Кэтрин Эпплгейт
Говорящий кот Креншоу

Посвящается Джейку

Доктор Сандерсон:

Подумайте как следует, Дауд. Вы не знали где-то когда-то кого-нибудь по имени Гарви? Неужели не знали?

Элвуд П. Дауд:

Нет, доктор. Никого. Может, потому у меня с этим именем и было связано столько надежд.

Мэри Чейз, «Белый кролик» (1944)[1]

Часть первая

Дверь – для того, чтобы её открывать

«Яма – для того, чтобы её рыть: первая книга первых толкований», написанная Рут Краусс и проиллюстрированная Морисом Сендаком

1

У кота на доске для сёрфинга я заметил несколько странностей.

Странность номер один: это был кот на доске для сёрфинга.

Странность номер два: на нём была футболка. С надписью «КОШКИ РУЛЯТ, ПСЫ ОТСТОЙ».

Странность номер три: он держал сложенный зонтик, будто боялся промокнуть. Что, если задуматься, никак не вяжется с сёрфингом.

Странность номер четыре: больше никто на пляже, казалось, его не видел.

Кот поймал хорошую волну и плавно заскользил по ней. Но, приблизившись к берегу, он совершил ошибку: открыл зонт. Порыв ветра – и кот резко взмыл в небо, едва не врезавшись в чайку.

И даже чайка, казалось, не заметила его.

Кот проплыл надо мной по воздуху, как пушистый шарик. Я посмотрел прямо вверх. Он посмотрел прямо вниз. Он помахал.

Шерсть у кота была чёрно-белая, расцветкой напоминающая пингвина. Казалось, будто он нарядился в пушистый смокинг и направляется на какое-то важное мероприятие.

А ещё он выглядел ужасно знакомым.

– Креншоу, – прошептал я.

Я огляделся. Вокруг строили песчаные замки, и бросали фрисби, и гонялись за крабами. Но никто не смотрел на парящего в небе кота-сёрфера с зонтиком в лапах.

Я крепко зажмурился и досчитал до десяти. Медленно.

Я решил, что десяти секунд мне как раз хватит, чтобы перестать сходить с ума.

У меня слегка кружилась голова. Но такое иногда случается, когда я голоден. А я ничего не ел с завтрака.

Я открыл глаза и выдохнул от облегчения. Кот пропал. Небо было пустым и бесконечным.

Плюх. Зонт, как гигантский дротик, вонзился в песок в нескольких дюймах от моих ног.

Он был пластиковый, красно-жёлтый, с нарисованными улыбающимися мышками. На ручке восковыми мелками было написано: «Этот зонт – собственность Креншоу».

Я снова закрыл глаза и досчитал до десяти. А когда открыл, зонта не было и в помине. Как и кота.

Был конец июня, день стоял погожий и тёплый, но меня пробила дрожь.

Я почувствовал себя словно перед прыжком в глубокий бассейн.

То чувство, когда вот-вот окажешься в другом месте. Ты ещё в пути, но уже знаешь: обратной дороги нет.

2

Дело вот в чём: я не из тех ребят, кто заводит воображаемых друзей.

Серьёзно. Этой осенью я иду в пятый класс. Репутация чокнутого в моём возрасте ни к чему хорошему не приведёт.

Мне нравятся факты. Всегда нравились. Правда и только правда. Вроде того, что дважды два равно четыре. Или что брюссельская капуста на вкус как грязные носки после физры.

Ну ладно, может, второй факт – это всего лишь мнение. В любом случае, я никогда не пробовал грязных носков после физры, так что могу и ошибаться.

Факты важны для учёных, а я собираюсь стать учёным, когда вырасту. Больше всего мне нравятся факты о природе. Особенно те, услышав которые люди говорят: «Да ладно!» Например, факт, что гепард может бежать со скоростью семьдесят миль в час.

Или что таракан больше двух недель может прожить без головы.

Или что если разозлить рогатую ящерицу, она выстрелит кровью из глаз.

Я хочу быть зоологом – изучать животных. Пока не уверен, каких. Сейчас мне ужасно нравятся летучие мыши. Ещё мне нравятся гепарды и кошки, и собаки, и змеи, и крысы, и ламантины. Так что выбор большой.

Я и динозавров люблю, вот только они все повымирали. Какое-то время мы с моей подругой Марисоль хотели стать палеонтологами и искать окаменелые останки динозавров. Она даже зарывала в своей песочнице оставшиеся от ужина куриные кости, чтобы попрактиковаться в раскопках.

Этим летом мы с Марисоль начали подрабатывать, выгуливая собак. Иногда, гуляя с собаками, мы обмениваемся фактами о природе. Вчера Марисоль рассказала мне, что летучая мышь может съесть 1200 комаров за час.

Факты куда лучше историй. Историю нельзя увидеть. Нельзя подержать её в руках и взвесить.

Конечно, ламантина в руках тоже не подержишь. Но всё же. Истории – это, по сути своей, враньё. А я не люблю, когда мне врут.

Всякие фантазии меня никогда не увлекали. Когда я был маленьким, я не переодевался в Бэтмена, не разговаривал с мягкими игрушками и не боялся подкроватных монстров.

Родители говорят, что в садике я как-то начал рассказывать всем, что я мэр Земли. Но это продлилось всего пару дней.

Да, у меня был период Креншоу. Но у многих детей бывает воображаемый друг.

Как-то раз родители повели меня в торговый центр встретиться с пасхальным кроликом. Мы стояли на фальшивой траве рядом с огромным фальшивым яйцом в огромной фальшивой корзине. Когда пришла моя очередь фотографироваться с кроликом, я посмотрел на его лапу и резко потянул за неё.

Внутри лапы оказалась мужская рука. С золотым обручальным кольцом и завитками светлых волос.

– Это человек, а не кролик! – закричал я. Какая-то маленькая девочка разрыдалась.

Управляющий торговым центром нас выставил. Я остался и без бесплатной корзинки с шоколадными яйцами, и без фото с фальшивым кроликом.

Тогда-то я и понял впервые, что людям не всегда нравится слышать правду.

3

После случая с пасхальным кроликом родители забеспокоились.

Не считая тех двух дней в должности мэра Земли, я не проявлял большого воображения. Родители думали, что я, наверное, чересчур взрослый. Чересчур серьёзный.

Папа размышлял, не стоит ли ему читать мне побольше сказок.

Мама размышляла, не вредно ли мне смотреть в таком количестве передачи о природе, где животные едят друг друга.

Они попросили совета у бабушки. Хотели узнать, не веду ли я себя слишком по-взрослому для моего возраста.

Она ответила, что беспокоиться не о чем.

Каким бы взрослым я ни казался сейчас, сказала она им, к подростковому возрасту это точно пройдёт.

4

Через несколько часов после первого появления на пляже Креншоу объявился снова.

На этот раз без доски для сёрфинга. И без зонтика.

И без тела.

И всё же я знал, что он здесь.

Было примерно шесть часов вечера. Мы с моей сестрой Робин играли в хлопьебол в гостиной нашей квартиры. Хлопьебол – отличная игра для тех случаев, когда ты голоден, но до утра еды не предвидится. Мы изобрели её под перебурчивание наших животов. «Ох, хотелось бы мне кусочек пиццы с пеперони», – бурчал мой живот, а её бурлил в ответ: «Ага, или крекер «Ритц» с арахисовой пастой».

Робин обожает «Ритц».

Играть в хлопьебол просто. Нужны всего лишь несколько колечек «Чериос», хотя сгодятся даже маленькие кусочки хлеба. Конфетки «M&M’s» тоже хороши, если только поблизости нет мамы, которая запретит есть сладкое. Но их, скорее всего, под рукой не окажется, если только дело не происходит сразу после Хэллоуина.

В моей семье сладости долго не залёживаются.

Сначала нужно выбрать цель. Миска или чашка вполне подходят. Мусорное ведро не используйте: там могут быть микробы. Иногда мы берём бейсболку Робин. Хотя она, скорее всего, тоже чистотой не блещет.

Для пятилетки эта девчонка здорово потеет.

Играть нужно так: кидать хлопья по одному, пытаясь попасть в цель. Главное правило – не есть брошенный кусочек, пока не попадёшь. И цель должна находиться как можно дальше, иначе еда быстро закончится.

Фокус в том, что, пока целишься, о голоде забываешь. По крайней мере, на какое-то время.

Мне нравится кидать колечки «Чериос», а Робин – хлопья «Фростед Флейкс». Но когда в кладовке пусто, уже не попривередничаешь. Так мама иногда говорит.

Если хлопья заканчиваются, а живот по-прежнему бурчит, всегда можно пожевать жвачку, чтобы отвлечься. А потом приклеить её за ухо – на тот случай, если снова захочется пожевать. Даже если жвачка потеряет вкус, это неплохая разминка для зубов.

Креншоу появился – или, по крайней мере, мне показалось, что он появился, – когда мы кидали папины хлопья из отрубей в бейсболку Робин. Была моя очередь, и я попал прямо в яблочко. Но когда я подошёл забрать свой выигрыш, вместо хлопьев обнаружил четыре фиолетовых мармеладных боба.

Я люблю фиолетовые мармеладные бобы.

Я долго на них таращился.

– А мармеладные бобы откуда взялись? – спросил я наконец.

Робин схватила бейсболку. Я попытался её отнять, но быстро передумал. Робин маленькая, но связываться с ней себе дороже.

Она кусается.

– Это волшебство! – воскликнула Робин и принялась делить бобы. – Один мне, один тебе, два мне…

– Серьёзно, Робин. Не валяй дурака. Откуда?

Робин проглотила два боба.

– Отштаньт мня, – сказала она, что, видимо, на конфето-жевательном языке означало «Отстань от меня».

Арета, наша собака – крупная помесь лабрадора, прибежала узнать, что у нас происходит.

– Тебе конфетки нельзя, – заявила Робин. – Ты собака, вот и ешь свою собачачью еду, юная леди.

Но Арету явно не интересовали сладости. Она навострила уши и принюхивалась, глядя в сторону входной двери, будто на пороге стоял гость.

– Мам, – крикнул я, – ты случайно не покупала мармеладные бобы?

– Ага, покупала, – отозвалась она с кухни. – Чтобы закусывать ими икру.

– Я серьёзно, – сказал я, беря два своих боба.

– Просто ешь папины хлопья, Джексон. Всю неделю проблем с животом не будет, – ответила мама.

Секунду спустя она появилась в дверном проёме с посудным полотенцем в руках.

– Вы всё ещё голодные, дети? – она вздохнула. – У меня осталось немного макарон с сыром с ужина. И ещё пол-яблока, можете разделить.

– Я сыт, – быстро сказал я. Давным-давно, когда дома всегда водилась еда, я мог начать канючить, если у нас заканчивалось что-то, что я люблю. Но в последнее время у нас заканчивалось вообще всё, и у меня было ощущение, что родители чувствуют себя паршиво из-за этого.

– У нас есть мармеладные бобы, мам, – ответила Робин.

– Что ж, тогда ладно. Главное – есть что-нибудь питательное, – сказала мама. – Завтра у меня зарплата в аптеке, зайду после работы в магазин и куплю еды.

Она слегка кивнула, будто отмечая какой-то пункт в списке, и вернулась на кухню.

– Ты что, не будешь есть свои бобы? – спросила меня Робин, накручивая золотистый хвостик на палец. – Потому что, если ты хочешь, чтобы я сделала тебе огромное одолжение, я могла бы съесть их за тебя.

– Я их съем, – ответил я. – Просто… не сейчас.

– А почему? Это же фиолетовые. Твои любимые.

– Сначала мне нужно о них подумать.

– Странный ты, братец, – заявила Робин. – Я иду к себе в комнату. Арета хочет поиграть в переодевания.

– Очень сомневаюсь, – сказал я. Я поднёс боб к свету. Он выглядел вполне безобидно.

– Особенно она любит шляпы, а ещё носки, – сообщила Робин, уходя из комнаты вместе с собакой. – Правда, лапочка?

Арета завиляла хвостом. Она на что угодно согласна. Но, выходя следом за Робин, она оглянулась через плечо на окно и заскулила.

Я подошёл к окну и выглянул на улицу. Посмотрел за диван. Распахнул шкаф в коридоре.

Ничего. Никого.

Никаких котов на доске для сёрфинга. Никакого Креншоу.

Я никому не рассказал о том, что видел на пляже. Робин подумала бы, что я просто над ней прикалываюсь. Мама с папой – одно из двух: либо запаниковали бы и решили, что я схожу с ума, либо сочли бы моё обращение с воображаемым другом очень милым.

Я понюхал мармеладные бобы. Они пахли не совсем виноградом – в хорошем смысле. Выглядели как настоящие. И на ощупь были как настоящие. К тому же моя младшая сестра только что слопала парочку.

Первое правило учёных гласит: всему всегда есть логичное объяснение. Нужно только его найти.

Может, мармеладные бобы были ненастоящими, а я просто устал или заболел. Или у меня вообще бред.

Я потрогал лоб. К сожалению, жара у меня не обнаружилось.

Может, я заработал солнечный удар на пляже. Я не был до конца уверен, что такое солнечный удар, но звучало это как что-то, от чего можно увидеть летающих котов и волшебные мармеладные бобы.

Может, я спал: никак не мог проснуться от длинного, странного, ужасно раздражающего сна.

И всё же. Разве бобы в моей ладони не казались чрезвычайно настоящими?

Может, я просто проголодался. От голода можно почувствовать себя странно. И даже довольно безумно.

Я медленно и осторожно съел первый боб. Если откусывать понемногу, еды хватит надолго.

Какой-то голос в моей голове произнёс: «Никогда не бери конфеты у незнакомцев». Но с Робин-то ничего не случилось. И если тут и замешан незнакомец, то невидимый.

Этому должно было быть логичное объяснение. Но пока я знал наверняка лишь одно: фиолетовые мармеладные бобы куда вкуснее хлопьев из отрубей.

5

Впервые я встретил Креншоу примерно три года назад, сразу после окончания первого класса.

Был ранний вечер, и мы с семьёй припарковались недалеко от шоссе, чтобы передохнуть. Я лежал на траве рядом со столиком для пикников и смотрел, как на небе, мигая, загораются звёзды.

Тут я кое-что услышал – такой звук, будто кто-то едет по гравию на скейтборде. Я приподнялся на локтях. И действительно – по парковке катился скейтер.

Я сразу понял, что это необычный скейтер.

Это был чёрно-белый котёнок. Большой, выше, чем я. Его глаза были цвета травы, покрытой утренней росой. На голове у него красовалась чёрно-оранжевая кепка с логотипом бейсбольного клуба «Гиганты Сан-Франциско».

Котёнок спрыгнул со скейта и направился ко мне. Ходил он на задних лапах, прямо как человек.

– Мяу, – сказал он.

– Мяу, – ответил я, решив, что так будет вежливо.

Он придвинулся поближе и обнюхал мои волосы.

– У тебя случайно нет фиолетовых мармеладных бобов?

Я вскочил на ноги. Котёнку повезло. У меня в кармане как раз завалялись два фиолетовых мармеладных боба.

Они слегка расплющились, но каждый из нас всё равно съел по одному.

Я сказал котёнку, что меня зовут Джексон.

Он сказал: «Ну конечно, а как иначе».

Я спросил, а как зовут его.

Он спросил, а как бы я хотел, чтобы его звали.

Это был удивительный вопрос. Но к тому времени я уже понял, что передо мной удивительный кот.

Я призадумался. Решение было ответственное. Имена очень важны для людей.

Наконец я сказал:

– Мне кажется, Креншоу – хорошее имя для кота.

Он не улыбнулся, потому что кошки не улыбаются.

Но я видел, что он доволен.

– Значит, я Креншоу, – сказал он.

6

Понятия не имею, откуда у меня в голове взялось имя Креншоу.

Никто из моих родных никогда не знал кого-то по имени Креншоу.

У нас нет ни родственников, ни друзей, ни учителей с таким именем.

Я никогда не был ни в Креншоу, штат Миссисипи, ни в Креншоу, штат Пенсильвания, ни на бульваре Креншоу в Лос-Анджелесе.

Я никогда не читал книг о каком-нибудь Креншоу и не смотрел передач, где кого-нибудь звали бы так.

Просто это имя показалось мне подходящим.

У нас в семье все названы в честь кого-то или чего-то. Моего папу назвали в честь его дедушки. Мою маму – в честь её тёти. Нас с сестрой назвали вообще не в честь людей. Нам дали имена в честь гитар.

Меня назвали в честь папиной гитары. Она была сконструирована человеком по имени Джексон. А мою сестру назвали в честь компании, которая выпустила мамину гитару.

Раньше мои родители были музыкантами. Вечно голодными музыкантами, как выражается мама. После моего рождения они бросили быть музыкантами и стали нормальными людьми. Поскольку инструменты у родителей закончились, нашу собаку они назвали в честь знаменитой певицы Ареты Франклин. Но вообще Робин хотела назвать её Феечкой Принцессой Сладкой Булочкой, а я – Собакой.

По крайней мере средние имена нам дали в честь людей, а не инструментов. Орсон и Мэрибелл были папиным дядей и маминой прабабушкой. Они давно умерли, так что я не знаю, хорошие у них имена или нет.

Папа говорит, его дядя был очаровательным брюзгой, что, видимо, означает, что тот любил поворчать, но делал это довольно мило.

Честно говоря, я бы предпочёл другое среднее имя. Совсем новое. Никем ещё не ношенное.

Может, поэтому мне и понравилось имя Креншоу. Оно было, словно чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать что угодно.

Оно как бы говорило: «Нет ничего невозможного».

7

Не помню точно, какие чувства вызвал у меня Креншоу в день, когда мы познакомились.

Это было давненько.

Я много чего не помню из детства.

Я не помню, как родился. Или как учился ходить. Или как носил подгузники. Да и в любом случае, это явно не то, что хотелось бы помнить.

Память – странная штука. Я помню, как потерялся в магазине, когда мне было четыре. Но я не помню, как мама с папой меня нашли – они кричали и плакали одновременно, но это я знаю только по их рассказам.

Я помню, как мою сестру впервые принесли домой. Но я не помню, как пытался положить её в коробку, чтобы почтой отправить назад в роддом.

Родители обожают рассказывать эту историю знакомым.

Я даже не уверен до конца, почему Креншоу оказался котом, а не собакой, или аллигатором, или трёхголовым тираннозавром.

Когда я пытаюсь вспомнить всю свою жизнь, она представляется мне чем-то вроде постройки из Лего, в которой не хватает важных деталек, вроде фигурки робота или колёсика монстр-трака. Ты изо всех сил стараешься собрать конструктор, но понимаешь, что на картинку на коробке он не походит.

Казалось бы, я должен был подумать: «Ого, со мной разговаривает кот, такое нечасто случается на парковках рядом с шоссе».

Но я помню лишь, что думал, как же здорово иметь друга, который любит фиолетовые мармеладные бобы так же сильно, как я.

8

Спустя пару часов после загадочного появления мармеладных бобов во время хлопьебола мама дала нам с Робин по бумажному пакету. Она велела нам сложить туда сувениры на память. Кое-что из наших вещей отправится в воскресенье на гаражную распродажу, кроме самого важного, вроде ботинок, матрасов и нескольких тарелок. Родители надеялись выручить достаточно денег, чтобы оплатить долг за квартиру, а если повезёт, то и счёт за воду.

Робин спросила, что такое сувенир на память. Мама ответила, что это предмет, который тебе дорог. А потом добавила, что вещи не так уж и важны, до тех пор пока мы есть друг у друга.

Я спросил, какие сувениры оставят они с папой. Она ответила, что на первом месте у них, пожалуй, будут гитары и, возможно, книги, потому что без них никуда.

Робин сказала, что точно оставит себе книжку про Лайла.

Самая любимая на свете книга моей сестры – это «Дом на 88 Восточной улице». Она про крокодила по имени Лайл, который живёт в семье людей. Лайл любит купаться в ванне и гулять с собакой.

Робин знает в ней наизусть каждое слово.

Позже, когда пришло время ложиться спать, папа стал читать Робин книжку про Лайла. Я стоял у двери в её спальню и слушал, как он читает. Он, мама, Робин и Арета умостились на матрасе сестры. Матрас лежал на полу. Саму кровать собирались продать.

– Иди к нам, Джексон, – позвала мама. – Тут полно места.

Папа у меня высокий, да и мама тоже, а матрас у Робин крохотный. Места там не было.

– Да мне и тут неплохо, – ответил я.

Глядя на моих родных, собравшихся вместе, я почувствовал себя родственником из другого города. Я вроде как был с ними связан, но не так сильно, как они были связаны между собой. Отчасти оттого, что они здорово походили друг на друга – светловолосые, сероглазые и жизнерадостные. У меня же волосы и глаза темнее, да и настроение иногда мрачное.

Без вещей комнату Робин было не узнать. Разве что розовая лампа осталась. И отметки на стене, которые показывали, насколько она выросла. И красное пятно на ковре – Робин как-то пролила клюквенно-яблочный сок. Она практиковалась отбивать мяч и немного увлеклась.

– ВЖУХ, ВШУХ, ПЛЮХ, ХЛЮП… – читал папа.

– Не «хлюп», папочка, – заметила Робин.

– Хлоп? Бульк? Вшух?

– Не валяй дурака, – сказала она и ткнула его в грудь. – Там «шлёп»! «Шлёп», я точно знаю!

Я сказал, что, по-моему, крокодилу не понравилось бы купаться в ванне. Я недавно прочёл целую библиотечную книгу о рептилиях.

Папа велел мне не придираться.

– Вы знали, что челюсти крокодила можно сомкнуть аптечной резинкой? – спросил я.

Папа улыбнулся.

– Не хотелось бы мне стать первым, кто проверит это на практике.

Робин спросила маму, была ли у меня в детстве любимая книжка. Она не стала спрашивать у меня напрямую, потому что дулась из-за моего замечания насчёт ванны.

Мама ответила:

– Джексон обожал «Яму – для того, чтобы её рыть». Помнишь эту книжку, Джексон? Мы тебе её, наверное, целый миллион раз читали.

– Это скорее словарь, чем придуманная история, – отозвался я.

– «Брат – для того, чтобы тебе помогать», – сказала мама. Это было в книге.

– «Брат – для того, чтобы тебя доставать», – сказала Робин. А вот этого в книге не было.

– «Сестра – для того, чтобы медленно сводить тебя с ума», – не остался в долгу я.

Солнце начинало садиться. Небо было тигрового окраса, с полосками тёмных облаков.

– Мне нужно подготовить вещи к распродаже, – сказал я.

– Эй, не спеши-ка, приятель, – окликнул меня папа. – Я почитаю «Яму – для того, чтобы её рыть». Если мы её найдём, конечно.

– Я уже вырос из этой книжки, – заявил я, хотя её я первым делом положил в пакет для сувениров.

– Прочти ещё разок про Лайла, – попросила Робин. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

– Пап, – спросил я, – ты случайно не покупал фиолетовые мармеладные бобы?

– Нет.

– Тогда откуда они взялись? В бейсболке Робин? Ерунда какая-то.

– Вчера Робин ходила на день рождения к Кайли, – вспомнила мама. – Ты оттуда их принесла, ягодка?

– Не-а, – ответила Робин. – Кайли ненавидит мармеладные бобы. И вообще, я же сказала тебе, что это волшебство, Джексон.

– Нет никакого волшебства, – сказал я.

– Музыка – это волшебство, – сказала мама.

– Любовь – это волшебство, – сказал папа.

– Кролики в шляпе – это волшебство, – сказала Робин.

– Я бы включил пончики из «Криспи Крим» в категорию волшебства, – добавил папа.

– А как же запах новорождённого ребёнка? – подхватила мама.

– Котики – это волшебство! – завопила Робин.

– Так и есть, – согласился папа, почёсывая Арету за ухом. – И не забывай про собак.

Они всё не унимались, когда я захлопнул дверь.

9

Я люблю своих маму и папу, да и сестру обычно тоже. Но в последнее время они здорово действовали мне на нервы.

Робин была совсем маленькой, так что неудивительно, что она так раздражала. Она постоянно спрашивала что-нибудь вроде «А что будет, если собачка и птичка поженятся, Джексон?» Или пела песенку «Колёса у автобуса крутятся» три тысячи раз подряд. Или утаскивала у меня скейт и использовала его как скорую для своих кукол. Короче, вела себя как обычная младшая сестра.

С родителями всё было сложнее. Трудно объяснить, особенно учитывая, что это звучит как что-то хорошее, но они вечно во всём искали плюсы. Даже когда дела были плохи – а такое случалось часто – они шутили. Дурачились. Притворялись, будто всё прекрасно.

Иногда мне просто хотелось, чтобы ко мне относились как ко взрослому. Я хотел, чтобы мне говорили правду, хоть она и не всегда была приятной. Я всё понимал. Я знал куда больше, чем они думали.

Но родители были оптимистами. Смотрели на полстакана воды и говорили, что стакан наполовину полон, а не наполовину пуст.

Я не такой. Учёные не могут позволить себе быть оптимистами или пессимистами. Они лишь наблюдают за миром и видят его таким, какой он есть. Они смотрят на стакан воды и отмеряют 3,75 унции или что-то в таком духе – и точка.

Вот взять моего папу. Когда я был помладше, он заболел, и серьёзно. У него нашли болезнь под названием рассеянный склероз. В основном с папой всё было хорошо, но случались и плохие дни, когда ему становилось тяжело ходить и приходилось опираться на трость.

Узнав, что у него РС, папа притворился, будто в этом нет ничего страшного, хотя ему пришлось уволиться с работы – он строил дома. Он сказал, что его утомило целыми днями слушать стук молотков. Сказал, что хочет носить приличные башмаки, а не грязные, и даже написал об этом песню под названием «Блюз грязных башмаков». Сказал, что сможет работать из дома, и приклеил на дверь ванной табличку с надписью «Офис мистера Томаса Уэйда». А мама приклеила рядом с этой табличкой вторую, гласившую «Лучше бы я рыбачил».

И дело с концом.

Иногда мне просто хочется спросить родителей, всё ли будет хорошо с папой, или почему у нас не всегда есть еда дома, или почему они так часто спорят.

А ещё – почему я не мог остаться единственным ребёнком.

Но я не спрашиваю. Больше не спрашиваю.

Прошлой осенью, когда мы были на местном обеде в складчину, Арета слопала детский одноразовый подгузник. Ей пришлось провести два дня в ветклинике, прежде чем она наконец его выкакала.

– Входит и выходит, – сказал папа, когда мы её забирали. – Круговорот жизни.

– Дороговатый какой-то круговорот, – заметила мама, глядя на счёт. – Видимо, аренду в этом месяце мы опять задержим.

Когда мы дошли до машины, я спросил напрямую, хватает ли у нас денег. Папа ответил, что беспокоиться нечего. Сказал, что у нас всего лишь небольшие финансовые затруднения. Сказал, что иногда непросто всё распланировать, если только у тебя нет хрустального шара, чтобы заглянуть в будущее, и что если у кого-то из моих знакомых вдруг имеется такой шар, он бы с радостью его позаимствовал.

Мама сказала что-то о том, чтобы выиграть в лотерею, а папа сказал – если мы выиграем в лотерею, то давайте, пожалуйста, купим Феррари, а она ответила – как насчёт Ягуара, и тогда я понял, что им хотелось сменить тему.

После этого я больше не задавал прямых вопросов.

Я просто откуда-то знал, что родители не хотят давать мне прямых ответов.

10

Приготовившись ко сну, я лежал на матрасе и всё обдумывал.

Я думал о вещах, которые положил в свой пакет с сувенирами. Несколько фотографий. Приз за победу в школьном конкурсе правописания. Кое-какие книги о природе. Плюшевый медвежонок. Глиняная фигурка Креншоу, которую я слепил во втором классе. Потрёпанный экземпляр «Ямы – для того, чтобы её рыть».

Я думал о Креншоу и доске для сёрфинга.

Думал о фиолетовых мармеладных бобах.

Но в основном я думал о знаках, которые замечал.

Я очень наблюдательный – это весьма полезное качество для того, кто собирается стать учёным. Вот что я наблюдал в последнее время:

– огромные стопки счетов;

– перешёптывающиеся родители;

– спорящие родители;

– распродающиеся вещи, например, серебряный чайник, который маме подарила бабушка, и наш ноутбук;

– отключённое на два дня электричество, потому что мы не оплатили счёт;

– почти полное отсутствие еды, не считая арахисовой пасты, макарон с сыром и лапши быстрого приготовления;

– мама, ищущая под диванными подушками монетки в 25 центов;

– папа, ищущий под диванными подушками монетки в 10 центов;

– мама, таскающая туалетную бумагу с работы;

– хозяин квартиры, приходящий к нам и говорящий качая головой: «Мне очень жаль».

Всё было как-то нелогично. Мама подрабатывала в трёх местах сразу. Папа подрабатывал в двух. Можно было бы подумать, что в сумме это даст две полноценные работы, но, видимо, не давало.

Раньше мама преподавала музыку в средней школе, пока её не сократили. Теперь она работала официанткой в двух ресторанах и кассиршей в аптеке. Она снова хотела устроиться куда-нибудь учительницей музыки, но пока ничего не подворачивалось.

После того как папе пришлось бросить строительство, он стал заниматься ремонтом. Он чинил людям что-нибудь по мелочи, но иногда, когда он чувствовал себя неважно, ему приходилось отменять запланированную работу. Ещё он давал индивидуальные уроки игры на гитаре. И надеялся поступить в колледж на заочное обучение компьютерному программированию.

Я полагал, что у родителей был план, как всё исправить, потому что у родителей всегда есть план. Но когда я спрашивал об этом, они отшучивались – мол, посадят на заднем дворе денежное дерево. А может, снова соберут рок-группу и выиграют «Грэмми».

Мне не хотелось уезжать из нашей квартиры, но я чувствовал, что это неизбежно, хоть никто ничего и не говорил. Я знал, как всё устроено. Я уже проходил через это.

Мне было жаль переезжать, потому что мне ужасно нравился наш посёлок, хоть мы и прожили здесь всего пару лет. Он назывался Лебединое Озеро. Настоящих лебедей тут не водилось. Зато они были нарисованы на всех почтовых ящиках и на дне общественного бассейна.

Вода в бассейне всегда была тёплой. Мама говорила, что это солнце её нагревает, но я подозревал, что в него нелегально писают.

Названия всех улиц в Лебедином Озере состояли из двух слов. Мы жили на улице Безмятежной Луны. Но были и другие, например, улица Сонной Голубки, Плакучего Дерева и Солнечной Долины. Моя школа, начальная школа Лебединого Озера, располагалась всего в двух кварталах от нашего дома. На ней нарисованных лебедей не было.

Лебединое Озеро не считалось каким-нибудь шикарным местом, просто обычный старый посёлок. Но здесь было как-то дружелюбно. Это было такое место, где по выходным всегда пахнет жарящимися на гриле хот-догами и бургерами. Где дети катаются по тротуарам на самокатах и продают паршивый лимонад за двадцать пять центов стаканчик. Здесь можно было завести надёжных друзей, таких как Марисоль.

Ни за что не подумаешь, что в таком месте люди могут беспокоиться, или голодать, или грустить.

Наша школьная библиотекарша любит говорить, что не следует судить книгу по её обложке. Может, и с посёлками так же. Может, не следует судить посёлок по его лебедям.

11

В конце концов я уснул, но около одиннадцати проснулся опять. Я встал, чтобы сходить в туалет, но, идя по коридору, заметил, что родители ещё не легли. Я услышал, как они разговаривают в гостиной.

Они перебирали места, куда можно переехать, если не получится заплатить аренду.

Если я не стану зоологом, то из меня точно получится роскошный шпион.

Мама предложила поехать к Глэдис и Джо, папиным родителям. Они живут в квартире в штате Нью-Джерси. Папа ответил, что у них всего одна свободная спальня. Потом заявил:

– Плюс ко всему, я не могу жить под его крышей. Он упрямее всех на этой планете.

– Всех, кроме тебя, – заметила мама. – Можем попробовать занять денег у родных.

Папа потёр глаза.

– У нас что, объявился какой-то богатый родственник, которого я не знаю?

– Я тебя поняла, – сказала мама. Потом она предложила податься к папиному кузену, у которого ферма в Айдахо, или к её маме, у которой квартира в Сарасоте, или к папиному старому приятелю Кэлу, который живёт в трейлере в Мэне.

Папа спросил, кто из этих людей примет двух взрослых, двух детей и собаку, которая жрёт мебель. Кроме того, добавил он, он не собирается брать подачек.

– Ты же понимаешь, что мы не можем опять поселиться в минивэне, – сказала мама.

– Нет, – согласился папа. – Не можем.

– Арета здорово вымахала. Она займёт всё среднее сиденье.

– К тому же она пукает, – папа вздохнул. – Как знать? Может, в субботу на распродаже нам предложат миллион баксов за старый детский стульчик Робин.

– Было бы неплохо, – усмехнулась мама. – Прилипшие к сиденью хлопья – в подарок.

Они замолчали.

– Нужно продать телевизор, – наконец сказала мама. – Он древний, знаю, но всё же.

Папа покачал головой.

– Мы же не варвары, – он щёлкнул пультом, и на экране появились кадры старого чёрно-белого фильма.

Мама встала.

– Я так устала, – она посмотрела на папу, скрестив руки на груди. – Послушай, – сказала она. – Нет ничего – совсем ничего – плохого в том, чтобы попросить о помощи, Том.

Она говорила медленно и тихо. Её голос всегда становился таким перед ссорой. У меня сдавило грудь. Воздух словно загустел.

– В этом плохо всё, – рявкнул папа. – Это значит, что мы неудачники. – Его голос тоже изменился, стал резким и жёстким.

– Мы не неудачники. Мы делаем всё, что в наших силах, – мама раздосадованно застонала. – Жизнь – это то, что с тобой происходит, пока ты строишь другие планы, Том.

– Да ладно? – папа сорвался на крик. – Мы уже цитируем мудрости из печенья с предсказаниями? Это что, накормит наших детей?

– Можно подумать, твой отказ обратиться за помощью накормит.

– Мы обращались за помощью, Сара. Ходили в ту благотворительную столовую столько раз, что и вспомнить стыдно. Но в конце концов, это моя – наша – проблема, и нам её решать, – проорал папа.

– Ты не виноват, что заболел, Том. И ты не виноват, что меня сократили, – мама всплеснула руками. – Ой, да какой смысл спорить? Я иду спать.

Она вылетела в коридор, а я юркнул в ванную. Мама так громко хлопнула дверью спальни, что, казалось, весь дом содрогнулся.

Я подождал несколько минут, чтобы убедиться, что берег чист. Когда я возвращался в свою комнату, папа по-прежнему сидел на диване, таращась на серых призраков на экране телевизора.

12

После этого мне никак не удавалось уснуть. Я крутился и вертелся и в конце концов встал попить. Все спали. Дверь в ванную была закрыта, но сквозь щели пробивался свет.

Я услышал, как кто-то напевает.

Я услышал, как кто-то плещется.

– Мам? – тихо позвал я. – Пап?

Никто не ответил.

– Робин?

Никто не ответил, но за дверью продолжили напевать.

Мелодия напоминала песенку «Почём та собачка на витрине?», но я не был до конца уверен.

Я задумался – вдруг это убийца с топором. Но потом решил, что убийца с топором вряд ли стал бы принимать ванну.

Я не хотел открывать дверь.

Я приоткрыл дверь на дюйм.

Снова плеск. Мимо проплыл мыльный пузырь.

Я распахнул дверь настежь.

В ванне, полной мыльной пены, сидел Креншоу.

13

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Я влетел в ванную, захлопнул дверь и запер её.

– Мяу, – сказал Креншоу. Это прозвучало как вопрос.

Я не сказал «мяу» в ответ. Я вообще ничего не сказал.

Я крепко зажмурился и досчитал до десяти.

Когда я открыл глаза, Креншоу никуда не делся.

Вблизи он казался ещё больше. Его белое пузо вздымалось из пены, словно заснеженный остров, а гигантский хвост свисал с края ванны.

– У тебя случайно нет фиолетовых мармеладных бобов? – спросил он. Его густые усы смахивали на сухие спагетти.

– Нет, – сказал я скорее себе, чем ему.

В дверь поскреблась Арета.

– Не сейчас, девочка, – отозвался я.

Она заскулила.

Креншоу поморщился.

– Псиной пахнет.

В лапе он держал одну из резиновых уточек Робин. Он внимательно рассмотрел уточку, потом потёрся о неё лбом. У кошек за ушами расположены пахучие железы, так что, когда они трутся обо что-то, они всё равно что подписывают большими буквами: «ЭТО МОЁ».

– Ты воображаемый, – сказал я таким твёрдым голосом, на какой только был способен. – Ты не настоящий. – Креншоу соорудил себе бороду из пены.

– Я выдумал тебя, когда мне было семь, – продолжил я, – а значит, сейчас я могу тебя развыдумать.

Креншоу, казалось, совсем меня не слушал.

– Если фиолетовых бобов у тебя нет, – сказал он, – то красные тоже сойдут.

Я посмотрел в зеркало. Лицо у меня было бледное и вспотевшее. Я видел Креншоу в отражении. Теперь он делал пенную бородку резиновой уточке.

– Тебя не существует, – сказал я коту в зеркале.

– Вынужден с тобой не согласиться, – ответил Креншоу.

Арета снова поскреблась.

– Ладно, – пробормотал я и приоткрыл дверь на дюйм – убедиться, что никто в коридоре не подслушивает.

Не подслушивает, как я разговариваю с воображаемым котом.

Арета вломилась в ванную, словно внутри её ждал огромный сочный стейк. Я снова закрыл дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Перевод Е. М. Голышевой, Б. Р. Изакова.

Вернуться