Евгений Гусляров
Русские отцы Америки

Предисловие

В следующем году исполняется сто лет одной из величайших трагедий в истории нашего Отечества. 29 сентября 1922 года от Петроградского причала отошёл пароход «Обербургомистр Хакен», 16 ноября – другой – «Пруссия» в направлении к Германии; 19 сентября – пароход из Одессы в Константинополь и 18 декабря – итальянский пароход «Жанна» из Севастополя с необычайным грузом. Они увозили будущее России.

В Питере есть гранитный неприметный обелиск рядом с Благовещенским мостом. Однако памятник этот, скромный с виду, значителен по смыслу. На нём выбита лаконичная надпись: «С этой набережной осенью 1922 года отправились в вынужденную эмиграцию выдающиеся деятели отечественной философии, культуры и науки». В этом самом месте у причала и стоял самый первый немецкий спасительный пароход с названием «Обер-бургомистр Хаген». На пароходе этом и уплывал из России ценнейший и невероятный груз – учёные, инженеры, писатели, философы, которые показались непереносимо опасными большевистской власти. Осуществлялся беспримерный мерзостный план, суть которого исчерпывающе объяснил один из глашатаев того поворотного времени Николай Бухарин: «К врагам революции я отношу… предпринимателей-организаторов и директоров, квалифицированную бюрократию – штатскую, военную и духовную; техническую интеллигенцию и интеллигенцию вообще…».

Тогдашний Председатель ВСНХ Лурье приравнял, например, к ненужным пролетариату никчемностям самолёты великого российского авиаконструктора Игоря Сикорского. Он выступил однажды от имени Комитета хозяйственной политики с Директивой правительства о военных заказах, где, в категорической форме заявил: «…производство и ремонт аэропланов и аэростатов прекратить с переводом аэропланостроительных заводов на деревообделочную промышленность». Кто-то попытался ему возразить, мол, авиационные заводы вовсе не помеха рабоче-крестьянской власти. Он очень разволновался и сказал, как отрезал: «Советская Республика не должна иметь предприятий, подобных фабрикам духов и помады».

Этот самоубийственный бред становился повседневностью. Вот такие Лурье и Бухарины, по воле Ленина, конечно, вынесли тогда приговор будущему России, нам с вами. Для меня лично цена одного самолётного гения Игоря Сикорского много весомее, чем все деятели того ленинского правительства вместе взятые. Было бы гораздо логичнее посадить на пароход, назвав его как-то вроде «корабля помешанных», этого Лурье и этого Бухарина. А Сикорскому и Питириму Сорокину поручить заботу о нашем будущем. Ведь вместе с Сикорским, например, мы потеряли целую индустрию, решительно двинувшую цивилизацию вперёд. Плоды этой цивилизации, к сожалению, пожинаем не мы.

Потому и появились эти пароходы. И при всей жестокой сути происходившего, это многим, кто выбрался тогда из кровавой сумятицы, казалось спасительным оборотом судьбы, реальным и единственным шансом продолжить жизнь.

Эту спецоперацию советских властей известный физик и философ Сергей Хоружий назвал «философским пароходом». Название тут же прижилось и стало означать не просто высылку к чуждым берегам огромной массы отечественных мыслителей, корифеев науки и технической элиты, а целое явление. Понятие «философский пароход» стало нарицательным в истории XX века, обернулось своеобразным символом всей русской эмиграции. Волны, поднятые «философским пароходом» широко разошлись в людском море.

Да, это случалось и раньше, будет происходить и позже, вплоть до наших дней. Но в те первые годы русский исход достигнет пика. В начале двадцатых годов понятие «философских пароходов» обрело окончательную свою непереносимую суть: изгнание интеллигенции, да и представителей всех прочих созидательных сословий, приобрело статус государственной политики. Самоубийственный для России и русского народа. Барон Б. Э. Нольде, бежавший тогда вместе со всеми, так определил происходящее: «С библейских времён не бывало такого грандиозного исхода граждан страны в чужие пределы. Из России ушла не маленькая кучка людей, ушёл весь цвет страны, в руках коего было сосредоточено руководство её жизнью… Это уже не эмиграция русских, а эмиграция России. Россия великого исхода должна была стать не вчерашней, а завтрашней Россией: в этом её основная задача и её единственное великое оправдание».

А их увозили – пока – корабли,

А их волокли поезда…

И даже подумать они не могли,

Что это «пока» – навсегда.

Александр Галич «А было недавно, а было давно…», 1974 год.

Между тем это была вполне осмысленная акция, разработанная высшим руководством государства во главе с Лениным и с изуверской тщательностью исполненная органами ОГПУ. Большевикам сильно надоело сопротивление оставшейся от прежних времён интеллигенции, восстающей и втихомолку, а больше явно и открыто против бесцеремонности пролетарской власти в отношении устоев национальной культуры, традиционного образования и научного творчества. Но убийства тех, кто так и не захотел принимать методов диктатуры, изгнание их в медвежьи углы России уже стали утомлять общественное сознание Европы. Пролетарской же власти захотелось мирового признания. Тогда-то Ленина и осенило. Вот он пишет Дзержинскому: «т. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим… Всё это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация её слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих “военных шпионов” изловить, и излавливать постоянно, и систематически и высылать за границу. Прошу показать это секретно, не размножая, членам Политбюро, с возвратом Вам и мне, и сообщить мне их отзывы и Ваше заключение. Ленин».

Тут есть одна достаточно грустная деталь – ею, пожалуй, и можно объясняет жестокую настырность, с которой вождь проводил в жизнь свою новую идею. Это письмо написано19 мая 1922 года, а уже через три дня, 22 мая, Ленин перенёс первый инсульт (тогда это называли ударом). У него нарушилась речь, и была парализована правая сторона тела. Ещё через неделю, 30 мая 1922 года, между Лениным и Сталиным состоялся в Горках жуткий разговор, о котором потом рассказала в своих воспоминаниях сестра вождя М. И. Ульянова. Ленин попросил тогда у Сталина цианистого калия, чтобы в случае дальнейшего осложнения болезни, враз окончить ненужную жизнь. По примеру четы революционеров-марксистов Лафаргов (дочь Маркса Лаура и её муж Поль), которые приняли яду, не желая мириться с подступавшим старческим маразмом. Ленина поместили в отнятой у вдовы бывшего градоначальника Москвы Зинаиды Морозовой-Рейнбот шикарной усадьбе в Горках. Место это выбирал лично Сталин.

Инвалиду умственного труда Владимиру Ленину теперь, чтобы хоть как-то уменьшить головную боль, беспрерывно меняли на лбу холодные компрессы. Несмотря на все эти экстремальные обстоятельства, а, может, как раз благодаря им, Ленин с необъяснимым в его ситуации упорством не оставлял овладевшей им идеи. Он действовал как одержимый.

В моей библиотеке есть книги, которые полны для меня особого значения. Среди них двенадцатитомное сочинение по истории России Николая Рожкова, изданное в Питере в 1928-ом году. Его имя должно бы упоминаться в ряду крупнейших русских историков. Но ему не повезло. И имя, и труды его надолго были исключены из обращения. Да и теперь не на слуху. Этот Николай Рожков тоже должен был стать пассажиром «философского парохода». Хроника преследования его недужным вождём особо показательна. По ней одной можно представить себе то маниакальное упрямство, с которым Ленин продолжал двигать план высылки и уничтожения культурного слоя нации в большевистской России. В первый раз, парализованный уже Ленин, упомянул о нём, Рожкове, в письме к Г. Е. Зиновьеву 16 октября 1922-го года: «Рожков в Питере? Надо его выселить». А уже в ноябре этого года закончились последние дни активный политической, да и в обыденной тоже, жизни В. И. Ленина. Пошёл предсмертный отсчёт времени его заточения. Начались необратимые изменения мозга. Врачи скажут потом – не только работать, но и просто жить с такими изменениями в головном мозге нельзя. Но он и тут о Рожкове не забывает. 13 декабря 1922-го года он продиктует письмо Сталину: «Предлагаю: первое – выслать Рожкова за границу, второе – если это не пройдёт (напр[имер], по мотивам, что Рожков по старости заслуживает снисхождения), то тогда… послать его, напр[имер], в Псков… Но держать его надо под строгим надзором, ибо этот человек есть и будет, вероятно, нашим врагом до конца». Политбюро тут же принимает решение: «Выслать Рожкова в Псков, установив за ним строжайший надзор и при первом проявлении какой-либо враждебной Соввласти общественно-политической деятельности – выслать его за границу». Именно в этот день у Ленина было два новых приступа болезни.

И, тем не менее, он продолжил личный террор против вконец опостылевшей ему интеллигенции.

В этом же декабре продолжили движение к чуждым пределам пароходы и поезда с бесценным грузом из России. Они опять везли первоклассных инженеров, выдающихся учёных, литераторов и деятелей культуры. Философов среди них было не много – двенадцать человек. Да их, настоящих-то, много и не бывает. Этот список Ленин тоже утвердил лично. По списку тому можно узнать, чьего интеллектуального превосходства больше всего он боялся. В список были включены самые выдающиеся: Н. Бердяев, С. Франк, Н. Лосский, С. Булгаков, Ф. Степун, Б. Вышеславцев, И. Лапшин, И. Ильин, А. Изгоев…

Это стало теперь легендою —

Год далёкий двадцать второй,

Уплывает интеллигенция,

Покидая советский строй.

Уезжают бердяевы, лосские,

Бесполезные для страны:

Ни историки, ни философы

Революции не нужны…

А. Городницкий, «Последний пароход», 2002 год.

Если следовать логике великого социолога и мыслителя (тоже унесённого вихрем того времени) Питирима Сорокина, революция в те годы вступила в страшный второй период своего развития: «Революция превращается теперь в неистовый ураган, который разрушает всё без разбора на своём пути. Он безжалостно выкорчёвывает не только устаревшие, но и полнокровные институты, которые разрушает наравне с мёртвыми или отжившими своё ценностями; он убивает не только паразитарную старорежимную властвующую элиту, но также и множество творческих личностей и групп. На этой стадии революционная власть безжалостна, тиранична и кровожадна».

Особенно много первых русских беженцев оказалось в Америке. Она тогда оказалась спасительно гостеприимной к ним. Но русские изгнанники за это гостеприимство отплатили ей сполна. Я попробую восстановить подробности участия только немногих великих наших соотечественников в обустройстве Америки, приобретшей с их помощью свой современный облик и нынешнее величие. Русских гениев, изменивших жизнь, экономику и духовный облик Америки, сами американцы провозгласили «отцами», родоначальниками первостепенных направлений технической, научной и культурной жизни. Примера и этих нескольких достаточно для вывода – нынешнего своего блеска она, Америка, возможно и достигла бы, но без русского вклада она не добилась бы этого так скоро, а того своеобразия, особицы и стремительности своей поступи, возможно, и не имела бы вовсе. Это не преувеличение. Житейский и научный подвиги этих русских изгнанников в Европе и Америке – ясное тому доказательство.

После 1917 года в изгнании, а это около 2.5 млн человек, оказалась большая часть интеллектуальной элиты дореволюционной России, люди с мировыми именами – писатели Бунин и Куприн, певец Шаляпин, композитор Рахманинов, актриса Ольга Чехова, тот же конструктор американских вертолётов Сикорский, изобретатель телевидения Зворыкин, философ Бердяев, непобедимый шахматный чемпион Алёхин и многие другие.

Россия потеряла громадное количество первоклассных специалистов, только дипломированных инженеров среди эмигрантов первой волны насчитывалось около трёх тысяч. О качестве людей, ставших ненужными тогдашней России, говорит тот факт, что восемнадцать человек, получивших образование на территории Российской империи и оказавшихся в изгнании, стали лауреатами Нобелевской премии.

Это, конечно, самая ничтожная часть из того, о чём надо бы говорить. Тем больнее печально нам узнавать, что русский человек, отмеченный Божьим даром, унёс этот дар с собой на чужбину и сделал её (чужбину) богаче и сильнее. Жизнеспособнее, в конце концов. А мы вот становились беднее с каждым ушедшим от нас даровитым соотечественником. И эта бедность, в конце концов, обступила нас со всех сторон. Ведь вместе с каждым из них мы теряли целые направления в индустрии, технике, духовном развитии, а эти направления, между тем, решительно двинули мировую цивилизацию вперёд. Плоды этой цивилизации, к сожалению, пожинаем не мы. С падением же ленинской гвардии мы только и различили те духовные и технические горизонты, которые эта гвардия безвозвратно отдалила от нас. Так что стали они для нас недосягаемыми. Возможно, именно по той причине мы и до сей поры шествуем далеко не во главе цивилизации, а где-то в другом месте. За Америку можно, конечно, порадоваться, но радость эта полна будет горечи. Ведь всё это могло бы остаться нашим богатством, культурным и духовным достоянием, сделать и нашу поступь в цивилизации легче и решительней. Не вышло…

Русский отец американской прикладной механики

Степан Прокофьевич Тимошенко (1878–1972)

Один из крупнейших учёных-механиков XX века, до революции – профессор ряда ведущих учебных заведений России, а с 1922 года – США, куда он эмигрировал во время гражданской войны. Его часто называют «отцом американской прикладной механики».

Чем занимался в России

С января 1913 года он становится профессором Петербургского Дорожного института, вскоре – профессором Политехнического и Электротехнического институтов. Во время Первой мировой войны энергично работает на оборону страны как эксперт военно-инженерного совета по строительной механике. С 1912 по 1917 годы был ведущим консультантом при постройке судов русского военного флота. В 1916 участвовал в работе специальной комиссии под руководством Н. Е. Жуковского, выяснившей условия, которым должны соответствовать опыты при определении прочности самолетов. Оказал значительное влияние на инженерное образование в России, издал ещё до революции классические учебные пособия «Курс сопротивления материалов» и «Курс теории упругости». Расцвет научной деятельности Тимошенко в России приходится на период «между двух революций», который сейчас принято называть «Серебряным веком» русской литературы. По отношению к науке и технике России того времени подобного названия употреблять не принято, но достижения в этих областях были столь же значительны. Научные прозрения Тимошенко, сделанные ещё в России, широко используются в создании современной авиационно-космической техники, инженерных сооружений и самолетостроении. Не будет преувеличением сказать, что «под знаком» этих методов прошло развитие механики всего XX века.

Причины бегства

Кровавая неразбериха революционных дней, постоянная угроза жизни, невозможность видеть сколько-нибудь ясную перспективу для приложения своих творческих сил, террор в отношении выдающихся деятелей науки, выбили тогда из колеи многих крупных представителей российской творческой и технической интеллигенции. Уже осенью 1919-го года С. П. Тимошенко принял решение – уехать за границу.

От первого лица

Из мыслей Степана Тимошенко: «Характерная черта современного развития промышленности и техники, – это широкое использование научного метода и собранных наукой фактов. Времена, когда наука и техника шли разными путями, уже прошли, и теперь для решения сугубо технических заданий пользуются могучим орудием, какое дают нам математика и механика. Пользуются методами экспериментальных наук и широко приспосабливают их для решения технических заданий лабораторным путём».

Что он сделал в Америке

В Северную Америку С. П. Тимошенко попал в 1922 году, после трёх лет скитаний по Европе. Мировая война, которая совсем недавно закончилась, «ясно показала всю отсталость Америки в деле организации инженерного образования», сразу же заметил и отметил русский инженер-изгнанник. И он задумал грандиозное дело – дать американцам подлинную инженерную грамотность, такую, какой выработала её инженерная школа России. Работал сначала в исследовательском отделе компании «Вестингауз», где в то время уже трудились русские инженеры, ставшие потом такими же знаменитостями – В. К. Зворыкин и И. Э. Муромцев. Талант его сразу был замечен. Вскоре обращения к русскому учёному за консультацией стали системой и руководство компании предлагает ему выступить с лекциями сразу для большой группы молодых инженеров. «Так, вероятно впервые на территории Соединённых Штатов, был прочитан курс теории упругости», – писал С. П. Тимошенко впоследствии. Оттуда и пошло его решительное влияние на постановку всего дела технического образования американских инженеров. Став затем профессором Мичиганского университета, Тимошенко решил и тут не ограничивать преподавательскую деятельность только занятиями со студентами. Он организовал летнюю школу механики для докторантов и дипломированных специалистов всей Америки. Ежегодно в Анн-Арбор, где открылась школа, стало съезжаться большое число специалистов, желающих углубить знание прикладной механики и инженерного дела. Многие из них оставались в университете на целый год, чтобы подготовить под руководством русского профессора докторскую диссертацию. Так Тимошенко вооружил американскую инженерную элиту подлинными знаниями, которыми самого его оделила превосходная для своего времени русская инженерная школа. И это знание решительным образом изменило качество американского промышленного производства. Товары, в производство которых пришли высокие технологии, созданные знаниями и усилиями грамотной инженерной мысли, вскоре стали на мировом рынке недосягаемыми по качеству.

В сущности, из этого родилась и сформировалась величайшая доктрина, которой отныне будет следовать в своём развитии Америка, – рыночная «экономика знаний». Первоочередная цель США, следующих этой доктрине – достижение экономического превосходства на мировых рынках высокотехнологичной коммерческой продукции и уже на этой основе – достижение политического и военного лидерства. Выходит, русский учёный Степан Тимошенко и в самом деле указал Америке ясный путь для достижения первенства и благоденствия. Знания изменили качество промышленности, и это стало основой американского процветания. Одна из составных частей этого процветания – всемерное поощрение «утечки мозгов», в том числе (и по-прежнему) из нашей страны.

На склоне лет, подводя итоги жизни, Тимошенко писал: «Теперь, через сорок лет, обдумывая причину наших достижений в Америке, я прихожу к заключению, что немалую роль в этом деле сыграло образование, которое нам дали русские высшие инженерные школы». Вот такое дело. Где эти школы теперь?

В Америке учредили медаль его имени, там до сих пор инженерное образование ведут с оглядкой на него, пишут статьи на тему, «что бы сказал мистер Тимошенко» об американской подготовке инженеров.

Степан Прокофьевич умер в немецком городе Вуппертале, где провёл свои последние годы вместе с дочерью Анной Хельцельт-Тимошенко.

Свидетельства о сокровенном

Приведу тут несколько впечатлений Степана Тимошенко об Америке и американцах из книги воспоминаний:

* * *

«Это было мое первое путешествие через океан и всё для меня было ново… Здания мне не понравились. Вследствие высоты зданий было недостаточно солнечного света. Особенно плохо обстояло дело с освещением на улицах, по которым проходили надземные городские железные дороги. Меня поразили металлические конструкции этих дорог. Внешний вид их был безобразен. Конструкции поражали своей технической безграмотностью и были по моему мнению опасны для движения. При прохождении поездов и особенно при их торможении на станциях раскачивания этих конструкций достигали совершенно недопустимых пределов. О безграмотности американских инженеров я уже раньше составил себе некоторое представление, изучая провалившийся мост в Квебеке. Но всё же не предполагал, что надземная железная дорога Нью Йорка построена настолько безграмотно.

* * *

Расположился поудобнее у окна, чтобы смотреть Америку… Оказалось, что между Нью Йорком и Филадельфией смотреть было не на что. Шли какие‑то болота, пустыри. Возделанных полей, вроде европейских, не было. Не видно было и наших деревень. Встречались городки. Жители их землей не интересовались, жили чем‑то другим. Уюта вокруг домиков никакого – ни цветов, ни садиков.

* * *

…Вот один показательный факт, в силу обстоятельств один русский инженер оставил службу в конторе и поступил на какой‑то завод молотобойцем. Выяснилось, что при крепком телосложении он зарабатывал физическим трудом больше, чем трудом инженера. Видно, что привилегия, которыми пользуется умственный труд в Европе, в Америке не существует.

* * *

Для получения нужных для моей работы книг и для чтения технических журналов я отправился по совету в библиотеку Института Франклина. Хотя по технической литературе эта библиотека была одна из лучших в стране, но по количеству получаемых журналов она была беднее не только петербургских библиотек, но и мне хорошо знакомой библиотеки Киевского Политехнического Института. На иностранных языках почти ничего не было. Бедность эту легко объяснить. Инженерной литературой никто в Филадельфии не интересовался. При моих посещениях библиотеки я никогда не встретил там ни единого читателя.

* * *

В одно из запомнившихся мне утр мы очутились свидетелями дикого зрелища. У одного из зданий, оказавшегося студенческим общежитием, шло побоище. Дрались кулаками с ожесточением. Были и лица в крови и разорванное платье. Студенты старших курсов избивали вновь принятых в университет «фрешманов». Это, как нам объяснили, происходит в начале каждого учебного года. Побоища эти не всегда проходят благополучно. На следующий день мы читали в газете, что некоторых участников побоища пришлось отправить в больницу с серьёзными ранениями. Газеты осуждали такого рода студенческие традиции, но упоминали, что когда-то такие избиения «фрешманов» происходили и в Англии в самых аристократических университетах, в Кембридже и Оксфорде. Для нас все это было непонятно. В русских университетах такого не бывало.

* * *

Я встретился в инсттуте Вестингауза с инженером Петербургского Технологического Института Зворыкиным. По окончании Института он некоторое время занимался физикой во Франции. Во время революции он принял участие в колчаковском движении. Перебравшись в Америку, занялся вопросом передачи видимого на расстоянии (телевизьон) и, благодаря своей настойчивости, сделал в этой области значительные успехи.

Третьим моим товарищем по Исследовательскому Институту был Муромцев, родственник бывшего председателя Государственной Думы первого призыва. Муромцева я встречал ещё в России в заседаниях Военно-Инженерного Совета. Он являлся туда докладчиком по беспроволочной телеграфии, а я в то время занимался проектированием нужных для этого мачт. В Америку Муромцев приехал во время войны в связи с военными заказами, а по окончании войны перешёл на службу к Вестингаузу. В полуденный перерыв, после завтрака, мы русские обычно гуляли вместе. Конечно, разговор шёл о нашей работе в Компании. Настроение было невесёлое. Ни один из нас электрическими машинами, которые строила Компания, никогда не занимался и мы ожидали, что через какие‑либо полгода нас всех уволят за ненадобностью. Но этого не случилось – мы все в дальнейшем сделали у Вестингауза значительные успехи. Теперь, через сорок лет, обдумывая причину наших достижений, я прихожу к заключению, что немалую роль в этом деле сыграло образование, которое нам дали русские высшие инженерные школы. Основательная подготовка в математике и в основных технических предметах давали нам громадное преимущество перед американцами, особенно при решении новых не шаблонных задач.

* * *

Позже Зворыкин, занятый подготовкой к докторскому экзамену, принёс для чтения требовавшийся от докторантов тощий учебник по уравнениям в частных производных какого‑то американца. Невольно сравнивали мы условия для докторантских экзаменов в Америке с русскими экзаменами и удивлялись низкому уровню американских. Позже, когда я ближе познакомился с постановкой учебного дела в Америке, узнал, что недостаточные требования по математике начинаются со средней школы. Оканчивающий среднюю школу американец знает по математике не больше того, что преподаётся в первых четырёх классах русских реальных училищ. Он ничего не знает о теории логарифмов, хотя и пользуется логарифмической линейкой. Геометрия ограничивается задачами на плоскости, а тригонометрия обычно совсем не преподается. Ещё хуже обстоит дело с подготовкой учителей математики. Объём их познаний в математике совершенно несравним с тем, что требуется от учителей в Европе. Да и этих слабо подготовленных учителей совершенно недостаточно. По моим сведениям, например, сорок процентов средних школ в Калифорнии совсем не имеют учителей математики! Всё это я узнал позже, а в начале моей работы у Вестингауза я заметил только, что на местах, требующих хотя бы минимальных теоретических познаний, работают, главным образом, инженеры с европейским образованием.

* * *

Уже в первый год моей работы у Вестингауза моя деятельность начала расширяться в направлении педагогическом. Группа молодых инженеров, с которыми приходилось иметь дело в моей консультационной деятельности на заводе, обратилась ко мне с просьбой прочесть им курс теории упругости. Свободного дневного времени для таких лекций не было. Читать лекции можно было только по вечерам. После восьмичасового рабочего дня, вернувшись домой и наскоро пообедав, нужно было для этого опять ехать на завод. Конечно, было тяжело, но я на это согласился и никогда в этом не раскаивался. У меня была группа слушателей, человек двадцать пять, которые хотели чему‑то научиться. Так, вероятно впервые на территории Соединенных Штатов, был прочитан курс теории упругости. Это единение с молодыми инженерами не осталось без следа. Встречи продолжались и позже. Лекции были заменены семинаром, который существовал за всё время моей работы у Вестингауза. В этом семинаре делались доклады по различным отделам механики не только мною, но и другими инженерами, главным образом из Исследовательского Института.

* * *

Сосед сообщил мне, что в отделении механики профессор-голландец, стол которого я временно занимал, является главным теоретиком и знатоком по расчёту статически неопределённых систем. Он якобы открыл особый способ расчёта таких систем и опубликовал по этому вопросу целую книгу. Из дальнейших объяснений я заключил, что «особый способ» ни что иное, как известный способ Мора. Тот же сосед позже показал мне книжку, применявшуюся в университете и излагавшую способ Мора для вычисления прогибов балок. Имя Мора в ней не упоминалось и на книжке стояло имя одного из бывших профессоров Мичиганского университета. Такое бесцеремонное обращение с чужой литературной собственностью указывало на каком низком уровне стояло дело преподавания инженерных наук. Это была не Россия, не Петербургский Политехнический Институт!

* * *

На заводе у Вестингауза я встречался с взрослыми людьми, а в университете приходилось иметь дело с молодёжью и меня поразила грубость и невоспитанность этой молодежи. Какого‑либо почтения к профессору нет и следа. Студент входит в ваш кабинет в пальто и в шапке, и без всякого обращения начинает говорить о своём деле. Я пытался их приучить хоть шапку снимать, но хороших результатов не имел. Ещё один пример. Идти домой мне приходилось иногда по грязным улицам. Настоящих тротуаров часто не было и по грязным местам имелись узкие дощатые мостки. Жена обратила внимание, что я часто возвращался с грязными сапогами и попросила осторожнее обходить грязные места. После этого я внимательно проследил почему пачкаю сапоги и нашёл, что вдоль моей улицы расположено несколько студенческих общежитий и в некоторые часы немало студентов идут мне навстречу. Заметил, что при встрече студент не спешит дать дорогу профессору и я, не думая, уступаю дорогу и схожу с мостков. Решил изменить моё поведение, не уступать дороги и идти прямо на студента. При моём росте и весе этот метод оказался удачным – студенты уступали дорогу и я стал приходить домой с чистой обувью. Позже мне объяснили, что Мичиганский университет – штатный, что большинство его студентов приходят из малокультурных слоёв и вежливостью не отличаются. Когда я перешёл на службу в Станфордский частный университет, где большинство студентов выходило из интеллигентных семейств, я встретил молодёжь с лучшими манерами.

* * *

Вспоминаю съезды секции механики, в которых я впоследствии участвовал. Их устраивали обычно в крупных университетах в каникулярное время и предоставляли для жития членов общества студенческие общежития. Казарменная обстановка общежитий членов Общества видимо не стесняла. Скоро после начала занятий в университете я имел случай познакомиться с Советом профессоров. Это – многолюдное собрание, в котором принимают участие не только профессора, но и преподаватели. Обсуждение дел при таком многолюдстве, конечно, невозможно и всё ограничивается годовым отчётом президента, который обычно принимается без всяких прений. На этот раз заседание имело неожиданное для меня продолжение. После чтения отчёта президент говорил речь, точнее сказать делал выговор группе профессоров. Оказалось, что на последней футбольной игре некоторые профессора напились пьяными и безобразничали во время игры. И вот президент укорял их за такое поведение в присутствии студентов.

* * *

По вечерам я занимался дома. Для занятий с докторантами подходящих книг не было, и я занялся писанием таких книг. В 1930 году я закончил курс сопротивления материалов. Курс вышел в двух томах, первый – для начинающих студентов, второй – для докторантов и инженеров. Курс нашёл значительное распространение в Америке и позже был переведён на несколько иностранных языков. После этого я приступил к составлению курса теории упругости. У меня был такой курс на русском языке, но я задумал его расширить, включив в него все то, что могло бы представить интерес для технических приложений".

Русский отец американской социологии

Питирим Александрович Сорокин (1889–1968)

Бывший секретарь председателя Временного правительства А. Керенского. Родоначальник «теорий социальной стратификации и социальной мобильности». В изгнании с 1922-го года. Профессор Гарвардского университета. Президент Американского социологического общества. В числе его студентов были будущие президент Джон Ф. Кеннеди, госсекретарь Дин Раек, консультанты президента У. Ростоу и А. Шлезингер. На Западе он давно уже признан классиком социологии XX столетия, стоящим в одном ряду с О. Контом, Г. Спенсером, М. Вебером.

Чем он занимался в России

Сорокин окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Уже во время учёбы он серьёзно занялся наукой (опубликовал около пятидесяти работ) и был оставлен на факультете для подготовки к профессорскому званию. В 1917 году становится одним из лидеров партии эсеров, редактирует эсеровскую газету «Воля народа», избирается делегатом I Всероссийского съезда крестьянских депутатов. В качестве секретаря готовит обзоры по вопросам науки для Александра Керенского.

Большевистский переворот воспринял как контрреволюцию, считал, что к власти пришли «преторианцы».

В январе 1918-го года арестован большевистским правительством. В конце года заявляет об отходе от политики и возвращении к «настоящему делу своей жизни» – культурному просвещению народа. Однако не удержался, чтобы не ввязаться в так называемую «архангельскую авантюру» (пытался организовать созыв нового Учредительного собрания, свергнуть власть большевиков Северного края). Попал в застенки великоустюжского ЧК, был приговорён к расстрелу, от которого спасли энергичные усилия его друзей и статья Ленина «Ценные признания Питирима Сорокина», где вождь с удовлетворением оценил факт «отречения» Сорокина от политической деятельности.

В 1919-ом году он становится одним из организаторов кафедры социологии Санкт-Петербургского университета, профессором социологии Сельскохозяйственной академии и Института народного хозяйства.

В 1920-ом году вместе с академиком И. П. Павловым организовал «Общество объективных исследований человеческого поведения». С 1921-го года работает в Институте мозга, в Историческом и Социологическом институтах.

Причины изгнания

Позволил себе написать разгромную рецензию на книгу Н. И. Бухарина «Теория исторического материализма». В первом списке врагов Советской власти, подлежащих высылке, составленном 22-го июля 1922-го года заместителем Председателя ВЧК-ГПУ Иосифом Уншлихтом для Ленина, дана ему следующая окончательная характеристика: «Сорокин Питирим Ал[ексан]дрович. Профессор социологии Питерского университета. Сотрудник “Экономического возрождения”, “Артельного дела” и других. Бывш. социал-революционер. Фигура, несомненно, антисоветская. Учит студентов ориентировать свою жизнь на преподобного Сергия. Последняя книга была враждебна и содержит целый ряд инсинуаций против Соввласти».

Был выслан за пределы РСФСР одновременно с группой выдающихся деятелей русской культуры и науки, отправленных из большевистской России в пресловутый «философский рейс» из Петербурга через Балтику к берегам Германии. 24-го сентября 1922-го года Питирим Сорокин (правда, пока «философским поездом») тоже был выслан из России. Так что его вполне можно считать частью исторического события, которое в широком метафорическом смысле историки называют тем же «философским пароходом».

От первого лица

Из дневниковых записей П. А. Сорокина: «Раз Россию стали растаскивать по кускам, раздирать на части, взрывать изнутри, грабить отовсюду; раз среди “распинающих” оказались и враги, и вчерашние друзья; раз бывшие окраины стали смотреть на русский народ сверху вниз, раз всего его покинули, всё изменили, всех обманули; раз теперь ей грозит участь колонии – всё разгромлено, разорено и за все битые горшки должен платить тот же русский “Иванушка-дурачок”, – раз Россия… начинает продаваться “оптом и в розницу”, превращается из субъекта в объект, то должны были наступить либо гибель, либо резкая реакция выздоровления».

* * *

«Любовь, которая переживает смерть любимого человека и сохраняется до ухода из жизни второго супруга, – сейчас редкость. Во многих современных мудрствованиях это рассматривается как нечто примитивное, устаревшее и бессмысленное. И всё же любовь до гроба была и остается самым замечательным, святым и красивым идеалом человеческой жизни – идеалом бессмертным и возвышенным».

Что он сделал в Америке?

После непродолжительного пребывания в Берлине, а затем в Праге, осенью 1923-го года Сорокин навсегда переезжает в США. Ему понадобилось менее года для культурной и языковой «акклиматизации». Уже летом 1924-го года он приступил к чтению лекций в Минисотском университете. В 1931-ом году основал социологический факультет в Гарвардском университете и руководил им до 1942-го года. Благодаря Сорокину Гарвард стал одним из главных центров теоретической социологии в США. Крупнейшие американские учёные этого направления сформировались внутри возглавляемой П. А. Сорокиным гарвардской школы. И это подчёркивает значимость российского вклада в мировую социологию. Сорокин с гордостью писал однажды: “Principles of Rural-Urban Sociology” (“Принципы сельско-городской социологии”) единогласно признаны лучшей книгой в этой области в мировой литературе… И я лично очень рад, что даю кое-что для поддержки престижа русской науки…».

В Америке его безоговорочно относят к отцам-основателям американской социологии. У «читающей Америки», особенно у студенчества 60-х, идеи Сорокина пользовались огромной популярностью. Ещё в 1941-ом году он издаёт книгу «Кризис нашего общества», которая сразу стала бестселлером (и даже теперь, спустя семь десятков лет, не утратила своей актуальности). Чуть раньше он заканчивает работу над фундаментальным четырёхтомником «Социальная и культурная динамика» (1937–1941 гг.), который ныне ставят в один ряд с «Капиталом» К. Маркса. Во всяком случае, после смерти русского учёного значок с символом «Сорокин жив!» стал отличительным знаком американских «бунтарей». Американские ученики и коллеги Сорокина в знак признания научных достижений своего наставника в 1963-ем году проведут беспримерную в истории науки кампанию по его избранию президентом Американской социологической ассоциации.

Образ его мыслей наложил неизгладимый отпечаток на всю современную ему жизнь, сформировал политический уклад американской государственности. Президенту США Джону Кеннеди, Сорокин писал, в частности: «Вследствие моего русского происхождения, личного опыта и борьбы с Лениным, Троцким и другими коммунистическими лидерами, я, возможно, понимаю международные отношения между Соединенными Штатами и СССР в чём-то даже лучше, чем большинство Ваших экспертов, у которых нет ни такого опыта, ни знания коммунистических лидеров».

Главный совет учёного Президенту – остановить эскалацию конфликта между двумя супердержавами – США и СССР. По мнению Сорокина, только коллективные действия способны решить многие международные проблемы, и тем самым сделать жизнь человечества лучше. Разработанная Сорокиным теория конвергенции гласила, что «если человечество избежит новых мировых войн…, то господствующим типом возникающего общества и культуры, вероятно, будет не капиталистический и не коммунистический, а тип специфический, который мы можем обозначить как интегральный… Он объединит большинство позитивных ценностей и освободится от серьёзных дефектов каждого типа».

Активная антивоенная общественная позиция Сорокина была широко известна. Альберт Эйнштейн в письме к Сорокину писал, что был поражён его мыслями, изложенными в газете «Нью-Йорк Таймс». В связи с этим Эйнштейн обратился к Сорокину с просьбой распространить эту его статью в виде обращения, подписанного представителями тогдашней интеллектуальной элиты. Таким образом, с одной стороны, предполагалось привлечь внимание общественности к проблемам войны и мира, а с другой – попытаться создать некую общественную силу, которая, исходя из своих знаний и опыта, смогла бы повлиять на правящие круги, принимающие политические решения.

И это не прошло даром. Из этих мыслей Питирима Сорокина родилось Пагуошское движение учёных – международная неправительственная научная организация в области проблем разоружения, контроля над вооружениями, ядерного нераспространения, международной безопасности и научного сотрудничества.

Имя его стало символом

Постепенно имя Питирима Сорокина возвращается и на его родину. К 120-летию со дня рождения великого земляка на его родине, в Сыктывкаре, создали Центр имени Питирима Сорокина. Первым проектом Центра стала книга «Питирим Сорокин: избранная переписка». Оказалось, что среди корреспондентов учёного состояли Эйнштейн и Швейцер, Гувер и Дж. Кеннеди… Из этой переписки становится понятно, что Питирим Сорокин был центром интеллектуальной и общественно-политической жизни середины прошлого столетия. За помощью к нему обращались русские эмигранты, его советы принимали известнейшие американские политики, его учениками стали исследователи, внёсшие огромный вклад в развитие мировой науки.

П. А. Сорокин умер в возрасте 79-ти лет, после тяжёлой болезни. Имя его стало символом избранной им науки.

Свидетельства о сокровенном

В своей автобиографии, которую назвал он «Дальняя дорога» Питирим Сорокин размышляет о главном, что обрёл в этом пути, от чего хочет предостеречь остающихся без него:

«Путешествие по “Дальней дороге” я заключаю несколькими замечаниями. Рад, что имел возможность пройти по ней вместе с читателями, и глубоко благодарен всем, помогавшим мне в пути.

Я высоко ценю прошедшую жизнь, так что, повторяя слова Бенджамина Франклина, был бы не против прожить её снова точно так же, а, если возможно, с небольшими поправками и уточнениями…

В то время как я пишу эти строки, в мире вокруг нас вот-вот разразится страшная гибельная буря. Сама судьба человечества балансирует на грани жизни и смерти. Силы уходящего в прошлое жестокого и неправедного социального порядка яростно сметают всё, что противостоит ему. Во имя Бога, во имя ценностей прогресса и цивилизации, капитализма и коммунизма, демократии и свободы, во имя человеческого достоинства и под другими лозунгами они разрушают до основания сами эти ценности, убивая миллионы людей, угрожая выживанию человека как вида и ведя дело к превращению нашей планеты в “мерзость запустения”.

Лично я, с чисто эгоистической позиции, совершенно не напуган и не удивлён надвигающейся бурей. Худшее, что может произойти, – у меня отнимут или испортят последние годы жизни. Более ничем серьёзно навредить мне невозможно. Для человека моего возраста не такая уж значительная разница, проживёт ли он несколькими годами дольше в окружении множащихся болячек своего бренного тела или завтра его разнесёт на куски какая-нибудь “цивилизованная и передовая в научном отношении” бомба. Разнесёт в доказательство славы Имени Господа нашего либо за идею поголовного и полного счастья, которое столь бессовестно сулят и коммунизм, и капитализм, и демократия, и тоталитаризм, и все остальные бессмысленные культы и культики наших дней. И даже эта угроза компенсируется для меня тем, что, по крайней мере, последняя часть жизни будет волнующа и свободна от скуки монотонного доживания.

Я не только не напуган надвигающейся гибельной бурей, но и не удивлён ею: ещё тридцать лет назад я правильно определил её характер и предсказал неожиданный взрывной вариант развития подобной ситуации. С тех пор я постоянно предупреждал знакомых и друзей о подступающей опасности, настаивал на подготовке к ней, когда и где только было возможно, пытался предотвратить и смягчить возможные последствия катастрофы. Подобные же меры я принял и с целью защитить целостность моей личности и душевное равновесие.

Во-первых, дабы не быть вместе с теми, кто заваривает эту кашу, я отверг пустые ценности, ложные истины и напыщенные претензии существующих социальных порядков, умышленно противопоставив себя их мишуре, жажде быстрого, но непрочного успеха, их лицемерию, стремлению к власти и цивилизованному зверству.

Во-вторых, чтобы пройти сквозь хаос вакханалии бездуховности и не изменить себе, я создал собственное интегральное мировоззрение – целостную систему знаний и убеждений из естественных наук, религии, философии, социологии, психологии, этики, политики, экономики и изящных искусств. Это мировоззрение заменило мне остатки устаревшей и растерзанной эпохой философии эмпиризма и позитивизма.

Соединяющая в одно гармоничное целое универсальные и вечные ценности, имеющиеся как в материалистическом, так и в идеалистическом мировоззрении, и освобожденная от ложных ценностей каждого из них, интегральная точка зрения была для меня лучше любой другой. Воссоединивший в одном summum bonum (высшее благо. – Лат.) Верховную Троицу – Правду, Добро и Красоту, – интегрализм дал мне твёрдую основу для сохранения собственной цельности и мудро направлял меня в дебрях разлагающейся бездуховной цивилизации. Я не страдаю миссионерским зудом, чтобы обращать кого бы то ни было в «интегральную» веру, но не удивлюсь, если она сможет помочь многим, кто потерял себя в царящей в умах и нравственных принципах сумятице нашего времени.

В-третьих, желая смягчить последствия гибельной бури и предотвратить её повторение в будущем, я начал исследования созидающей бескорыстной Любви. Вместе с созидающими Правдой и Красотой эти три ипостаси – единственные реальные силы, способные помочь в смягчении и предотвращении катастрофы.

Вот так, в трёх направлениях, готовил я себя к встрече с той бурей, что вот-вот разразится в мире людей. Предпринятые мной шаги добавили мне сил, чтобы выстоять под ударами гибельной бури и спокойно встретить смерть.

К несчастью, я не могу сказать того же о бездуховной части человечества и её лидерах. Они, похоже, не вполне еще осознали, ни в каком критическом положении мы находимся, ни того, что человек стоит перед бескомпромиссным выбором, предложенным ему то ли таинственным Провидением, то ли капризным случаем: погибнуть от своей собственной руки, от глупости и жестокости или подняться на более высокий уровень умственного, нравственного и социального развития при помощи конструктивной, созидающей и бескорыстной Любви.

Бездуховная элита Востока и Запада и большая часть всего человечества ещё не сделали правильный выбор. Рождённые и воспитанные в декадентской атмосфере бездуховности, они всё ещё верят, живут и действуют согласно отжившим нормам этого распадающегося социально-культурного устройства. Вместо конструктивного созидания они продолжают бесплодные попытки решать проблемы бомбами и ракетами. Вместо того чтобы устранять конфликты, следуя наставлениям Нагорной проповеди, по-прежнему используются демонстрация силы, взаимное запугивание и истребление. Придерживаясь политики силы, эти могильщики человека и цивилизации растоптали все божеские и людские законы. Сейчас без зазрения совести они соперничают в подготовке “первого удара” в междоусобной войне, которая унесёт миллионы и миллионы жизней. Неудивительно, поэтому, что вместо создания счастливой среды обитания «вожди слепые» и их недалёкие последователи ведут человечество от одной катастрофы к другой, пока не поставят его на край бесславной гибели. И если их не остановить, они положат конец жизни и созидающей миссии человека на этой планете.

Не уверен, но всё же надеюсь, что конструктивный гений человека в последний гибельный час сумеет предотвратить dies irae (день гнева) своего Страшного Суда. Если это удастся, я желаю удачи будущим поколениям, чтобы они выросли благороднее, мудрее и более способными к созиданию, чем мы. Если им удастся преодолеть главные слабости человеческой натуры и полностью реализовать все потенциальные возможности, они, без сомнения, установят на земле лучший межличностный, культурный и социальный порядок, чем смогли прошлые и нынешнее поколения людей. В этом смысле они выполнят предначертание Ницше: «Современный человек – это стыд и позор, человек должен быть преодолён и превзойдён». Я издали приветствую эти грядущие поколения, сверхчеловеков, отдалённых потомков нашей человеческой расы.

С болью за будущее и надеждой на человека я закончу моё повествование о дальней дороге, повторив здесь заключительные строки книги “Листки из русского дневника”:

Что бы ни случилось в будущем, я знаю теперь три вещи, которые сохраню в голове и сердце навсегда. Жизнь, даже самая тяжёлая, – это лучшее сокровище в мире. Следование долгу – другое сокровище, делающее жизнь счастливой и дающее душе силы не изменять своим идеалам. Третья вещь, которую я познал, заключается в том, что жестокость, ненависть и несправедливость не могут и никогда не сумеют создать ничего вечного ни в интеллектуальном, ни в нравственном, ни в материальном отношении».

Первый величайший химик Америки

Владимир Николаевич Ипатьев (1867–1952)

Нобелевский лауреат Вальштетер сказал о нём: «никогда за всю историю химии в ней не появлялся более великий человек, чем Ипатьев». В годы Второй мировой войны авиация союзников выиграла у гитлеровской «Люфтваффе» воздушную «битву за Англию» ещё и потому, что американские и британские самолёты летали быстрее немецких. Секрет был очевиден: они заправлялись высокооктановым бензином, изобретённым в США русским эмигрантом Владимиром Ипатьевым, которого называли тут «величайшим химиком ХХ века».

Чем занимался в России

Владимир Николаевич Ипатьев родился в Москве, окончил Михайловское артиллерийское училище, работал в Санкт-Петербургском Университете. В 1916-ом году становится академиком Санкт-Петербургской академии наук. В рекомендации для почётного избрания, подписанной выдающимися учёными, подчёркнуто: «работы Ипатьева отличаются большим разнообразием, нежели работы Сабатье, получившего в 1912 Нобелевскую премию… Россия заняла в области изучения контактного катализа новую, более твёрдую, бесспорно совершенно самостоятельную позицию». В Великую войну 1914–1918-ых годов Владимир Николаевич посвятил себя разработке методов защиты от химического оружия и добился в этом блестящих успехов. В 1916 году при Главном артиллерийском управлении был создан Химический комитет, председателем которого стал (уже генерал-лейтенант) Ипатьев. Он привлёк к работе по организации химической защиты и созданию противогазов ведущих российских химиков, сам бывал на фронте, проверяя эффективность защиты бойцов в окопах от действия отравляющих газов. К осени 1916-го года, когда на вооружение поступил противогаз, русская армия стала практически неуязвимой для «газовых атак». Именно Ипатьев стал «отцом» советской химической промышленности. События 1917-го года не убили в нём желания служить Родине, и он продолжает работать в России. Сам Ленин называл учёного «главой химической промышленности Советского Союза». В 1919-ом году Ипатьева назначили председателем Технического совета химической промышленности при ВСНХ. Под его руководством создаётся ряд научно-исследовательских институтов.

Причины бегства

В середине 1920-х в руководящей верхушке государства произошли перемены. После того как Троцкий лишился власти, Ипатьев, у которого были с ним деловые связи, ощутил перемену в отношении к себе: его вывели из Президиума ВСНХ. Ипатьеву напоминают, что в своё время он отказался вступить в партию, хотя предложение исходило из очень высоких инстанций. В 1930-ом году он уезжает в длительную научную командировку за рубеж. Это оказалось для него счастливым случаем. В 1936-ом году Владимир Николаевич, к тому времени уже академик АН СССР, узнаёт о преследовании его коллег по подозрению во «вредительстве и шпионаже». Особенно взволновал Ипатьева арест его близкого друга, профессора Е. Шпитальского, отправленного в тюрьму сразу после того, как избран он был членом-корреспондентом Академии наук СССР. И тогда он принимает решение не возвращаться на родину.

От первого лица

Дочери, жившей в Ленинграде, он писал в декабре 1945 года: «Работая здесь (в Америке) научно, я, однако, никогда не забывал, что всякое новое достижение приносит также пользу и моей Родине. Хотя мы и не испытывали здесь голода и холода во время войны, но должен тебе сказать, что мучительно переживал все начальные неудачи нашей Красной Армии, но, однако, верил, что потенциальная энергия русского народа возьмёт своё и он выйдет победителем».

Что он сделал в Америке

Для начала учёный попробовал осесть во Франции. Только в 1938 году он переезжает в США. Понятно, что без работы всемирно известный химик тут не остался. Ему доверили преподавать сразу в двух университетах – чикагском Северо-Западном и нортуэстернском в известном научном центре Эванстоун. Он стал богатым и ещё более известным, но все заработанные деньги вкладывал в развитие лаборатории, которую ему предоставили. Приглашал на работу только русских и американцев, знавших русский язык. В результате он и его сотрудники сделали настолько значительный вклад в такие новые тогда отрасли химии, как органический синтез и перегонка нефти, что Ипатьева считают теперь основателем нефтехимической отрасли в США. Крупнейшим открытием стал разработанный Ипатьевым революционный способ перегонки нефти, названный им «каталитическим крекингом». Этот способ позволил намного (20%) увеличить выход бензина при переработке нефти. Вторым прославившим его изобретением стал высокооктановый бензин, который и дал американским самолётам победный перевес в скорости. Это преимущество американскими лётчиками было использовано во время Второй мировой войны в полной мере. Кроме того исследования Ипатьева позволили наладить производство всевозможных полимеров и пластмасс. Его вклад в органическую химию и нефтяную промышленность Америки настолько велик и уникален, что американские коллеги поставили его в один ряд с Ломоносовым и Менделеевым. А Генри Форд вообще называл Ипатьева одним из основоположников современного образа жизни США.

В 1937-ом году он признан «человеком года», обойдя тысячу претендентов на этот титул. Становится академиком Национальной академии наук США, а в мае 1939-го года ему в Париже была торжественно вручена медаль Лавуазье – высшая награда для выдающихся химиков планеты.

Химия высоких давлений и температур, основоположником которой является В. Н. Ипатьев, открыла способ дать человечеству материалы с необычайными свойствами, например, так называемую «конструкционную металлокерамику», более прочную, жаростойкую, лёгкую и во много раз более дешёвую, чем металл. Она, химия высоких давлений и температур, уже дала нам искусственные алмазы и сверхтвёрдый материал – боразол. Конечно, всё это – результаты трудов уже не самого Ипатьева и его учеников, а новых поколений химиков, одни из которых некогда встретили химию высоких энергий в штыки, а другие стали с энтузиазмом развивать её так, как указано было Владимиром Ипатьевым ещё в самом начале XX века.

В конце пути

В разгар второй мировой войны острее стала тоска по Родине. Угнетала невозможность оказать ей посильную помощь. В 1944ом году он сделал попытку хлопотать о возвращении: через посла А. А. Громыко передал соответствующую просьбу советскому правительству. Ответ был отрицательным. Так же равнодушно прореагировали власти предержащие на повторную попытку в 1951-ом году. А жизнь его была уже на излёте, ему шел восемьдесят шестой год… Но до последних дней учёный продолжал работать в лаборатории. «…Я как военный старый конь, который как услышит военную музыку, тотчас начинает проявлять особую живость, вспоминая прежнюю службу, так и я, пришедши в лабораторию, не могу удержаться от того, чтобы не взять пробирку в руки и не начать проверку новых опытных результатов», – говорил он о себе.

Его творческое наследие составили около четырёхсот научных статей, несколько десятков книг, более двухсот изобретений. После смерти В. Ипатьева Американский союз химиков учредил ежегодный приз его имени. Известный американский нефтехимик Ф. Уитмор опять повторил мнение о том, что «среди многих замечательных химиков Россия дала миру трёх выдающихся – М. В. Ломоносова, Д. И. Менделеева и В. Н. Ипатьева». А на родную землю память о нём вернулась спустя почти четыре десятка лет: в 1990-ом году Академия наук восстановила его в правах действительного своего члена.

Свидетельства о сокровенном

В книге воспоминаний «Жизнь одного химика» Владимир Ипатьев писал:

«Таким образом, с самого начала своей работы в немецкой компании я не только научил работать под высокими давлениями, но сделал очень интересное открытие, указав на громадное значение фактора давления на ход химических реакций.

Несомненно, мой авторитет в глазах немецких химиков возрос еще в большей степени.

С 20-го июня в Берлине началась «Русская ученая неделя», в которой приняли участие 20 русских учёных, представлявших разные научные дисциплины. Я и А. Е. Чичибабин, представлявшие русскую химию, были приглашены на обеды к разным немецким учёным: к проф. Берлинского Университета д-ру Шленк, к д-ру Гессу, работавшему в Кайзер Вильгельм Институте и к д-ру С. Neuberg’y – биохимику, директору Биохимического Института в Далем. Кроме того, я был гостем у д-ра Нернста, где я познакомился с проф. Einstei’нoм и во время обеда сидел с ним рядом за одним столом. Я помню, что один из немецких профессоров спросил меня, почему я совсем не покину СССР и не переселюсь заграницу для продолжения своих научных работ, где я найду, несомненно, гораздо более удобств, чем у себя на родине. Я в то время не имел ни малейшей идеи покинуть свою страну, так как считал, что буду в состоянии приносить ей пользу, и верил, что общими усилиями мы будем в состоянии побороть все препятствия, стоявшие на пути установления нормальных условий, как для научной работы, так и для общественной жизни. Я не замедлил ответить моему собеседнику, что я, как патриот своей родины, должен оставаться в ней до конца моей жизни и посвятить ей все мои силы.

Проф. Эйнштейн слышал мой ответ и громко заявил: «вот этот ответ профессора я вполне понимаю, так надо поступить». И вот прошло 4–5 лет после этого разговора, и мы оба нарушили наш принцип; мы теперь эмигранты и не вернулись в свои страны по нашему персональному решению, а не потому, что были изгнаны нашими правительствами. Конечно, каждый из нас постарался объяснить своё невозвращение известными мотивами, но факт остаётся фактом: мы изменили нашим убеждениям и покинули свою родину. Впоследствии я откровенно опишу все свои переживания относительно моего решения не возвращаться в течении известного времени в СССР, и, может быть, читатель найдёт мои основания заслуживающими оправдания. Но у меня самого в душе до конца моей жизни останется горькое чувство: почему сложились так обстоятельства, что я все-таки принуждён был остаться в чужой для меня стране, сделаться её гражданином и работать на её пользу в течении последних лет моей жизни?».

Русский, спасший американский атомный проект

Георгий Богданович Кистяковский (1900–1982)

Американский химик и физик, крупный организатор американской науки, специальный советник по науке и технике президента США Д. Н. Эйзенхауэра в 1959–1961-х годах. Профессор Гарвардского университета. Вице-президент Национальной академии наук США. Один из главных творцов первой атомной бомбы.

Чем занимался в России

Юный Г. Кистяковский ничего существенного сделать на родине не успел. Октябрьскую революцию не принял, считал власть большевиков «авторитарной». Осенью 1918-го года вступил в ряды Белой армии.

Причины эмиграции

В 1920-ом году ушёл с русской армией, как и многие, не принявшие революцию, из Крыма в Константинополь, далее в Болгарию и Югославию.

Что он сделал в Америке

В 1921-ом году он уже в Германии. Поступил в Берлинский университет, одолев полный курс обучения всего за три с половиной года, стал доктором химических наук. Вскоре молодой учёный получил стипендию Международного комитета по образованию в области физической химии при Принстонском университете в США. Ещё через два года, с выходом монографии «Фотохимические процессы» он приобрёл признание в научном мировом сообществе. Этот первый его фундаментальный труд опубликован уже под именем – Джордж Кистяковский. С 1930-го года он связал свою научную и преподавательскую карьеру с престижным Гарвардским университетом, тогда же получил американское гражданство.

Работая в Гарварде Джордж Богдан Кистяковский, как его теперь именовали, стал одним из лучших специалистов по взрывчатым веществам, в 1941-ом году именно за это его избрали членом Национальной академии наук США.

19 января 1942-го года президент Рузвельт подписал указ о проведении работ по созданию ядерного оружия. Исследования Джорджа Кистяковского привлекли внимание будущего отца атомной бомбы Р. Оппенгеймера, и он пригласил его в проект, им руководимый, в качестве «консультанта по взрывам». В окружение Джорджа Кистяковского отныне вошли крупнейшие в мире научные светила – Энрико Ферми, Эдвард Теллер (будущий «отец» водородной бомбы), Джон фон Нойманн, Нильс Бор. В начале 1945-го года в подчинении «мистера Кисти», как назвали его коллеги, работал коллектив из шестисот учёных и инженеров.

Вот тут и явилось главное его дело. Первые атомные бомбы делали на основе урана. Но более заманчивым казалось уже тогда использование в «изделиях» оружейного плутония. Специальный промышленный комплекс добывал его в количествах, достаточных для того, чтобы поставить производство атомных зарядов на поток.

Вопрос, однако, заключался в следующем: плутоний-239 никак не желал взрываться по принципу, разработанному для урановых бомб. Учёные долго ломали голову над этой проблемой, пока один из них – Сет Неддермейер – ни предложил то, что названо будет «имплозией». Под этим подразумевался предварительный взрыв внутри бомбы. Громадное давление, полученное при этом, должно было связать в единое целое обе части плутониевого заряда, разъединённого пока во избежание ненужной до времени цепной реакции. Она, цепная реакция, и привела бы страшный бомбовый заряд в сокрушающее действие. Но это надо было ещё сделать. То есть, предстояло главное – научить бомбу работать. Весь ядерный проект США теперь зависел от того, будет ли решён вопрос с этой самой имплозией.

Для решения задачи именно Кистяковский разработал особое взрывчатое вещество, спасшее всё дело – боратол, некую «медленную взрывчатку», действие которой (равномерно со всех сторон с силой в тысячи атмосфер) сжимало плутониевый шар и намертво, до плотности критической массы, прижимало обе его половины друг к другу. В результате без проблем запускалась та самая цепная реакция. Утверждается, что в то время никто из великих учёных не смог бы этого сделать – ни Ферми, ни Эйнштейн, ни Бор (слишком зациклившихся на собственных занятиях, чтобы успешно осуществлять столь отвлечённые от их теорий проекты). Так, благодаря опять исключительным способностям Джорджа Богдана Кистяковского, проект удалось «вытянуть». Именно его, Кистяковского, научное открытие позволило не только вовремя завершить создание «рабочей» атомной бомбы, но и успешно провести её испытание. Говорят, что при первом ядерном взрыве никто не мог быть допущен к «запалу» Кистяковского, кроме него самого. Так что ему принадлежит грандиозная и сомнительная честь быть первым, кто открыл путь в апокалипсис.

Через двадцать один день после испытаний в Аламогордо, 6 августа 1945 года, в три часа утра три бомбардировщика В-29 взлетели с острова Тиниан в сторону Японии.

От первого лица

«Я уверен: когда настанет конец света, в последнюю милисекунду существования Земли человечество увидит именно то, свидетелями чего мы только что стали», – слова Дж. Кистяковско после испытания первой американской атомной бомбы. Не очень приятная цитата, но забывать её не стоит.

В конце пути

Дж. Кистяковского не стало в декабре 1982 года, – он не смог победить рак лёгких. Некрологи в «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс» отмечали неоценимый вклад известного учёного в развитие химии, разработку атомного оружия и… вклад в дело мира. К концу жизни он стал одним из создателей и американского Комитета борьбы за мир.

Без него тогда не обходились ни одни переговоры по контролю за ядерными вооружениями. Он входил в американскую делегацию на совещании 1958-го года в Женеве по контролю за ядерными испытаниями. Именно он выдвинул идею запрета всех ядерных испытаний выше того уровня, который можно обнаружить сейсмически – СССР, кстати, с этой идеей согласился.

Правда, поездка в СССР для переговоров, которая уже была запланирована президентом Эйзенхауэром, отменилась – произошёл известный инцидент со сбитым над Свердловском самолётом-разведчиком США «У-2», и уже намеченная поездка Кистяковского в качестве советника президента, отпала. Но его брату, довольно известному советскому зоологу, повезло – поскольку намечалась поездка Кистяковского в Киев к брату, тот получил приличную квартиру, чтобы было где принять заокеанского гостя, а когда договоренности сорвались, отбирать её уже было как-то неудобно…

Договор о запрещении испытаний в трёх средах всё-таки заключили, но уже в 1963-ем году – тоже не без участия Кистяковского.

Его карьера крупного чиновника продолжалась – он стал главой комитета Национальной академии наук США по науке, технике и государственной политике. Впечатления об этом периоде своей жизни он изложил в своей книге «Ученый в Белом Доме». Ключевой фразой в этой книге, пожалуй, стали его слова: «Я начал сознавать, что в действительности политика формируется довольно сомнительным образом».

Научные заслуги Кистяковского отмечены так, как мало кто того удостаивался.

Он был членом Национальной Академии наук, Американской Академии искусств и науки, Американского химического общества, Американского философского общества, Американского физического общества, почётным членом Лондонского химического общества и не только их – у него было одиннадцать почётных учёных степеней. Среди его научных наград – медали Ричардса, Пристли, Гиббса и Франклина.

Есть у него и правительственные награды: в США – медаль «За заслуги» (1946), медаль «Свобода» (1961), медаль «За достижения в науке» (1967); в Англии – медаль «За заслуги в деле Свободы» (1948).

Прах Дж. Кистяковского развеян, по его завещанию, возле его загородного дома на атлантическом побережье Кейп-Код (в Массачусетсе).

В России об этом выдающемся учёном по-прежнему мало что знают.

Про таких в Стране Советов снимали бы фильмы – подобные «Укрощению огня». В Америке же, занимающейся экспортом демократии и государственной суицидальности с помощью невидимой руки свободного рынка, про таких говорят, что о них с содроганием вспоминают враги этой Америки. И это существеннейшая часть американской доктрины: позорной, разрушающей мировой порядок, но Америку представить без этого пока невозможно.

И немалую часть этого образа добавил ей Джордж Кистяковский (Мистер Кисти).

Несколько штрихов к истории апокалипсиса

Заняться разработкой ядерного оружия американцев заставили сообщения о том, что подобные разработки уже ведутся в гитлеровской Германии. Первым кто осознал опасность этих исследований для мира был известный Лео Сцилард, который ещё в конце тридцатых годов прошлого столетия обосновал возможность ядерной реакции при делении ядер урана. Он и Энрико Ферми определили тогда же критическую массу урана для цепной реакции и разработали принцип первого ядерного реактора.

* * *

Альберт Эйнштейн тогда же написал письмо президенту США Ф. Д. Рузвельту о том, что в Германии работают над создания ядерной бомбы и американцам стоит ускорить работы с ураном. Рузвельт, прочитавший письмо Эйнштейна, создал Комитет по урану со словами: «Проследите, чтобы немцы нас не взорвали». С осени 1942-го года ядерный проект США перешёл под командование генерала Лесли Гровса под научным руководством Роберта Оппенгеймера и стал известен в мире как Манхэттенский проект.

* * *

К концу войны у американцев появилась информация, что в Страсбурге скрываются немецкие физики-ядерщики. Бóльшую часть из них удалось пленить. Американцы овладели и ценнейшими документами, подсказавшими ход дальнейших исследований. Американцам удалось также овладеть многими тоннами урановой руды в соляных копях под городом Штасфуртом.

* * *

Всем известен факт, когда американский президент Гарри Трумэн в одном из перерывов между заседаниями конференции сообщил Сталину о том, что США обладают оружием невиданной разрушительной силы. Выждав три дня, как можно узнать из воспоминаний В. Молотова, записанных Феликсом Чуевым [«140 бесед с Молотовым. Второй после Сталина»], во время которых Трумэн тщательно обдумывал, как и что сообщить генералиссимусу об атомной бомбе, он решил сделать это, не вдаваясь в подробности, а ограничившись замечаниями самого общего характера.

Черчилль, со своей стороны, посоветовал облечь информацию об атомной бомбе в гротескную форму или преподнести вслед за рассказом какого-либо анекдота. По окончании пленарного заседания президент и премьер, широко улыбаясь, подошли к советскому лидеру и в игривом тоне предложили ему выслушать содержание их снов, которые они якобы видели накануне ночью. – Вы знаете, господин генералиссимус, – начал Черчилль, которому отводилась роль запевалы, – сегодня ночью мне приснился сон, что я стал властелином мира… – А мне, господин Сталин, – подхватил тему Трумэн, – приснилось, что я стал властелином Вселенной! Сталин, почувствовав подвох, не спешил с ответом. Внимательно оглядев с ног до головы шутников (так смотрит учитель на нашкодивших учеников), он пару раз пыхнул своей неизменной трубкой и раздельно произнес…

– Вот как? А мне сегодня ночью приснилось, что мы на Политбюро не утвердили ни вас, господин Черчилль, ни вас, господин Трумэн!

Трумэн понял, что затея с шуткой провалилась, и скороговоркой сообщил, что Соединённые Штаты создали новое оружие «необыкновенной разрушительной силы». И хотя фраза была брошена Трумэном мимоходом, все участники спектакля – Черчилль, государственный секретарь США, министр иностранных дел Бирис и американский президент – пристально наблюдали за реакцией Сталина. Тот пожал плечами и, сохраняя полное спокойствие, проследовал в свои апартаменты. Устроители неудавшегося шоу пришли к заключению, что Сталин просто не понял значения сказанного. Трумэн был явно в растерянности. Его обескуражило, что первая попытка атомного шантажа не достигла цели, потому что в последующие дни советская делегация и сам Сталин вели себя так, будто бы ничего не произошло.

На самом же деле, вернувшись в свой рабочий кабинет, Сталин тут же связался с Курчатовым и коротко сказал: – Немедленно ускорьте нашу работу!

* * *

И вот на одном из послевоенных заседаний Политбюро Сталин сказал:

– Над нашей Родиной вновь нависла серьёзная опасность – над делом великого Ленина, над головой каждого советского человека. И прежде всего, она висит над вашей головой, товарищ Берия! Вы будете отвечать перед нашим народом за создание атомной бомбы!

За создание атомной бомбы полагалось звание Героя Социалистического Труда, особая Сталинская премия размером в 600 тысяч рублей, дача, автомобиль и право родственникам поступать в вузы без вступительных экзаменов.

Несколько советских учёных были удостоены этих почестей. Говорят, звание Героя получил и один из немецких физиков-атомщиков, вывезенных нашими разведчиками, но насколько это достоверно, не ручаюсь. Список предполагаемых Героев принёс Берии Курчатов, руководивший созданием бомбы. Берия посмотрел и спросил:

– Что ты мне пишешь: Иванов – за открытие каких-то лучей, Петров – за нейтронную реакцию. Я в этом ничего не понимаю. – И обратился к своему помощнику: – Дай-ка наш список!

Тот протянул ему бумагу. Берия заметил:

– Правильно. Иванову можно дать Героя – ему у нас за невыполнение полагается расстрел, а Петрову у нас значится 15 лет, так что, извини, дорогой, ему только орден Ленина и дача!

Говорят, узнав об этом, академик Флеров поспешил уйти из этой системы и остался с одной Звездой, а его коллеги Курчатов, Харитон, Зельдович, Сахаров впоследствии стали трижды Героями…

Атомная бомба в СССР была создана за 4 года. Если бы не разведчики, этот срок был бы в два раза больше.

* * *

Среди начавших работать на советский атомный проект в добровольно-принудительном порядке были выдающиеся немецкие физики, всемирно известные учёные. Такие как лауреат Нобелевской премии Густав Герц, профессора Хайнц Позе, Макс Фольмер, Манфред фон Арденне, Макс Штеенбек – создатель газовой центрифуги для разделения изотопов урана, Роберт Дёпель – создатель аппарата для измерения кинетики ядерного взрыва и многие другие. Для руководства и управления немецкими специалистами в ноябре 1945 года в составе НКВД было создано Управление специальных институтов (9-е управление). Многие немецкие физики получили Сталинские премии и были награждены советскими орденами. Эту рекордно быструю разработку столь сложной проблемы можно объяснить тем, что были использованы открытия «уранового проекта» учёных фашистской Германии и информацию по атомному проекту США. Было захвачено оборудование, материалы, сырьё немецких лабораторий и исследовательских институтов. В первой советской атомной бомбе немецкими были: уран, технологии диффузного обогащения, конструкция первого атомного реактора. И тут возникает совершенно очевидный вывод: не веди Гитлер свою не совсем разумную политику, не ввяжись он в войну со Сталиным, атомная бомба скорее всего появилась бы в Германии. Имея такие средства её доставки, как ракеты, а их готовил уже гений немецкой космической техники Вернер фон Браун, Германия пришла бы к главному международному конфликту двадцатого гораздо более сильной, и история современного мира была бы иной.

* * *

Уже 22 мая 1945 года бывшими союзниками России был разработан план операции «Немыслимое». Планом этим предусмотрено было продолжение войны. Теперь уже между Великобританией и США – c одной стороны и СССР – с другой. Недавно стали известны другие документы, из которых явствует, что Америка всерьёз собирались нанести ядерный удар по России. Спасло нас тогда, как считают знающие люди, только отсутствие у Штатов нужного количества зарядов. Вот, например, меморандум № 329, разработанный Объединённым разведывательным комитетом США 4 сентября 1945 года. В этом серьёзнейшем документе чёрным по белому обозначено, что разведывательный комитет уже выбрал сотни наиболее важных целей на территории Советского Союза для массированной атомной бомбардировки. Историки полагают, что, по всей вероятности, именно после испытания и применения атомного оружия в августе 1945 года англосаксы и отказали Стране Советов в равенстве и определили ей быть униженной и ведомой в своих стратегических планах. Они будто бы специально допустили утечку данных из этого зловещего меморандума, чтобы планы предстоящего ядерного удара заставили Сталина призадуматься. – до декабря. Американцы рассчитывали на две силы – силу золота и силу чудовищного оружия, которого у России ещё не было. Планы такого воздействия вынашивались вплоть до сорок девятого года, когда у России появилась возможность ответного удара. Вот некоторые строки того меморандума: «Война против СССР должна начаться с концентрированных налётов с использованием атомных бомб против правительственных, политических и административных центров, промышленных городов и избранных предприятий нефтеочистительной промышленности с баз в Западном полушарии и Англии. На первом периоде войны (тридцать дней) – 133 атомные бомбы должны быть сброшены на 70 советских городов. Из них 8 атомных бомб на Москву, с разрушением на 40 квадратных миль города, и 7 атомных бомб на Ленинград, с разрушением на 35 квадратных миль. Война продлится два года. За этот период будет сброшено еще 200 атомных бомб и 250 тыс. тонн обычных бомб».

Русский, указавший путь американскому судостроению

Владимир Иванович Юркевич (1885–1964)

Русский инженер-судостроитель. Сконструировал «Нормандию», крупнейший морской лайнер XX века. Полпред российской школы прикладной механики в мировом кораблестроении. Работал техническим консультантом Управления морского флота США. Преподавал в университете Мичигана и Массачусетском технологическом институте.

Чем занимался в России

Родился в Москве, учился в Санкт-петербургском политехническом институте. Под руководством выдающегося инженера-кораблестроителя Константина Боклевского уже в институте Юркевич начал разрабатывать собственную идею в проектировании корпуса судна. Сопротивление воды движению корабля существенно снижается, – догадался Юркевич, – если уменьшить поперечный размер судна в так называемом «центре давления на корпус». Для определения этого центра он предложил формулу, которая теперь стала классической в мировом судостроении. Из неё следует, что у быстроходных кораблей этот «центр давления» смещён к середине судна, а при малых скоростях – ближе к его носу. Характерной чертой судов конструкции Юркевича стала «бульбообразная» форма носа, названная «бульбом Юркевича», способствовавшая лучшему обтеканию корабельного корпуса. Обводы судна приобретали необычную форму, корабль резко сужался к носу и корме. Это и называется «бульб». С той поры облик океанского флота изменился, стал соответствовать представлениям русского инженера.

По мнению специалистов, первый русский дредноут «Севастополь», строившийся под наблюдением Юркевича в 1912 году, «на много лет опередил мировое судостроение». В его конструкции и была впервые реализована знаменитая «обтекаемость корпуса» Юркевича.

Причины эмиграции

В 1920 году Юркевич покинул Россию. Совершив обычное для белых офицеров плавание через Чёрное море, с группой таких же эмигрантов оказался в Константинополе. Работает портовым грузчиком, потом с группой соотечественников организует мастерскую по ремонту автомобилей. После долгих мытарств оказался он, наконец, во Франции.

Что он сделал во Франции

Он уже был выдающимся инженером, а работать пришлось токарем на автомобильном заводе «Рено». И только через шесть лет Юркевича взяли на работу в крупнейшую судостроительную компанию «Пеноэтт». Вот тут и ждал его великий сюрприз: «Когда после десятилетнего перерыва я вновь принялся за свои прежние исследования и за изучение того, что за эти годы было сделано нового, я думал, что всё ушло так далеко вперёд, что мои расчёты, конечно, окажутся уже устаревшими и ненужными; к своему большому удивлению, при проверке данных лучших кораблей… я заметил, что ни на одном из них не было достигнуто тех результатов, которые они должны были бы дать, если бы были спроектированы по моему методу».

Вскоре «Пеноэтт» получает заказ на разработку проекта и строительство нового крупнейшего круизного трансатлантического судна «Нормандия». Юркевич решает: он самостоятельно спроектирует обводы корпуса – и это сыграло вскоре значительнейшую роль в его жизни.

Пять с лишним лет кропотливого труда, точнейших вычислений, проверок – и проект приняли! «Пришлось выдержать долгую борьбу: предложенные мною формы настолько расходились с общепринятыми, что необходимости доказательств не было конца. Это стоило многих волнений», – писал позднее Владимир Иванович.

В 1932 году «Нормандия» была построена. 29 октября того же года на глазах представителей международной прессы, европейских и американских верфей корабль был спущен на воду. Мировая пресса не скупилась на восторженные оценки нового лайнера. Журналисты писали о том, что корабль «Нормандия», «если его поставить на корму, будет выше Эйфелевой башни». Особо подчёркивалось при этом, что «Нормандия» «сочетала в себе грациозность яхты с богатством Версальского дворца».

В первом же рейсе французское судно установило мировой рекорд: наименьшую продолжительность перехода через Атлантику и наивысшую при том среднюю скорость.

Этот результат был отмечен специальным призом «Голубая лента Атлантики».

Парижская газета «Россия» писала в те дни: «Если французы имеют право гордиться победой “Нормандии”, так как “Нормандия” – французский корабль, то мы, русские, можем вдвойне гордиться этой победой, так как французам дал эту победу наш русский инженер…».

Это оказалось национальным триумфом Франции. «Нормандия» прославила Францию как великую морскую державу, а её создатель русский инженер Владимир Иванович Юркевич прославил Россию, подтвердив в очередной раз, что это родина гениев.

Что он сделал в Америке

В 1937 году, по приглашению одного из американских институтов, Юркевич переехал в США. Американцы обещали ему лучшие условия и более масштабные проекты. Дело в том, что в ноябре 1944 года президент Ф. Рузвельт провёл особое совещание, где наметил первоочередные задачи по развитию торгового флота. «Если США желают сохранить лидерство в мирное время, им придётся строить суперлайнеры в качестве флагманов их пассажирских линий в Северной Атлантике», – решил президент.

Юркевич полагал, что американцы пригласят его – крупнейшего уже специалиста в этой области – приступить к осуществлению деталей смелого начинания. В конце сороковых как будто явилась надежда: США решили построить образцовый быстроходный трансатлантический лайнер, во всём превосходящий до того существовавшие. Однако фирма, проектировавшая корабль, и не подумала привлечь его к этой работе. Крупнейший в Америке морской гигант «Юнайтед Стейтс» создавался в обстановке такой секретности, что и теперь неизвестно многое о нём. Особенно тщательно скрывалась форма подводной части корпуса, да так что, когда в одном морском журнале появилась фотография, поясняющая дело, тираж был конфискован. В первом же рейсе «Юнайтед Стейтс» стал новым обладателем «Голубой Ленты», перекрыв все существовавшие показатели скорости, экономии ресурсов и цены билетов.

Юркевич, конечно, догадался, в чём дело. Во внешних очертаниях «Юнайтед Стейтс’а» легко угадывались особенности его знаменитой «Нормандии». Но он уже ничего не мог поделать: срок действия его патентов истек ещё в 1946 году, и его права на собственные формулы и разработки больше не имели силы. Изобретением Юркевича могли теперь пользоваться все. Единственно, он написал статью, в которой выражал «своё разочарование моральными достоинствами» дельцов фирмы, создавшей лайнер «Юнайтед Стейтс». Он обратил внимание на все сходства этого незаурядного, конечно, инженерного произведения с его детищем, которое появилось ещё двадцать лет назад. Но американцы нашли возможным не заметить обиды Юркевича.

И, тем не менее, Владимир Юркевич был и остаётся гениальным человеком. То, что у него отняли, запечатлели не только черты знаменитого «Юнайтед Стейтс’а», оно осталось в последующем облике и достижениях всего американского судостроения. И до сих пор то, что он разработал ещё в первой половине XX века, практически без всяких изменений перешло в наш XXI век. Все корабелы мира, и американские в том числе, используют как нечто само собой разумеющееся, как своё собственное, наработки и достижения великого русского инженера-кораблестроителя Владимира Юркевича, расширившего представления о достоинствах русского ума, ставшего полпредом российской школы прикладной механики в мировом кораблестроении.

От первого лица

Из воспоминаний Владимира Юркевича: «Многие теоретические расчёты наших профессоров Крылова, Бубнова и окончивших институт инженеров Харитоновича, Папковича, Хлытчиева и многих других дали основу для дальнейшего судостроительного прогресса во всех странах, в чём я на опыте убедился, работая со многими известными корабельными инженерами до первой мировой войны в Германии, а после неё во Франции, Англии и теперь в С. А. Соединённых Штатах».

В глазах современников

В некрологе газета «Новое русское слово» написала: «Дело Юркевича с ним не умерло: его идеи и формулы крепко вошли в современное кораблестроение и вряд ли из него выпадут – до появления нового гения. Но гении рождаются не часто!».

Плавучая Атлантида

Глазами тех, кто видел «Нормандию» «живьём»

Итак, 29 мая 1935-го года в 18.19 «Нормандия» вышла в свой первый рейс от причала во французском Гавре. Среди первых пассажиров были сам знаменитый теперь уже русский кораблестроитель Владимир Юркевич с женой Ольгой. Ольга Юркевич напишет потом воспоминания «Первым рейсом на “Нормандии”»:

«Я невольно волновалась, когда специальный поезд подвозил нас по вновь проложенным путям к заново выстроенной в Гавре специально для “Нормандии” пристани. Целая армия кинооператоров и фотографов расположились вдоль балюстрады и всех перил деревянной лестницы, ведущей с железнодорожного перрона на верхний этаж: пристани, откуда по широкому крытому трапу пассажиры перевозились на самый корабль.

При подходе поезда к месту назначения, защёлкали аппараты, заработали камеры синема и мы уже поднимались по лестнице, запечатленные в сотнях снимков, которые нам так и не суждено было увидеть. У входа нас встретили бойкие шассёры, в красных узких курточках и круглых шапочках набекрень, как у любого первоклассного отеля на Риволи. Один из них отобрал у меня саквояж и повёл нас по бесконечным коридорам к середине корабля, где между отделением для туристов и каютами первого класса приютилась и наша каюта. “Как раз против центрального пожарного поста”, – с удовлетворением в душе заметила я».

Журналисты явились сюда едва ли ни от каждого уважающего информационного агентства стран Западной Европы и готовились во всех подробностях сообщить миру обо всём, что могло бы случиться во время первого рейса. Картина, составленная из множества воспоминаний, собранных, например, в книге Алексея Широкова «Нормандия. Гибель флагмана эпохи» выглядит грандиозной. Самолеты, переполненные фото- и кинорепортерами, кружились над трубами и палубами «Нормандии», словно чайки, желавшие присесть на лайнер и уплыть вместе с ним в океан. Крики провожающих с причала сливались в единый гул, достигавший верхних палуб корабля.

Рекламные буклеты воспринимались на борту «Нормандии», как руководство к действию. Еде и питью отводилось особое место. Вот как говорит об этом та же О. В. Юркевич:

«День начинается одеванием и едой, продолжается переодеванием и едой и кончается переодеванием и едой. <…>

Приходилось по традиции океанских пароходов переодеваться три раза в день. С утра – спортивный костюм или платье, после завтрака – послеобеденное, выходное, к обеду – бальное, вечернее. <…>

Гурманы могли вполне насладиться… – завтрак в две очереди из шести блюд, при этом вы имеете право заказывать себе и вне меню – бесплатно. Я сознаюсь, пользовалась этим только для зернистой икры. В 4 часа – мороженое, чай и кофе с кексами, сдобными булочками, кренделями, печеньем и всевозможными сандвичами в неограниченном количестве – был бы аппетит.

В 7 и 8 часов вечера – обед. Опять <…> обед, с тонкими бордосскими винами и всяческими деликатесами с прекрасной сервировкой и со всегда свежими благоухающими цветами на столах. Надо особое умение – сохранить в течение четырех с лишним суток в совершенно свежем виде эти цветы, погружённые на пароход ещё во Франции».

Вина и другие напитки предлагались на судне везде и в любое время.

Биржевые котировки из Нью-Йорка, Лондона и Парижа вывешивались на доску объявлений возле информационного бюро. Они также печатались в иллюстрированной судовой газете L'Atlantique, которая бесплатно доставлялась под дверь каюты каждое утро, и, помимо различных новостей, сообщала о расписании дневных мероприятий, графике обедов, пройденном расстоянии и прочих событиях из жизни на борту «плавучей Атлантиды».

На так называемой Солнечной палубе «Нормандии» имелась навигационная и коммерческая радиостанции, а также радиотелефонная станция для связи пассажиров с городами Франции, Великобритании и США во время рейса.

Проводились занятия боксом и фехтованием по предварительной записи. Имелись четыре палубных теннисных корта на Солнечной палубе, а на Прогулочной палубе, защищенной от ветра, имелись теннисные столы. В каждом рейсе проводились состязания по пинг-понгу, и победителю вручался приз.

Те, у кого любимым видом спорта была охота, могли оттачивать свое мастерство в тире на Прогулочной палубе, по левому борту. Можно было пострелять и в глиняных голубей на Шлюпочной палубе. В театре «Нормандии» без перерывов демонстрировались фильмы. Прически и маникюр можно было сделать в филиале модного парижского салона «Калу».

Небольшой симфонический оркестр ежедневно играл в главном салоне с 4:00 до 5:00 дня и с 8:30 до 9:30 вечера. Через 15 минут их место занимал танцевальный оркестр, игравший в главном салоне до полуночи, а в ресторане-гриль – до того момента, пока не удалится последняя пара танцующих.

Пока пассажиры «Нормандии» любовались её великолепием, газетные репортёры на борту телеграфировали домой, передавая кучу заметок, статей и отчётов, большинство из которых содержали одни лишь восторженные отклики.

А вот и ещё нечто особо интересное для нас, российских сегодняшних наблюдателей этой давней исторической сумятицы. В холле туристского класса «Нормандии» часто появились двое мужчин, одетых аккуратно и даже щеголевато и в модных парижских шляпах. Они тоже наблюдали и описали потрясающие эти события в заметках, которые вскоре станут классикой нашей отечественной литературы:

«Глубоко внизу, с площадок всех этажей вокзала, провожающие выкрикивали свои последние приветствия и пожелания. Кричали по-французски, по-английски, по-испански. По-русски тоже кричали. Странный человек в чёрном морском мундире с серебряным якорем и щитом Давида на рукаве, в берете и с печальной бородкой, кричал что-то по-еврейски…». И дальше: «Пароход вышел из гавани. На набережной и на моле стояли толпы людей. К “Нормандии” ещё не привыкли, и каждый рейс трансатлантического колосса вызывает в Гавре всеобщее внимание…».

Илья Ильф и Евгений Петров – ведь именно они и были этой парой молодых людей – плыли в США открывать свою Америку. Вернувшись, они напишут о своём путешествии книгу, ставшую портретом США 1930-х гг. А сейчас их путешествие только началось, и началось оно на «Нормандии». Если бы они пересекали Атлантику на каком-нибудь другом пароходе, возможно, первые впечатления от их трансамериканского путешествия были бы совершенно иными.

Знаменитые советские сатирики занимали бортовую каюту № 263 в кормовой части Главной палубы.

Из письма Петрова жене, В. Л. Катаевой, с борта «Нормандии» 6 октября 1935 г.:

«Каюта необычайно комфортабельна. Она такой величины, как мой кабинет. Стены покрыты гладким, великолепно полированным не то грушевым, не то ореховым деревом. Посредине две большие удобные кровати. Стоят ночные столики, маленький шкаф для белья; есть два огромных стенных шкафа с миллионом плечиков для моего единственного костюма. Кроме того, в стене есть дверь, за которой скрывается очень комфортабельный умывальник. Есть и весьма изящный письменный стол (он же туалетный). В обоих шкафах большие, во весь рост, зеркала. Над столиком тоже, над умывальником – mooice. Весь пол покрыт толстым ковром. При кабине есть прекрасная уборная и душ, задёрнутые резиновой занавеской, с горячей и холодной водой. Общие помещения туристского класса (салоны, столовая, бары, курительные, гимнастический зал и прочее) очень удобны».

Тем же рейсом в Нью-Йорк плыли и советские киноработники, в том числе заместитель председателя Комитета по делам искусств при СНК СССР и начальник Главного управления кинофотопромышленности Б. З. Шумяцкий, изобретатель звукозаписи профессор А. Ф. Шорин, кинорежиссер Ф. М. Эрмлер и известный оператор B. C. Нильсен. Цель поездки, как было сказано в командировочном удостоверении – «ознакомление с кинопроизводством запада и изучение техники» для создания в Крыму на основе американского опыта киногорода – южной студийной базы производства фильмов, реализующей принципы технологии массового производства – «советского Голливуда».

Русский подарок американскому континенту

Владимир Козьмич Зворыкин (1889–1982)

«Подарок американскому континенту» – так после смерти назвали русского инженера-электронщика Владимира Зворыкина его коллеги в США. Тут мало преувеличения. Зворыкину принадлежит изобретение одного из главных «чудес XX века» – электронного телевидения.

Чем занимался в России

Зворыкин с отличием закончил Технологический институт в Петербурге. Ещё студентом определил свою судьбу. Знаменитый профессор Б. Л. Розинг, которого тоже и обязательно надо причислить к первопроходцам эры телевидения, пригласил студента Зворыкина участвовать в первых опытах «дальновидения», как они определили тогда новое для России дело. Осуществить его на родине, однако, ни Розингу, ни Зворыкину не удалось.

В годы первой мировой войны Зворыкин служил на полевой радиостанции в Гродно, преподавал в Офицерской радиошколе в Петрограде. Революционный переворот и захлестнувшие армию, а затем и всю страну, преследования царских офицеров заставили Зворыкина оставить военную службу и задуматься о том, как сохранить жизнь и дать выход тому, что ярко рисовало уже его творческое воображение.

Причины бегства

А чин поручика и непролетарское происхождение (он родился в семье состоятельного купца) стали уже смерти подобны. Зворыкин уехал в США. Сам он рассказал об этом так: «Становилось очевидным, что ожидать возвращения к нормальным условиям, в частности для исследовательской работы, в ближайшем будущем не приходилось… Более того, я мечтал работать в лаборатории, чтобы реализовать идеи, которые вынашивал. В конце концов, я пришёл к выводу, что для подобной работы нужно уезжать в другую страну, и такой страной мне представлялась Америка».

Окончательным толчком к такому решению послужила информация о том, что в соответствующем учреждении ордер на арест Зворыкина уже подписан.

…Как хорошо, что Зворыкин уехал

И телевидение там изобрёл.

Если бы он из страны не уехал,

Он бы как все на Голгофу взошёл!..

Это строчки Булата Окуджавы.

Что он сделал в Америке

В Америке Зворыкин был сразу востребован компанией «Вестингауз» – лидером американского рынка электроники тех времён. Однако в первой половине двадцатых годов в США почти никто не верил ещё в возможность электронного телевещания. Так что русскому эмигранту для начала пришлось применить весь свой талант и поразительную настойчивость, чтобы доказать подлинную цену своих идей. «Признаюсь, я почти ничего не понял из того первого рассказа о его изобретении, но я был очень впечатлён этим человеком… просто очарован его убедительностью», – скажет позднее один из тех, кто вполне оценит его дело.

Тем не менее, ещё в 1923-ем году Зворыкин подал патентную заявку на способ передачи изображения, осуществляемый исключительно возможностями электроники, и через несколько лет завершает со своими сотрудниками создание целостной электронной телевизионной системы.

В 1929 году он переходит на работу в «Radio Corporation of America» (RCA). В этот-то момент в истории телевидения появляется ещё один выходец из Российской империи – Дэвид (Давид) Сарнов. Он и пригласил Зворыкина на должность руководителя лаборатории электроники RCA. Вскоре Зворыкин разработал здесь «высоковакуумную телевизионную приёмную трубку», то, что теперь называется кинескопом. И сконструировал передающую электронно-лучевую трубку – иконоскоп. А также сумел выделить в луче иконоскопа синий, красный, зелёный цвета и получил цветное изображение.

«Иконоскоп – это современный вариант человеческого глаза» – провозгласил тогда Владимир Зворыкин.

Но вот с почтительным удивлением читаю я в автобиографических заметках самого Зворыкина признание, которое кажется мне замечательным. Оно, это признание, опубликовано ещё в 1947 году в книге Оррина Данлопа «Будущее телевидения»: «Когда я был студентом (в 1907–1912 гг.), я учился у профессора физики Розинга, который, как известно, первым применил электронно-лучевую трубку для приёма телевизионных изображений. Я очень интересовался его работами и просил позволения помогать ему. Много времени мы посвящали беседам и обсуждению возможностей телевидения. Вот тогда я и понял недостатки механической развёртки и необходимость электронных систем».

От себя добавлю, что жизнь великого учёного Бориса Розинга, которого сам Зворыкин считает своим учителем и даже готов отдать ему пальму первенства в изобретении электронного телевидения, сложилась так, что пожать эти лавры ему не было суждено. Он погиб в архангельской ссылке. Лавры достались его ученику. Не без оснований, конечно. В 1931 году RCA передала первые пробные телепередачи в Нью-Йорке. Усовершенствованные кинескоп и иконоскоп Зворыкина и в самом деле открыли новую эпоху в развитии радиоэлектроники, предоставив обществу самое действенное средство коммуникации от начала времён. Кроме того, вероятно, сработал тогда в полную силу и несокрушимый принцип потребительского общества – доллар тому, кто придумал; десять – тому, кто произвёл и сто долларов тому, кто сумел продать… В упомянутом уже американском Зале славы обозначены имена трёх выходцев из России, с которыми связано становление телевидения – Владимира Зворыкина, Давида Сарнова и Александра Понятова. Они, эти трое бесспорно выдающихся человека, сумели произвести и продать насущный продукт, товар, изменивший лицо эпохи.

Дэвид Сарнофф, вложивший в Зворыкина громадные деньги и не ошибшийся при этом, так и скажет потом: «Мы потратили почти пятьдесят миллионов долларов, прежде чем вернули хотя бы один пенс от продажи первых телевизоров. Но кто сегодня может сказать, что мы потратили эти деньги зря? Я могу с уверенностью заявить, что Зворыкин – самый лучший продавец идей из всех, кого я знал».

В течение тридцатых годов идеи Зворыкина нашли понимание и спрос не только в США, его наперебой приглашают для консультаций и налаживания телевещания ведущие страны мира.

Но когда американцы попытались присвоить Зворыкину титул «отца телевидения», он пришёл в замешательство: «Я изобрёл кинескоп и ни на что другое не претендую!». А Дэвид Сарнов от такой славы не отказался. И именно он на первом собрании организованного к тому времени Общества телевизионных вещателей был назван «отцом телевидения».

Оно, телевидение, так и осталось главной научной страстью Зворыкина, но не единственной. Он стоял также у истоков развития электронной микроскопии. Уже в достаточно зрелом возрасте стал пионером в применении средств электроники в биологии и медицине. И опять не только в США, но и в мире. Запатентовал изобретения даже в способах электронного обеспечения управляемых ракет.

Во время Второй мировой Зворыкин полностью переключился на нужды военного времени, занялся (и опять успешно) разработкой приборов ночного видения и авиабомб с электронной головкой наведения.

Кое-что из личной жизни

Однажды, уже после объявления Британией войны немцам, Зворыкину понадобилось совершить поездку морем из Ливерпуля в Нью-Йорк. Ему были забронированы места на теплоходе «Афиния». Однако у него не оказалось подходящего костюма для ресторана, и он решил, что ему отправляться на фешенебельном судне без такого костюма будет неприлично. Задержался с путешествием. А потом из газет узнал, что «Афинию» торпедировала немецкая подводная лодка.

* * *

В конце шестидесятых супруги Зворыкины совершили туристическую поездку во Владимир. И вдруг решили, поймав такси, махнуть в Муром, в родные места Владимира Козьмича. После пятидесяти заграничных лет он снова побывал в родном городе, в местах, где прошло детство и отрочество. Об этой авантюрной поездке Зворыкин любил потом рассказывать гостям, посещавшим его принстонский дом. Говорят, что лицо его оживлялось при том, в глазах появлялся молодой блеск. Гостям приносили московскую водку, грибки и селёдочку. Начинались посиделки в русском стиле. И никому из его американских друзей не мешал в весёлых речах хозяина сильный русский акцент, от которого Зворыкин так и не избавился за шестьдесят лет жизни в Америке.

Всего В. К. Зворыкину принадлежит больше стадвадцати патентов на различные изобретения. В составленном в США всемирном рейтинге «1000 лет – 1000 человек» имя Зворыкина вошло в первую сотню вместе с именами Толстого, Достоевского, Петра Великого. Вот тогда один из коллег и назвал его «подарком американскому континенту». Но тут нужна поправка: главное изобретение Зворыкина – телевидение – не знает границ, правильнее было бы назвать его «подарком целому миру».

От первого лица

Под конец жизни Зворыкин к своему главному детищу стал относиться скептически: «Похоже, я создал монстра, способного промыть мозги всему человечеству». А ещё позже и вообще стал считать изобретение самой большой своей ошибкой: «Это чудовище приведёт нашу планету к унифицированному мышлению… Ты оцениваешь действительность по тем, кого ты видишь на экране, кого слушаешь. Иногда ты споришь с ними, возражаешь и даже, кажется, побеждаешь в споре. Но это – только видимость. Главный – тот невидимый, кто нажимает на кнопки. Это он определяет, кого показывать и что говорить для достижения своих целей. Из сотен говорящих он, невидимый, выбирает тех, кто нужен ему, а не тебе, мне или истине. Он выбирает тех, кто втягивает тебя в болтовню о чепухе вместо обсуждения сути дела. … Я никогда бы не позволил своим детям даже приближаться к телевизору. Это ужасно, что они там показывают. … Хотя, конечно, есть в нем детали, которые мне удались особенно хорошо. Лучшая из них – выключатель».

Свидетельства о сокровенном

В сентябре 1954-го года в честь Зворыкина в Принстонском университете прошёл симпозиум «Тридцать лет прогресса в науке и технологии». С докладами выступили видные учёные того времени. И практически каждый доклад подтверждал значимость вклада Зворыкина в ту или иную область науки. В заключительный день работы симпозиума Слово было предоставлено и многолетнему руководителю RCA Дэвиду Сарнову, который, как помним мы, уже именовался «Отцом телевидения», поскольку именно он поверил ещё так недавно в гений Зворыкина, открыл его миру и поддержкой своей дал осуществится ему во всём размахе Приведу тут часть его тогдашнего выступления:

«Я не буду перечислять список достижений профессора Зворыкина в области науки и технологии. Его коллеги знают об этом и так. Остальные могут прочитать о них в многочисленных публикациях на страницах газет и журналов. Я же хочу сказать несколько слов о моём друге и коллеге Владимире Зворыкине как о человеке и учёном.

Прежде всего, он человек-мечтатель. Чем дольше я живу в мире науки и технологии, тем больше убеждаюсь, что все настоящие прагматики, на самом деле, мечтатели. Но мечтатели не абстрактные, а ощущающие свою мечту в реалиях задолго до того, как эта мечта станет действительной реальностью. Именно таков профессор Зворыкин. Но мало придумать рецепт вкусного пирога под названием «телевидение» или «электронный микроскоп». Надо убедить людей, что этот пирог будет вкусен задолго до того, как его испекут.

Умеет ли он убеждать? О да! С лучшим агентом по продаже своих идей мне сталкиваться не доводилось. Признаюсь честно, когда наша компания переживала трудные времена, у меня было искушение предложить Зворыкину место менеджера по продажам, чтобы достать немного денег.

Я уже не раз рассказывал эту историю, но, надеюсь, вы не будете возражать, если повторю её снова. Двадцать семь или двадцать восемь лет назад, когда я впервые познакомился с молодым человеком по имени Владимир Зворыкин (акцент у него тогда был таким же сильным, как и сейчас), он рассказал мне про придуманную им электронно-лучевую трубку, какое влияние она окажет на судьбу телевидения, и как он в ней уверен. В то время не было единой точки зрения на то, каким должно быть телевидение. Одни считали, что механическим, другие – что электронным. Тогда речь шла о чёрно-белом телевидении, а совсем недавно спор повторился и о цветном. В обоих случаях возобладал электронный метод.

Признаюсь, я мало понял из того, что наговорил мне этот молодой человек с трудно воспринимаемым акцентом, но то, как он говорил, произвело впечатление. Я сказал: “Допустим, всё, что вы говорите – верно. Во сколько тогда обойдётся нашей корпорации воплощение ваших идей на практике? Какую сумму нам придётся потратить, прежде чем мы получим готовую телевизионную систему?”. Он оценивающе посмотрел на меня, сделал глубокий вдох и уверенно сказал: “Думаю, что в сто тысяч долларов уложимся”.

Я посчитал, что суммой в сто тысяч вполне можно рискнуть. Насколько точным оказался его прогноз, судить вам. Прежде чем RCA (мы помним, что «Рэдио Корпорэйшн оф Америка» (англ. Radio Corporation of America, фирма, сделавшаяся знаментой, потому что в ней работал Владимир Зворыкин. – Е. Г.) смогла произвести и продать первый коммерческий телевизор, нам пришлось потратить пятьдесят миллионов. Какой ещё агент по продажам сумел бы этого добиться?!

Владимир Зворыкин не только мечтатель, но и мыслитель. И его мысли, порой, опережают его мечты, что иногда чревато неприятностями. Причём не только для него, но и для тех, кто его окружает. Но мы живём в эпоху, когда события меняются так стремительно, что их не успеваешь осмыслить. Поэтому люди, подобные Зворыкину, абсолютно необходимы человечеству.

Кроме того, Владимир Зворыкин – трудяга. И предпочитает делать, а не говорить. Мне редко доводилось слышать, чтобы он вспоминал, что было сделано вчера или сегодня, даже если это было успешным. Он говорит только о том, что предстоит сделать завтра или послезавтра. Мечта, воображение – вот что им движет, что занимает все его мысли и вдохновляет окружающих.

Есть у Зворыкина и ещё одно качество. Настойчивость. Тут к месту вспомнить выражение президента Фрэнка Фолсома (Фолсом, Фрэнк Марион (1894–1970) – назначен президентом RCA) в 1949 году, затем служил в качестве председателя Исполнительного комитета – Е. Г.): «От него не отмахнёшься». Сегодня ты говоришь ему «нет». Он придёт завтра. Послезавтра. Через месяц. Пока не добьёт тебя той же идеей, изложенной, возможно, на другом языке, но с тем же акцентом. Вы знаете, что девушка порой говорит «да» в ответ на ухаживания настойчивого молодого человека лишь затем, чтобы от него отвязаться. Позднее, чаще всего, оказывается, что она не ошиблась. Таков опыт моего общения с Владимиром Зворыкиным. Даже когда я под его давлением меняю своё решение с «нет» на «да», чаще всего оказывается, что так и надо было сделать.

Теперь Зворыкин как учёный. Сегодня утром в своей домашней библиотеке, зная, что мне предстоит выступать на симпозиуме перед знаменитыми деятелями науки, я взял словарь, чтобы найти определение слову «наука». Казалось бы, после стольких лет работы в науке я мог бы сформулировать значение этого слова и без словаря. Но не так всё просто. Сколько профессий, столько и наук. Говорю это вам как бывший пожарный. Мне хотелось найти общее определение. И я нашёл его.

«Наука – одна из сфер человеческой деятельности, функцией которой является производство и систематизация знаний о природе, обществе и сознании. Основой этой деятельности является сбор фактов, их постоянное обновление и систематизация, критический анализ и, на этой базе, синтез новых научных знаний или обобщений, которые не только описывают наблюдаемые природные или общественные явления, но и позволяют построить причинно-следственные связи и, как следствие, – прогнозировать».

Это определение наиболее точно характеризует Зворыкина как человека науки.

Однако, чтобы выразить заложенное в нём природой, одного таланта учёному недостаточно. Идеи могут развиться, лишь попав в благоприятную почву. Уверен, что профессор Зворыкин и его коллеги (особенно те, с кем он когда-то начинал по другую сторону океана) не станут оспаривать этот постулат. Ведь при всей их гениальности они были лишены возможности реализовать себя на родине.

Только в Америке идеи Зворыкина нашли своё воплощение. Полагаю, здесь будет уместно упомянуть, как много даёт свобода учёному, да и вообще всякой творческой личности. Ни одна страна в мире не предоставляет ей столько возможностей, сколько США. Американская почва оказалась необычайно плодородной для зёрен зворыкинского гения. За тридцать лет они не просто проросли, но расцвели пышным цветом.

Уверен, что Зворыкину во многом помогла атмосфера беззаветной преданности делу, присущая компании RCA. Ведь мы живём и зарабатываем наукой. И даже мельчайшая частица, известная миру под названием «электрон», в наших руках превратилась в гиганта, без которого уже немыслимо существование всего человечества.

Подобно электрону, компания RCA из маленькой, никому не известной частицы с более чем скромными средствами превратилась в лидера гигантской индустрии с ежегодным оборотом, превышающим один миллиард долларов. Это стало возможно лишь благодаря таланту, энтузиазму и общим усилиям коллег, работавших вместе с профессором Зворыкиным на протяжении последних двадцати пяти лет.

Теперь ещё о том, что мы называем выходом на пенсию. Рано или поздно все мы подходим к этому условному рубежу на дороге жизни. Но я не могу представить Владимира Зворыкина пенсионером. Он продолжит консультировать и выполнять функции почётного вице-президента нашей компании. Учёные уровня Владимира Зворыкина никогда не сходят с дистанции. Они даже не снижают скорость. Зато у них появляется время для размышлений, которые ведут к более серьёзным открытиям и изобретениям.

Зворыкины принадлежат космосу. Их труд не измерить ни часами, ни окладами. В их творчестве нет ни точек, ни двоеточий, ни даже запятых. Они подобны волнам космического океана.

Недавно мне рассказали такую историю. Профессор Зворыкин ехал на работу в автомобиле со своими коллегами. Было раннее утро. Очень раннее. 8:00. Полагаю, время было названо исключительно для того, чтобы произвести на меня впечатление. Внезапно началась метель. Автомобиль увяз в сугробе. Профессор Зворыкин закрыл глаза, откинулся на спинку сиденья и произнёс: “Вы как хотите, а я пошёл работать”. Так он работает: закрыв глаза, предаваясь мечтам, строя планы.

Никто не знает, над чем он раздумывал в те минуты. Но можно не сомневаться, что, когда метель закончилась и движение возобновилось, в его голове созрела очередная великая идея».

Отрывок из книги: «Владимир Зворыкин. Мемуары изобретателя телевидения». Запись Фредерика Олесси.

Дальновидение и смерть инженера Розинга

Необходимое дополнение к рассказу о первооткрывателях эры телевидения

Кто же всё-таки изобрёл телевизор? Теперь никто, конечно, не станет тут долго думать. Конечно же, Владимир Зворыкин – гениальный американский изобретатель с русскими корнями. Он и в самом деле обозначен в американском Зале национальной славы «отцом телевидения». Пусть так и будет.

Но я уже говорил о том, с каким почтительным удивлением читал я в автобиографических заметках самого Зворыкина признание, которое не только делает ему, Зворыкину, честь, но и такое, которое требует действий от тебя самого. Хочется немедленно отправиться в поиск. Оно, это признание, опубликовано ещё в 1947 году в книге Оррина Данлопа «Будущее телевидения»: «Когда я был студентом (в 1907–1912 гг.), я учился у профессора физики Розинга, который, как известно, первым применил электронно-лучевую трубку для приёма телевизионных изображений…». Ну и так далее.

Тут мне захотелось, конечно, прочитать всё, что написал ещё Зворыкин о Розинге. Это возможно теперь. Многие материалы стали доступнее. Вот, например, редкое издание «Автобиографии» Зворыкина: «…Профессор Б. Л. Розинг <…> заметил мой искренний интерес к предмету <…> и спросил, не хочу ли я помочь ему в его собственных экспериментах? Розинг пользовался у студентов непререкаемым авторитетом, и я, не раздумывая, согласился. В ближайшую же субботу я явился в его частную лабораторию, располагавшуюся через дорогу от института в здании Главной палаты мер и весов. (Помимо преподавания в Технологическом институте профессор Розинг также являлся штатным сотрудником Главной палаты). Там Борис Львович и рассказал мне, что работает над проблемой передачи изображения на расстояние, то есть над “телевидением”. Термина этого, конечно, тогда ещё не существовало, но так я впервые познакомился с понятием, которое с той поры навсегда вошло в мою жизнь… Наши отношения вскоре переросли в дружбу. Он был не просто выдающийся ученый, но глубоко и разносторонне образованный человек, видевший во мне не только ассистента, но и коллегу… Розинг значительно опередил своё время. Его система требовала составных частей, которые ещё не были созданы. Например, никто толком не знал, как получать фотоэлементы, необходимые для преобразования света в электрическую энергию. Калиевые фотоэлементы были описаны в литературе, но технику их получения приходилось разрабатывать самим. Вакуум тоже создавали допотопными методами – с помощью ручных вакуумных насосов или (что чаще) подолгу поднимая и опуская тяжёлые бутыли со ртутью, что отнимало огромное количество времени и сил. Электровакуумный триод был изобретён американцем Ли де Форестом менее года назад и выписать его из Америки не представлялось возможным. <…> Даже стекло обычных колб оказалось слишком хрупким и пришлось самим осваивать стеклодувное ремесло. Но всё-таки к концу нашей работы профессор Розинг получил действующую систему, состоящую из вращающихся зеркал и фотоэлемента в передающем приборе на одном конце верстака и частично вакуумной электронно-лучевой трубки – на другом. Приборы были соединены проводом, и изображение, воспроизводимое трубкой, было крайне нечётким, но оно доказывало реальность электронного метода, что само по себе было большим достижением. Принципиально мы решили задачу – оставалось только усовершенствовать компоненты».

И вот ещё какое удивительное дело, я, усердный читатель научно-популярных книг и фантастики, если бы внимательным был, давно бы уже отметил фамилию Розинга. Более того, она, эта фамилия, должна бы была стать в сознании моём волнующим знаком, поскольку фамилия эта дышала тайной (которая и есть предчувствие открытий) и романтикой необычайного и захватывающего поиска. Ну, а если знать и прибавить сюда ещё ту великую драму, которой кончилась его жизнь, то вполне она, эта жизнь, укладывалась в те рамки, которые требовали для создания своих образов Стефан Цвейг, например, Андре Моруа или наш фантаст Александр Беляев. Впрочем, к Беляеву по ходу этого рассказа мы ещё вернёмся.

И вот теперь я внимательно перечитываю нашумевший когда-то роман американского писателя Митчела Уилсона, исключительно популярного в дни моей давней юности, «Брат мой, враг мой». Герои этого романа, два учёные брата по фамилии Мэллори – изобретатели, пионеры телевидения, демонстрируют где-то фантастическое своё изобретение. Оно по виду несложное – «двенадцатидюймовая стеклянная трубка конической формы». Но суть его далеко не проста, и это братья поясняют так: «Плоский конец представляет собой экран, на котором появляется изображение. Вряд ли во всём мире найдется тридцать таких ламп. В лабораториях эту лампу применяют для различных целей, но, насколько нам известно, никто ещё не додумался использовать её так, как мы. Примерно в 1909 году у одного русского по фамилии Розинг возникла верная идея… Мы первые наткнулись на описание работы Розинга в журнале “Попьюлер мекэникс” лет шесть тому назад. И с тех пор мы над этим работаем».

И вот что ещё тут любопытно. Роман свой этот Митчел Уилсон написал в 1952-ом году, когда телевизионная эра была в полном разгаре и телевизоры Зворыкина в мире перестали быть экзотической невидалью. К тому же писатель Митчел Уилсон был лично знаком с изобретателем Зворыкиным. Может, и роман свой писал он с оглядкой на мнение и советы американского отца телевидения. Тем не менее, явное первенство Розинга в романе отмечено как факт, не требующий доказательств. Это, пожалуй, тоже свидетельствует о предельной честности Зворыкина. Ему и в голову не приходило унизить устоявшийся в мире авторитет Розинга, как первооткрывателя современного электронного телевидения. Да это тогда уже и невозможно было. В романе почти точно была названа дата, когда мир, во всяком случае, мир технический впервые узнал об изобретении Розинга – 25 июля 1907 года. В этот день он подал заявку на изобретение способа электрической передачи изображений на расстояние сразу в нескольких странах. Сам он называл это пока «дальновидением». Интересно ещё, конечно, и то, что патент в Англии он получил 25 июня 1908 года, в Германии – 24 апреля 1909-го, а в России – только 30 октября 1910 года.

А вот и вовсе особая дата. Именно Борис Розинг 9 мая 1911 года получил вполне чёткое изображение, переданное на экран сконструированного им простейшего электронного телевизора. Оно, изображение это, состояло из четырёх белых полос на чёрном фоне. Видные физики Петербурга, присутствовавшие при этом, через короткое время (уже в 1912 году) единым духом присудили Розингу Золотую медаль Русского технического общества.

Я, к сожалению, сколько ни читал о тонкостях электронного чуда, которое демонстрировал тогда Розинг своим коллегам, не знаю способа передать его суть своими словами. Но этого и не надо. Борис Розинг имел замечательную привычку вести научный дневник. Близкие его передают, что он не выбирал времени для своих записей. Мог делать их в особой книжице даже и во время обеда, во время прогулок, во время напряжённых размышлений в лаборатории. Книжек таких, которые хранятся теперь у внучки великого учёного Инны Нельсон, накопилось целых сорок штук. Издать бы их теперь, чтобы ясен стал до мелочей путь великой технической мысли – от зарождения и до полной материализации её в осязаемый результат, в факт реальной жизни, часто меняющий эту жизнь коренным образом. Вот из такой книжки я и приведу одну важнейшую, как потом окажется, запись. Она отмечает вехи исторического пути и его громадное напряжение, подводит нас, наконец, к тому моменту, который и надо считать судьбоносным для всего человечества: «Опыты развиваются всё дальше, одна оптическая система сменяется другой, динамо-машины у зеркал заменяются проволочными сопротивлениями, эти последние – вращающимся конденсатором, катодная трубка получает всё новый вид, покрывается обмотками проволок, экран и пятно делаются всё меньше, наконец, применяется микроскоп для наблюдения за флуоресцирующим пятном. Прибор со всех сторон обставляется батареями, реостатами, выключателями, измерительными приборами; опыты как бы переносятся в подземелье, в комнату, закрытую от дневного света, где по целым часам гудят быстро вращающиеся зеркала, полосы яркого электрического света мелькают кругом, а перед глазами на тёмном поле зрения микроскопа флуоресцирующая точка непрерывно бежит по бесконечной зигзагообразной линии как бы со скоростью почтового поезда. Необходимость регулирования нескольких реостатов и батарей, отсчёты измерительных приборов, замыкание и размыкание десяти выключателей держат нервы в напряжённом состоянии. А между тем опыты дают всё ещё неопределённые результаты. Наконец в моей записной книжке появляется запись: “9 мая 1911 г. в первый раз было видно отчётливое изображение четырёх параллельных светлых линий”. Книжку свою я откладываю в этот день вместе с остатками старого прибора, хранящего надпись: опыты начаты в 1897-ом году».

Так описан Борисом Розингом знаменательнейший день в истории телевидения. Описано всё буднично, без подъёмов, без восклицательных знаков. Создаётся впечатление, что и сам Розинг не до конца понимал значение момента. А между тем тогда состоялась первая в мире телевизионная передача, сделан был первый шаг по пути практического применения электронного телевидения. Электронного, значит, принципиально нового. Этот момент, конечно, должен быть отмечен в истории науки. Он ознаменован её важнейшим достижением. Это и надо бы считать днём, с которого начинается всемирная эра телевидения.

И весь научный мир сразу же оценил и отметил это начало. Известный немецкий физик, специалист в области фототелеграфии и радио Э. Румер в статье «Замечательный успех в решении проблемы телевидения (телевизор Розинга)», опубликованной в том же 1911-м году журналом «Die Umschau» («Обозрение») писал: «Недавно в газетах появились краткие сообщения об электрическом телескопе профессора Розинга из Петербургского технологического института. Сегодня мы в состоянии дать подробное описание этого нового телевизионного устройства, которое представляет собой действительно огромный успех и, несомненно, приближает окончательное практическое решение проблемы телевидения».

А вот слова американского инженера Р. Гримшау, которого, возможно, и читали литературные братья, описанные Митчелом Уилсоном. Он привёл описание «электрического телескопа» Б. Л. Розинга в журнале Scientific American опять же в 1911-м году и пояснил: «Как показали эксперименты профессора Розинга и как можно было ожидать на основании всего, что известно о катодных лучах, эта форма электрической телескопии дала результаты, которых нельзя получить ни с какой другой аппаратурой с использованием механического движения в приёмной станции. Описанный в статье электрический телескоп, конечно, нельзя рассматривать как окончательное решение проблемы. Изобретатель уже счёл необходимым внести некоторые улучшения в конструкцию, и впереди ещё встретятся определённые препятствия. Тем не менее, можно не сомневаться в том, что решение задачи близко».

Мировая слава изобретения Б. Розинга росла вместе с тем, как он, добиваясь максимально возможного для своего времени совершенства, шаг за шагом упорно дорабатывал его.

Один из крупнейших знатоков описываемых дел французский учёный Фурнье, оценивая влияние Б.JI. Розинга на развитие мирового телевидения, писал, теперь уже в 1926-м году: «Систему русского профессора Бориса Розинга можно рассматривать как прототип современных приборов телевидения. Некоторые иностранные исследователи не сочли нужным последовать по тому пути, который он указал, но французские учёные были вдохновлены именно его методом. Будущее покажет, кто прав!».

Ещё один французский специалист по телевидению А. Довийе, сравнивая способ электронной передачи изображения Б.JI. Розинга с другими, так называемыми «механическими системами», распространёнными тогда в мире, сделал такое заключение: «Это изобретение можно рассматривать как наиболее замечательное по его принципам среди всех других предложений и как наиболее привлекательное с технической точки зрения».

На этом остановим пока пересказ осмотрительных восторгов и будоражащих предчувствий, которыми полны оценки мировых последователей Розинга. Отметим только, что и до сих пор все крутейшие в мире телевизоры работают по принципам, им открытым и воплощённым.

Исторический итог того технического взрыва таков, что целых «трое выходцев из России – Б. Л. Розинг, В. К. Зворыкин и С. И. Катаев», – считаются основоположниками электронного телевидения, но первым среди них был Б. Л. Розинг.

Если присовокупить к написанному сугубо учёной братией ещё и сочинённый Александром Беляевым роман «Чудесный глаз», фантастическая основа которого заимствована из невероятной реальности Розинга, то библиография о нём, Розинге, становится внушительнее, чем даже у Зворыкина.

Первое сообщение в России об изобретении Розинга появилось в 1910-ом году в столичных «Биржевых ведомостях». Можно представить, как мальчишки, уличные разносчики печатных сенсаций, кричали тогда на каждом питерском углу: «Электрический глаз!.. Три копейки, барин!.. Грандиозное открытие профессора Резинга!.. Тайны затонувших кораблей раскрыты!..».

Именно об этом говорила и сама заметка:

«Открыт новый способ передачи при помощи электрического тока видов, изображений, рисунков, картин и т. д. на значительные расстояния. Изобретателем этого способа является преподаватель петербургского технологического института Б. Л. Резинг.

– Значение электрической энергии весьма велико, – сообщил он сотрудникам “Биржевых Ведомостей”, – весьма велико… Такой глаз может сыграть большую роль в жизни фабрик и заводов. Владелец завода, находясь в своём кабинете, может, благодаря ему, видеть всё, что делается в той или иной мастерской. С его помощью можно будет разыскивать погибшие корабли».

Неизвестно, сильно ли досадовал Борис Розинг на опечатку в своей фамилии. Наверное, отнёсся к этому, как и профессор Персиков из известного романа Михаила Булгакова «Роковые яйца». Тот в адрес репортёрского верхоглядства только и говорил: «Ведь это чёрт знает что такое!»

Но позже Борис Розинг уточнил возможности своего необычайного детища именно так, что это сильно действовало, разумеется, на воображение:

«Конечно, осуществить эту идею в полной мере невозможно. Но если даже эта идея будет осуществлена в частичной форме, сферы нашей личной и общественной жизни, а также науки значительно расширятся. Нам откроются и тайны богатства большей части поверхности нашей планеты, которая до сих пор скрыта под покрывающей её водой. Опуская приёмные аппараты подобного прибора – телескопа в глубину океанов, можно будет видеть жизнь и сокровища, которые там таятся. Можно будет проникнуть таким же образом в расщелины гор и потухшие вулканы и заглянуть внутрь твёрдой оболочки Земли. Врач будет в состоянии пользоваться таким электрическим глазом при исследовании внутренностей больного, находясь далеко от него. Инженер, не выходя из своего кабинета, будет видеть всё, что делается в мастерских, в складах, на работах… Но такой прибор не только будет способствовать расширению нашего кругозора, но может заменить человека в разных обстоятельствах…».

Весь роман Александра Беляева стал литературной иллюстрацией к этому оптимистическому прозрению Бориса Розинга. Сюжет его в том, что некий испанский профессор Бласко Хургес открыл способ добыть из атома энергию и решил подарить эту тайну Советскому Союзу. Но по пути утонул. Вместе с бесценной рукописью. Тогда является на божий свет гениальный корабельный телеграфист Мотя, который повторяет изобретение Розинга и с помощью этого «чудесного глаза» начинает внимательно исследовать нутро морской пучины.

Но главное-то в том, что первый шаг Бориса Розинга на пути к электронному телевидению, оказался настолько гениальным, что вскоре все мыслимые фантазии и прозрения самого Розинга и фантаста Беляева были переплюнуты дальнейшим размашистым развитием наступившей эры телевидения.

Но именно в этом месте вынужден я употребить всегда жуткое слово «увы». Увы, дальнейшая жизнь великого учёного Бориса Розинга сложилась так, что пожать лавры первооткрывателя этой эры ему было не суждено. Лавры эти достались его ученику Владимиру Зворыкину. Не без оснований, конечно.

Усовершенствованный иконоскоп, передающее телевизионное устройство, придуманное Розингом, он дополнил усовершенствованным же приёмным устройством (кинескопом). Завершив тем самым функциональную логику электронного телевидения. Кроме того, вероятно, сработал тогда в полную силу и упомянутый непробиваемый принцип потребительского общества, к которому сумел приспособиться талантливый ученик Розинга В. Зворыкин – доллар тому, кто придумал; десять – тому, кто произвёл и сто долларов тому, кто сумел продать…

А следы Розинга затерялись в опять наступивших сумерках русской истории. Он не почувствовал зловещей себе угрозы в том, что тень смертная подступила к нему вплотную. Зворыкин же почувствовал – и в этом было его спасение, и необычайный затем последовал оборот судьбы. Вот об этом из Булата Окуджавы: «Как хорошо, что Зворыкин уехал / И телевидение там изобрёл. / Если бы он из страны не уехал, / Он бы, как все, на Голгофу взошёл. / И не сидели бы мы у экранов, / И не пытались бы время понять, / И откровения прежних обманов / Были бы нам недоступны опять».

Теперь непросто в «откровениях прошлых обманов», дознаться, как доподлинно начинался гибельный поворот его, Бориса Розинга, судьбы.

Можно только определить роковую точку, когда он сам эту судьбу выбрал. Жизнь тогда ему предоставила тот же выбор, что и Зворыкину – уехать из страны или взойти на Голгофу. В том, что позже напишет его дочь, таится высокий повод для нашей скорби. Он сделал выбор, с точки зрения здравого смысла ненужный и губительный. Но он, выбор этот, чудесно дополняет жизнь цельного человека, делает эту жизнь геройской. Геройство такое теперь, особенно если оно сопряжено с патриотическим убеждением, становится понятием винтажным, не совсем соответствующим нашему времени и новым нашим ценностям. Но ведь как жаль, что это так. И какими прекрасными нам покажутся иногда те люди, которые в жестоких обстоятельствах умели проявить житейскую доблесть: «Как-то раз он пришёл домой очень оживлённый и сказал: “Хотите ехать в Америку?” Мы, конечно, в ответ закричали, что не хотим, нам и здесь хорошо. “Я так и думал и отказался, хотя одна фирма сделала мне очень лестное предложение, полное материальное обеспечение и всё, что мне нужно для работы. Но я свой мозг продавать американцам не собираюсь, я русский и буду работать для своей страны”. Это было в 1924 г., когда выехать за границу можно было свободно».

Нам надо только помнить этих людей и гордиться ими. Да, есть горькое величие в нашей истории, но величием своим она обязана именно таким людям.

Иначе рассудил ученик Розинга Владимир Зворыкин. И в этом было его спасение и великий шанс: «Становилось очевидным, что ожидать возвращения к нормальным условиям, в частности для исследовательской работы, в ближайшем будущем не приходилось… Более того, я мечтал работать в лаборатории, чтобы реализовать идеи, которые вынашивал. В конце концов, я пришёл к выводу, что для подобной работы нужно уезжать в другую страну, и такой страной мне представлялась Америка».

Эти два пути определили отныне движение русской интеллигенции во времени и пространстве. Так и до сей поры. Каждый выбирает свой путь. И каждому тут только Господь судия.

Для того, чтобы узнать, что же с Борисом Розингом произошло дальше, надо, опять же, много переворошить всякого рода источников, неожиданных, порой. Вот, например, статья в том же журнале Scientific American под заголовком «История телевидения». Автор, подводя итог жизни первопроходца телевизионной эры, сравнивает судьбу Розинга с судьбой великого французского химика Антуана Лавуазье: «Во время русской революции Розинг был арестован, сослан на Север, где и умер. Таким образом, мир потерял ещё одного великого учёного из-за политической смуты, подобно тому, как во время Французской революции А. Лавуазье, который открыл кислород и был одним из основателей современной химии, погиб под ножом гильотины из-за полученного им наследства». Смерть Розинга в статье датируется 1918-м годом.

Я не отношу себя к очень-то уж чувствительным людям. Но тот сюжет, который я пытаюсь освоить, наполняет меня грехом уныния и недоумением. Мне кажется, я начинаю окончательно понимать, почему мы долго ещё обречены будем отставать от размеренного хода цивилизации. Чем же объяснить всю неумолимую жестокость времени, отнявшего у моего Отечества лёгкую поступь к светлому и наполненному будущему? Почему даже великие открытия, сделанные русскими, часто очень не становятся достоянием России, дают силу другим народам, на которые мы смотрим потом с удивлением и завистью? На это и отвечает вполне доходчиво и с убийственной логикой дело и смерть великого изобретателя Бориса Розинга.

Теперь опять по порядку. Жизнь гения пошла под откос по совершенно незначительному поводу, идиотски раздутому усердными потрошителями судеб, подвизавшимися во всероссийской ЧК. Своему знакомому профессор Розинг одолжил денег. Обычное, казалось бы, дело. Проблема возникла тогда, когда чекисты выяснили, что этот знакомый в прошлом недавнем был белогвардейский офицер. Розинга арестовали за пособничество контрреволюционеру и иностранному шпиону.

Вряд ли он даже и заметил этот роковой свой жест. Сосредоточенная рассеянность его была знаменитая, совсем профессорская.

В записках его дочери есть такие свидетельства: «Раз с какого-то съезда он приехал в чужом пальто и выяснил это только потому, что в кармане обнаружил бублик, а у него бублика не было, это он знал твёрдо. Моя свекровь, со свойственным ей юмором, рассказывала: Встретила сегодня на улице твоего отца, он узнал меня, представь себе! Я воспользовалась случаем, чтобы выспросить его, что у вас делается. “Ну, как, Виктор приехал из командировки?” – “Как, Виктор уезжал?” – “А как Лида чувствует себя на новой службе?” – “Как, Лида на новой службе?” – “А как вы довольны новой домработницей?” – “Как, у нас новая домработница?”. Тут уж я прекратила все расспросы, чтобы его не смущать, и распростилась».

Сведения о трагедии последних лет и дней Бориса Розинга тоже отыскались в записках дочери великого учёного Лидии Твелькмейер, хранящихся теперь в том же семейном архиве внучки Бориса Розинга Инны Нельсон: «Причины его ареста выяснились при личном свидании с ним, уже в ссылке, до тех пор оставалось только гадать. Как он сам рассказывал, идя по вызову (к следователю ГПУ-ВЧК), он ломал себе голову, в чём же причина, может быть, переписка (исключительно научная) с заграничными учёными, публикация научных статей в заграничных журналах, но совершенно официальная. Он делал ряд работ для Военного министерства, совершенно секретных, может быть, это? А связь с царским Константиновским училищем, где он преподавал когда-то, ему и в голову не приходила, он и думать о нём забыл. Оно было расформировано после Октябрьской революции, и связи у него ни с кем из бывших офицеров не было, да и до революции никаких близких отношений с офицерской средой у него, как штатского преподавателя, не существовало. На следствии же выяснилось то, что он совсем забыл. Как-то в лаборатории к нему подошёл один из сослуживцев и сказал ему, что кто-то из бывших служащих Константиновского училища находится в очень бедственном положении, и попросил отца пожертвовать сколько-нибудь денег. Папа, который в помощи никогда никому не отказывал, деньги дал и расписался в подписном листе. Так он был обвинён в участии в нелегальной кассе помощи бывшим служащим училища».

В апреле 1931 года по решению выездной коллегии ОГПУ («дело академиков») Б. Л. Розинг был на три года сослан в Котлас, где работал на лесопильном заводе. Грустные эти события не выбили его из привычной творческой колеи. Здесь, в Котласе, он придумал и начал писать научную популярную книжку для детей «Приключения бревна». За него хлопотать, конечно, стали – и семья, и друзья, и учёные, так что в 1932-ом году Розинга перевели в Архангельск, без права работы, правда. Однако новые заступничества советской и зарубежной научной общественности, непосредственное участие в судьбе великого учёного доцента П. П. Покотило (заведующего кафедрой физики Архангельского лесотехнического института) позволило Розингу получить работу в физической лаборатории этого вуза. Но это были последние мелкие милости судьбы великому человеку.

Дальше оставалась только смерть. Жизнь Бориса Розинга в ссылке была ужасной. Учёный с мировым именем сначала жил за занавеской у первой хозяйки, потом у неё же на кухне. Работал он без права получать плату за свой труд, голодал.

В один из дней апреля 1933 года Розинг возвращался домой на трамвае. Вёз, кроме всего прочего, в судочках обед, который принёс новый его здешний научный руководитель и доброжелатель Пётр Покотило. На крутом повороте трамвай качнуло, и содержимое судочка выплеснулось на пальто сидящей рядом дамы. Она устроила скандал, убийственный для Розинга, а он только извинялся и пытался носовым платком почистить её пальто. Придя домой, Борис Львович лёг в постель, повернувшись к стене, и, сжимая голову, повторял только: «Господи, господи, за что?..». На следующий день он не встал и не пошёл на работу, ещё через день у него произошло кровоизлияние в мозг и его не стало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.