потом… потом разводить лошадей.

Он задумался над сказанным:

– Нет, она всегда была такой. Очень порывистой, понимаете. – Он обвел взглядом комнату. – Вам нравится?

– Ну, немного странно, – призналась миссис Рэнсом. – Но обилие пространства мне нравится.

– Да, пространство потрясающее. Невероятное.

Миссис Рэнсом не совсем это имела в виду, но о понятии пространства была наслышана немало, поскольку это бесконечно муссировалось в дневных телепередачах, где речь шла о том, как остро нуждаются люди в пространстве, как важно, чтобы у них не было недостатка в личном пространстве и как ни в коем случае нельзя нарушать границы чужого пространства.

– Она тут все переделала, – сказал он, – а потом конечно въехала сюда.

– И вы почувствовали, – сказала миссис Рэнсом, – и вы почувствовали, что она вторглась в ваше пространство (фраза эта в ее устах звучала так натужно, как если бы то были ее первые слова на языке урду).

В знак согласия он направил в ее сторону одну из своих несравненных стоп.

– Вот именно. Вот именно. Взять, к примеру, эту дерьмовую коляску…

– Я помню такие, – подтвердила миссис Рэнсом.

– С виду это, конечно, коляска, – кипел он, – но откуда мне было знать, что это только с виду коляска и что находится она тут не как коляска, а как артобъект. И что стоять она должна ровно на этом дерьмовом месте. И из-за того что я сдвинул ее, кажется, на полдюйма, мадам озверела. Стала грозить, что все отсюда вывезет. До нитки. Как будто мне не все равно. А, в общем, все это уже история.

Поскольку мадам была в Перу, миссис Рэнсом подумала, что это уже отчасти и география, но вслух ничего не сказала. А вместо этого кивнула и изрекла:

– У мужчин свои потребности.

– Вы правы.

– Вам больно?

– Мне было больно, – сказал молодой человек, – но я отвлекся. Думаю, правильно.

Миссис Рэнсом с мудрым видом закивала в ответ.

– Она расстроилась? – спросила она, чувствуя, что очень хочет потрогать его за ногу.

– Послушайте, эта женщина всегда была чем-то расстроена. – Он посмотрел в окно.

– Когда она вас бросила?

– Не помню. Потерял счет времени. Месяца три назад, может, четыре.

– В феврале, – подсказала миссис Рэнсом. Это был не вопрос, а утверждение.

– Да, в феврале.

– Хэнсон, Рэнсом, – проговорила она. – Не так уж похоже, но, думаю, если вы из Перу…

Он не понял – да и как ему было понять? – поэтому она рассказала ему все, начав с начала: как они вернулись из оперного театра, как вызвали полицию, как совершили марш-бросок в Эйлсбери… – всю историю от и до.

Когда она смолкла, он сказал:

– Да-а, похоже на Палому. Она может выкинуть такое. Чувство юмора у нее своеобразное. Вот вам и Южная Америка.

Миссис Рэнсом закивала, как будто любые несуразности в ее рассказе можно было отнести за счет особенностей территории и общеизвестного непостоянства ее обитателей: колдовская сила пампас, протяженность Амазонки, ламы, пираньи – что значило какое-то ограбление в Северном Лондоне в сравнении с подобными явлениями? И все же одна вещь не давала ей покоя:

– Но кто мог все это перенести и расставить с такой точностью?

– О, это очень просто. Рабочие сцены, так сказать. Техобслуга.

– Техобслуга? – не поняла миссис Рэнсом. – Чернорабочие, что ли?

– Нет, ребята, которые разъезжают с музыкальными ансамблями и готовят площадки к концертам. Поработали отмычкой. Сделали снимки. Разобрали мизансцену в вашей квартире, собрали ее в Эйлсбери. Наверное, в команде был и декоратор. Чем-нибудь похожим они все время занимаются. Никаких проблем, никаких забот… при условии, что вы платите как следует. – Он подмигнул. – Во всяком случае, – он обвел взглядом скудную обстановку своего жилища, – тут им особо трудиться бы не пришлось. У вас в квартире так же просто?

– Не совсем, – замялась миссис Рэнсом. – В нашей… потруднее.

Он пожал плечами:

– Она могла заплатить. Она богатая. В любом случае, – сказал он, поднявшись с софы и взяв миссис Рэнсом за руку, – мне очень жаль, что вы из-за меня настрадались.

– Нет, – возразили миссис Рэнсом, – это было не так плохо. Сначала – немного чудно, но я старалась найти во всем этом что-то положительное. И, мне кажется, я в результате повзрослела, понимаете?

Они стояли рядом с коляской.

– У нас тоже была такая. Когда-то, – миссис Рэнсом тронула коляску. – Очень недолго. – Она не касалась этой темы тридцать лет.

– У вас был ребенок?

– Его бы звали Доналд, – продолжала миссис Рэнсом, – но до имени дело не дошло.

Не поняв, что означает это признание, молодой человек тронул рукой свой сосок и пошел провожать ее в вестибюль.

– Спасибо, что объяснили мне тайну, – сказала она и легко коснулась (это был самый смелый поступок в ее жизни) его обнаженного бедра. Она готова была к тому, что он отпрянет, но ничего подобного – в его повадке ничего не изменилось, он улыбался и держался совершенно раскованно. Но, должно быть, тоже почувствовал, что ситуация требует чего-то особенного, потому что взял ее руку, поднес к губам и поцеловал.

Как-то днем несколько недель спустя миссис Рэнсом на подходе к Нэсби-мэншнз – она возвращалась с покупками – заметила фургон у крыльца, а пересекая нижний вестибюль, обратила внимание на молодого человека, у которого на голове красовалась широкополая шляпа с пером, а на шее висел хомут. Впереди он толкал коляску.

– Он что, переезжает? – полюбопытствовала она.

– Да, – тот облокотился на коляску. – Опять.

– И часто такое происходит?

– О чем вы, леди? Этот парень переезжает, как другие по нужде ходят. А это все – он показал на коляску, хомут, шляпу – отправляется на свалку. Похоже, мы теперь будем китайцами.

– Давайте, я вам помогу, – и с этими словами миссис Рэнсом забрала у него ручку коляски, которая застряла в дверном проеме, свезла ее по пандусу, и, дожидаясь, пока он отправит остальное добро в фургон, стояла и слегка покачивала ее.

– Немало годков прошло с тех пор, как вы возили такую же, – сказал он, забирая у нее коляску.

Она поднялась со своими покупками на крыльцо и оттуда наблюдала, как он перекладывает мебель одеялами, а про себя думала, не один ли это из тех “рабочих сцены”, что перевозили их пожитки. Она не стала рассказывать мистеру Рэнсому, что привело к краже. Прежде всего потому, что он непременно поднял бы шум, настаивал бы на том, что должен подняться наверх и сам поговорить с этим молодым человеком. (“Наверняка он в этом замешан”, – заявил бы он.) Эту встречу миссис Рэнсом не могла вообразить себе без величайшего смущения. Когда фургон тронулся, она помахала на прощанье и пошла наверх.

Вот и конец истории, думала миссис Рэнсом, и так бы оно и было, если бы однажды воскресным днем, месяца два спустя, с мистером Рэнсомом не случился удар. Она была в кухне, ставила тарелки в посудомоечную машину, но, услышав звук падения, поспешила в комнату и нашла своего мужа на полу – он лежал у книжного шкафа, сжимая в одной руке кассету, в другой – фотографии сексуального содержания, а том Жюльен валялся в раскрытом виде рядом. Мистер Рэнсом был в сознании, но не мог ни говорить, ни двигаться.

Миссис Рэнсом все сделала правильно: подсунула ему под голову подушку, укрыла пледом и лишь потом стала дозваниваться до Скорой помощи. Ей хотелось верить, что, несмотря на тяжелое состояние, ее расторопность и самообладание произведут впечатление на ее распростертого на полу мужа, но, ожидая пока ее соединят с нужными инстанциями, она не замечала в его глазах ни тени одобрения и благодарности – один лишь животный страх.

Не будучи в состоянии привлечь внимание жены к кассете, которую он сжимал в руке, или хотя бы ослабить хватку, ее беспомощный муж следил за тем, как быстро она собрала фотографии, и что-то в глубине его сознания отметило, как мало интереса или удивления вызвала у нее эта стародавняя непотребщина. Наконец она опустилась рядом с ним на колени (снизу уже завывала сирена “скорой помощи”, мчавшейся мимо парка) и вытащила из его бескровных пальцев кассету, а затем бездумно, не придавая этому ни малейшего значения, сунула ее в карман передника. На секундочку она задержала его руку (все еще судорожно сжимавшую отсутствовавшую теперь греховную кассету) и заметила, что в глазах у него теперь, пожалуй, читается не ужас, а пришедший на смену стыд; поэтому она улыбнулась, сжала ему руку и сказала: “Все это не имеет никакого значения” – но тут позвонили медики.

Мистеру Рэнсому не удастся весело распрощаться с этой историей: будучи человеком непрошибаемым, он, в отличие от жены, не изменился под влиянием происшедших событий и не созрел как личность. Будь у него собака, его, может быть, удалось бы представить в более благоприятном свете, но как ни близко находился Нэсби-мэншнз от парка, запереть собаку в четырех стенах было невозможно; ему могло бы помочь хобби, но только не Моцарт, потому что погоня за совершенным звучанием лишь усиливала его педантизм и недостаток человеческого тепла. Нет, чтобы научиться принимать вещи такими, как есть, ему лучше было бы заниматься чем-нибудь менее упорядоченным – скажем, фотографией или акварелями; семья тоже стала бы менее упорядоченной, и, хотя, кажется, только миссис Рэнсом горевала о потере малютки Доналда (а, уж конечно, в роли отца мистер Рэнсом был бы не подарок), сын заставил бы его повернуться лицом к жизни и как-то к ней приспособиться: чистота и порядок – единственное, что имело значение для мистера Рэнсома в нынешнем его возрасте. Такому человеку никогда не выйти из своего кокона – он приговорен, как в нашем повествовании, а будь в доме ребенок, глядишь, не было бы и кокона.

Безъязыкий, лежал он сейчас в отделении интенсивной терапии, и слово “кокон” довольно точно описывало его положение. Откуда-то со стороны до него доносился голос жены, звучавший близко, но в то же время как бы издалека и к тому же слегка резонировавший – казалось, само его ухо было коконом, а он находился внутри него. Медсестры уверяли миссис Рэнсом, что он, несомненно, слышит ее, но боясь, что он может не выжить не столько из-за инсульта, сколько из-за сопутствующих стыда и унижения, все силы она сосредоточила на том, чтобы уладить недоразумение хотя бы в этой области. Если мы добьемся большего взаимопонимания по части секса, думалось ей, может быть, инсульт будет вспоминаться потом как благословение.

Чувствуя себя глуповато, поскольку беседа поневоле была односторонней, миссис Рэнсом стала разговоривать со своим бесчувственным мужем, или, вернее, – нашептывать ему что-то на ухо, ведь в палате были и другие больные, так что уголком левого глаза мистер Рэнсом видел слегка припудренный изгиб ее двигающейся из лучших побуждений щеки.

Она говорила ему, что много лет знает о его, как она выразилась, “дурачествах”, что ему нечего стыдиться, и что это в конце концов просто секс. Внутри своего кокона мистер Рэнсом силился понять, что значит “стыдиться”, он больше не был уверен даже в том, что такое “знать”, а уж “секс” было словом и вовсе непостижимым – слова теперь существовали отдельно от своих значений. Из желания проявить чуткость по поводу “дурачеств” мужа миссис Рэнсом почти исчерпала весь известный ей запас слов, обозначающих эмоции; никогда особо не распространявшаяся на эту тему, она вдруг ощутила ограниченность своего словаря. Но ее подгоняла мысль, что мистер Рэнсом, хоть и онемел, но мучается, и, значит, им необходимо поговорить. Поэтому, легко сжимая его вялую руку в своей, она стала шептать ему нечто на языке, которым, как она сейчас поняла, ей лишь предстояло овладеть, чтобы ее больше не могли застать врасплох такого рода обстоятельства.

– Мне трудно подобрать слова, Морис, – начала она. – Нам, тебе и мне, всегда нелегко было общаться, но мы научимся, клянусь тебе. – Прижав губы к его окаменевшему уху, она видит крупным планом жесткие коротенькие седые волоски, которые он регулярно подстригал кривыми ножничками во время своих тайных уединений в запертой на ключ ванной. – Сестры уверяют меня, что ты снова научишься говорить, Морис; я буду учиться вместе с тобой, и мы научимся разговаривать друг с другом.

Слова вихрились вокруг его уха и, неузнанные, текли мимо. Миссис Рэнсом говорила медленно. Так кормят младенца кашкой: после каждой ложки вытирают ротик; вот и миссис Рэнсом освобождала его ухо от засыхающей корки непонятых слов, как от несъеденной кашки. Нужно отдать ей справедливость – она твердо держалась своей линии.

– Я никого не собираюсь осуждать, Морис, кто я такая, чтобы судить других? – И она рассказала ему, как тайком тоже слушала кассету. – Но в будущем, Морис, я думаю, мы будем слушать ее вместе, это станет частью нашего общего освоения супружеских навыков… потому что, в конце концов, дорогой, брак – это выбор поведения, и, чтобы что-то получить от него, нужно что-то в него внести.

Слова катились и катились; еще недавно такая несловоохотливая, миссис Рэнсом теперь владела целым словарем нежности и заботы, щедро вливаемым ею в мужнино ухо. Она говорила о том, что их ожидает впереди, о сексе, который может быть радостным и свободным до самой могилы, она набрасывала контуры будущего, частью которого будет все вышеперечисленное, и, как только он встанет на ноги, они будут сидеть рядом, и это будет лучшее время, потому что они будут касаться друг друга.

– Мы никогда не обнимались, Морис. Мы должны почаще обниматься впредь.

Опутанного разнообразными трубками и подсоединенного к монитору мистера Рэнсома хворого не легче было обнять, чем мистера Рэнсома здравствующего, поэтому миссис Рэнсом удовлетворилась тем, что чмокнула его в руку. Но поделившись с ним своим образом будущего, полного прикосновений, разговоров, совместных действий, она надумала увенчать дело прослушиванием “Cosí”. Это может подействовать, надеялась она.

Поэтому очень осторожно, чтобы не сдвинуть с места многочисленные проводки, которые служат отнюдь не вратами удовольствия, миссис Рэнсом бережно надевает наушники ему на голову. Прежде чем сунуть кассету в плеер, она подносит ее к его немигающим глазам.

– “Cosí”, – тщательно выговаривает она, и погромче: – Моцарт?

Она нажимает клавишу, следя за неподвижным лицом мужа в ожидании какого-нибудь отклика. Такового нет. Она чуть-чуть прибавляет звук, но – несильно, примерно mezzo forte. Мистер Рэнсом, который слышал слово “Моцарт”, но не знает, человек ли это, предмет ли, а может, даже говорящий попугай, внутренне сжимается под валом обрушившихся на него звуков, лишенных всякого образа и смысла и совершенно посторонних ему, как листья на дереве, только на этом его дереве листья превращаются в звуки и кто-то в самой его кроне (это дама Кири) пронзительно визжит. Мешает. Пугает. Оглушает.

Видимо, осознав с ужасом, что Моцарт не помогает, или же не дождавшись какой-либо реакции, она в качестве последнего средства прибавляет звук, и в ушах мистера Рэнсома шум превращается в вибрацию – именно эта вибрация и довершает дело; короче говоря, что-то происходит у него в голове, тончайший мешочек, куда по капле сочится кровь, вдруг лопается, и мистер Рэнсом слышит, что уши его наполняет грохот, куда более громкий и повелительный, чем музыка, какую он когда-либо слышал в жизни; следует короткое andante, он тихо кашляет и умирает.

Миссис Рэнсом не сразу понимает, что помертвевшая рука мужа становится еще мертвее; поглядев на него или даже прикоснувшись к нему, трудно заметить какие-либо изменения. Впрочем, изображение на экране монитора теперь не такое, как раньше, но миссис Рэнсом в экранах мониторов не разбирается. Поскольку Моцарт не помог, она снимает наушники с головы мужа, и только когда она отделяет легкомысленные проводки от жизненноважных, она видит, что экран и впрямь выглядит как-то иначе, чем раньше, и зовет медсестру.

Брак нередко представлялся миссис Рэнсом чем-то вроде вводного предложения в скобках, поэтому справедливо, что сказанное ею сестре тут тоже стоит в скобках (“По-моему, он умер”), из-за этого последнего коротенького предложения в скобках закрываются и большие скобки. Сестра проверила монитор, грустно улыбнулась, ласково тронула миссис Рэнсом за плечо, задернула занавеску вокруг койки и в последний раз оставила мужа и жену наедине. Итак, закрылись скобки, которые открылись тридцать два года тому назад. В Нэсби-мэншнз миссис Рэнсом вернулась вдовой.

Здесь наступает подобающая случаю пауза. Поскольку телевизор выдрессировал миссис Рэнсом, она знала, как следует переносить жизненные утраты и как горевать, поэтому она выдержала положенную паузу: дала себе поскорбеть вволю, примириться с потерей – в общем, с точки зрения вдовства не сделала ни одного неверного шага.

Когда она оглядывается на прошлое, ей кажется, что кража и все с ней связанное были, так сказать, годами учения. Теперь, думает она, пора и приступить.

Жан-Люк Утерс

Путешествие с Люком
Роман

Мы, как всегда, совершили путешествие в дальние пределы того, что на самом деле было путешествием вглубь себя.

Виктор Сегален[23]

Перевод с французского Ирины Волевич

Le voyage de Luca de Jean-Luc Outers © Actes Sud, 2008

© Ирина Волевич. Перевод, 2012

Мысль о том, что я могу стать отцом, никогда не приходила мне в голову. Вплоть до того осеннего вечера, когда Жюли объявила, что беременна. И тщетно я озирался в поисках того, кому предназначалась сия новость, она явно была адресована мне, Мариану. “Я беременна”: эти два слова превратили меня в самца-производителя. Какая-то частица моего организма – крошечная, ничтожная, парочка молекул, чуточка ДНК, в общем, даже не знаю точно, что именно, – уже прокладывала себе путь в плоском животе Жюли, который в настоящий момент не выдавал ровно никаких видимых признаков беременности. Производитель, самец, чье назначение – продолжение рода, – так это называлось в словаре. Мысль о воспроизведении самого себя казалась мне чудовищной, безобразно претенциозной: дать жизнь другому существу, которое также потом должно стать самим собой. Жюли сунула мне под нос склянку с мутной жидкостью, в которой колыхался какой-то коричневатый кружок. Тест “Predictor”. Итак, этот безжалостный приговор имел форму круга.

Вместо того чтобы заключить Жюли в объятия, испуская крики радости и бессвязные восклицания вперемежку с неудержимыми всхлипами, я размышлял – молча и хладнокровно. О перевернутой странице, о безвозвратно утерянном прошлом. Наша связь принимала трагический оборот. Теперь мы несли ответственность за нас обоих. Никогда уже не суждено нам пребывать в беззаботной неге быстротекущих дней. Никогда не суждено уйти, прикрыть за собой дверь, забыть обо всем, что было между нами. Я думал о своей жизни так, словно она мне больше не принадлежала, и даже не заметил, что Жюли плачет. Соленая влага струилась из ее глаз.

Жюли молчала, предоставив слово слезам: ее слезные железы взялись превращать эмоции в соленую воду. Именно благодаря им, этим железам, и родился язык знаков. Ее разочарование было, видимо, огромно: она-то уже считала, что ее жизнь вступила в новую фазу, как вдруг заподозрила, что мои мысли заняты крахом наших отпускных планов. Отчасти она была права: я действительно думал совсем о другом, правда, не о будущих каникулах (о них вопрос уже не стоял) и даже не о прежних, которые мы проводили в походах через пустыни, почти на сто процентов импровизированных и щедрых на множество самых разнообразных сюрпризов, например, на периодическую нехватку воды (Господи, опять я о воде!).

Нет, думал я скорее о своем дедушке, бывшем деревенском учителе, а ныне пенсионере: его ужасно волновал вопрос отношения церкви к проблеме сожительства и беспорядочных половых связей. Забегая вперед, скажу, что несколькими неделями позже, услышав эту новость, он долго обнимал меня, и не было на свете человека счастливей его. Думаю, он радовался тому, что наш род наконец обрел продолжателя и теперь можно спать спокойно, или же попросту не представлял себе другого счастья.

Так сколько же времени прошло с того момента, как прозвучали два роковых слова? Убей бог, не помню. Долгие минуты, показавшиеся часами. Я витал в каком-то вневременном пространстве, где моя жизнь проходила перед моим мысленным взором как кинолента, состоящая из отдельных кадров. И еще как череда наших недавних объятий. Одно из них было из ряда вон выходящим. Жюли тогда по-королевски властно взяла на себя руководство нашими действиями. Я же всецело подчинился ее рукам, ритму ее дыхания, вплоть до того мгновения, когда она, конвульсивно содрогаясь, бессильно упала на постель. Неужели зародыш был обязан жизнью тому поистине божественному соитию? Вполне допускаю. Я даже и подумать не смел, что такое может произойти в результате другого, обыденного, акта. Сперматозоидам, выпущенным на волю в избыточном количестве, требовался сверхмощный возбудитель, который направил бы их в нужном направлении во время нашей горячечной схватки. Короче, проще было поверить в это. И тот факт, что один из них достиг цели, объяснялся отнюдь не случайностью, а исключительным напряжением воли. Жюли, даже в яростном апогее своих безумств, прекрасно сознавала, что делает, – теперь это было яснее ясного. Она, и только она, дала сигнал к отправлению.

Я почувствовал, что настал момент, когда необходимо что-то ответить, разбить лед молчания. Но что можно сказать после такой затянувшейся паузы, не вызвав подозрений в лицемерии?! Слишком поздно для демонстрации восторга и блаженства, для того, чтобы вместе с Жюли воспарить на седьмое небо от счастья. В сущности, все и так было уже сказано. Жюли вполне верно оценила это молчание, хотя и воздержалась от ехидных комментариев типа: “И это вся твоя реакция?”

Я попытался вспомнить тот момент, когда мы впервые заговорили о рождении ребенка. Это было в конце одного ужина, сопровождавшегося довольно щедрыми возлияниями. К тому времени мы жили вместе уже четыре года. “Я хотела бы родить от тебя ребенка”, – сказала она, отпив глоток вина; правда, я не поручусь за точность цитаты: возможно, она выразилась осторожнее, намеками. Мой ответ, если не ошибаюсь, был весьма уклончивым, вполне в нормандском духе: “Почему бы и нет… впрочем, у нас еще вся жизнь впереди”. Честно говоря, я ничего не знаю о нормандцах и еще меньше об их ответах на жизненно важные вопросы. Но одно могу сказать вполне определенно: я не ответил “нет”. Напротив, у меня вырвалось коротенькое “да”, крошечное словцо с непредсказуемыми последствиями, микроскопическое, как зародыш, невидимый на этой стадии развития даже на экране во время УЗИ, так что вряд ли кто-то способен предсказать его судьбу. На любом языке слово “да” звучит сухо и четко, как смертельный выстрел. Уж не потому ли мы с Жюли, не желая произносить или слышать его, отказались от торжественного свадебного “да” под бесстрастным взором мэра? И ведь всего-то две буковки, но сколько же невероятных последствий они таят в себе! У того, кто их произнесет, нет ни малейшего шанса вывернуться (мол, я сказал “да”, но это значит “нет”) или отложить решение (“мне бы хотелось серьезно обдумать это”). И все же, как ни смотри, в моем робком “да” звучала просьба об отсрочке. “Осужден на отцовство с отсрочкой исполнения приговора”, – можно ли представить себе подобное наказание и судью, способного его огласить?!

Однако, в данном случае, об отсрочке и речи не было: ведь, судя по словам Жюли, я уже стал отцом этого жизнелюбивого зародыша, ловящего голоса внешнего мира. Ибо восприятие начинается со звука – так разъяснит мне позже врач. И с этой точки зрения, мое “вступление в отцовскую должность” оказалось отнюдь не блестящим: ледяное молчание вместо праздника светомузыки. “Тишина на площадке, снимаем!” – возглашал режиссер нашей жизни. Жизнь зародыша только-только началась, а наша собственная все еще пыталась удержаться на прошлых позициях.

Ожидание счастливого события – именно так язык трактует неминуемость рождения. С самого момента зачатия слух о нем расходится неприметно, подобно волне грядущего счастья. Любовь дарит нам немало чудес, и одно из них – способность превращать одиночество живых существ в нерушимый союз под названием “семья”. Семья – детище одной-единственной силы, любви. Я плохо представлял себе, как меня будут осаждать на каждом шагу вопросами по поводу “ожидания счастливого события”, смешанными со знаками симпатии, поздравлениями и ободрениями, то есть полной противоположностью соболезнованиям, которые шепчут с поникшей головой, после похорон, сжимая в ладонях руку скорбящей вдовы. И еще менее того я представлял, как буду рассыпаться в благодарностях, приклеив на лицо широкую улыбку, соответствующую ситуации, скромно отвечая: “О, я, знаете ли, ни при чем, моей заслуги тут почти нет”, и думая при этом о настоящем герое дня, сперматозоиде, из последних сил достигшем финиша своего безумного пути. Вот кто, черт возьми, великий триумфатор, так зачем же приписывать мне его подвиг?!

Видимо, Жюли больше ничего не ждала от меня – ни слова, ни хотя бы знака, – потому что занялась мытьем посуды, то есть довольно шумной процедурой, возвестившей о возврате к реальной действительности. Она даже разбила не то чашку, не то тарелку, словно желая подчеркнуть, что “перерыв кончился” и пора перейти к другим темам. В совместной жизни мужчины и женщины посуда не имеет себе равных по способности создавать напряженную атмосферу в доме. Немытая тарелка, мозолящая глаза, может спровоцировать целую серию драм, а осколки битой посуды куда более красноречивы, нежели выстрелы. И это не считая чашек, обладающих даром летать, как на крыльях. Когда они в конце полета разбиваются вдребезги, громкость спора обычно на порядок возрастает. У каждого предмета сервиза есть своя собственная коротенькая мелодия, свой темп. Вот почему я исподтишка следил за Жюли, полоскавшей фарфор в пенистой воде. “Знаешь, я этого не ожидал, но это хорошая, просто прекрасная новость”, – промямлил я наконец как последний дурак. И обнял ее, прижав к себе чересчур пылко.

Я присутствовал на одном из тех судьбоносных совещаний, где объявляется, что “спасти мир от гибели может только наше неотложное вмешательство”, как вдруг вошедшая секретарша шепнула мне на ухо: “Ваша жена просила передать, что она вызвала такси и уехала в роддом”. Если я правильно понял, у нее внезапно отошли воды, ускорив наступление “счастливого события”. Именно в эту минуту председатель оглашал список капиталовложений, необходимых для строительного проекта, по грандиозности замысла сравнимого разве что с египетскими пирамидами, перечисляя при этом все риски данной деятельности, которые считал огромными. Я оцепенел от ужаса. Председатель не замедлил увидеть мое побелевшее лицо, и, пока я пытался перевести дух, начал заверять меня, что названные риски вполне естественны, фирма уже сталкивалась с подобными проблемами, например, в Конго, где проект завершился трагической развязкой в виде национализации. В данном же случае речь шла не столько о сложностях с капиталовложениями, сколько о know-how[24]. А в этой области наша группа компаний, даже с учетом конкуренции со стороны японцев, вполне хорошо себя зарекомендовала. В конце концов, я собрал свои бумаги и встал из-за стола под изумленным взглядом председателя, который напомнил об исключительной важности нашего совещания. Я рассыпался в извинениях, намекнув на такие же, не зависящие от меня, исключительные обстоятельства. Никогда не забуду, как я стою и произношу со сдержанной дрожью в голосе эти слова – “не зависящие от меня обстоятельства”, – которые в любой ситуации производят должный эффект. Итак, я ринулся к выходу из офиса и заметался по близлежащим улицам в поисках своей машины. Поскольку я долго ездил по кругу, отыскивая место для парковки, то напрочь забыл, где она стоит, и в конце концов схватил первое попавшееся такси.

Роддом находился в квартале бедноты и выглядел так, словно его брали штурмом беременные женщины арабского и турецкого происхождения; казалось, они сговорились рожать все одновременно. Мне никогда не приходило в голову, что роды могут быть коллективными, – правда, в этой области я был еще новичком. Мне вспомнилась Венеция, где мы с Жюли отмечали нашу первую годовщину совместной жизни. Сидя на Фондамента Нуове[25], мы следили за водным дефиле гондол скорой помощи “Голубого креста”, доставлявших то больного мужчину, то беременную женщину к причалу, откуда санитары, облаченные в блестящие оранжевые комбинезоны (уж не работали ли они по совместительству лыжными тренерами?), везли их в отделение скорой помощи госпиталя Сан-Джованни-э-Паоло. Я бы хотел, чтобы Жюли тоже поплыла в роддом в гондоле. Застряв в толпе изнемогающих рожениц, я и представить себе не мог иного средства передвижения: казалось, всем этим беременным, окружавшим меня, остался только один выход – достичь своей цели по воде, в лодке.

Через некоторое время мне удалось протиснуться, в свой черед, к окошку приемного покоя, где нам приказали ждать, когда освободится предродовая палата. Ибо перед родами женщине еще предстоит как следует потрудиться, ответили мне на мой недоуменный вопрос. Честно говоря, пока что никакого такого “труда” я не наблюдал: Жюли спокойно ждала, сидя в кресле. Наконец подошла медсестра, которая посоветовала нам вернуться сюда попозже, часа через два, когда рассосется толпа. “Но ведь у меня отошли воды!” – взволнованно сообщила Жюли, однако сестра успокоила ее: шейка матки раскроется еще не скоро. Мы не заставили себя упрашивать и пошли обедать в марокканский ресторанчик, расположенный в этом же квартале.

Там нам подали кускус – наверное, последний, сказал я себе, чьи запахи достигнут носика младенца в материнском чреве, где ему осталось пребывать еще несколько часов. Кускус мы выбрали острый, чтобы заранее приохотить ребенка к средиземноморской кухне. Похоже, именно пряный аромат этой последней трапезы, которую он должен был унюхать in utero[26], и внушил ему неодолимую тягу к андалузским и марокканским берегам, проявившуюся с отроческих лет.

Мы ели молча, мысленно сплоченные коротеньким отрезком времени, что отделял нас от новой неведомой жизни. Неужели через два, три или четыре часа крошечное существо, согнутое в три погибели в своем тесном обиталище, появится на свет и будет жить среди нас? Для меня этот факт представлял собой самую непостижимую из всех тайн. Жюли держалась абсолютно безмятежно, и это тоже было для меня загадкой, если подумать, что ждало ее впереди. Впрочем, на той сцене, где ей предстояло выступить, все роли были распределены заранее, и моя состояла в дежурстве за кулисами или в суфлерской будке – при условии, конечно, что мне дадут текст пьесы. После обеда мы дошли до роддома пешком, степенным шагом, словно возвращались домой после воскресной проповеди. Затем Жюли торжественно усадили в кресло на колесах и повезли в кабинет гинеколога. Осмотр показал, что ребенок перевернулся. Врач объяснил, что ягодичная позиция очень осложняет роды. Я тотчас подумал: уж не острый ли кускус стал причиной этого “переворота”? Но гинеколог заверил меня, что младенец мог принять такое положение несколько дней назад; он употребил слово “революция”, в старину как раз и означавшее этот самый “переворот”. Итак, младенец не стал дожидаться появления среди людей, чтобы осуществить данную “революцию”. Этот негодник готовился явиться на свет не по правилам, а ногами вперед. Вообще-то, выражение “ногами вперед” обычно применимо к уходу из жизни. Не по этой ли причине я уловил на лице гинеколога выражение озабоченности, выдававшее его минутную панику? Судя по его виду, он явно опасался печального исхода. Мне представилась жутковатая картина: врач идет по натянутой проволоке, жонглируя жизнью и смертью. Он куда-то позвонил и попросил срочно прислать ассистента. Ну и дела: эти роды начались с призыва о помощи.

Однако явился не один ассистент, а целых трое; они ввалились в родильную палату, где под наблюдением акушерки и должно было совершиться священнодействие, называемое родами. И только после них настал черед торжественного выхода на сцену нашего гинеколога – так и хочется сказать, под приветственные крики толпы, ибо в комнате, смежной с родильной, собралось довольно много народу. Атмосфера накалялась. Я думал о крошечном существе, чья жизнь висела на волоске. “Где ты?” – позвала Жюли, непременно хотевшая, чтобы я от нее не отходил, тогда как я, наоборот, предпочел бы стоять подальше, за спинами ассистентов. “Помассируйте ей шею сзади”, – велела мне акушерка; тем временем, чей-то голос (кажется, гинеколога) приказывал Жюли тужиться. Что она и делала, причем, на ее лице отражались все муки Дантова ада. Я и сам судорожно выдыхал воздух, в такт с ней. Но потом все-таки не выдержал и сбежал в дальний угол. В палате, залитой слепяще-ярким светом, стоял многоголосый крик. И вдруг из чрева Жюли показалась крошечная ножка. Младенец, подобно космонавту, совершившему посадку на Луне, высунул ее наружу, в неизвестность (мол, посмотрим, что там такое!), перед тем как рискнуть второй ногой, то есть сделать коротенький человеческий шажок. Однако в этом первом движении и в самом деле таились все мыслимые опасности. Спустя минуту, ножка сменила цвет. Из розовой она сделалась синей, как на полотнах Пикассо, знаменитого предшественника Жюли, придумавшего эту метаморфозу восемьдесят лет назад. Именно этот момент и выбрало мое тело, чтобы рухнуть на холодный плиточный пол. Один из ассистентов отволок меня в соседнее помещение и уложил на койку.

Когда я пришел в себя, младенец уже надрывно плакал, и в его голоске звучала вся мировая скорбь. Миг назад он покинул безмолвную тьму материнской утробы, откуда его вытолкнули под безжалостный свет комнаты, в которой царило лихорадочное напряжение. Что ж вы хотите – люди плачут и по менее веским причинам. Может быть, именно поэтому первый крик новорожденного звучит лишь единожды. Потом о нем забывают – так забывают мертвые языки, на которых никто больше не говорит. Это был мальчик. Его окунули в таз, чтобы смыть кровь и слизь, а заодно освободить от плаценты, этой нежнейшей оболочки, в которой он пребывал целых девять месяцев. Исходивший от него солоноватый запах навел меня на кощунственную мысль о том, что произведение на свет младенцев имеет нечто общее с дефекацией. Но я постарался скорее выбросить из головы это ужасное сопоставление. Интересно, подумал я, какого же цвета бывают новорожденные у краснокожих, если даже этот родился почти багровым? Крошечное тельце корчилось так, словно пыталось совершить еще один “переворот”. Увы, время переворотов минуло для него безвозвратно. Теперь младенец мог выразить свое отвращение к этому миру лишь этими судорожными корчами.

Я совсем забыл о Жюли, изнемогавшей от перенесенных мучений. Она потребовала, чтобы ребенка положили ей на грудь. Я услышал, как она нашептывает ему нежные словечки, чтобы успокоить, и младенец, привыкший к ее нежному воркованию, которое доносилось к нему извне долгие девять месяцев, тотчас перестал кричать. Тут Жюли заметила и меня. “Посмотри, какой он хорошенький! Где же ты был все это время?” Она даже не видела, как я грохнулся в обморок. И это легко понять: в тот момент у нее хватало других дел. В ответ я только сказал, что она держалась просто великолепно, скромно умолчав о своей слабости, впрочем, вполне в данной ситуации простительной.

Жюли переложили на каталку и отвезли в палату, где нас оставили наедине. В ее измученных глазах читалось счастье свершения. Этого ребенка мы с ней зачали вместе – что правда, то правда, – но именно она носила его во чреве девять месяцев подряд, перед тем как произвести на свет в обстоятельствах, казавшихся мне подлинно апокалипсическими. Жюли сжала мою руку, словно хотела приобщить меня к своему подвигу, тогда как моя заслуга, если вдуматься, была совсем невелика. Всего лишь способность к соитию… хотя, надо сказать, вполне эффективная и осуществленная в нужный момент. Ну да ладно, я великодушно решил оставаться на вторых ролях.

Итак, теперь у нас был ребенок. Но покамест еще безымянный. Во-первых, мы не знали, кто родится, мальчик или девочка: Жюли отказалась делать УЗИ и узнавать пол ребенка заранее; ей хотелось, чтобы это оставалось тайной до последней минуты. Во-вторых, по поводу имени мальчика мы с ней вели нескончаемый и безрезультатный спор. Жюли раз и навсегда решила, что это будет Леопольд, – так звали ее деда, горячо любимого и, вдобавок, гениального изобретателя, который прославился тем, что получил патент на новый тип герметичных колпачков для тюбиков с зубной пастой. Я же, со своей стороны, считал это имя прискорбно банальным; вдобавок, оно слишком уж напоминало о королевской семье[27]. И потому выдвинул другое предложение – назвать ребенка Гедеоном[28].

Жюли воздевала глаза к небу. Тщетно я пытался объяснить ей, что Гедеон, даже в своей пернатой ипостаси, все же был милым, преданным и остроумным созданием (иначе говоря, обладал лучшими человеческими качествами, представляя собой идеальный пример антропоморфизма), что людям давно следовало бы брать пример с животных; она даже слушать меня не желала, замкнувшись в своем непробиваемом упрямстве. Короче, пришлось срочно закрыть эту тему и подыскать другой вариант. Ибо нужно с первых же минут, как заявила Жюли, обращаться к младенцу по имени, иначе не миновать психических отклонений, проблем с самоидентификацией и так далее.

Пробежавшись по списку имен, которые показались нам обоим невыразительными, мы выбрали из них, в качестве приемлемого компромисса, только одно – Люк. “Да, Люк годится! – воскликнула Жюли. – Можно даже звать его Лука, на итальянский манер”, – добавила она, уносясь мыслями в Тоскану. И верно, имя Люк подходило нашему сыну так, словно его подобрал “по мерке” какой-нибудь вдохновенный лингвист. “Но почему нам не приносят нашего Люка? – обеспокоилась Жюли. – Уже целый час прошел, как мы его ждем. Сходи за ним, милый, я умираю от нетерпения”.

И вот я, облеченный столь почетной миссией, побрел, сам не зная куда, по тускло освещенным коридорам роддома. Было уже одиннадцать вечера. И ни души кругом, чтобы указать мне путь к злополучной родильной палате. В конце концов, я решил сменить свои бесплодные метания на методичный поиск, начав, как положено, с первого этажа, однако там все двери были крепко заперты. Поднявшись на второй, я приоткрыл одну из дверей и обнаружил за ней палату, уставленную кувезами[29], в которых спали скрюченные, как креветки, недоношенные младенцы. Досрочно изгнанные из рая материнского чрева, они явно готовились протестовать на глазах мировой общественности против этого злодейского акта. Причем с использованием любых доступных им средств, подобно взрослым, которым остается лишь голодовка или захват фабрики как способ борьбы с несправедливостью. Я ходил между ними в поисках Люка, с ужасом понимая, что неспособен его узнать. Кроме того, наш Люк вовсе не был недоношенным, и его ни в коем случае не могли поместить в эту палату (черт возьми, я уже начал нервничать!). Итак, я отвесил общий прощальный поклон этим очаровательным крошкам, среди которых, вполне вероятно, дремали будущие сопрано мирового класса или лауреаты Нобелевской премии по физике, – почему бы и нет?!

Уже и не помню, сколько времени я блуждал по коридорам этого роддома, прежде чем отыскал родильную палату, признав ее по кошмарной обморочно-зеленой окраске стен. В соседней с ней комнате горел свет. Врач-педиатр мыл и пеленал младенца. Вернее, их – младенцев – было двое, они лежали бок о бок. Я представился и изложил цель своих поисков: мне нужно доставить Люка матери. Обычно новорожденных различают по браслетикам с фамилией. И я сильно обеспокоился, не увидев таковых на ручках обоих младенцев. Но педиатр вполне уверенно, без малейших колебаний, указал мне, который из них наш. “Вы точно знаете?” – умоляюще спросил я, чувствуя, что сам никак не способен узнать Люка. По правде говоря, я и рассмотреть-то его толком не успел, когда он заливался плачем в тазике, во время первого купания. “Это наверняка ваш сын, и не сомневайтесь!”

– Вы сознаете, какие последствия может иметь эта ошибка? – воскликнул я, бросая взгляд на второго ребенка, казавшегося мне более привлекательным.

– Да не переживайте вы так. Ему, конечно, следовало надеть браслет, но сегодня мы приняли столько родов, что израсходовали все запасы. И с люльками та же история. Ни одной свободной во всем роддоме. Я при всем желании ничем не могу вам помочь. Сходите-ка на пятый этаж, в хирургию, – может, там найдется?

– А вы, я надеюсь, никуда отсюда не уйдете?

– Нет-нет, я вас дождусь, будьте спокойны.

Пятый этаж, освещенный все теми же мертвенно-тусклыми лампами, насквозь пропах хлоркой. Но и здесь, как в других местах, я не встретил ни одной живой души. Что касается люлек, я обнаружил их великое множество в одной из палат, однако все они были заняты младенцами, на вид куда более крепенькими, чем их недоношенные собратья, только с тугими повязками на ручках, ножках, головках или туловищах, свидетельствующими о различных патологиях, которые потребовали хирургического вмешательства. Зато теперь они как бы уравнялись в правах, и ничто уже не указывало на незначительность или неизлечимость их увечий. Дежурная сестра спросила, что мне здесь понадобилось: время посещений давным-давно истекло. “Люлька, мне нужна люлька”, – ответил я, изложив ей свои трудности молодого (очень молодого) отца семейства, которые, похоже, даже взволновали ее, несмотря на поздний час. Однако свободной люльки все равно не нашлось, все они были заняты. “Ну и ну, – подумал я, – видать, здесь одни рождаются, а другие – оперируют, как на конвейере”. Медсестра повела меня в соседнюю темную комнату, нечто вроде кладовой. Там она достала с полки картонную коробку, вывалила из нее содержимое – кажется, сухофрукты, – и застелила дно пеленками, соорудив из них нечто вроде матрасика. “Ну вот, держите, – сказала она, вручив мне коробку, – это, конечно, не царское ложе, но хотя бы на одну ночь решит вашу проблему”.

Я кубарем скатился по лестнице на второй этаж, где нашел своего педиатра, который так и не сдвинулся с места. Бросив смеющийся взгляд на мою “люльку”, он бережно уложил в нее Люка. Меня вновь пронзило ужасное подозрение: теперь мне почудилось, что этот ребенок выглядит лучше своего соседа. Но делать было нечего. Вот она жизнь, иди знай…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

“Так поступают все женщины” (итал.) (Здесь и далее – прим. перев.)

Вернуться

2

Нэсби – селение в Англии, около которого 14 июня 1645 г. парламентская армия О. Кромвеля разгромила войска короля Карла I.

Вернуться

3

Имеется в виду пьеса Гарольда Пинтера “Сторож”.

Вернуться

4

Одна из крупнейших в Великобритании и мире банковских и финансовых групп.

Вернуться

5

Георг Шолти (1912–1997) – английский дирижер венгерского происхождения.

Вернуться

6

Артур Рэнсом (1884–1967) – английский детский писатель, автор приключенческой серии “Ласточки и Амазонки”.

Вернуться

7

Популярный у молодежи многосерийный – более 400 эпизодов – американский комедийный мультипликационный телесериал.

Вернуться

8

Ношение академических шарфов – традиция многих британских и ирландских колледжей и университетов; студенты и выпускники носят их в знак гордости своим учебным заведением.

Вернуться

9

Премии герцога Эдинбургского (учреждена в 1956 г.) удостаиваются за личное развитие учащиеся в возрасте от 14 до 24 лет.

Вернуться

10

Исторический район Лондона в Вестминстере; расположен в северо-западной части центрального Лондона, одном из самых престижных районов.

Вернуться

11

Бескаркасная или модульная, заполненная гранулами насыпная мебель, легко принимающая форму тела.

Вернуться

12

Евангелие от Матфея. 6:19–21, 24.

Вернуться

13

Эйлсбери – город, входящий в состав Лондонского пригородного пояса.

Вернуться

14

“Пощади, мой хороший, прости за ошибку влюбленного…” (итал.)

Вернуться

15

О Боже… О Боже (итал.).

Вернуться

16

За мной (франц).

Вернуться

17

Фирма по производству латексных изделий.

Вернуться

18

От лат. imprimatur – букв.: дозволено к печати.

Вернуться

19

Клаудио Аббадо (р. 1933) – дирижер итальянского происхождения.

Вернуться

20

Жан Люсьен Адольф Жюльен (1845–1932) – французский музыковед, среди прочих композиторов писавший и о композиторе Антонио Саккини.

Вернуться

21

Список всех произведений Моцарта, составленный Людвигом фон Кёхелем в 1862 г. и опубликованный под заголовком “Полный хронологический и тематический каталог музыкальных произведений Вольфганга Амадея Моцарта”.

Вернуться

22

Лана Тёрнер (1921–1974) – голливудская кинозвезда.

Вернуться

23

Виктор Сегален (1878–1919) – французский поэт эпохи позднего символизма. (Здесь и далее – прим. перев.)

Вернуться

24

Технологии (англ.).

Вернуться

25

Набережная в Венеции (итал.).

Вернуться

26

В материнском чреве (лат.).

Вернуться

27

Имя Леопольд носили несколько королей Бельгии.

Вернуться

28

Селезень Гедеон – популярный персонаж комиксов (1923), а затем и мультфильмов, созданных известным французским художником-анималистом Бенжаменом Рабье (1864–1939).

Вернуться

29

Инкубатор для недоношенных детей.

Вернуться