Джулия Эйлер
Невеста

Серия 1

«А если уж вползает к нам в жилище,

Ему во славу божию литвин

От века не отказывает в пище:

Пьют молоко, и ковш у них один.

И, зла не причиняя, в колыбели

Гад на груди младенца мирно спит,

Свернувшись в бронзовое ожерелье…»

Адам Мицкевич "Гражина"

Тринадцать лет назад

Как я оказалась в лесу одна в пять лет? Ума не приложу. Хотя, удивляться тут, если честно, нечему. Я этот лес как свои пять пальцев знаю, и наверное лет с пяти одна туда и хожу. То по ягоды, то по грибы, то ещё зачем-то. Хорошо мне в лесу. Дышится легче. В суетливом Ярино, где все делается для Бога, ради Бога и из-за Бога, всегда было что-то неправильное… А в лесу другие законы. Другие боги и божества, которые всегда притягивали меня куда сильнее.

Блуждала по лесу, наслаждаясь тишиной и спокойствием, собирала ароматную землянику, как вдруг наткнулась взглядом на чьи-то босые ноги. Подняла голову и встретилась глазами с прекрасным, светловолосым юношей, по щекам которого текли слезы. Большие, прозрачные капли вытекали из почти таких же прозрачных глаз. Но удивило меня не это.

Какое-то время я просто стояла и смотрела на него. Я никогда раньше не видела, чтобы взрослые мальчики плакали. Никогда! Наверное, будь он помладше, я бы бросилась его успокаивать, жалеть, на худой конец. Но он был взрослым. Почти мужчиной. Для меня это было дико!

В Ярино и девочкам-то плакать можно было лишь до семи лет. А тут почти мужчина. Так что я просто стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд.

Прозрачные капли беззвучно падали на ещё сырую после дождя землю, рядом с бревном, на котором сидел мальчик.

– Чего вылупилас-с-сь, малявка? – с вызовом спросил мальчик и резко провел руками по щекам, вытирая слезы.

– Извини, – сказала я, переступив с ноги на ногу. Почему-то находиться рядом с мальчиком стало неудобно. – Я просто никогда не видела, как мужчины плачут.

– Я не плачу, – отрезал он. – И я не муж-ш-шшина. Я – З-с-смей.

– Как это? – Я изумлённо выпучила глаза. Потом до меня дошло, я нахмурилась. – Издеваешься?

– Нис-с-сколечки, – помотал головой мальчик. – Я и правда З-с-смей.

– Ладно, – я кивнула, согласившись. – Почему же ты тогда плачешь, Змей?

Он посмотрел на меня, прищурился и ответил:

– Не хочу с-с-становитьс-с-ся Уж-ш-шиным ц-с-сарем. З-с-смеем быть прощ-ш-ше – ответс-с-ственнос-с-сти меньш-ш-ше. Да и можно полз-с-сать где вз-с-сдумаетс-с-ся с-с-сутками напролет.

– То есть, ты боишься принимать на себя эту, как ее там… – Я задумалась, забыв слово, которое мальчик только что назвал.

– Ответс-с-ственнос-с-сть.

– Точно! – улыбнулась я. – А что это такое?

Мальчик посмотрел на меня так, будто в жизни не видел человека глупее. А я что? Я всю жизнь в деревне прожила. Оно и понятно.

– Ответс-с-ственнос-с-сть – это когда ты делаеш-ш-шь то, что надо, а не то, что хочетс-с-ся. И делаеш-ш-шь, это, что бы это ни было, вовремя.

– Звучит так себе, – согласилась я, присев на бревно подле мальчика. – А почему ты просто не откажешься?

– Ес-с-сли бы вс-с-се было так прос-с-сто! Дело в том, что отказ-с-саться нельз-с-ся. Выбирать из нас-с-с, меня и ещё пятерых братьев, будет Уж-ш-шиный ц-с-сарь, наш отец-с-с. И он видит нас-с-с и наши пос-с-ступки нас-с-сквоз-с-сь. То есть, я конечно могу с-с-сейчас убить тебя, например. – Он повернулся и грустно посмотрел на меня своими прозрачными серыми глазами. – Тогда я точно не с-с-стану ц-с-сарем, но и с-с-собой быть больше не с-с-смогу.

– Убивать меня – точно плохая идея, – улыбнулась я. Страшно мне не было, опасности от этого странного мальчика я не чувствовала, потому продолжала сидеть рядом.

– Вот и я об этом ж-ш-ше.

– Слушай, но может быть, ты получишь что-то хорошее, кроме ответственности. Стать царем, это ведь ещё и власть!

– На кой черт мне с-с-сдалась эта влас-с-сть? – горько усмехнулся мальчик.

– Ну, например, ты сможешь на завтрак, обед и ужин есть конфеты, и никто тебе не запретит! – воскликнула я, представив, какое это было бы счастье.

Мальчик снова внимательно посмотрел на меня, и взгляд его изменился. Будто до этого он видел только сопливую малявку, а теперь заинтересовался.

– Ладно, может, так будет даж-ш-ше лучш-ш-ше, – улыбнулся он.

И такой красивой оказалась его улыбка, что я залюбовалась.

– Улыбка идёт тебе больше, чем слезы, – призналась я.

– С-с-слуш-ш-шай, – вдруг встрепенулся он, проигнорировав мои слова. – А ты умееш-ш-шь читать?

– Умею. Только у нас в Ярино книжек нет совсем, этой зимой морозы страшные были, пришлось спалить все знания, – с сожалением покачала головой. Меня и правда очень расстраивало то, что книг больше нет и купить их не на что.

– Ес-с-сли я буду передавать тебе по одной книге в неделю, ты будеш-ш-шь их читать? – прищурился он.

– Спрашиваешь? – воскликнула я. Вскочила на ноги и встала напротив мальчика. – Конечно буду!

– Тогда по рукам?

Он снова улыбнулся, да так широко, будто только что заключил прекраснейший договор, который в будущем принесет ему много хорошего.

А я снова залюбовалась. Даром, что малявкой была, а в мальчика я влюбилась. Слишком он был красив и умен, да ещё и предложил мне то, о чем я мечтала больше всего на свете. Вот только я ещё не знала, что за все хорошее в этой жизни нужно платить…

Сейчас

Огонь. Красный, с черными прожилками. Ревет, как раненый зверь, бушует, сметает все на своем пути. В этом ненасытном пламени догорает наша церковь.  В этом священном пламени погибает наш бог. В этом дьявольском пламени дотлевают наши надежды.

Не будет больше легких родов, богатых урожаев. Не будет любви. Ничего больше не будет, ведь наш покровитель уйдет.

Мы пытались их спасти, клянусь, мы пытались! Кто водой, кто песком – но все мы тушили. Однако все бестолку. Будто огонь этот был непростым…

Только получалось потушить какую-то часть, как она сама по себе загоралась вновь. Люди заметили быстро. Но тушить не перестали. Нельзя было.

Мы опустили руки лишь тогда, когда без сил упали наземь. Образно, разумеется. Падать тоже было нельзя. Все, что нам осталось – смотреть. И мы смотрели. Вся деревня стояла вокруг церкви и смотрела.

Хорошо, что никто не мог увидеть нас с высоты. Должно быть, это было страшное зрелище: двести человек образуют идеальный круг, внутри которого пышным букетом багряных пионов догорает церковь.

Возле меня стояли мои родители, сестры и соседи. Мама стояла, трясясь и до боли сжимая зубы, чтобы не закричать в голос. Ее белые руки, сильно побитые деревенской жизнью, цеплялись то за отца, то за платье, то, попеременно за меня и моих сестер.

Наша соседка, Павла, завывала, как волк на луну. Я могла её понять, ведь в этом ненасытном огне только что погибли ее муж и сын. Сорокалетняя женщина осталась одна на всю оставшуюся жизнь. Хотя, какой-никакой выбор у нее имеется: она может как горевать до конца, так и уйти за ними сейчас.

Мы же с сестрами пытались брать пример с отца: его лицо оставалось невозмутимым. Как будто, ничего непоправимого не произошло. Как будто, все еще будет хорошо.

Шарисса – средняя сестра, завороженно смотрела на огонь. Раскрасневшееся лицо казалось фарфоровой статуэткой… но из ее глаз текли слезы. Две аккуратные дорожки от глаз до подбородка говорили, что ей не все равно. Нехорошо. Дома ее, вероятно, ждут розги.

Харита – младшенькая, цеплялась за подол моего платья. Ей всего девять. Ей можно. Главное – чтобы не заплакала.

Я же крепко стояла на обеих ногах. Не шатаясь, не сжимая кулаки, не показывая своего горя. Все просто – я и хотела бы, но так и не смогла что-то почувствовать. Возможно, все думают, что это просто шок, и дома до меня дойдет весь ужас ситуации, но у меня есть другое объяснение.

Я – безбожница. Я верю только в силы, которые видела своими глазами, и можете мне поверить: они далеко не боги. Монстры, чудовища, но не боги.

– Агнесса, – прошептала Харита, подергав меня за подол. – У меня нет сил стоять.

– Минуту, – одними губами ответила я, повернувшись к сестре.

Что же мне делать? Если Харита упадет на землю, завтра утром она получит пять розг. Если я возьму ее на руки, получу пятнадцать. А если при всем этом ещё и не устою на ногах, получу все тридцать. Решено.

Молниеносно поворачиваюсь, хватаю сестру за талию и сажаю себе на пояс. Тонкие ручки обнимают меня за шею, Хари беззвучно всхлипывает от облегчения. Да, я все сделала правильно.

К моим пятидесяти килограммам добавляются ещё тридцать и стоять становится труднее. Но я не боюсь упасть. Я всегда теряла сознание после четырнадцатой розги, потому не важно, сколько их будет. Тем не менее, я знаю, что устою. Меня питает злость.

Обжигающая ярость в ответ на наши дикие законы, безумные правила и в ответ дьявольскому богу. Волку в овечьей шкуре.

Серия 2

Сотни лет назад одному из яринцев, обычному парню по имени Клеон, приснился бог. Он сказал:

"Взращивайте силу с детства. Стройте церкви, делайте жертвоприношения и молитесь.

В самые тяжёлые времена я буду помогать вам. Все блага, что у вас есть – они есть от меня и моего благословения.

Если завтра же не начнется строительство церкви – женщины начнут умирать в родах, ливень побьет урожаи, подохнет скот.

За слезы, слабость и бесполезные эмоции наказывать розгами. Исключение – смерть. В первые тринадцать дней ее можно оплакивать. Потом или забыть, или уйти вслед за умершим".

Мы, яринцы, и раньше были сильными. И верили только в себя. Вот и Клеон не поверил в этого новоявленного бога.

На следующий день, когда строительство церкви так и не началось, скот во всей деревне упал замертво. Без причины. Куры, коровы, свиньи, лошади – все в одночасье сдохли.

Жители насторожились, а Клеон испугался. Пришел к центру Ярино, забил в колокол. Когда все жители собрались, рассказал про свой сон. Однако закоренелые безбожники не поверили. Они рассмеялись в лицо Клеону и разошлись.

Через неделю начался ливень. Дождь плотной пеленой укрыл Ярино ровно на тридцать три часа. Разумеется, когда он закончился, все урожаи были непригодны не то, что для хранения, а даже для употребления в пищу сейчас же.

Жители снова собрались в центре, в этот раз без колокола. Волоком притащили Клеона, привязали к позорному столбу и пригрозили сжечь ведьмака, если тот не прекратит свои грязные дела.

Тот бояться перестал. Понял, что его все равно сожгут за правду. Но все же решил спасти людей, с которыми прожил свои двадцать семь лет. И тогда он вскинул голову, прокричал в толпу:

– Как догорит мое тело, начните строить церковь. Иначе погибнет Ярино. Через тридцать три часа, – сказал Клеон и обмяк. После этих слов из парня будто вынули душу. Пшеничные волосы завесили лицо, повиснув, как сосульки с крыши. Руки опустились вдоль тела, колени подкосились. Со стороны Клеон напоминал тряпичную куклу.

Он не шелохнулся, когда его обложили хворостом. Не двинулся, когда облили горючим. Не пискнул, когда подожгли.

Это был первый подарок бога. Смерть до смертоубийства.

Люди же напротив, уверились в том, что Клеон убил себя сам. Магией.

Плоть занялась быстро. Воняло нещадно, но все жители Ярино стояли и смотрели. Они уже тогда, сами того не понимая, стали следовать наказам бога.

Когда от Клеона остался лишь пепел, жители разошлись по домам. Никто не помчался ничего строить. А спустя несколько часов тридцать три беременные женщины начали рожать.

Мужья не на шутку перепугались. Лишь их нерожденные дети заставили поверить в бога.

Как только началось строительство, внезапно начавшиеся, в основном преждевременные, роды прекратились. А дети, которые все же появились, считались святыми, ведь тот день стал зваться днем, когда пришел бог.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.