Ильгар Ахадов
Однажды в Москве. Часть I

Краткое описание Первой Книги – “Однажды в Карабахе”

Наметившаяся телевизионная передача с присутствием ветеранов Карабахской войны в целях патриотического воспитания молодежи и ознакомления ее с непосредственными свидетелями этого кровавого конфликта неожиданно переходит в скандальный, местами в острый социальный диспут между ее участниками, так как они представляют разные слои населения, с разными судьбами и отсюда с противоречивыми взглядами на то или иное явление, понятие или событие. В том числе и на непростые армяно-азербайджанские отношения, которые участники передачи пытаются изобразить не только через призму национальных и государственных интересов, но и в контексте личностных отношений и с индивидуальными подходами. Ситуация интригуется тем, что один из ветеранов, бывший диверсант, в своем амплуа незаметно заменяет часть минеральных напитков спиртным…

Постепенно разогретые горячительным, участники более откровенно и дерзко начинают выражать свои мысли, порой диаметрально противоположные. Передача выходит из намеченных чиновниками пропагандистских контуров, и перед читателем разворачиваются известные события тех времен – спровоцированные мировыми силами и потворствующие им армянскими националистами истоки и причины конфликта, сломленные судьбы тысяч простых людей на примере конкретных индивидуумов – не только азербайджанцев, но и простых армян, эпизоды карабахской войны, динамично выдержанные порой в ироничном, в комичном или же в трагичном русле.

Сюжет пятого рассказа оказывается наиболее увлекательным. Являясь представителем той яркой молодежи в начале восьмидесятых без националистических и религиозных предрассудков в интернациональном Баку, рассказчик – в то время молодой человек – сначала на фоне разворачивающихся событий расстается с любимой девушкой-армянкой, семья которой вынуждена была перебраться в Москву, следом теряет брата, который погибает в боях с агрессором, и по требованию обезумевшего от горя отца также отправляется воевать с врагом в район боевых действий.

На месте последней дислокации он попадает в поле зрения азербайджанских военных спецслужб, ведущих работу по выявлению активной агентурной сети противника среди личного состава указанной военной части. Разузнав с подачи внедренного в районный госпиталь в качестве военврача сотрудницы Разведцентра старшего лейтенанта Саламовой об отношениях молодого человека с Джулией Манучаровой, дядя которой являлся криминальным авторитетом и сотрудничал с неким разведывательно-диверсионным подразделением армянских спецслужб, функционирующим с территории РФ, военные разведчики принимают решение привлечь его в свои разработки…

Потому Гусейнов – в книге он проходит также под прозвищем Длинный – неожиданно оказывается в гуще динамичных и запутанных историй. Его сначала арестовывают по подозрению в убийстве сослуживца, даже пытают и оказывают моральное давление, а после выясняется, что все это инсценировка Военной разведки с целью проверки личностных качеств разрабатываемого, а также для усыпления бдительности подозреваемой в сотрудничестве с противником руководства военной части, являющейся истинным автором преступления.

В ходе разворачиваемых событий перед читателем вырисовываются яркие образы персонажей. Честный и бескомпромиссный полковник Мусаев, большая умница Саламова, играющая в криминально-разведывательном сюжете не последнюю роль; беженец из Армении – грозный, но справедливый здоровяк Ганмурадбек, сексапильная журналистка Аталай, юркий и смышленый Бакинец, колкая на язык Гюлечка, смертельно оппозиционный ко всему правоохранительному Ветеран в тельняшке – бывший зек, простодушный и очень верующий исламист Хаджимурат Магомедказиев, превратившийся в руках заинтересованных внешних сил в опасное идеологическое оружие; всесильный чиновник, условно обозначенный в книге под прозвищем Прилизанный – позже выясняется, что он не такой уж чопорный и педантичный, как кажется, и ему присущи вполне человеческие и благородные черты; Расулов, Адылов… Даже главный антигерой Алигейдар Мансуров запоминается с сильным характером, харизмой, с трагической и сложной судьбой, которая буквально втолкнула его в объятия противника.

Гусейнов с трудом, но все-таки принимает предложение военных агентуристов, которые спешно подготавливают его к предстоящей задаче в Москве в среде бакинских армян, где проживает и дорогой ему человек, с которым он собирается связать свою жизнь – Джулия Манучарова.

А также ему предстоит опасное противоборство с Алигейдаром Мансуровым, являющимся ключевой фигурой в этой сложной, многовекторной сети противника, которого сами военные разведчики пока еще представляют себе довольно призрачно…

Национализм – это в сравнении доброкачественная опухоль в теле нации, при “благоприятных” условиях переходящая в злокачественную – это фашизм. А иногда и откровенный расизм, когда заявляют на уровне официального лица об этнической несовместимости двух соседних народов. То есть, один из них должен исчезнуть…

Автор

Глава I

- Я плохой, – равнодушно ответил Длинный, неприлично зевая. – Поверьте, все хорошие люди -лицемеры. Чтобы сохранить планку хорошиста, они постоянно вынуждены лгать. Лицемерие провоцирует, в конце концов, подлость. Получается сплошная бутафория…

А с плохого чего взять? Он и так плохой. Потому, какой есть. Парадокс…

Москва встретила меня неласково. Стояла осень. День был пасмурный и дождливый. Я со спортивной сумкой на плече неторопливо шел вдоль Курского вокзала и думал о прожитом. Сердце угнетенно билось, и меня доканывало желание послать все к чертям собачьим, найти Джулию и укрыться с нею где-нибудь подальше.

К сожалению, не всегда можно потакать желаниям…

Еще в Баку я получил известие, что родители пытаются ее выдать замуж за какого-то перспективного хачика, но она упорно отказывается.

Мы иногда созванивались. Лишних слов не говорили – зачем… Я лишь просил, чтобы она ждала. Подожду, сколько понадобится, ответ всегда звучал лаконично. Почему так долго, тоже не обсуждалось, ситуация была ясна, телефоны прослушивались.

Пока что меня должны были встретить перед кассами Ленинградского вокзала, куда я быстро добрался на метро с Курского, и помочь с обустройством. На вопрос, кто и как, в Конторе ответили уклончиво – сами найдут.

Кругом ходили, словно заведенные роботы, жители и гости столицы. Ощущение – всем на всех наплевать. Лишь угрюмый и пожилой милиционер, вяло жуя бутерброд, кажется, с сосисками – их продавали рядом, в маленькой не то в будке, не то в палатке – неодобрительно сверлил злым взглядом.

“Что ты буравишь меня, словно скважину? Наверно, годков 10 раньше у тебя не такое сердитое лицо было”, – вздохнув, подумал я, вспомнив свой первый приезд в Москву в составе группы детей нефтяников по линии профсоюза. Какие тогда были люди, господи! Улыбка на лицах, свет в глазах… Не у всех, конечно, – уродов всегда хватало. Но их как-то неописуемо меньше было. Милиционер терпеливо объяснял приезжему, перешедшему дорогу в неположенном месте о неправомерности его поступка, вежливо слушал стандартные оправдания, попутно подавая объяснение – куда и как пройти, что и где найти…

Я про себя улыбнулся и подошел к слуге закона с недобрым взглядом.

– Товарищ милиционер, подскажите, пожалуйста…

– Я те че, адресное бюро, мать твою? А ну, топуй отсюду! – гаркнул он мне, брызжа томатным соусом и дожевывая остатки бутерброда. И когда я шарахнулся, заорал вслед.

– Стой! Покажи документы! Че-та рожей не вышел.

– Ты свою-то видел? – я начал злиться.

– Что-о!.. – он моментально схватился за дубинку, висящую сбоку. Я вздохнул и сосредоточился на оружии рабовладельцев всех времен и народов.

“Хреновый ты разведчик, Гусейнов,” – невольно подумал. – “Что ты топчешь говно?”

– Суши весла, папаша! – чей-то звонкий голос за спиной милиционера, словно волшебная палочка, остановил дубинку на лету. Мент невольно обернулся.

– Он свой…

Я с удивлением посмотрел на возникшую, словно добрая фея из ниоткуда, худенькую девушку. Впрочем, одета она была не так, как фея, а как ее паж – в джинсах, кожаной курточке и широкой модной кепке, скрывающей, вероятно, волосы. Двое здоровых ребят в спортивках и кроссовках внушительно стояли за ее спиной, играя желваками.

– Он наш. Мы должны были его встретить, опоздали. Видишь? – она пальцем указала на край моей тельняшки, “выглядывающей” из-под рубашки.

– Да он черномазый, – возмутился мент, – какой он ваш? Пусть документы…

– Ты че, не понял, урод? – один из “шкафов” вплотную подошел, носом упираясь аж в его лоб. – Щас твоя морда потемнее будет. Его Игорь ждет. Пшел отсюда!

Тот побагровел от ярости, но, видимо, бессильной. И, уходя, плюясь и матерясь, все оглядывался, лицезря, как троица, взяв меня в кольцо, уводит в сторону от вокзала. Впереди шла девушка, держа руки в карманах, и что-то весело насвистывая.

“Однако…” – подумал я, мысленно почесав затылок. – “Или с кем-то спутали, или…”

Что-то знакомое мелькнуло в чертах незнакомки.

“Лицо в веснушках… Я бы запомнил…”

Меня отвезли к небольшому трехэтажному помещению с аккуратным квадратным двориком неподалеку от Комсомольской площади или, как она именуется в народе, – “Площадь трех вокзалов”. Снаружи это было обыкновенное совковое строение. Их было в Москве сотни, если не тысячи. Но внутри… Убранству и дизайну могли бы позавидовать лучшие торговые дома Европы.

Что тут не соответствовало обозрению – это контингент. Повсюду шныряли крепкие ребята с криминальными физиономиями. Все в основном были в спортивках, как Павел и Толик Романовы, сопровождавшие меня по дорогим ковровым дорожкам на второй этаж к своему боссу. Я позже узнал имена этих фигурантов своего повествования – они являлись братьями. Мы к ним еще вернемся, так как эти персонажи примут в моей жизни, соответственно, и в истории, не последнюю роль. А пока меня провели в просторную комнату, оказавшуюся прихожей. За столиком стучала на машинке, как дятел по березке, премиленькая секретарша в короткой юбчонке. Впрочем, длину ее юбки я определил внутренним взором, ножки ее частично укрывал указанный столик. У массивной дубовой двери же небрежно растянулся в кресле некий верзила с уродливым лицом и оттопыренными ушами. Ножевой порез вдоль фейса придавал ему скорее свирепый, чем отвратительный вид. И как-то странно выглядело, что он смог натянуть на свои горы мышц бордовый, мешкообразный костюм, который явно должен был его раздражать. Правая часть груди была чуть вздута, видимо, под мышкой висел ствол.

“Левша…”

Взгляд верзилы равнодушно скользнул по мне и на секунду сосредоточился на выглядывающей из-под воротничка сорочки тельняшке. После кивком освободил сопровождающую меня троицу. Парни хотели выйти, но девушка замешкалась.

– Я должна остаться. Это мой клиент.

– Позовут, когда понадобишься, – коротко отрезал верзила.

Девушка заколебалась, неуверенно посмотрев вслед за вышедшими уже братками, но все равно осталась.

“Черт. Я же ее знаю…”

Попробовал нарисовать ее без кепки. Не успел. Дубовая дверь распахнулась нараспашку. В проеме показался чуть полноватый тип в белом костюме, чем-то напоминающий мультяшных героев. Толстая сигара в его зубах моментально окунула нас в ароматный запах Гаваны. Верзила торопливо вытянулся при виде босса. Но тот небрежным взглядом остудил его.

– Так, посмотрим, что за птица… – босс внимательно оглядел меня оценивающим взглядом и… видимо, остался недоволен.

– И этот черножопый доходяга будет обучать моих орлов? Кого ты привела, сучка, хахаля своего? – гаркнул он девушке в кепке.

– Я!.. – девушка остолбенела и в страхе прижалась к двери.

– Федя! – босс кивнул Верзиле.

Я не успел среагировать. Верзила с ходу замахнулся лапой, и медвежья затрещина отправила меня в дальний угол. В ушах зазвенело. Не успел поднять отяжелевшую в один миг голову, как Верзила оказался рядом, схватил за шиворот, и в тот же миг вторая затрещина откинула меня обратно, прямиком к ногам босса. Он в своих лакированных туфлях, цвета слоновой кости, брезгливо отошел в сторону.

Кажется, я еще и оглох. Голова шла кругом, глаза искрились. Краешком глаза успел перехватить и подлую ухмылку секретарши, и полный ужаса взгляд девушки в кепке.

Верзила вновь поднял меня и вроде примерялся для третьей затрещины. Но, видимо, взглянув на мои болтающиеся ноги, замешкался, переведя взгляд на босса. Тот же потерял ко мне интерес и смотрел уже мимо на чуть потемневшие обои, явно подумывая, что пора их заменить…

И тут я раскрылся. Резкий прямой удар в лицо Верзилы, кажется, расплющил ему нос. Вскрикнув от боли, он пошатнулся. Рука моя молниеносно выхватила пистолет у него из-под мышки – точнее, из кобуры-порезки для быстрого доступа – а нога сильной подсечкой посадила Федьку буквально на жопу. В тот же миг короткий боковой свободной левой в челюсть отправил его в отключку.

– Стоять, падла! – заорал я и нацелился из “Вальтера” на неуклюже потянувшегося за оружием босса. Тот в испуге замер и уронил изо рта сигару. Держа его на прицеле, я бросился к двери и успел защелкнуть замок – и вовремя. С той стороны, видимо, навалились, но тщетно. Раньше вещи добротно делались. Секретарша взвизгнула и вмиг уползла под стол, с шумом уронив телефон.

– Брось волыну! – заорал я боссу, ударом ноги в голову вновь отправив зашевелившегося Федьку в бессознанку. Босс нехотя снял, уронил и пушку, которая упала рядом с все еще дымящей сигарой.

– К моим ногам! – я вновь гаркнул. Он выполнил и эту команду, ногой протолкнув оружие в указанном направлении.

– За падлу ответишь, – тихо процедил.

– А ты за черножопца… – я быстро подобрал и засунул второй ствол в карман. Странно, что это был обыкновенный “Макар”. – Хотя моя жопа чище и белее твоей морды, я ее каждый день мою…

Дверь всеми петлями заскрипела и начала поддаваться. С той стороны слышались проклятья и угрозы. Я быстро отошел к окну и примерился. Внизу никого не было, бандюги растерялись всерьез.

– Сними кепку! – крикнул я девушке с вокзала. Распахнув окно, я уже стоял на подоконнике, когда она выполнила команду.

– Ты?.. – успел удивиться уже в прыжке и уловил ее крик на азербайджанском, прежде чем приземлился.

– Встретимся у цыганки!

Не было времени обрабатывать информацию. По инерции кувыркнулся. Лежа плашмя, сходу выстрелил в сторону появившихся у парадного входа стрелков, заставив их ретироваться внутрь. Далее вскочил и со всех ног кинулся к воротам.

“Не успею…”

Скорее чутьем, чем мимолетным взглядом увидел прицеливающихся по мою душу бойцов, как у парадного входа, так и на окнах верхних этажей. Но, пронесло, фатальных выстрелов не последовало. Выскочив из-за ворот, я с ходу огрел рукояткой ствола молодого таксиста, стоявшего возле новенькой “копейки”. Он, видимо, был заинтригован выстрелом и вышел присмотреться.

Таксист, держась за голову, медленно присел. Я нырнул в кабину, и “шестерка”, взвизгнув всеми шинами, умчалась прочь от бандитского логова…

Длинный перевел дыхание, взглядом пройдясь по столу. Официанты успели поменять блюда, подали еще жаркое. Арзуман вновь наполнил пустующие рюмки, а Ветеран в тельняшке подложил рассказчику самые сочные куски мяса.

– Мне бы фрукты, – стеснительно попросил Длинный. – У меня авитаминоз.

– Ишь, какой грамотный… – заворчала Гюля. – С виду тихоня, а на самом деле… А таксиста почему… огрели? Могли попросить подвезти или отобрали бы машину. Ну, припугнули…

Длинный, откусив яблоко, вяло ответил:

– Таксисты – народ упертый. Они скорее с жизнью распростятся, чем с тачкой.

– А ты зачем страдаешь за таксиста? Мож, любишь кого? – заржал, как лошадь Пржевальского Ветеран в тельняшке.

– Да, люблю, – спокойно ответила Гюля. – Мой брат – таксист. И он при встрече обязательно долбанет твой чердак монтировкой. Все равно особого вреда не будет.

– Так, стоп! – вовремя вмешался Прилизанный, укладывая влажной салфеткой редкие волосы. – Давайте по теме.

– Да, действительно, – раскачалась и Аталай. – Вы, кажется, узнали девушку в кепке?

– Да. Хотя она была перекрашена в огненно-рыжий цвет, постриглась и почему-то покрыла себя дурацкими веснушками.

– Так кем же она являлась? – в нетерпении спросила Гюлечка и тотчас мстительно заворчала:

– Если бы у меня был муж с вашим характером, я сдохла бы от тоски через день после свадьбы!

Длинный сконфуженно посмотрел на Гюлечку, но не успел ответить. Опередил Бакинец.

– Не успела бы…

– Почему? – уже тихо спросила Гюля.

– После первой брачной ночи он застрелил бы тебя из своей снайперской винтовки.

Та фыркнула. Режиссер ухмыльнулся. Нагнувшись к Оператору, прошептал так, что все услышали.

– Ревнует…

Тот с пафосом ответил.

– Он в отличие от… некоторых, видимо, мужчина.

Прилизанный постучал вилкой по тарелке и обратился к рассказчику.

– Голубчик, вы выпили, закусили?

Тот кивнул, проглатывая последний ломтик апельсина.

– Тогда не томите. Публика в ожидании…

– Это была Саламова. Я имею в виду девушку в кепке. Наиля Саламова – та самая из Управления Военной Разведки. Конечно, я этого не ожидал, и меня по понятным причинам обуяли самые противоречивые чувства…

– Во блин! – Аталай восхищенно хлопнула в ладоши. – Как в кино, ей-богу! Чувствую, вы будете моим героем.

– Очередным героем, – вновь подло вставил Бакинец. – А старого куда отправишь? – он демонстративно развернулся к надувшемуся Ганмурату.

– На пастбище – тебя пасти… – отпарировала за покрасневшую подружку Гюля и после победоносной паузы обратилась к рассказчику. – Вы понимаете, товарищ, у вас все как-то не по жизни получается. Стрельба, там тарарам. Этого ударил, другого… Прям вы герой какой-то! Вылезли живым без единой царапины из бандитского логова. Разоружили босса. Связная – молодая девушка, непонятно как внедрившаяся в бандитское подполье. Что, в нашей доблестной разведке мужчин не нашлось, что отправили в среду бандитов это хрупкое создание, если верить вашим описаниям? Мы все это где-то видели. Наверное, уважаемые киношники со мной согласятся? – обратилась она по назначению.

Режиссер зевнул, прикрывая рот ладонью. Оператор авторитетно покивал.

Наступила неловкая пауза. Прилизанный пальцами нервно теребил стол. Все ждали.

– Протестую! – неожиданно взревел Бакинец. – Разве наши истории были менее удивительны? Меня тогда чудо спасло, понимаете? Я-то думал, крышка люка танка будет последней, что я увижу перед смертью¹… А история Ганмурата²? А его? – указал он на Ветерана в тельняшке. – Он же собственного кореша чуть не грохнул! Лишь в самое последнее мгновение какой-то обшабившийся ангел дыхнул травкой на его гордыню³.

Да существуют сотни таких историй, где людей буквально спасало провидение. Один товарищ рассказывал, что как-то в Шуше в окоп упала вражеская граната. Оказалась “лимонка”. Прямехонько под копыта его командира взвода. Тот оцепенел. Если граната взорвалась, кишки не собрали бы. Чувак за эти несколько мгновений поседел, понимаете?.. А граната так и не взорвалась. Вот взяла и не взорвалась, назло смерти.

Вы, никчемные гражданские, настолько привыкли жить обыденной и серой жизнью, что все то, что не вмещается в ваше узкое книжное и киношное восприятие, кажется вам сказкой. Не надо человека обижать недоверием!..

Молчание. Длинный также молча пожал Бакинцу руку.

– Ишь, как разошелся, – смущенно проворчала Гюля. – Тоже мне, Демосфен…

– Я постараюсь объяснить, – немного стесненно ответил Длинный. – На самом деле все просто. Я в свое время тоже увлекался смешанными единоборствами вместе с покойным братом Искандером, он и меня заразил этим. Потому так ловко прыгаю со второго этажа, и не только.

Теперь, почему Саламова? По двум причинам. Во-первых, разработанная полковником Мусаевым операция была сугубо секретной. Новых людей старались в нее не привлекать. Во-вторых, Саламова как-то выдвинула очень оригинальную идею. Оказывается, бабушка у нее была русской. А те сопровождающие братки – Павел и Толик – приходились ей троюродными братьями. Павел увлекался самбо, а Толик был неплохим боксером и как-то даже завоевал первенство Москвы. На этом поприще и забрели в бандитскую бригаду. Товарищи, вращавшиеся в начале 90-х в Москве, должны помнить, что в то время у молодых, энергичных ребят, чтобы чего-то достигнуть, было два пути. Умные и предприимчивые уходили в бизнес, а сильные и ленивые – в ментуру или в бригаду. Судьба подтолкнула братьев по наклонной.

Они каждое лето гостили у бакинских родственников, отдыхали у моря, поддерживали самые теплые отношения с сестренкой, и потому та отлично владела информацией, где и чем промышляют братья. Саламова предложила внедрить меня в их бандитскую среду. Я подходил по всем параметрам. Воевал, рукопашник, да еще и с криминальным прошлым. Да, кстати, при освобождении я подписал подписку о невыезде. Когда покинул страну, Контора дело аккуратно передала ментам и посодействовала, чтобы меня объявили в розыск. Теперь я полностью соответствовал легенде. Бригадам такие люди нужны были всегда.

Войти в армянскую среду через бандитскую бригаду выглядело бы более естественно. Во-первых, военное прошлое уходило в тень. Во-вторых, я не оказался бы в положении бедного родственника в семье Манучаровых. Они, конечно, будут возмущаться, мол, зачем не сразу к нам?.. Ну, вы поняли…

Все это звучало чересчур авантюрно, но Мусаев, поразмыслив, махнул рукой. Время поджимало, и, как он выразился, все это выглядело настолько несерьезно, что могло сработать.

Саламова сразу взялась за дело и однажды всплакнула братьям на невыносимые условия жизни в тогдашнем Баку. Мол, приличной работы нет, заработка нет, финансы поют романсы, а деревенский контингент, хлынувший из периферии в город, напрягает. Хорошо бы подзаработать между Баку и Москвой. Братья, естественно, прониклись к сестренке сочувствием и в унисон объявили, что всячески готовы поддержать ее стремления к обогащению. Но как? Саламова предложила несколько вариантов. Самая прибыльная показалась торговля людьми.

Не смотрите на меня так. Она не имела в виду поставку проституток в Москву. У русских там своих хватает в избытке, и они гораздо квалифицированнее и привлекательнее наших…

– Это почему же? – возмутилась за державу Аталай и тут же покраснела, так как все подозрительно покосились на нее. – Я… я не это имела…

Оператор подло хихикнул. Прилизанный взревел.

– Не мешайте!.. Что она подразумевала? – обратился он с нетерпением к Длинному.

– Устройство в Москве призывников-дезертиров, которые не хотели рисковать шкурой в Карабахе и желали податься в Москву, к тому времени превратившуюся действительно в большую деревню с очень пестрым составом. Проясню…

В начале 90-ых в авиакассах, на железнодорожных вокзалах и в самом бакинском аэропорту орудовали дельцы, которые за определенную мзду содействовали невыездным гражданам призывного возраста пересечь границу. Здесь были замешаны многие. И пограничники, и милиция, и работники авиакасс – в общем, все, кому не лень и у кого были хоть какие связи или полномочия. Ведомство Мусаева знало об этом, периодически ловило “дельцов”, как говорится с поличным и, прощупывая по своей части, передавала особистам. Но через некоторое время, как в плохой сказке, на месте отрубленной головы вырастали три и все повторялось – новые люди брали прибыльное дело в руки. А к некоторым подонкам и приблизиться было невозможно, до того гладко их крышевали. Кстати, аналогичные процессы происходили и в Армении, я бы сказал даже еще в большем объеме. Потому и пол Армении проживает в настоящем в России, так как за отпрысками следом отправлялась и родня, желающая освоить более благополучные пространства рядом с любимым чадом. Армяне в этом отношении более гибки, чем “тяжелые на подъем” азербайджанцы, которые до последнего держатся за привычный уклад и привычные места обитания, меняя их разве что в самых критичных ситуациях.

Тогда контора Мусаева сменила тактику и решила использовать это социальное зло в своих целях. То есть подбирать агентуру в среде дезертирующего контингента. Так и поступали некоторое время. План Саламовой же менял весь сложившийся тогда несложный расклад в этой оперативной ситуации и ставил ее на более серьезный уровень. Она предложила братьям Романовым устраивать молодых азербайджанцев-дезертиров в Москве под патронаж их бандитской бригады. Благо, за своих холеных отпрысков ментально заботливые папки и мамки готовы были выложить последнее. По сути, это означало контролировать процесс переезда и обустройства азербайджанских дезертиров в Москву и в область, а также в другие регионы компактного присутствия лиц армянской национальности, соответственно, и активных действий спецслужб противника. В этом случае наши непутевые юнцы оказались бы полезными хотя бы в оперативном плане, притом за счет своей родни. Далее, усовершенствуя начатое, мы могли бы размещать в Москве нашу целевую, специально подготовленную агентуру, выполняющую задачи военной разведки по России и против Армении. Вот и весь расклад…

– Умно, – не удержавшись, довольно чавкнул губами Прилизанный.

– Как братья среагировали? – спросил Арзуман.

– Почуяв бабло, были в восторге. Обещали все обсудить с боссом, то есть с Игорьком или Игорем Аркадьевичем, ну, с тем самым, от которого я деру дал. И были убеждены, тот заинтересуется и даст добро на организацию этого, в общем-то неизбитого проекта. Наиле обещали самые активные бонусы.

– Но ты-то в дезертиры не вписываешься? – поразмыслив, я спросил. – Как же тебя собирались внедрить в бригаду?

– Это уже Саламова в Москве провернула, пока меня готовила Контора. Когда первая партия отечественных дезертиров устроилась в столице – кто на рынке, кого женили на местной гражданочке, в общем, когда появились пусть сначала небольшие, но реальные финансы из Баку, Наиля получила допуск к боссу. Для нее сняли хату, определили процент от “товара”, задействовали и в других направлениях – ну, шмотки, конфетки, прочее – и дали ей задание прощупать другие регионы, в которых имелись горячие точки.

Короче, выждав время и хорошее настроение у босса, она рассказала о соседнем парне, еле откупившемся от ментов по мокрой статье. За его трудоустройство в Москве якобы просят родители, так как не уверены, что их сыночка звери-менты в покое оставят. Парень гол как сокол, все деньги на выкуп пошли. Но он, по словам очевидцев, прекрасно зарекомендовал себя в боевых действиях, искусен в военной технике – снайпер, взрывник и, кажется, рукопашник. Такие люди вам не нужны?

Босс, подумав, дал добро. Мол, почему нет, мне нужны вояки. А то набрались тут качки необстрелянные. Что плохо, Кавказ… Но ничего, бабу найдет, обрусеет.

Наиля – оперативно в Баку, якобы за очередной партией дезертиров. Контора через подставных лиц организовывает ей встречу с моим отцом. Тот действительно просит за сына, надеясь, что Наиля устроит меня в Москве. Деньги предлагает из тех крох, что остались после продажи дачи…

Я не вмешивался, понимая, что все до нужной точки доведет ведомство Мусаева. Но не знал, что эта таинственная и, по словам отца, очень деловая незнакомка, на самом деле подставившая меня, старший лейтенант Саламова…

– А не проще было посвятить вас в детали? Ведь рискованно вести игру в темную, – спросила Гюлечка.

– Ну, не знаю… – нервно начал массировать виски Длинный. – Может, опасались моей реакции. Как-то Адылов проговорился, что на этом настояла сама Саламова. Ведь, по сути, она действительно подставила меня тогда. Я-то ей как последний лох рассказал про Джулию… Служба службой, а на душе у нее гадко было… Наверное.

– Да нет у нее никакой души! – воскликнул Ветеран в тельняшке. – Опер даже маму родную продаст ради службы. Мол, купил не два кг. картошки, а три. Еще и справку напишет… Ты прибил бы ее при первой возможности, братан, одной сукой меньше стало бы…

Длинный как-то странно посмотрел на него, явно собираясь нагрубить, но, видимо, сдержался, продолжил рассказ…

Глава II

– Я легко вычислил цыганку на Рижском. Маринка – красивая и немного в теле брюнетка с хорошо подвешенным языком была достаточно известна на рынке и имела определенный авторитет не только у цыган, но и среди чехов, контролирующих тогда Вещевой рынок. Она конкретно сидела на сигаретах. Торговала не только оптом, но и рознично. Розничная торговля позволяла определять изменения вкусов потребителей, а главное, быть в курсе дел по всему рынку.

Только после я узнал, что табачный бизнес являлся ширмой у цыган. Основную прибыль они имели от продажи наркоты, в том числе промышляли герой. Ну, героином…

В конце восьмидесятых между чеченцами и азербайджанцами произошел конфликт на Рижском рынке. В результате чехи взяли под контроль Вещевой рынок, а азербайджанцы потеснились в традиционный для них Фруктовый и Цветочный. У чехов тогда в Москве, да и по всей России позиции сильнее были, и они отличались сплоченностью, чего не хватало тогда, да и сейчас, что греха таить, нашему брату. С цыганами хоть церемонились, но считалось, что они данники чехов – платят им за так называемую “защиту”.

Что из себя представлял в начале и в середине 90-х Рижский рынок, теперь, наверно, помнят немногие. Коротко и образно: здесь в то время и при желании можно было приобрести от самых нежных причудливых цветов до самого разнообразного металла – можно иметь в виду и танк…

Так вот, цыгане свободно промышляли не только в чеченской зоне, но и в азербайджанской, хоть и платили только чехам…

– Нас не интересуют разборки и войны этно-преступных групп, – проворчал Прилизанный – давайте, по существу.

– Вы понимаете… товарищ, – неторопливо ответил Длинный, – после конца советской эпохи простые обыватели вдруг проснулись и осознали, что их окружает совершенно другой мир с новыми причудами и правилами. В Москве в начале 90-х невозможно было определить, где пересекается закон с криминалом, где справедливость, а где беспредел. Вам, конечно, из окон ваших нашпигованных кондиционерами кабинетов, тем более 20-30 лет спустя, трудно все это понять и представить. Потому давайте договоримся, если я рассказываю что-то, по-вашему, не совсем по теме, значит, это имеет самое непосредственное отношение к этой самой теме, в чем вы чуть позже убедитесь.

Чинуша слегка покраснел и промолчал. Длинный продолжил…

Когда я купил у Маринки пачку “Родопи” и неуклюже передал привет ей от Алика из Баку, она, перестав крыть матом какого-то вороватого вида субъекта, тотчас переключилась на меня, махнув тому, как назойливой мухе.

– Слава богу! – заметно волнуясь, она впилась в меня настороженным взглядом. – Так он жив?

Я кивнул.

– Подожди…

Она с неожиданной проворностью юркнула в палатку и вышла уже в сопровождении двух худощавых и мускулистых цыган, которые встали за ее спиной и с интересом начали меня рассматривать. Один был в какой-то смешной шляпе, не гармонирующей с его злой, угрюмой физиономией. А у второго – кучерявого в ухе сверкало золотое колечко. В нашем рассказе они будут фигурировать под прозвищами Угрюмый и Кучерявый. Который в шляпе развернулся и быстрыми шагами пошел прочь. Маринка что-то следом крикнула на цыганском и обратилась ко мне:

– Ты принес хорошую весть. Где он и, вообще, куда пропал?

– Сидит. Мы были в одной камере, я раньше вышел. Думаю, и он не задержится. За что и как – сам расскажет.

– Давно сидит?

– Месяц был со мной. После прошло еще два.

– Уфф… – облегченно вздохнула она, – главное жив, остальное неважно. Ходили слухи, что его кокнули на войне, да никто не поверил. Мансор не идиот, чтобы париться в этой мясорубке. Да и с хачиками он здесь чуть ли не взасос целуется. Тьфу!.. – харкнула она в прохожую часть поверх моих кроссовок с точностью снайпера. – Вот, кореш его армянский на рынке – Мишель или Мушег, обувщик – говорят, даже панихиду по его душу заказывал… Никол, – обратилась она к оставшемуся кучерявому цыгану с серьгой, – сообщи и заодно подбери себе туфли за весточку – эти разносились…

У того аж рот растянулся до ушей. Маринка зажгла сигарету, затянулась и вновь переключилась на меня.

– Вид у тебя озабоченный.

Я вздохнул:

– В Москву только прибыл. И сразу вляпался в историю.

– Что такое? – она нахмурилась.

– Неважно. Меня будут искать. Если что, буду здесь послезавтра в это же время…

День я провел на Киевском вокзале. На Курский не лез по понятной причине. Когда вновь прибыл к Маринке, Саламова уже ждала. Через несколько палаток, где торговали, кажется, вьетнамцы, я заметил Павла и Толика. У каждого в руке пивная бутыль, о чем-то болтали с веселенькой, узкоглазой хозяйкой палатки, но взглядом держали нас на прицеле.

Маринка мне кивнула, молча забрала небольшой мешок с сигаретами с прилавка и засеменила на рынок. Тотчас из окошка лавки выглянул уже знакомый нам цыган Николай с “брендовым” колечком в ухе.

– Ну, здравствуй, – с заметным смущением поздоровалась Наиля. Она сидела на чурке перед палаткой и, перекинув ножку на другую, курила. Без кепки и с короткой стрижкой она выглядела великолепно. Верхняя пуговица ее темной блузки была расстегнута, обнажая белоснежную шею и чуточку грудь. Кожаные светло-коричневые сапожки изящно смотрелись на стройненьких, длинных ножках.

Заметив, что братья расплачиваются с продавщицей, она быстро заговорила на азербайджанском.

– Я выполняла задание. Надеюсь, ты понял. Это дело серьезное, и потому мы чуть ли не каждого человека в вашей части воспринимали как потенциального предателя, тем более военнослужащего, питавшего нежные чувства к армянке. Теоретически могли тебя вербануть.

– А практически ты меня сдала!..

Все-таки не смог скрыть раздражения. Оно просачивалось через каждую мою клеточку. Много раз представлял себе эту встречу, готовил соответствующую речь…

– Допустим… – она лучше владела собой, что меня еще больше разозлило. Даже улыбнулась, когда пустила дым колечками из нежно округлившегося ротика. – Ну, кокнут тебя. Невелика беда, пусть Родина живет… Ладно, не дрейфь, женишься на своей ненаглядной, Ромео.

Я с усилием взял себя в руки:

– Там, в госпитале, ты была другая. Вся воздушная.

– А я разная… – отрезала она, вставая. – Короче, к делу. Тебя требует Игорь. Не бойся. Работу предложит. На мокруху не соглашайся, когда-нибудь вылезет. Берись за обучение новобранцев.

– А потом?

– Суп с котом. К будущим родственникам потопаешь… я скажу, когда. Все, свободен…

– Пошли что ли, – просто предложил Павлик, добродушно улыбаясь. Кажется, он был более коммуникабелен. Толик молча снял черные очки, прятавшие колючие глаза, и нагло впился в меня. Под его рыжей щетиной начали перекатываться хорошо развитые желваки.

“Еще один нервный тип с повышенной самооценкой…” – я вздохнул…

К Игорю меня пропустили уже более внимательно. Обыскали на предмет оружия. Под окнами босса расхаживали несколько братков, недовольно покосившихся на меня.

Федька по-прежнему растянулся в кресле, раскинув в стороны ноги в фирменных туфлях. На нос был прилеплен пластырь, под правым глазом темнело пятно. Секретарша, привычно-монотонно стучащая по клавишам машинки, метнула на меня испуганный взгляд.

Федька кивнул как ни в чем не бывало, встал и распахнул двери к Игорьку. У него ни сейчас, ни после, когда мы сталкивались у босса, я ни разу злобы к себе не чувствовал. Он меня просто созерцал по мере необходимости.

Мне тогда так казалось…

Игорь также принял меня без лишних слов. За столом сидели еще несколько субъектов с харизматичными фейсами – все дружно изучали меня взглядами. Вопросы задали ожидаемые. Где жил? Где воевал? Почему? Как обучался военному делу? Что конкретно умею? Как отношусь к русским, дагам, чехам, армянам? Да, и про татар спрашивали.

Я спокойно отвечал. К армянам отношусь в целом недоброжелательно – воюем, хотя учитываю человеческий фактор. К остальным… терпимо, лишь бы людьми были. Разбираюсь во всех традиционных стрелковых оружиях постсоветского пространства. Имею рукопашные навыки. Могу собрать СВУ⁴ разной мощности и компонентов. Саперное дело – специалист по минированию. Кто учил? Понятно – инструкторы. В спецназе воевал с “афганцами”, в том числе из России и Украины, они и обучали. Их фамилии? Пожалуйста: Клодницкий, Шкиченко, Нестеренко с Украины, Федотов – питерский, с Казани – Рустам… Валиулин. Кажется, точно не помню. Рахимзянов, братья Орловы…

Еще назвать?

Фамилии и места рождений аккуратно записывались…

Видимо, остались довольны. Меня прикрепили к знакомой тройке – Павлу, Толику, Саламовой. Я поселился в их совковой трехкомнатной квартире рядом с метро Новогиреево и начал разделять их в меру скромный быт. Меня побрили, одели, обули так, что я не особенно отличался от москвичей, и вообще, от русичей. Благо, я светлый от рождения и, как видите, больше похож на татарина, чем на кавказца. Посоветовали со временем перейти на московский акцент, чтобы от моего нацменьшинства не осталось и следа. Выделили пока убитую “копейку”, которую я сам должен был поставить на колеса.

Вопрос с легализацией решили просто. Выдали мне паспорт на имя Ксенофонтова Олега Малаховича, 1968 года рождения, уроженца одного труднопроизносимого населенного пункта Алтайского края. Самое странное, что этот субъект действительно был похож на меня, вернее, наоборот. Так как за день до этого Толик повел меня в захудалый женский салон, видимо, работающий больше по заказу, так как открыла его уже при нас какая-то жутко намазюканная деваха. Посмотрев на фотку в ксиве, она прическу мою немного укоротила, на лбу оставила небольшой чубчик и удлинила баки – как у настоящего хозяина паспорта.

В общем, новой физиономией я остался доволен. Уже в квартире на вопрос, где настоящий хозяин паспорта, Толик огрызнулся, что я не в Угро работаю. А Павлик со своей добродушной улыбкой все-таки объяснил – от хозяина спроса не будет, мол, за все уплачено. “Панихидой” – мрачно добавил Толик, и на этом я счел вопрос исчерпанным…

Через несколько дней меня вывезли в местность под Старой Рузой. Огромная площадь лесного пространства была огорожена высоким деревянным забором аж до трех метров. Помню металлические таблички на окрашенном в зеленый цвет заборе – “Частная собственность”. Не знаю, чья это была собственность, но охранялась она профессионально и, наверняка, серьезно крышевалась. По всему периметру забора ездили внедорожники с вооруженной охраной и злобно лающими собаками.

Подмосковные леса раскинулись на огромной площади и скрывают в себе много тайн…

Внутри участка были рассыпаны деревянные домики. Повсюду шныряли спортивного вида ребята, в основном в адидасовских и полевых формах, под которыми зебрились сине-белые полоски тельняшек. Я понял, что нахожусь в учебно-тренировочном лагере Бригады. Иногда слышались короткие очереди или одиночные выстрелы. Стрельбище находилось пока вне нашего обзора. На ближайшем плацу, рядом с которым проехала наша машина, проводились уроки рукопашного боя. Я невольно засмотрелся. Это был чисто русский рукопашный бой с характерным мордобоем. Ребята бились под руководством инструкторов яростно и почти молча, выкрикивая изредка боевые кличи или мат. Одним из этих инструкторов предстояло стать мне.

Что поразило – это абсолютный порядок в кажущемся хаосе. Лагерь напомнил мне человеческий муравейник, где каждый индивидуум знал и делал свое дело. За порядком следила “администрация” лагеря, разъезжающая на внедорожниках – тот же контингент, но, видимо, выполняющий постоянные обязанности.

Мне определили избу, во дворе которой маячил компактный турник и несколько несложных тренажеров. На земле валялась небольшая самодельная штанга и такие же гантели. Да, еще из П-образного трубочного строения висел почти восьмиметровый канат. Дали день для тренировки нервов и мышц. Показали столовую и прочие хозяйственные точки.

Тут я пробыл безвыездно почти два месяца, пока не утвердил статус и заслужил признание. Народ здесь обитал суровый, и утвердиться здесь потребовало от меня выложиться полностью – физически и морально. Расскажу коротко, акцентируя на основных для нашей истории событиях, поскольку при ином раскладе повествование удлинится. А ведь это только вступление…

Рукопашному бою покойного брата Искандера научил в рядах СА некий каракалпак из Намангана -это Узбекистан. А тот приобрел учение у буддийского монаха из Бурятии. Это сейчас пошла мода на восточные единоборства. Почти треть молодежи после полугодовой качки, анаболиков и нескольких утрированных приемов считают себя гениями кунг-фу или, допустим, джиу-джитсу. Это смешно. Нельзя заниматься строительством или торговлей, а после трудового дня, вися полчаса на турнике или на брусьях, стать бойцом.

Искандер после армии три года не выходил из зала. Тренировался в лесу, в горах, на скалах на берегу моря, гоняя и меня перед собой. Каждый прием у него был начертан в тетрадке и отрабатывал он его сотни раз, доводя до автоматизма. Медитировал часами. Несколько раз выезжал на продолжительное время к своему другу в Узбекистан, приезжал оттуда еще сильнее и выносливее. Было советское время. Приличный заработок отца вполне мог оплачивать его увлечение. В дальнейшем он хотел открыть школу рукопашного боя и вернуть все вложенное родителям. Не суждено было. Почему я это рассказываю, чтобы поняли – у меня было с чем выходить к этой публике, так как кое-что Искандер успел и мне передать. А остальное добавила война.

Их быстро увлекло мое преподавание. Я успешно комбинировал тяжелую ОФП с рукопашной техникой. Помогали Романовы. Мы и сами тренировались, обогащали друг друга бойцовскими навыками. В дальнейшем эти ребята мне очень помогли, со временем мы стали единой командой. Об этом позже…

Помимо рукопашного боя я “бандитам” преподавал и военное искусство, естественно, в той мере, коей сам владел. Это и обучение стрельбы из различных видов стрелкового оружия, изготовление самодельных легковоспламеняющихся ВУ – взрывных устройств, дымовых шашек; секреты переделки сигнальных, пневматических пистолетов на боевые, изготовление самодельных стволов для разового применения, минирование автомашин и объектов – это на базе тротиловых шашек и противопехотных мин. Мне нравилось особенно с МОН-ами⁵ экспериментировать… Далее навыки саперного дела, в том числе разминирование, пользование средствами связи, методы наружки и т. д…

То есть члены Бригады стремились владеть теми необходимыми военными навыками, которые помогли бы им выжить или выполнять поставленные задачи в ограниченных боевых действиях в городских условиях, а также в стрелках с конкурентами в лесных. Так как обычно разборки между представителями конкурирующих банд проводились в подмосковных лесных массивах. Потому я их также обучал растяжке противопехотных мин, что при грамотном расположении почти не оставляют шанса противнику. Имеется в виду использование до сих пор оставшихся на военных складах СНГ мин ПОМЗ-2 и ее модернизированная модификация ПОМЗ-2М – они широко использовались во всех локальных войнах постсоветского пространства. Их так и называют – мины-растяжки. Впрочем, их легко можно было заменить и более доступными эргешками⁶, в основном лимонками⁷. С этой целью мы уходили глубоко в леса.

Мы также отрабатывали различные виды засад. Проводили маскировочные занятия, учились выбирать позиции для снайпера, оборудовать их, обнаруживать стрелков противника…

Помню, как-то пригнали к нам на “Газели” несколько ручных противотанковых гранат РПГ-7 с кучей снарядов на них, а также несколько десятков РПГ-18, именуемых в народе проще – “Муха”. Я тогда засмеялся и спросил у бойца: вы что, штурмовать Кремль собираетесь? Ответ поразил: дадут команду, возьмем и Кремль. Давно пора…

– И всему этому вы обучали этих подонков? – воскликнула пораженная Гюля. – Ведь они же бандиты и приобретенные навыки будут использовать против мирных граждан! Вы!.. Я не знаю, как назвать ваш поступок!..

Длинный уставился на Гюлю, как сытый удав на мартышку. Но после, с привычным для него спокойствием и некоей долей снисходительности, ответил:

– Быть бандитом не обязывает человека стать и подонком. Они просто находились по ту сторону баррикады. Поверьте, среди так называемых правоохранительных органов подонков может больше. Особенно в ту пору. Вспомните историю Мансурова.

– Но это не освобождает вас от ответственности, – мрачно произнес Прилизанный.

– Перед кем и за что? – после небольшой паузы спросил озадаченный рассказчик.

– Я понимаю, что вы нарушали законы другой страны, но это не освобождает вас хотя бы от моральной ответственности, для которой нет границ. По существу, вы обучали, возможно, будущих убийц смертоносным навыкам. Вы это осознаете?

– А-а, бросьте… – устало махнул рукой Длинный. – Среди них было немало отставных военнослужащих и контрактников, прошедшие Чечню и другие горячие точки, и они разбирались в военном деле не хуже меня. Парни просто скромно молчали, участвуя в процессе – я это чувствовал. Если не я, то кто-то другой занял бы это место. Эти мальчиши-плохиши были детьми своего времени, и породили их такие важные политики, как вы, например…

– Я?! – искренне удивился Прилизанный. – Да что вы мелете? Я вообще против какого-либо насилия. Бред какой-то!.. – нервно усмехнулся он. – Я законопослушный гражданин и всегда боролся во имя торжества этого закона.

– На самом деле вы универсальный чиновник. Такие, как вы, повсюду: в России, в Китае, во Франции, в Уганде… Во всем мире, где существует присутствие хоть какой власти и управляемой ею толпы.

Вы молчаливо и беспрекословно выполняете любую команду от вышестоящей инстанции, не задумываясь о причинах и последствиях. Вы, как хорошо вымуштрованная овчарка, способны по команде фас бросаться на любого индивидуума, чем-то не вписывающегося в систему. Вы малый кукловод, управляемый чуть большим, а тот другим и черт знает, куда упирается вершина этой пирамиды. Я не удивлюсь, если к самому Богу или Дьяволу. Поди разберись, кто из них чем занимается.

Когда вы наглеете, упиваясь безмерной властью или же, наоборот, атрофируетесь от вседозволенности, происходят революции, разрушаются системы, развязываются войны. Все устоявшееся, положительное для таких маленьких людей, как я или этот несчастный Мансуров, летит в тартарары. Вот тогда и появляются эти, так называемые, бандиты, бригады, гангстеры – в общем, пассионарии, которые не желают ходить по чьим-то стрункам. Большинство погибают. А выжившие незаметно для себя нередко и сами превращаются в кукловодов, поступая на службу к Матрице…

Прилизанный взорвался:

– Бред несете! Насмотрелись фильмов… – он с гневом стукнул карандашом по столу и, кажется, сломал. – Я никогда против совести не выступал, понятно? Никто не сможет утверждать, что я когда-либо совершал недостойный поступок или поддержал неправое дело.

– Да, конечно… – вяло согласился Длинный. – Никому это и не нужно. Людям не до вашей морали, у них свои разборки с Матрицей… А вашу совесть просто отформатировали. Система, которой вы служите, давно внушила вам, что все, что делается от имени этих чертовых “законов,” – свято, верно…

– А разве не так? – воскликнул обескураженный Прилизанный. – Если нет закона, начнется анархия, возникнет беспредел! Считаете, тогда обществу… маленьким людям, вроде вас, будет лучше? Вы что, предлагаете Антиматрицу?

– Нет, я ничего не предлагаю… – чувствовалось, что рассказчик устает. Он непроизвольно вгляделся в пустующую рюмку. – Я хочу, чтобы такие, как вы, хоть однажды задумались – почему во все времена законы служат прежде всего сильным мира сего и обслуживают их интересы? Почему палач, исполняющий смертную казнь, по вашей морали освобождается от ответственности, если даже был вынесен несправедливый приговор? Потому что он слуга, исполнитель закона? Но разве в этом случае он не является орудием убийства и не разделяет ответственность пусть даже не перед совестью, то перед Богом?

– Где он, покажите мне его, черт возьми… – тихо огрызнулся в сторону Ветеран в тельняшке.

– Кто мешал этому палачу анализировать приговор, апеллировать здравой логикой и вынести свой вердикт для обвиняемого? И в конце концов, кто дал ему право быть исполнителем чужой воли, именуемой Законом, являющимся, в общем-то, бездушной субстанцией и лишить человека свободы или жизни?

– Но это демагогия! – вновь воскликнул Прилизанный. – Если не сработает закон, не будет работать карательная машина этого закона, наступит апокалипсис! Люди будут безнаказанно совершать тяжкие преступления, разные мерзкие поступки, общество деградирует до первобытного! Пусть законы несовершенны, бездушны, порой абсурдны и безобразны, но они регулируют человеческую цивилизацию и поддерживают определенный порядок. А разные ваши пассионарии пытаются нарушить этот условный баланс и приносят в итоге хаос человечеству. Вот тогда и Система, которую вы называете Матрицей, их раздавливает.

– В этом-то вес абсурд Бытия, – устало произнес Длинный. – Пасссионарии своими амбициями, революционным мышлением, сомнительными подвигами, согласен, приносят в итоге беды человечеству. Но и через все эти потрясения обусловливают его дальнейшее развитие.

Дальше не понимаю. Хочу просто подчеркнуть, что в этом управляемом хаосе каждый сам выбирает себе дорогу. Кто-то становится штатным палачом этого правосудия или чиновником, выносившим таким же двуногим существам, как и он сам, обвинительные приговоры, а кто восстает против кабалы этих кукловодов, борется, сеет, как вы выразились, хаос и разруху, и этим разрушает привычный, но серый и несправедливый уклад жизни в обществе, навязываемой Матрицей.

Хотя это порочный круг. Все через века повторяется…

– Вы что, товарищи, решили до конца дней своих стучаться лбами, споря кто первый родился – яйцо или курица? – проворчал Бакинец.

– Какая разница? – вгрызся пожелтевшими зубами в очередной окорочок Ветеран в тельняшке. – Я последний раз икру жрал перед первой ходкой – в конце восьмидесятых, – оторвав внушительный кусок, он довольно чавкнул. – Я готов и дальше потчевать в таких условиях.

– Да-а, пусти козла в огород, – с отвращением бросила Гюля. – Тебе икра не подходит. Твой удел – килечка да водочка.

Ветеран в тельняшке начал зеленеть. Чувствуя приближение очередной потасовки, я торопливо предложил:

– Действительно, давайте водочку.

– Можно с прицепом, – залыбился Арзуман.

Цвет кожи хозяина тельняшки обратно посерел в натуральный. Они одновременно с Арзуманом потянулись за бутылкой, которую в итоге перехватил юркий Бакинец.

– За правильных пацанов! – с досадой предложил провокационный тост Ветеран в тельняшке, ревниво следя по жизни вытаращенными глазами за справедливый разлив спиртного.

– Да, и чтоб их побольше было, – промяукал Оператор из своего столика, “стыдливо” продувая мелированную челку.

– Что, конкуренции боишься, сучка? – загоготал Ветеран в тельняшке.

Оператор даже бровью не повел.

– Считаю ваше обращение комплиментом, мальчик мой.

– Что-о!.. – Ветеран в тельняшке оторопел и опять начал меняться в цвете.

– У тебя интересная перспектива, братан, – захихикал Бакинец.

– Тихо-тихо… – придержав за плечо, почти с силой посадил возмущенного коллегу обратно, Арзуман. – Товарищи твои шутят. Товарищи, – обратился он по назначению, – хватит провоцировать криминал.

– Да, лучше не рисковать, – задумчиво произнес Прилизанный, видимо, еще не отошедший от прения с рассказчиком. – Только анархистов-максималистов не хватает нам в перспективе.

– На фронт бы обоих… – процедил сквозь зубы Ветеран в тельняшке. – А лучше на зону… Вас всех надо на зону! – вдруг выпалил он и зло уставился на Прилизанного.

– Что ты несешь, алкаш? – храбро пролаял в сторону “Тельняшки” Зопаев. – Если война начнется, я лично возьму в руки оружие и пойду воевать. Мы покажем им! За все ответят!..

Все замолчали и удивленно уставились на него. Зопаев от выпитого и высказанного покраснел как рак и, гордо вскинув голову, казался образцом патриотичности.

– Зопаев, если ты пойдешь воевать, мамой клянусь, мы сами непременно окажемся в глубокой армянской жопе. Хачики будут думать, что все нормальные пацаны у нас изжились и потому таких уродов, как ты, в армию забирают, – изрек, икая Бакинец.

– Лучше Карабах армянам отдать, чем с Зопаевым в одной камере… тьфу… в окопе сидеть! – заревел Ветеран в тельняшке и исступленно начал стучать по груди. – Падлой буду, если с ним в одной сралке сяду!..

– Молчать!.. – тут взревел Прилизанный. Оставшиеся у него на голове редкие волосы вздыбились как у плешивого ежика и стали торчать во все стороны. Нотка отчаяния в голосе заставила публику действительно замолчать.

– …Вы, жалкие обыватели, неудачники и слизняки, достали меня до невозможности! Вы можете заткнуться, просто жрать шашлык, жрать водку и слушать этот рассказ? – глаза его ненормально светились и, казалось, вот-вот вылезут. – У меня полно дел, государственных забот, в конце концов, семья, а я тут торчу и вынужден слушать всю эту тупую болтовню!..

Наступила чуть ли не оглушающая тишина. И в этом слуховом вакууме вдруг послышались какие-то крики бравады в соседнем зале. Кто-то мерзким, пьяным голосом пытался спеть мугам, а остальные пытались аплодировать.

Звук вилки, скрипящей по чьей-то тарелке, прошелся и по нашим нервам. Все невольно посмотрели на Арзумана. Бросив вилку на стол, он отрывисто ответил.

– Вас тут никто не держит. А за ресторан мы сами заплатим.

– Скинемся, – поддержал я.

– Мы вас угощаем, – съязвила и Аталай.

– Упрекать гостей куском хлеба! – покачал головой Ганмурат. – Где мои горы…

Прилизанный схватился руками за голову, так и застыл. Обратился он к нам уже сдержанно и заметно покрасневший.

– Извините, ради бога. Я… не хотел… Но поймите, я не могу без конца слушать о какой-то сралке или жопе. Неужели нельзя по-иному высказываться, чтобы слух не резало. Поймите же, я не привык к такому лексикону, у меня другой мир, другое восприятие…

– Слушай, ты, урод! Когда научишься культурно быздеть в приличном обществе? – обрушился на Ветерана в тельняшке Бакинец. – Зачем жопа, если есть задница, чемодан, сиделен или пердак? Чему тебя в школе учили? Зачем сралка, если можно унитаз? Я не сяду с ним на один унитаз. Или в одном поле – это вообще поэтично.

– По-ле, русское поо-ле!.. – запел мерзким фальцетом режиссер.

– А я не хочу унитаз! – вновь заорал Ветеран в тельняшке. – У меня его никогда и не было… – от возмущения синие жилки выступили у него на шее под цвет тельняшки, а глаза прослезились. – Я и в тюрьме нюхал парашу под собой, и в своей клетушке на Советской улице. И всю жизнь был в жопе, неважно в армянской или в азербайджанской, куда такие, как они… – он вскинул палец чуть ли не в глаз Прилизанному, – меня определили. Он меня пригласил сюда, и, если ему не нравится, как такой неудачник как я… быздю, пусть катится к своим таким же удачливым подонкам, как он сам! Пусть ставит свой пухлый срандел на свой фарфоровый унитаз и оставит мою костлявую жопу в покое!

– Ну ты… братан!.. – наступившую очередную паузу нарушил восхищенный голос Арзумана. – Дай-ка пожму твою руку… – потянулся он к нему через противоположную сторону стола. – Помню, на войне немало зеков воевали и показывали чудеса храбрости. Был у нас один – Автандил Баладжарский. Однажды так обшабился, что во время атаки не только обогнал своих, но и улепетывающих хачиков. А когда понял, в какое дерьмо вляпался и сейчас армяне коллективно отомстят ему за исторический позор, чекнул гранату и взорвал себя, забрав на суд Всевышнего всех носастых противников, которые были рядом.

– Образец классового противоречия в обществе… – задумчиво произнес Бакинец, наблюдая за зардевшимся от похвалы Ветераном в тельняшке. – Да с него статую Революции можно слепить и поставить рядом со статуей Свободы…

– Лучше перед входом в зону, – подло предложил Оператор. – По назначению.

– Ага, в кепке, в тельняшке и в галстуке, – ехидно добавила и Гюля.

– Хорошо, я учту ваше предложение и в следующий раз подберу себе общество по положению, – устало произнес Прилизанный. – А теперь, умоляю вас, давайте все-таки послушаем продолжение рассказа, тем более он обещает перейти в интересную фазу.

– Да, расскажите, пожалуйста, как вы встретились с Джулией, – вновь похлопала в ладоши Аталай. – Я так жду этого момента…

Глава III

– Нормально встретились… – смущенно промямлил Длинный. – Я давно установил ее адрес и несколько раз следил за ней. Наверное, нет смысла описывать свое состояние в эти минуты.

Короче, грянул я на их головы как гром среди ясного неба. А день действительно был солнечный, когда я рано утром, наконец, постучался в двери роскошной московской квартиры Манучаровых.

Мне повезло. Дверь открыла Джулия, которая, уже одетая, собиралась на работу. В следующий миг она молча повисла на моей шее…

– Как клево!.. – опять не сдержалась и в восторге пропищала Аталай. – Господи, пошли мне дворянина! – перефразировала она известную фразу из любимого кинофильма.

– Уже послал… – моментально отреагировала Гюля. – Вот, сидит рядом и пахнет природой, – указала она на нахмурившегося Ганмурада. – Быстро ты забыла вчерашний поход с ним по бутикам.

– Одно другому не мешает, – Бакинец опять представился в роли глиста. – Дворянин женится, стихи будет сочинять на брачном ложе, а Ганмурат им шашлыки будет делать на свечах. Идиллия!..

На этот раз звонкая затрещина разозленного Огуза успела дойти до назначения. Вскочив как ошпаренный, Бакинец нервно начал массировать покрасневшую шею.

– Кто их пустил в город, я его… Ах, какая его мама хорошая, ай, какая красивая!..

– Прекратить! – к всеобщему удовольствию повторился привычный сценарий. Прилизанный, впрочем, уже без особой злости, больше со смирением, несильно стукнул ладонью по столу. – Продолжайте… – почти жалостливо обратился он к Длинному…

– Не знаю, сколько продолжалась эта немая сцена. Мы просто замерли в оцепенении. Время перестало для нас существовать. Джулия беззвучно плакала в моих объятиях.

Из открытой входной двери выпрыгнул белый пушистый котенок и храбро расселся на брошенную на пол сумочку из дорогой крокодиловой кожи.

– Джулия, матах⁸, у тебя когда-нибудь ручки дойдут до… – произнеслось неприличное определение, – Кики опять выбежала.

Трескучий голос Джулиной бабушки оторвал нас от сладостного забвения. Мы невольно рассмеялись.

Старушка появилась на пороге. Увидев любимую внучку в объятиях мужчины, она сначала оторопела. После, прищурив глаза, внимательно присмотрелась.

– Мой Рафаэль!.. – прошептала она с бесконечной нежностью в голосе. – Я знала, что ты придешь…

– Здравствуйте, дорогая тетя Инна, – я осторожно сжал хрупкую старушку в объятиях. – Как я рад, что застал вас в добром здравии.

Она же, всхлипывая, продолжала причитать.

– Моя бала⁹ приехал, какое счастье!.. Роза, Самвел, Мануля, идите сюда, смотрите, кто пришел!

Тетя Инна, или Инесса Андреевна, как она чинно любила представляться, любила меня, наверно, больше всех моих поселковых соседей, потому еще и заплакала от радости.

– Мой Рафаэльчик пришел. Мой внучек пришел…

Я гладил ее уже сильно поседевшие волосы. Другую руку обнимала Джулия, прижавшаяся и не отрывая от меня счастливого взгляда.

– Постарела твоя тетя Инна на чужбине… Вай, Баку! Вай, мой дворик! Кто живет теперь там? Кто поливает мои лозы?

– Здравствуй, сынок…

Я повернулся к двери. Это был Самвел Манучаров, отец Джулии. За его спиной с испуганными глазами смотрела тетя Роза – мама Джулии – и еще какой-то худой и длинный субъект с ярко выраженными чертами – нос с большой горбинкой и оттопыренные уши. Джулия, схватив сумочку, молча нырнула обратно в квартиру.

– Здравствуйте, дядя Самвел. Здравствуйте, тетя Роза.

– Заходи в дом… – растерянно прокашлял папа Джулии. – Что стоишь у двери как бедный родственник?

– Заходи, сынок, заходи… – потянула меня за руку тетя Инна. – Ты разве в Баку у нас на пороге стоял? Это твой дом… Роза, не стой как королева в борделе, иди, расстели скатерть…

– Что вам рассказывать? Манучаровы меня как родного приняли. Они, конечно, радовались, хотя в их глазах я то и дело улавливал тревогу, а то и печаль. Они прекрасно понимали, зачем я приехал.

Мы сидели за круглым столом в гостиной и сладко пили ароматный чай, поданный Джулией в грушевидных, с узорами на нежном хрустале, стаканах, известными в Азербайджане как “армуды”, и все вспоминали и вспоминали. Познакомили меня и с худощавым типом с оттопыренными ушами и с очень интеллигентным взглядом.

– Эммануил Акопян… – тот солидно представился. Он являлся Манучаровым дальним родственником и помогал отцу Джулии по работе. И, кстати, являлся претендентом на ее руку и сердце. Это я позже узнал, когда он в скором тихо исчез из нашей жизни, оставив работу у Самвела Манучарова.

– Из Баку заказали, – нежно держа стакан, сказал дядя Самвел. – Из других и не хотим пить, вкус чая не чувствуем.

– Они с отцом твоим и дома так капризничали, – улыбаясь, вспомнила тетя Роза. – Помню, как отправляли обратно чай, налитый в другие стаканы, кровопийцы…

Я невольно задумался. Сколько времени прошло, столько горя и несчастий, а бакинские армяне до сих пор называют Баку домом, где они так много радостей делили со своими соседями – азербайджанцами, русскими, евреями… Господи, как это случилось? Как ты мог позволить?..

– Мы наслышаны о горе, постигшем вашу семью, – вновь деликатно откашлялся дядя Самвел. – Пусть земля будет пухом для Исика (так они называли брата Искандера), ведь такой золотой мальчик был… И как он мог сунуться в эту мясорубку? – вдруг психанул он. – Твой отец мудрый, рассудительный человек. Как он мог позволить ему… вам, – он с укором посмотрел, – залезть в эту бойню? Вот ты… Что ты потерял там? – пытливо уставился он на меня. – Ведь мы знаем, и ты воевал…

– Самик… – Роза осторожно дернула его за рукав.

– Нет, мне просто интересно, Роза. Он же не чужой? Я просто хочу понять.

– Так получилось, дядь Самик.

– Почему так получилось?

– Наверно, защищали родину… – я невольно посмотрел на Эммануила, который, потупив глаза, молча слушал. Джулия, вся на взводе, тоже не поднимала глаза.

– А-а, брось! Что ты ерунду мелешь?! – почти закричал Самвел Манучаров. – Родина!.. Не смеши! Твоя родина Баку, поселок Кирова, наш двор! Ты до этого и дня не был в этом гребаном Карабахе! Что у тебя общего с ними? Ты думаешь, нам этот Карабах нужен был? Мы все потеряли из-за него! У меня несколько поколений жили в Баку, на Завокзальной, в Кировском. Я каждый дом, каждую семью знал в этих районах, будь хоть армяне, хоть азербайджанцы. В любой двор, в любую дверь мог зайти без стука. Вот где была моя Родина!.. А теперь? Разве мы живем? Мы существуем просто, понимаешь? Каждый день, сталкиваясь с этими чужими харями, везде: на улице, на работе, в транспорте, в гостях – я в их взглядах читаю только одно: понаехали! А то, что, “понаехав”, я за пару лет своими армянскими мозгами создал рабочие места, кормлю и пою их, им, конечно, неинтересно. Я, Самвел Манучаров, имеющий два высших образования, который в Баку с секретарями райкомов разговаривал на “ты”, здесь лицо кавказской национальности, человек второго сорта!

Ты их хоть на шее вози, хоть душу отдай, Кавказ для них всегда будет бельмом в глазу! А то, что кавказец Сталин для них империю создал, которую они пропили, быстро забыли!..

– Самик, успокойся… – тревожно промолвила тетя Роза, нежно гладя его по плечу. – Тебе нельзя нервничать, сахар поднимется.

– А пусть… – он махнул рукой. – Хоть одним разом. Все надоело.

– Сдурел на старости? – разозлилась жена. – А нас на кого оставишь?

– Не все такие, – примиряюще высказалась тетя Инна, – не бери грех на душу, Самик, разве наши соседи плохие? Нас везде уважают. В магазине меня всегда без очереди пропускают. Даже этот пьяница… Как его? Который в подъезде в полосатой майке спит. Порох…

– Прохор, – подсказал Эммануил.

– Да, он меня графиней называет и всегда галантно кланяется, – хихикнула она, подкашливая. – Он мне напоминает спившегося аристократа.

– Твоему спившемуся аристократу в заштопанной тельняшке Мануля каждое утро исправно выдает на пойло, и если он по какой-то причине этого не сделает, то тот способен от злости блевануть у нашей двери или, извини, мама, вообще написать на площадке, как он однажды это сделал. Вот потому и кланяется, что пьет на наши деньги.

– Вай, что ты говоришь, Самик, – тихо заохала тетя Инна. – Вай, чтобы он сдох, негодник…

– Соседи тоже свое получают. Нет-нет, я к каждой двери подкидываю то мешок муки, то мешок картошки. И все ради того, чтобы моя бала… – погладил он с нежностью волосы рядом сидевшей Джулии, – не читала в их глазах это омерзительное “понаехали”, мама. А в магазин я тоже выгодно для них поставляю продукцию, за которую расплачиваются, когда удобно. Так что причина их уважения не твои седые волосы и зрелые года. Тут тебе не Баку.

– Вай Баку, мой несчастный Баку… – опять всплакнула Инесса Андреевна, поднеся свой белоснежный платок к старческим глазам. – Какой ты жестокий стал, Самик. Ты раньше такой хороший мальчик был…

– Аа-а… – раздраженно махнул Самвел Манучаров. – С этой сумасшедшей жизнью я скоро сам превращусь в Прохора… Пойду, часок вздремну перед работой, Роза… – устало произнес он, вставая, – что-то нездоровится. А ты, будь как дома, сынок, поговорим еще…

Да, конечно, поговорили, после еще и еще раз говорили. Они хотели узнать про все и про всех после того злополучного дня, когда их провожали у парома. И ловили каждое слово, когда речь шла о родном Баку – где что построили, где снесли. Особенно интересовались соседями, с которыми прожили рядом не один десяток лет. Дружили, вечерами в нарды стучали во дворе, где дети допоздна играли в прятки, а женщины беспечно грызли семечки, обсуждая, самые, что на их взгляд, интересные новости: кто за кого вышла замуж, кого женили или кто куда поступил.

Мы тогда жили, наслаждаясь каждым днем и настраиваясь на самое светлое будущее, которое если даже не мы, то наши дети обязательно должны были узреть. Кто бы нам объяснил, что проживаем мы уже в этом “будущем” и что скоро все это исчезнет как мираж в пустыне, словно землю заполоняют самые темные силы, что могло придумать больное воображение. Что потомки наши уже не будут танцевать на комсомольских и интернациональных свадьбах, а как пушечное мясо будут загнаны на фронтовые позиции с целью уничтожения друг друга. Они уже будут не только нашими детьми, но и детьми войны, беспредельного мира, находившегося под властью сильных мира сего…

Родня очень беспокоилась за Джулию, своей добротой и обаянием заслужившую всеобщую любовь многочисленного клана Манучаровых. Она стойко сопротивлялась бесконечным попыткам родителей устроить ее жизнь. Многие сватались. И некий осетин был из клиники, где она работала, который, получив решительный отказ, тут же уволился. Достойный поступок… Джулия все предложения отметала, сильно злясь и нервничая. И у родителей опустились руки.

– Скажу тебе честно, – как-то расстроенно произнес дядя Самвел. – Я и все мы против этого брака и ты, конечно, понимаешь почему. Ты хороший мальчик, Рафаэль, ты вырос на наших глазах. Мы знаем твою семью, знаем, какое воспитание ты получил. Не было бы этих событий, мы счастливы были, если наша кровинка связала бы судьбу с тобой. Но сейчас… – который раз вздохнул он. – Я не представляю ваше будущее! Слишком много крови между нашими народами. Что плохо, она проливалась в прошлом и нет гарантии, что не прольется и в будущем. Идиотов всегда будет хватать… А о детях, которые еще не родились, вы подумали? Какое будущее вы им готовите? Быть изгоями в обеих общинах! Сейчас распадаются даже устоявшиеся браки на этой почве, а вы решили заключить новый. Вы сумасшедшие. И мы сумасшедшие, что не можем отговорить вас… Вот, ответь мне, сынок, положа руку на сердце, ты уверен, что сможешь сделать ее счастливой? – спросил он с какой-то надеждой, пытливо всматриваясь не в лицо, а, кажется, в мою душу.

Мне трудно было ответить. Отвел глаза. Знали бы, в какое дерьмо вляпался, за порог не пустили бы. И мне было ужасно стыдно, что обманываю хоть в чем-то столь родных мне людей, мою преданную Джулию.

Но, я вспомнил погибших, искалеченных на минах молодых ребят, аккуратно зияющие снайперские точки на их висках, лбах. Вспомнил информацию о зажравшихся на солдатских судьбах предателях-военачальниках. Погибшего брата, потерявшую разум от горя мать, надежду в глазах полковника Мусаева…

Семья Джулии, как и тысячи бакинских армян, не виновны были в этих трагедиях. Более того, они сами являлись жертвами этой ужасающей подставы со стороны некоторой части фашиствующих сородичей, управляемых мировыми силами. Парадокс заключался в том, что в этой ситуации я не смог бы исполнить долг перед родиной, не впутывая в это дело Манучаровых. И не смог бы быть счастливым и с Джулией, устраняясь от предложенной мне роли, осознавая, что мог бы приостановить цепь предательств и подстав, из-за которого возможно погиб и мой брат, но не сделал этого.

Уже поздно было о чем-то размышлять, я сделал выбор. В глубине души тлела надежда, что, все-таки выполняя поставленную задачу, я смогу сберечь свое личное счастье с Джулией. В том числе оградить ее близких от возможных последствий, которые, вероятно, ожидались в скором будущем…

– Слушай, братан, ты своими душевными терзаниями скоро затмишь славу Спасителя, – тут недовольно пробурчал Бакинец. – Что ты оправдываешься без конца, терзая и наши души? Ясно, что как разумный человек ты хотел и рыбку поймать, и ножки не замочить…

– Ара, другими словами, он хотел жениться на красивой и богатой армянке, поимев при этом Армению, как вражеское государство, – заржал и Ветеран в тельняшке. – Чувак, ты герой, если это сделал. Штирлиц перед тобой носки должен снимать.

– Заткнись. А то заткну. – Спокойно и коротко предупредил Длинный.

– Что я сказал!.. – обиделся тот.

– Опять словесный понос, – разозлился Прилизанный. – Дайте выслушать!

– Предлагаю воспользоваться паузой и промочить наши просохшие горлышки, – деловито предложил Арзуман, хватаясь за очередную непочатую бутылку.

Все молча протянули рюмки, выпили и закусили.

Прилизанный, дожевывая, предложил.

– Хотя вы прекрасный рассказчик, не тяните, сами знаете кого и за что. Постарайтесь выкладывать суть, не вдаваясь в подробности, особенно психологические. Все это интересно, но наше время небезгранично.

– Я готова слушать эту историю, как сказку из “1000 и одной ночи”, – воскликнула Аталай. – Это лучше, чем брать интервью у разных поглупевших от безделья домохозяек или обсуждать макияж героини из тупого сериала.

– Пусть расскажет, как хочет, – решительно поддержала Аталай, и Гюлечка. – Если помешаем, он собьется и будет блуждать. Оторвитесь же вы хоть денек от ваших государственных дел, – храбро наехала она на вышестоящую инстанцию, – уверяю, они от этого не пострадают.

– Точно! – мстительно буркнул Ветеран в тельняшке. – Чем больше они работают, тем хуже народу. Все делают для того, чтобы самим было хорошо, а нам плохо.

– Да я в следующий раз лучше в Эфиопии повоюю, чем в Карабахе! – возмутился и Бакинец.

– Все, тихо… – постучал вилкой Прилизанный. – Опять начали за здравие, кончили за упокой. Там… – показал он этой же вилкой на потолок, – люди намного умнее сидят, чем вы, раз они там, а вы здесь. Все равно вашему брату не угодишь.

А вы, голубчик, если захотите в Эфиопию или хоть на Берег Слоновой Кости, пожалуйста, я помогу с визой. Там со своими животноводческими талантами вы будете как раз нарасхват.

– Сам иди туда… – недовольно пробурчал Бакинец, оскорбленный путевкой в Африку.

– Расскажите уже как можете, – махнув на него, чинуша обратился к Длинному. – Лучше слушать вас, чем их.

– Я постараюсь, – с досадой ответил рассказчик. – Не думайте, мне приятно выслушивать одолжение…

Глава IV

Итак, Манучаровы собрались решать нашу судьбу с Джулией. Как вы знаете, у армян родственные отношения такие же крепкие, как и у нас. Когда зашел в дом, все уже были в сборе – вся честная братия Манучаровых. И как они разместились в общем-то широком зале квартиры (убрав стену между комнатами, они превратили образовавшееся пространство в зал), ума не приложу.

Пожилые, молодые, армия двоюродных, троюродных братьев и сестер…

Как я понял, меня намеренно поздно пригласили, чтобы самим спокойно утрясти нестандартную ситуацию. Джулия радостно меня встретила, провела в соседнюю комнату и воодушевленно начала рассказывать про гостей.

Когда я услышал из ее уст имя Спартака Манучарова, сердце невольно забилось. Он прибыл с сыном Артуром – молодым человеком с открытым взглядом и приятной внешностью, и невесткой – тормаховой шатенкой, которая без устали пересаживалась то к одной, то к другой родственнице, всюду сея смех и веселье. Я смог разглядеть их из щели чуть открытой двери. Сам Спартак – грузный, седовласый мужчина с жесткими чертами лица – сидел мрачнее тучи. Еще бы…

Из других важных гостей Джулия показала мне дедушку Размика, как она, смеясь, назвала его – Размика Аллахвердяна, такого живчика-старичка с острым с горбинкой носом и живым взглядом. Несмотря на преклонный возраст, он умудрялся содержать любовницу – молодую девчонку, чего абсолютно не скрывал и даже очень гордился, любовно называя ее Люсечкой, – нашептала мне Джулия. Она все улыбалась и, видимо, поддерживала молодцеватый пыл старикашки. Размик являлся Джулии не родным, но, как я понял, был всеобщим любимцем, вроде аксакала у нас. Старик был чем-то недоволен, все время огрызался на молодую публику, которая, кажется, подтрунивала над ним.

“– Это Люську в дом не пустили,”– заливаясь смехом, сообщила Джулия.

“Или же впустили меня…”

Во всяком случае я заметил, как старик своей тросточкой несколько раз указал в мою сторону.

Наконец меня позвали. Вспыхнув, я, следом за Джулией, вышел в зал и сел с ней рядом.

После затянувшейся паузы отец Джулии немного сконфуженно начал:

– Вот Рафаэль… В общем, вы знаете…

Тишина. Даже дети замолкли, уловив волны напряжения у старших.

– А он краснеть умеет…

Эта сказала тихим голосом пожилая женщина, сидевшая рядом с тетей Инной. Я после узнал – она являлась приятельницей Джулиной бабушки. Когда-то одну школу заканчивали.

– Мадонна, он же свой, бакинец, – чуть надменно поддержала ее Инесса Андреевна, нарядившаяся для такого торжественного случая в темно-сиреневое вечернее платье с черными кружевами на воротничке. Семейные бриллианты сверкали на груди и на пальцах, придавая ей схожесть действительно с графиней. – Конечно, будет краснеть. Какой он воспитанный и умница, это я знаю. Он вырос на наших глазах…

– Пардон, Инночка, позволь не согласиться, – тут встрянул в диспут Размик Аллахвердян, гневно сверкая своими вовсе не старческими глазами. – Подумаешь, краснеет! Может, у него свинка. Или он краснокожий индеец… Будь он хоть сто раз бакинцем, он турк. Следовательно, враг!.. – гневно помахал он тросточкой вновь в мою сторону. – И я не понимаю, что за необходимость выдавать нашу девочку, нашу жемчужину… – взгляд, прошедший по Джулии на миг смягчился, – за этого… – взгляд опять посуровел, – дикого азербийджанца, который, как я слышал, еще и воевал против наших доблестных армянских войск! И у него после этого еще хватает наглости свататься к нашей девочке? Вы что, с ума сошли?

– Дедушка! – воскликнула Джулия, сжав мою руку. Глаза ее в один миг налились слезами.

– А ты молчи! – закричал на нее старик. – Ты еще ребенок, не понимаешь какой роковой шаг пытаешься сделать! К сожалению, твои родители тоже… – вновь махнул он тростью уже в Самвела Манучарова. – Наш долг – уберечь тебя от самой себя. Потом спасибо скажешь…

Несколько мужчин в возрасте, сидевших рядом со Спартаком, одобряюще закивали, женщины их тоже недовольно зашушукались. Сам Спартак сидел с каменным лицом и не реагировал, глотая иногда чай. Джулия, прикрыв заплаканное лицо руками, убежала обратно в комнату и захлопнула дверь.

Наступило неловкое молчание. Я нервно теребил пальцами бахрому скатерти и не решался поднять глаза. Сердце бешено колотилось.

“Все. Ничего не получилось. Вернусь в Баку… Нет, лучше в Сибирь. Подальше…”

Но я рано подвел итог.

– Ты что так раскричался? – услышал я вдруг гневный окрик тети Инны. – У нее, слава Богу, родители есть! Какой он воевал, он курицу не мог зарезать в Баку, все смеялись. Его с улицы схватили и затащили на эту проклятую бойню, а он убежал. К нам приехал, моя бала… Не знаешь, как это делают? И если тебя позвали на совет, это не значит, что должен командовать, старый хрыч!

– Инночка, ты не понимаешь… – спустил голос на тон ниже армянский аксакал. Чем-то он напоминал мною любимого актера Армена Джигарханяна. Внешнее сходство. Тот же лукавый, но волевой взгляд из-под бровей. Даже тросточка, видимо, с рукояткой из слоновой кости вписывалась в образ.

– Я-то хорошо понимаю… – не успокаивалась “Инночка”. – Размик, не открывай мой рот! Догадываюсь, почему ты против этого брака. Не открывай мой рот! – опять повторилась она, грозя указательным пальцем.

– Дорогая, вовсе не обязательно, чтоб ты открывала свой прекрасный рот, – засуетился вдруг Размик Аллахвердян. – Ты когда молчишь, еще прекраснее выглядишь, – он примиряюще-заискивающе залил. – Артурчик джан, налей нашей Инночке то красное вино, которое перед тобой. И, конечно, там, где ты скажешь слово, я буду молчать. Считай, сто лет прошло, и я в гробу.

– Вот и молчи, – вновь недовольно заворчала тетя Инна, – дай и другим высказаться…

Мне, конечно, стало интересно тогда, чем это тетя Инна заткнула этого вроде крутого старичка. После, как-то под большим секретом, она открыла эту тайну Джулии, а та, от души хохоча, мне.

Оказывается, первой любовью Размика Аллахвердяна была азербайджанка, дочь второго секретаря одного из районов послевоенной Советской Армении. И та вроде тоже отвечала ему взаимностью. Но когда дело дошло до старейшин рода, те после долгих уговоров поставили сватам условие: мол, парень должен стать мусульманином и, соответственно, сделать обрезание.

Хотя в советское время устои традиционных религий были основательно расшатаны, люди на подсознательном уровне следовали этим традициям, столетиями укоренившимися в их ментальности чуть ли не на генетическом уровне. Большое значение имело место в решении этих и других схожих вопросов “институт аксакальства”, с которым вынуждены были считаться даже партийные боссы.

Родня Размика сначала в гневе отказалась от предложенного, сочтя себя оскорбленной, хотя молодой Размик, чтобы добиться цели, согласен был даже на обрезание, хоть и холодел при мысли о предстоящей экзекуции. И орал во всеуслышание, что не то, что принять магометанство, хоть черту готов челом бить, лишь бы его женили на красавице Сураййе.

Видя одержимость единственного отпрыска, да и учитывая предприимчивыми армянскими мозгами выгодную брачную партию с дочкой партийного босса, родители его обратились не то к попам, не то к католикосу, что, может, во имя достижения цели, церковь даст свое благословение к требуемому “предательскому” обряду? Мол, пусть примет магометанство, женится, потом опять сделаем его добрым христианином, а заодно оставим конкурирующую религию с носом. Те вроде за чаркой доброго вина ехидно согласились. Но когда какой-то продвинутый поп поразмыслил, что религию поменять и опять принять обратно в общем-то фигня, учитывая, что Бог един, но как быть с отрезанной плотью? Ведь ее-то обратно в заводском качестве уже не прилепишь?

И переговоры “резонно” уперлись в тупик.

Убедившись в бесперспективности затеи и боясь огласки и, соответственно, коммунистической порки “сверху”, секретарь, наконец, выгнал армянских сватов прочь и переправил дочь к бакинской родне, а там спешно выдал за какого-то бедного родственника. Все утряслось. Остались довольны и аксакалы, и муллы, и попы. Только Размик получил душевную рану, преследующую его, наверное, всю оставшуюся жизнь…

Ясно, почему бравый старик так в спешке ретировался. Мало кто помнил эту историю, но, к его сожалению, не Джулина бабушка. И, конечно, то и дело разглагольствующему о величии и исключительности “армянской расы” Размику Аллахвердяну было накладно признаться, что когда-то он и сам мечтал породниться с представительницей этой “дикой” нации, как ранее выразился…

Как бы то ни было, когда старик заткнулся, среди оппозиционно настроенной части родственников Джулии больше не нашлось столь харизматичного лидера. Спартак Манучаров упорно молчал и не вмешивался. Зато Артур и его жена Гаянэ активно выступили в пользу нашего с Джулией брака и других зарядили. Мол, хватит, все мы люди в конце концов, знаем, что есть Баку и кто есть бакинцы. После некоторого обсуждения – притом являющиеся в большинстве бакинские армяне перетирали тему на “родном” русском – все обратили взоры к непосредственным предкам Джулии и постепенно замолкли.

Самвел Манучаров еще долго молчал, уставившись в пустоту. Казалось, он эти разговоры и не слышал. Наконец Роза локтем осторожно коснулась его руки, выводя из оцепенения. Он глубоко вздохнул, чуть ли не по очереди рассмотрел сидевшую за столом родню и заговорил:

– Почти все мы, дорогие мои родственники, собраны в этом чужом городе по злой воле старушки-судьбы и объединены не только кровными узами, но и общей бедой, сплотившей нас еще крепче. Сегодня перед нами тяжелая дилемма – принять этого молодого человека в лоно нашей семьи или нет? Парадокс заключается в том, что душа наша радуется и ликует, человек этот из родной нам бакинской среды, вырос перед нашими глазами и является дорогим намного раньше этого дня. А разум отвергает даже саму мысль об этом, как кощунственную. И вы знаете, почему.

Мы с его отцом были большими друзьями. Наши жены были ближе родных сестер. Я не помню ни одного вкусного обеда, которым не делились. Всегда один и тот же казан возвращался то к нам, то к ним, обязательно наполненный вкусным, ароматным блюдом. И мы даже не помнили, чей этот казан.

Сегодня я не общаюсь с его отцом. Моя жена не общается с его женой. И мы не делим больше хлеб-соль. Наши народы воюют. Нас выгнали из родных домов, из нашего прекрасного города. Сотни тысяч азербайджанцев столкнулись с такой же участью. Если на небе есть Бог, а я верю, что он есть, то те слуги Дьявола, придумавшие эту муть, ответят за свои проступки. До седьмого колена будут прокляты их потомки, настолько велик грех их деяний!

Но вот теперь сын этого моего бывшего друга, теперешнего… “врага”, пришел свататься к моей дочери. Без благословения родителей, без родственников, без соблюдения наших обычаев. Как бездомный, безродный юнец… Бог свидетель, не такого счастья я желал своему единственному чаду…

Но моя дочь любит его! Как не страшно осознать, и мы относимся к нему как к родному… Что делать? Как быть? Я у вас спрашиваю, люди добрые, ответьте мне. Не хочу один нести на плечах это тяжелое бремя ответственности…

Наступившее долгое молчание было красноречивым ответом неопределенности в душах этих людей. Сжимая кулаки, я в душе проклинал судьбу, сыгравшую со всеми нами такую злую шутку. Подняв глаза, я внимательно рассмотрел полные тревоги лица Джулиных родителей…

– Раз ты нас собрал, Самик, значит, уже сделал выбор, – это сказала печальным голосом школьная подруга тети Инны, – зачем себя обманывать? От того, что мы примем Рафаэля в нашу семью или нет, он не перестанет быть азербайджанцем. Так пусть помнит, что он и бакинец. А главное, всегда, при любых обстоятельствах пусть постарается оставаться человеком. Ведь там, куда для всех нас приготовлен билет в один конец, неважно кто ты будешь – азербайджанец или армянин…

Сынок, сегодня мы где-то с радостью, где-то с тревогой и печалью в душе доверяем судьбу нашей кровинки Джулии в твои руки. Вопреки всем предрассудкам, обстоятельствам, перешагнув через пролитую безумцами кровь… Береги ее. Не обижай. Пусть святая Дева Мария сама хранит вас от невзгод… – она, не торопясь, перекрестила нас с места. – Инна, Самик, Роза, благословите детей! Не сидите, как на похоронах…

– Джулия, джана, иди к нам, – с радостью в глазах проворковала тетя Инна в сторону спальной комнаты. – Сядь рядом с женихом. Гаянка, подай сладкий чай… Благословляю… – она перекрестила Джулию – та тихо пришла и села рядом. По инерции старушка хотела и меня перекрестить, но рука ее замерла в воздухе и медленно опустилась.

– Благословляю, – сидя, прошептал дядя Самвел, не поднимая глаз. – Будьте счастливы…

Роза разрыдалась и обняла нас.

– Откройте шампанское, какой чай? Вах!.. – это шумно заявил Размик Аллахвердян. – Артур, сынок, включи музыку! Я хоть по принципиальным позициям против, но тоже благословляю, раз ничего не поделаешь… А он, ей-богу, мне нравится, – старик обратился к рядом сидящим. – Клянусь Аствацом, у него ничего туркского нету, настоящий ариец-армянин. Даже нос нащий. Ну, почти… – тут, встретившись с моим мрачным взглядом, он гладко ушел от скользкой темы. – Теперь-таки я могу пригласить Люсечку? Такая радость, а она сидит в холодной машине и вспоминает мою маму. Где наша армянская гостеприимность?..

Выпили сладкий чай и шампанское открыли. Под родные всем бакинцам песни Боки поднялись бокалы и полились поздравительные речи. Люди в один миг переменились. Сбросив с плеч груз раздумий, все присутствующие – и стар, и млад – предались веселью. Словно лента времени прокрутилась назад в прошлое. Будто не было войны и последствий. И находились мы не в холодной и чужой Москве, а в Баку, в нашем теплом дворике в поселке Кирова…

Какие черные

Глаза у ней,

Какие нежные

Глаза у ней,

Какие чистые,

И лучистые,

И прекрасные,

Глаза у ней!

Какие чистые,

И лучистые,

И прекрасные,

Глаза у ней…

“Господи, как мало надо людям для счастья…”, – задумался я, одевая кольцо невесте, у которой и так лучистые глаза засияли ярче, чем камушки на обручальном. – “Крыша над головой, хлеб насущный и вера в светлое будущее, насколько призрачным оно не казалось бы…”

Я розы алые

Дарю тебе,

И свет, и солнышко,

Дарю тебе,

И эту радугу,

На небе звездочку,

И эту песенку,

Дарю тебе.

И розы алые,

И в небе звездочку,

И эту песенку,

Дарю тебе…

“Господи, дай мне силы…” – попросил я мысленно Верховного, когда Джулия надела и на мой палец кольцо и вновь засверкала прослезившимися от счастья глазами. Этот миг, этот ее взгляд я уже никогда не забуду. Он запечатлелся в моем сознании навеки и, наверное, последнее, что промелькнет, когда оно навеки погаснет…

Длинный замолчал. После, бесцеремонно отобрал бутылку у Арзумана – тот намеревался наполнить его рюмку – и приложился к ней через горлышко. Беспомощно наблюдая, как емкость стремительно теряет содержимое, мы начали просыпаться от гипнотического воздействия, вызванного текстом рассказчика.

– Что ты делаешь, придурок?

Это мрачно спросил Арзуман у Бакинца, который стал за спиной Длинного и начал чего-то выискивать.

– Ищу следы крыльев. По моему расчету, они давно должны были прорезаться.

Гюля хихикнула, покрутив указательным пальцем у виска.

– Какой рассказ!.. – мечтательно пропела Аталай, положив голову на плечо Ганмуратбека. – Неужели действительно где-то есть любовь? Если бы сняли кино, я с удовольствием сыграла бы Джулию.

– Только кавалера другого найди, – съязвил Оператор. – Этот с усами годится исключительно в качестве мавра.

– Небось, сам мечтаешь о роли невесты? – тут же съязвила Гюлечка.

– О чем я мечтаю, тебе даже не снится, – профыркал Оператор, демонстративно поворачиваясь к Режиссеру. У того тоже двигался кадык из-под рюмки. – Фу, опять двадцать пять…

– Слушай, кто эту парочку к нам подсадил? – вдруг возмутился Ветеран в тельняшке. – В тюрьме такие экземпляры под нарами спят или парашу чистят.

– Что теперь нам предлагаешь, бандит, под стол лезть или в туалет перебраться? – разозлился и Оператор.

– Да куда хочешь, только не за мой стол, – категорически предупредил Ветеран в тельняшке. – А то убить могу.

– На! – показал ему кукиш Оператор. – Знаешь, какие люди за нами стоят? Вмиг определят тебя обратно на нары.

– Лучше на нарах, чем рядом с тобой, ублюдок, – с отвращением ответил Ветеран в тельняшке.

– Кто там тявкает? – наконец подал голос, расхрабрившийся от градусов Режиссер.

– Щас ты у меня потявкаешь… – медленно начал вставать с места Ветеран в тельняшке. – И промяукаешь, и прокукарекаешь, и прокудахтаешь…

– Оставьте, – раздраженно встрянул в тему Прилизанный, – они и так отдельно сидят, делают свою работу. Они вас не трогают, и вы их… не топчите. – После обратился к Длинному:

– Голубчик, искренне говорю, очень захватывающий рассказ. Но меня интересуют больше ваши профессиональные действия, хотя вас и профессионалом-то и не назовешь… Честно говоря, мне не приходилось сталкиваться с работой наших специальных служб за бугром. Тем более в то мутное время, когда у нас даже нормальной армии не было. Мне интересно, как вы тогда работали?

– Как могли, так и работали, – невозмутимо ответил Длинный, вяло жуя кусочек ржаного хлеба в качестве закуски. – Не забывайте, сколько кадровых офицеров остались у нас тогда от советского наследия, они нас и обучали. Я по себе сужу. Меня за пару месяцев так натаскала парочка отставных гэбешных полковников, что после, в Москве себя чувствовал, как рыба в воде.

Кроме того, не сравнивайте ельцинскую Россию с путинской. Начало 90-ых было катастрофой для бывшей империи. Она напоминала больного на голову огромного медведя, в том числе и в оперативном плане. Это было время, когда, как образно пел Розенбаум, “страна кишмя кишела иностранцами, а в чертежи бабы селедку завертывали…”

Помню забавный случай. Вы не против на небольшой экскурс в сторону, – нарочито вежливо обратился он к Прилизанному.

– Валяйте… – тот вздохнул. – Чувствую, я встречу здесь старость…

Глава V

– Как-то Наиля привезла мне из Баку камуфлированную полевую форму старого образца, то есть темного оттенка, крепко и ладно сшитую. Кто разбирается, знает, что эти спецовки отличались. Формы же у бандитов были какие-то выцветшие – “рабоче-крестьянские”…

– Вы имеете в виду камуфляжи, сшитые для высшего военного руководства? – надменно спросил Прилизанный.

– Равноправие являлось утопией даже при социализме, – неопределенно буркнул в ответ Длинный. – Но на погонах Наилькиной формы красовались всего лишь защитного цвета звездочки капитана…

– Звездочки меняй на российские, – вяло жуя жвачку, бросила Саламова. – В Баку теперь таких раритетов нет. Или вообще ходи без знаков отличия, еще нарвешься на патруль…

Ведь сказала, как в воду глянула. Для уточнения: наши национальные звездочки, хоть и назывались так по старинке, на самом деле являются восьмиконечными. В остальном же эти формы были идентичны хоть у нас, хоть у русских, хоть у армян, так как производились когда-то в едином инкубаторе под названием “Soviet Union”.

Я кивнул, хотя бес меня попутал, и я подумал:

“Кто будет считать щупальца этих осьминожек и где я сейчас российские звездочки достану?”

Ходить в военной форме в России было удобно, так как население, в отличие от ментов, к военным традиционно благосклонно относилось. Да и сами менты предпочитали с военным людом не связываться без особой надобности. Грабежу они не подлежали, а нарваться на неприятности от защитников отечества всегда было актуально.

В тот вечер Романовы пригласили меня на одно увеселительное мероприятие… – здесь Длинный запнулся и заметно покраснел…

– Так-так… – вмиг оживилась Аталай. – Отсюда поподробнее. Как я поняла, вы хотели погарцевать в этой форме отнюдь не перед коллегами-бандитами.

– А как же ваши принципы? Ваша любовь? – ехидно улыбнулась и Гюлечка.

– Все мужчины одинаковы, – томно резюмировал Оператор, тяжело вздыхая.

– Не все, к сожалению… – брезгливо покосился на него Бакинец.

– Кыш, курицы! – обрушился на дам Ветеран в тельняшке. – Раскудахтались. Каждый нормальный пацан имеет право разок в жизни иметь…

– Мероприятие… – вовремя закончил мысль коллеги Бакинец, одновременно опустив его непроизвольно поднятую вверх руку с сомкнутым кулаком. – Братан, ты, главное, не рассуждай. Это вредно и тебе, и обществу.

– Прям поносит их, ей-богу, только не с того конца, – устало проворчал Прилизанный. – Может, мне пробки заказать для ваших ртов? Уже сил нет для возмущения. Балабеков, наведите порядок в своей кухне.

Я пожал плечами. Роль домработницы, типа Фрекен Бок, меня не прельщала. В мыслях же уже разворачивались сюжет и образы странной книги.

Длинный, окрасившись в бордовый цвет, ответил.

– Как вам объяснить? В той суровой среде, где я обитал, не принято было избегать слабый пол. К такому человеку могли отнестись, мягко говоря, с подозрением.

– А что тут такого? – возмутился Оператор. – Что такого, если молодой, интэресный человек не интересуется женщинами. Фу!.. – брезгливо посмотрел он в сторону Гюли и Аталай. – Может у него иные интересы? Вот у меня…

– Заткнись, падла, – процедил сквозь зубы Ветеран в тельняшке. – Щас порву твои интересы с треском.

– Вы только грозите, как в известном анекдоте… – с досадой проворчал Оператор. – Все грозят! Все только и грозят!..

– Все! – с ревом заглушил крик души Оператора Прилизанный. – Все заткнитесь, кроме него! – ткнул он пальцем в Длинного…

– У меня просто не оказалось тогда подходящей одежды, а военная форма была выходом, – пробормотал рассказчик. – Подумал, тому окружению, которое будет рядом, до лампочки будет, сколько конечностей у моих звездочек.

И рано утром, когда я кое-как смог оставить в дупель пьяную компанию и вырвался из сауны…

– Ах, из сауны!.. – вновь промяукала Аталай, но тут нервы даже у непробиваемого Ганмуратбека не выдержали, и он закрыл ее губастый рот ладонью…

– …И повернул из переулка высотки в сторону метро Новогиреева, замер, как вкопанный. На меня в упор смотрели человек 12-15 автоматчиков. Как оказалось, десантники совместно с омоновцами проводили рейды по столице. Был самый разгар противостояния с Чечней и такими “устрашающими” действиями власти то ли успокаивали граждан, мол, все под контролем, то ли себя. Так или иначе я был под их зрительным, и что особенно было неприятно, автоматическим прицелом, так как больше не в кого было прицеливаться в столь раннее утро. Рядом с мусорными баками копошилась лишь какая-та бомжеватая пара.

Первая мысль была рвать когти в обратную сторону. Но понял, не успею: пули летят быстрее. Вряд ли патрульные провели ночь в благоприятных условиях как я и, естественно, соответственно были настроены. В такую рань и в такой холод – а было начало декабря – вытолканные из постели на улицу служивые люди были сопоставимы лишь с голодными бродячими псами. И я понял: в этой ситуации меня может спасти только чудо…

– Господи! – непроизвольно произвела имя творца чудес Аталай.

– Я тоже про Него вспомнил, когда свои дрожащие копыта направил в сторону этой злобной своры. Обещал Ему больше не наглеть и научиться хоть какой-нибудь приличной молитве, если пронесет…

…В центре этой толпы, как памятник неудовлетворенному зарплатой военнослужащему, стоял огромная детина в звании подполковника. Полосы тельняшки под “афганкой” смутно выделялись на его широкой до невозможности груди и добавляли в унылый фон раннего полумрака свои черно-белые окраски.

“И на каком станке ты такой буфер накачал?” – невольно подумалось мне, когда поравнялся с ним и небрежно выполнил воинское приветствие. В смысле, таких патрулей я каждый день пачками провожаю.

Но не сработало.

– Стой! – прозвучало за спиной глухое, прокуренное рычание взбесившейся овчарки. – Кру-гом! Ко мне, мать твою!..

Вся моя наглость улетучилась в мгновение. Не помню, как развернулся и по всей строгости советского устава зашагал к детине с что ни есть кремлевским размахом, браво подкидывая в обе стороны грабли.

– Товарищ подполковник! Капитан Гусейнов по вашему приказанию прибыл!..

Мне до сих пор стыдно за свою растерянность. Я даже назвал настоящую фамилию, здорово тогда сдрейфил. Вы правы, – он кивнул Прилизанному, – профессионалом я не был и пока приобрел хоть какие навыки, прошло немало времени и событий…

…Я оказался перед огромным, даже для моего роста, не то гаргульей, не то таежным медведем. Глаза его злобно буравили и, видимо, собирались вовсе меня испепелить. В следующий миг он открыл, вернее, раскрыл свой рот. От угара паленого самогона, дешевого табака и, видимо, тухлой рыбы я чуть не потерял сознание и откинулся. Но вдруг вояка резко замер.

– Шо такое! Шо такое! Шо такое!..

Тут я заметил его ошалевший взгляд, устремленный к моим злополучным звездочкам, и по-настоящему осмыслил всю гениальность простой русской фразы – “беспомощно хлопать глазами”. Кажется, он подумал, что звездочки мои размножаются перед его затуманившимся от алкоголя взором, и тут уже появление чертиков не за горами. Потому, в следующий миг он вздохнул и со всей своей нерастраченной военно-пьяной злобой так гаркнул, что тысячи капелек заспиртованного раствора облили меня влагой и, в общем-то, вывели из ступора.

– Тво-ю мать!..

Конечно, он даже в страшном сне представить не мог, что какой-то очень непрофессиональный представитель азербайджанской разведки, даже не утруждая снять с формы национальные знаки отличия, после посещения сауны с дорогими путанами нагло расхаживает по столице некогда самой мощной империи, и по ходу занимается сбором разведывательной информации. Аж перед его офиолетовавшимся носом…

Тут меня осенила гениальная по своей нелепости мысль. И, набрав по возможности побольше воздуха в легкие, я одеревенелым от страха голосом заревел:

– Турецкая армия! Нато!

Было ельцинское время. Россия виляла перед Западом, как деревенская кобыла перед мустангом. В бывшей петровской державе же на полную мощь набирали оборот девизы, типа – гусь свинье товарищ. Наверно, бравый вояка подумал, что русские совместно с натовцами проводят какое-то совместное учение, и что я – затерявшийся осколок этого мероприятия. Потому несчастному ничего не оставалось, как исполнить ответное приветствие по стойке смирно. Правда, со всеобъясняющим и всевыражающим русским матом:

– Иб…т твою мать!..

И это был вопль души русского офицера, естественно, не знающего турецкого языка и страшно разнервничавшегося, что вдруг все-таки придется его изучить…

Я не помню, как оказался в подземке и уже в вагоне начал срывать с себя восьмигранники перед недоуменными взглядами нескольких ранних пассажиров. И только после, когда с застопорившимся взором разлегся на сиденье, вспомнил, что этот “турецко-подданный”-то докладывал русскому подполковнику не на турецком, даже не на английском, а на чисто русском языке, и зашагал он отнюдь не по стандартам западного блока. И фамилия Гусейнов вовсе не напоминает знойную Турцию из далеких иноземных берегов, а почти “родной” для каждого россиянина, посещающего столичные рынки и покупающего сочные азербайджанские помидоры.

“Господи, ты все-таки есть…” – философски подумал я и поднял свой взор в потолок вагона. Он был светлым и гладким в отличие от моей жизни…

– Так что, – подытожил Длинный, – силовики России в то время больше были заняты продажей того, чего еще можно было продать, и им было не до азербайджанской разведки.

– При чем тут Россия? – опять занервничал Прилизанный. – Вы что, работали против России?

– Зачем нам надо было работать против несчастной, разваливающейся тогда России, которую и так имели, кто как мог. Мы работали не против, а по России, учитывая традиционную активность противника в этой стране. Что тут неясного?

Армяне, в отличие от наших аполитичных соотечественников, зацикленных на своих рынках, в России хорошо и давно сидели. И своих побед на фронтах Карабаха добились, прежде всего, используя мощь русского оружия и нередко в ущерб самим русским. Ведь карабахское противостояние, в котором армянские националисты играли роль одновременно и рупора мировых держав, и пушечного мяса в их проектах, спровоцировало негативные межнациональные отношения по всей империи и, в конечном итоге, превратилось в надгробный камень для СССР. Неспроста у Горбачева в советниках и в друзьях сидели влиятельные армяне, многие тесно связанные с Западом. Академия Наук СССР по количеству академиков и членов-корреспондентов лиц армянского происхождения напоминало филиал АН Армении. По существу, они являлись агентами влияния западных спецслужб. Они и были настоящей командой Горбачева.

Мы, как могли, собирали военно-политическую информацию в местах компактного проживания армян, в основном в Москве и Северо-Кавказском регионе, так как силы были ограничены. Пытались упреждать активность противника. Иногда не совсем профессионально, как гладко изображают в фильмах, но нередко вполне ощутимо и даже болезненно…

– Это всего лишь набор казенных предложений, которыми маскируют свою бездарность сотрудники специальных служб, и не только у нас, – перебил Прилизанный. – И вообще, если бы вы хорошо работали и воевали, Карабах, возможно, не был оккупирован.

– Я не сказал, хорошо работали. Я сказал – как могли, и нередко весьма ощутимо, – привычно невозмутимо парировал Длинный. – А насчет Карабаха… Глупость соизволили сказать. Не мне вам объяснить, какие факторы привели к поражению. Карабах взяла по существу горбачевская и ельцинская Россия, все руководство которой в то время являлось ставленниками и марионетками Запада и потому выполняющее их заказ по постепенному уничтожению бывшей империи и превращения ее в третьесортную сырьевую базу. А мировой державе, пусть даже в тот момент разваливающейся, мы не смогли бы противостоять. Мы не были готовы к этим вызовам в отличие от армянских националистов, которые лелеяли мечту о “Великой Армении” даже не годами, а веками, и потому готовились, организовывались и не только по России, но и по всему миру.

А Карабах мы вернем. Не знаю, когда и как, но вернем, другого не может быть! Без Карабаха существование Азербайджана и как государства, и как географической единицы абсурдно.

– Надо было вовремя сохранять, – проворчал Бакинец. – Когда армяне этой… – последовал нелицеприятный эпитет, – …Раиске дарили бриллиант¹⁰, надо было пять подарить.

– У вас пропадает талант взяточника, – съязвила Гюля. – Может, отправить вас на переговоры?

– Бесполезно. Русские теперь этот Карабах держат в руках как Васькину дубинку. Когда нам дают по балде, когда хачикам по жопе, – проворчал Бакинец.

– Надоели вы опять со своей жопой! – заревел Прилизанный. – Нормально выражайтесь, черт возьми!

– Почему с моей, – обиделся Бакинец. – Чуть чего косой.

– А не суй свое больное место, куда не следует, – по-дружески посоветовала Гюлечка.

– Порезвились, хватит! – решительно подытожил Прилизанный. – Вернемся к рассказу. Прошу, голубчик, – обратился он вновь к Длинному…

Глава VI

– Хотя я был принят в семье Манучаровых, армяне, я имею в виду близкое окружение, неохотно со

мной сближались. И дело было не столько в том, что я азербайджанец, а в том, что я воевал.

Бакинские армяне в массе своей не воспринимали этого. Они вообще считали, что бакинцы, как “отдельная нация,” не должны были участвовать в этой мясорубке, независимо от национальности. Хотя из их среды, к сожалению, тоже было немало участников военных действий.

Я не возражал по понятной причине, когда обсуждалась эта тема, и аргументировал свое фронтовое прошлое как нелепую случайность. Мол, с улицы забрали, не смог улизнуть. После пришил некоего изверга офицера за беспредел и сбежал. Потому, хоть с трудом, шаг за шагом, мне удалось преодолеть барьер отчуждения и предвзятости в их среде. Помог и авторитет Самвела Манучарова – он был высок в среде бакинских армян. Многих он обеспечивал работой, да и не только – помогал, чем мог. Активно участвовал в их горе и в радости.

Ну и, конечно, Джулия. Она своим обаянием, теплотой брала даже самые, казалось, непреступные сердца.

Спартак Манучаров меня упорно избегал. Он и по характеру был нелюдим. Но я постепенно сдружился с Артуром – его сыном, а Джулия очень была близка с Гаянкой. Эта была прекрасная пара, во многом друг друга дополняющая – веселая, искренняя. У них рос трехлетний сын, очень смышленый пацан, который так привязался к Джулии, что даже Гаянка ревновала.

Войти в среду бакинских армян мне также посодействовал Мансуров, который появился спустя месяц после нашей свадьбы.

Кстати, о свадьбе. Она была довольна скромная. Мы сами так пожелали с Джулей, да и родители ее не возражали. Арендовали небольшую кафешку на Таганке, владельцем которой был армянин Жора с Монтина. Он даже денег не хотел брать, когда узнал, что выходит замуж дочь Самвела, но мы настояли и заплатили. Я категорически воспротивился, когда дядя Самвел взялся оплатить все расходы. Сошлись на том, что оплатили поровну. Да и какие расходы, Господи! Нам столько денег подарили, что мы смогли бы сыграть еще несколько таких свадеб. Хотя бакинские армяне тогда не были нормально обустроены в Москве, сказывалось, безусловно, беженская участь, но свой бакинский шарм вполне сохранили. Стильно одетые женщины в фамильных драгоценностях, куча детей самых разных возрастов, остальная разновозрастная публика, они от души участвовали на нашей свадьбе, танцевали, пировали, радовались…

С моей стороны участвовала лишь моя маленькая команда – Наиля с братьями-бандитами и еще несколько “братков”, с которыми я более или менее сошелся. С криминальными лицами, с холодными взглядами они сидели обособленно и хлебали водку, плотно закусывая восточными блюдами. Впрочем, и армяне не стремились близко сойтись с ними. Сказывался разнящийся менталитет. Представьте себе свирепых, вороватых волков, трапезничающих с благодушными домашними псами.

Пел на свадьбе и сам же играл на аккордеоне некто Сергей – тоже бакинский армянин. Боки – Бориса Давидяна, к сожалению, на тот момент в Москве не оказалось. Не помню, то ли в Ставрополь пригласили, то ли в Краснодар… Благо, бакинцы везде живут и своему укладу не изменяют. Но Сергей неплохо имитировал Боку и пел в основном его песни, потому все остались довольны.

Да, кстати, на свадьбе участвовали и несколько азербайджанцев. Это из тех, которые работали на предприятиях Манучаровых, да и просто бакинцы, ставшие теперь москвичами по тем или иным причинам. Родителей и родню я, естественно, пригласил, но, как и ожидал, никто не приехал…

Мансуров появился внезапно, хотя я был информирован об его освобождении. Бакинские товарищи вели его вплоть до вылета. Но прошел почти месяц, его не было. Накануне я еще раз посетил Рижский рынок.

– А че на свадьбу не позвал? – недовольно заворчала Марина при моем появлении. Она праздно курила перед палаткой. – Зазорно было?

Я немного растерялся. О цыганах я как-то не подумал.

– Знаешь, все как-то быстро получилось… И людей мало позвали.

– Кого позвал, тоже знаем. Та подружка твоя пиз…аглазая… А как же без нее? – вдруг залилась она веселым смехом.

“Черт!..”

– Откуда все знаешь, чертовка? – я “удивленно” спросил.

– Ты не знаешь цыган, – ответила она, выпуская изо рта ароматный дым, – мы все знаем. Хочешь сказать, у тебя с этой красоткой ничего нет? Я видел, как вы ворковали. Был бы мужиком…

– Маринка!

– Да не бойся, хачам не скажу, – она опять залилась смехом. – И вообще, у тебя что-то цыганское есть. И зовут по-нашему – Рома. Ты точно айзер?..

“Все, приехали.”

– …А че приперся? Травку хочешь?

Я кивнул. До этого пару раз брали.

– Митяй просит. Она у тебя, говорит, из райских садов.

– А как же. Это твои земляки людям птичий помет за место плана подсовывают.

– А вы прям такие честные.

Она улыбнулась:

– Ты сам-то куришь?

– Редко. По настроению.

– Правильно, мозги прокуришь… Завтра приходи. Николас хороший товар привез…

– Братан, а сколько стоит у вас косяк? – у Ветерана в тельняшке глаза возбужденно заблестели.

Длинный рассеянно посмотрел на него, но не ответил. Оппонент развил мысль:

– Давно нормально не шабился. К нам теперь одно говно заносят.

–Почему заносят? У нас свое есть… – авторитетно заявил Бакинец, косясь на Прилизанного.

– Да вы что, охренели? – взорвался тот. – Мне нельзя такое слушать. Немедленно прекратите!

– А сам что, никогда не пробовал? – процедил сквозь зубы Тельняшка. – Не всегда ж был таким дерьмом…

– Я! – невероятно возмущенным голосом воскликнул Прилизанный и тут же подозрительно покраснел.

Зопаев быстро налил ему минеральную.

– Все, прекратите! – я вмешался, поскольку Прилизанный хоть и пыхтел, как старый паровоз, но, видимо, не собирался отвечать.

– Братан, – обратился я к Длинному, – зачем такие подробности?

– Уж какие есть. Не мог же я сходу поинтересоваться, где Алик Мансуров?

– Ну да… Ясно. А спросил?

– Нет. Смысла не было. Она уже ответила, когда проговорилась о свадьбе…

Через несколько дней я зашел в одну из пекарен Самвела Манучарова. Кстати, я постепенно начал контролировать предприятия своего тестя. Одно из его условий перед свадьбой был мой уход из Бригады.

– Мне не нужны внуки-сиротки, – категорически заявил тесть. Джуля с Розой заговорчески закивали. Пришлось уступить. Хотя, главное решение по этому вопросу приняла бакинская контора. Она устами Саламовой это предложение сформировала так:

“Центр считает ваше дальнейшее присутствие в бандитской бригаде рискованным и, в общем, нецелесообразным. В связи с успешным завершением первой фазы операции – внедрение в среду бакинских армян – ваше нахождение в составе Бригады теряет смысл.”

– Короче, надо побольше времени проводить с новой родней, – иронично подытожила Саламова. – Я понимаю, тебе гораздо приятнее среди бандюг, все-таки привычная среда…

– Да, я уже привыкаю к вашей милой семейке, – в тон ей ответил я. – Ну, хорошо, я попробую последовать наставлениям Центра.

– Указаниям, друг мой, указаниям, – она досадливо поправила. – Наставляют ребенка, а ты уже большой мальчик и состоишь в серьезной организации.

– Все сказала? Еще какие… указания? А то у меня мало времени. Планирую вечером со своей армянской родней посетить Большой театр. В рамках поставленной задачи, конечно…

Надевая зеркальные очки, я увидел в их отражении приближающихся неразлучных братьев.

– Вот и тебе пора… на службу, коллега.

Она не ответила и как-то странно посмотрела. Кивнув братьям, я сел в машину…

Да, недавно я поменял свою развалюху-“копейку” на новенький джип-“Мерседес”, подаренный мне Самвелом Манучаровым в качестве свадебного подарка. Кстати, отличная машина, рекомендую…

– Ты еще рекомендуй нам “Феррари”, – огрызнулся Бакинец. – А заодно подыщи среди родни богатую невесту. Я тоже не откажусь от мерседеса.

– Да кому ты нужен! – моментально выпалила Гюлечка. – По твоей физиономии в самый раз эта “копейка”.

– Согласен и на копейку, – пробубнил адресат, – я не гордый. Подайте к выходу.

Гюля зафыркала и отвернулась.

– Тихо, тихо… – привычно вмешался Прилизанный, стуча авторучкой. – Откуда у вас столько энергии? – наехал он на Бакинца. – Вам рот затыкаешь, излагаете с противоположного проема…

После обратился к рассказчику:

– Вот что я хотел спросить, голубчик. Вы часто упоминаете криминальную терминологию, типа, бандиты, бригада, прочее. Я очень некомпетентный человек в этих вопросах, но даже мне известно, что эти ОПГ имеют определенные названия. Я помню одну, связанную с солнцем. Кажется, Солнечная…

– Солнцевская, – подсказал Бакинец. – Их было много: Тамбовские, Щелковские, Ореховские, Измайловские…

Прилизанный нетерпеливо махнул рукой и перебил криминальный пыл Бакинца:

– И все-таки, в какой бандитской группировке вы, так сказать, промышляли?

– А зачем вам это? – спросил неохотно Длинный.

– Вы знаете, голубчик… – снял очки и начал тереть стекла Прилизанный, – когда в какой-то истории озвучиваются определенные названия – имена, адреса конкретных населенных пунктов, прочее – она более тянет на документальность, нежели их отсутствие.

– Другими словами, вы полагаете, что мне нечего делать, и я тут рассказываю байки, – немного раздраженно ответил Длинный.

– Однако, я не услышал ответ, – в свою очередь уклонился чиновник.

– И не услышите. Объясню, и впредь, я надеюсь, к этому не возвратимся.

Существует несколько причин, по которым мне нежелательно излагать вышеизложенные события с сугубо документальной точностью и последовательностью. Во-первых, людям, участвовавшим в них и оставшимся в живых, может не понравиться, что кто-то, спустя много лет, решил копошиться в их грязном белье. Может, они не хотят его стирать и предпочитают выбросить – в данном случае имеется в виду вычеркнуть из памяти. И тут появляется некто и демонстрирует публике старые рваные трусы, галстуки с пятнами крови, испачканные кальсоны и пеньюары ныне, может быть, весьма респектабельных граждан. Вам ясно?

Прослушав тишину, Длинный продолжил:

– Во-вторых, вращаясь в криминальных, бандитских кругах 90-х, невозможно было заниматься, допустим, благотворительностью с целью защиты домашних животных или выращивать тюльпаны в городских скверах. Многие мои тогдашние поступки и ныне классифицируются в процессуально-правовом пространстве РФ, как уголовно преследуемые. Следовательно, если я, слава Богу, живой и на свободе, они, может, до сих пор числятся висяком и портят кровь правоохранительным чинам, и мне абсолютно не хочется улучшать им здоровье.

Я по мере изложений событий буду… выборочно называть определенные населенные пункты или другие документальные подробности, а сведущий человек может сопоставить, какая бандитская бригада промышляла в какой местности или какого депутата грохнули в каком году вблизи какого метро. Но не будет прямых указаний, следовательно, и мне после нечего предъявлять. Так как я вижу, ваши люди все скрупулезно записывают и снимают…

И если я решил полностью изменить идентификационные данные конкретного события, то есть, допустим, вместо Ивана озвучил Степан, то следует понимать, что для этого у меня есть очень веские основания. Еще вопросы?

– Но вы все равно рискуете, – высказалась Гюля. – Какой-нибудь дотошный опер при большом желании может выстроить логическую цепочку. Не проще вообще молчать? Зачем вам открываться?

Длинный вздохнул:

– Это история моей жизни. Когда-нибудь она, эта жизнь, все равно оборвется, и я не хочу, чтобы все прожитое ушло со мной в могилу.

– Чувак, ты нас конкретно зацепил… – подметил Бакинец. – Теперь мы на игле твоего рассказа. Давай быстрее, а то лопнем.

Все одобрительно закивали. Поскольку и Прилизанный неопределенно замычал, рассказчик продолжил…

Глава VII

– Я тогда не понимал некоторого агрессивного отношения к себе Наили. Думал, она настроена против Джулии из-за националистических побуждений. Все выяснилось позже, когда проводимая нами операция достигла кульминации, и я смог оценить ее личность и подлинное отношение к себе в контексте последующих трагических событий. Но все по порядку…

Однажды, рано утром, когда я собирался сесть в машину, у встречной иномарки включились фары. Двери открылись, и моему взору представился Алик Мансуров со своей кошачьей грацией – он гибким и сильным телом всегда мне напоминал циркача-акробата. Я ожидал этой встречи, потому сохранил спокойствие. Но пришлось “налепить” на облик удивление.

– Ты? – сняв очки, я пригляделся к нему.

– А ты не растерялся… – холодный взгляд, несопоставимый c его “теплой” улыбкой, тоже внимательно изучал.

– Вижу, и ты время не терял… – я кивком указал на ожидающую его новенькую машину.

На мгновение он продолжил буравить меня взглядом. Но вдруг его глаза залучились, как мне показалось, настоящей теплотой и он, радостно схватив меня за локти, потряс:

– Я рад тебя видеть, чувак, на большой земле! Мы с тобой одной крови – ты и я! Не забыл?

– Не забыл… – “улыбнулся” и я в ответ. Хоть и внутренне сопротивлялся, я, кажется, действительно рад был появлению этого опасного человека.

“Черт…”

– Я все помню. Как тебе удалось выкрутиться?

– Ну, моя статья в отличие от твоей не была мокрой, – уклончиво ответил он, прикуривая сигарету зажигалкой. – Будешь? – протянул мне пачку “Мальборо”.

– Нет, не курю. Пока держусь.

– А я вот начал, – он с сожалением выдохнул дым, – но брошу… Ну что, погнали?

– Куда? – я постарался скрыть настороженность в голосе.

– Как куда? – кажется, он действительно удивился. – Отмечать! Во-первых, свободу, во-вторых, нашу встречу, в-третьих… твою свадьбу, чувак! – улыбнулся он еще радушно.

– Надо же… Ты в курсе?

– Больше знаешь, дольше живешь… – вновь с сарказмом ответил оппонент, – хотя порой утверждают обратное. Ты считаешь, нам нечего друг другу рассказывать?

– Я так не считаю. Но давай попозже – часа через три.

– Где?

– Кафе “Ласточка” на метро Красносельская. Знаешь? Чуть далековато, но я должен наведаться – эта наша точка. Заодно и пообедаем.

– Чувак, я в Москве каждый кустик знаю, – улыбнулся он. – Порой кажется, что я здесь должен был родиться.

– Да? А я думал, ты влюблен в Баку. Без него не можешь? – напомнил я его же слова в бакинской камере.

Мансуров опять впился в меня колючим взглядом.

– Кто в машине?

– Ким! – крикнул он, не оборачиваясь.

“Водитель” неторопливо вышел. Это был грузный человек с нехарактерной внешностью уроженцев Юго-Восточной Азии. На расу в нем указывали лишь раскосые глаза и ровные, ежиком отстриженные волосы. Обычно корейцы маленькие и легки в движениях. Этот же мне напомнил борца сумо. Но это ложное ощущение медлительности и неуклюжести улетучивались при внимательном взгляде. В глазах была необузданная сила и ловкость. Я вспомнил предостережение Мусаева.

Молча пожали друг другу руки.

– Мы с Кимом с ВДВ. И до сих пор вместе. Если я грудь, то он спина. Или наоборот…

Я кивнул. Кореец также молча созерцал меня ничего не выражающим взглядом…

Это кафе контролировала Бригада, и потому нас здесь принимали лучше, чем приняли бы Лужкова. Мы же особенно не выделялись, не отпугивали клиентуру. И потому бордовые пиджаки и золотые цепи на толстых шеях – избитая мода того времени – в среде наших негласно считалось дурным тоном.

Лишь раз пришлось навести здесь порядок. Тогда дюжина кавказских парней решили продемонстрировать тут свою крутость. Сценарий был банальный. Кто-то кому-то не уступил дорогу или кому-то не понравился чей-то взгляд. Сначала повздорили с местными и вроде мирно разошлись – разняли. Позже кто-то из кавказцев пригласил на танец девушку из-за соседнего стола. Он после клятвенно утверждал, что та сама строила ему глазки. Так или иначе, получив отказ, да еще и подлый смешок за спиной, парень озверел и тут же заехал в глаз обидчику. Началась драка. В результате вверх взяли физически развитые и сплоченные кавказцы, которые вошли в раж и начали избивать и служащих кафе, пытающихся их разнять.

Вызванные по рации, мы на тачках незаметно окружили заведение.

– Опять ваши из-за девок беспредельничают. Что у вас, своих нет? – ухмыльнулся Митяй, по кличке Кощей.

– Есть, но они так безобразно не одеваются, – парировал я, показывая на причитающих девок у крыльца.

– Как хотят, так и одеваются. Мы у себя дома…

– …

– Как будем действовать? – зарубив щекотливую тему, спросил Митяй. Он считался старшим. – Ты своих лучше знаешь. Мож, точку хотят отобрать? Смотри, все накачанные.

– Они залетные, скорее, студенты. Видишь, как орут и празднуют победу? А спортом они поголовно занимаются. Там, у себя, мало чем заняться. Фабрики и заводы вы им не построили.

– Так, что делать будем? – нетерпеливо переспросил Митяй, заряжая на заднем сиденье “калаш” с обрезанным прикладом. Я был за рулем.

“Вот идиот! Испортил хорошую вещь…”

– Наказывать. Но профилактически. Чтоб больше сюда не сувались. Видишь, того здоровяка, к которому Мурадом обращаются?

– Ну? – скосился Митяй в указанном направлении.

– Он вожак. Надо его гасить. Тогда остальные разбегутся. Как в стае.

– Щас я его погашу навеки, – Митяй вновь забрякал оружием и открыл дверь.

– Стой!.. Кощей, зачем нам из-за бытовухи мокруху устраивать?

– Да ты че, матрос! Игорек в бешенстве. Он как услыхал про Кавказ, вообще всех велел завалить.

– Он сначала говорит, потом думает, сам знаешь. Если много крови, менты нагрянут, на хвост сядут. Еще и точку отберут. А она, между прочим, нас с тобой кормит, Кощей. Неизвестно, новую взамен дадут иль нет, если что не так. И кровники нам не нужны на пустом месте.

– Так велели…

– Раз так, стрелять буду я и боссу все объясню. Вы берите только биты и кастеты.

– Ну, смотри, ты в ответе. Что касается мусоров, Игорь велел наших позвать.

– Ладно, выходи…

Мы резко все выскочили. Кавказцы даже не поняли, откуда вдруг появились эти молчаливые парни в “чеченках”. Каж, подумали, какая-та служба, так как все наши – в черных униформах. Я же просто подошел и выстрелил в ногу Мураду. До сих пор гордо стоящий в стороне и общающийся с земляками кивками и репликами главарь заорал и упал. Зато вмиг замолкла остальная орущая братия. Шоковая терапия получилась. И когда вступили в действие биты и кастеты, кавказцы, поняв, что это не менты, попытались сгруппироваться и дать отпор, но у них не получалось, да и нас было больше. Единственное, что смогли, накрыли телами раненого товарища и, схватив кто что мог, начали обороняться. Перестав орать, главарь вытащил пистолет, но моментально был разоружен битой.

Тогда я криком остановил побоище:

– Уходите! Менты едут!

Долго не пришлось уговаривать. Кавказцы переглянулись и молчаливо приняли решение. Быстро схватив и пихнув раненого товарища в машину, они разъехались по разным направлениям. Когда мимо проезжала машина с раненым Мурадом, из открытого окна раздался его голос:

– Длинный, я тебя из-под земли достану, жди…

“Рано мне туда…” – облегченно вздохнул я и мысленно поблагодарил Бога, удалось миновать крови.

Уже в машине Митяй спросил:

– Зачем ты их предупредил? Менты…

– Да пошли они…

– Но они наши менты! И тож кушать хотят. А эти чужие.

– Кому чужие, кому не очень… Митяй, ты авторитетный мужик. Негоже нам мусоров кормить. Мало, что велят? Мож, еще в стукачи запишемся?

Он на миг задумался.

– Верно говоришь. Кавказ, не в обиду, я ненавижу. Но ты прав. Лучше целый Кавказ, чем один мент. Только не сболтни. Игорьку скажем, что главаря замочили. Чтоб не расстроился…

Потому, встретить меня вышел сам директор “Ласточки” Геннадий Матвеевич – седоволосый мужчина с плутоватым взглядом. Гости мои уже сидели и закусывали. Я заметил: они выбрали столик, удобный для обзора.

– Тебя здесь признают… – сухо констатировал Мансуров.

Не ответив, я подсел.

– Главное, все свежее. Кажется… – Мансуров лениво просмотрел блюда. – А то подсовывают всякую дрянь, после приходится пристреливать…

Тут он оценивающе оглядел Геннадия Матвеевича, сияющего рядом самой любезной улыбкой. Улыбка моментально исчезла.

– Вы ч-что!.. – пролепетал он. – Все свежо, все а-аккуратно. Рома, я не понимаю!..

– Все нормально. Товарищ шутит.

Тот испуганно засеменил к соседнему столу, поглядывая назад. Послышалось его ворчание.

– Шутя и расстреливают…

– Вообще-то, я не шутил, – с серьезной миной продолжил Мансуров, наблюдая, как Геннадий вновь навострил ухо. – Ким, помнишь последнего повара, испортившего нам ужин?

– Китайца? – задумался кореец. – Того, которого расчленили под соус?

– Черт!.. Ну и зверь же ты! Любишь китайцев в соусе…

На их хохот, кажется, обернулись все посетители…

В этот день мы хорошо посидели. Вспомнили Баку, свои дворы, школы. Много чего. Но я нутром чувствовал сканирующий взгляд Корейца, даже когда он на меня не смотрел.

– Я знал, что мир маленький, но не задумывался, насколько, – работая зубочисткой, вдруг вставил Мансуров.

– В смысле?

– Я хорошо знаком со Спартаком… – он внимательно наблюдал за моей реакцией. – С братом твоего тестя. Эльшан, брат мой, у него экспедитор.

– Надо же…

– И я дружу с его сыном Артуром.

– Мы дружим, – поправил Кореец.

– Разумеется… – согласился Мансуров. – Просто, когда я говорю о себе, почти всегда подразумеваю и тебя.

Тот удовлетворительно кивнул.

– Выходит, ты все знаешь?

– Выходит, знаю. И то, что ты в Бригаде, тоже знаю.

Я откинулся в кресле:

– Откуда такой интерес к моей персоне?

Мансуров не сразу ответил, продолжая ковыряться в зубах. Ким не смотрел на нас, не торопясь, доедал еду.

– К тебе? Не смеши… – он снисходительно улыбнулся. – Мне просто не нравится, что я все время натыкаюсь на тебя.

– Сам же связал меня с Мариной.

– Цыганка ни при чем… – он также завалился. – Ты влез в круг, с которым у меня серьезные завязки. В целой Москве ты женился на той армянке… извини, девушке, с родственниками которой у меня… отношения.

– Вот оно!.. – я постарался овладеть собой. – Эту девушку, эту армянку… я знал с детства. И, соответственно, ее родню. Я их знал намного раньше, чем тебя. Что меня с ними связывает, понятно. А вот ты тут с какого бока, мне неясно и, честно говоря, по барабану.

– …

– Мы можем разойтись и не мешать друг другу…

Я спокойно выдержал его взгляд. Наступила неловкая пауза. Наконец, он словно нехотя пробормотал.

– Все удивительно гладко…

– А как с Игорьком связался? – это Кореец, наконец, вмешался. Хоть я общался с Мансуровым, было такое ощущение, что меня допрашивает он.

– Что ж, вы это не знаете?

– Кое-что знаем. Ты ответь.

– Знаешь, – я жестом позвал официантку – худенькую и пугливую блондинку, которая обычно меня обслуживала, – я мог бы сейчас встать и уйти. Вы для меня никто. Но мы восточные люди, только что вкусили хлеб-соль. А я чту традиции. Потому отвечу. Но в качестве любезности…

Оплатив еду, я коротко рассказал свою легенду внедрения в ОПГ. О Наиле, о том, как родители обратились насчет трудоустройства, о ее братьях…

– Надеюсь, вы удовлетворены, – подытожил я, вставая. – А теперь, думаю, нам надо расстаться и предпочтительнее больше не встречаться.

– Надо же, какой обидчивый… – Мансуров обменялся взглядом с Корейцем. Тот тоже встал.

– Действительно, обида тут ни к чему. Считай, просто поговорили по душам.

– Что вам от меня надо? – вопрос прозвучал немного “раздражительно”.

– Алик о тебе хорошего мнения, – Кореец улыбнулся. – Мы очень давние друзья, потому мне интересен каждый человек в его окружении. Можешь рассчитывать на нас.

– Я рассчитываю на себя.

– Да, конечно, вольному воля. Но тут Москва, один в поле не воин…

И вышел, оставив меня с Мансуровым.

Он же со мной тепло попрощался. Как ни в чем ни бывало обнял за плечи. И в последующем, моментальное перевоплощение этого человека всегда обескураживало меня.

– Жаль, я не участвовал на свадьбе. Я бы погулял…

“Лучше б ты вообще не появлялся на моем пути.”

Какой-то умник сказал, что человек – кузнец своего счастья. Ну, типа, все в наших руках. Хотел бы посмотреть в глаза этому… мудаку…

Глава VIII

– Я, как понял, вы вошли к ним в доверие? – деликатно кашлянув, спросил Прилизанный у ушедшего вновь в раздумья рассказчика.

– Эти люди никогда до конца не верят… – Длинный не сразу ответил. – Но, согласитесь, легенда для меня была подготовлена безупречно. Брак с племянницей Спартака Манучарова выглядел настолько правдоподобным, насколько был таковым на самом деле. Естественно, меня пробили по Баку. Видимо, все подтвердилось. Ведь я до конца операции числился в розыске. Уголовное дело, продажа дачи, мой приезд в Москву, бандитские мытарства… Я лишь беспокоился из-за Саламовой. Но вроде обошлось. Хотя я уже переехал от этой тройки к Джулии, продолжал взаимодействовать с ними по работе с дезертирами. Это Наиля уговорила Игорька, и меня отозвали из лагеря и прикрепили к ней для расширения дела. Работал я также с Митяем. Мы крышевали несколько коммерческих точек, в том числе “Ласточку”. Вот такая пошла тогда у меня жизнь.

– Да, – заворчал Прилизанный, – прям детектив. Все по книжке.

– Ну, знаете… – вскинул брови Длинный. – Порой жизнь преподносит такие выкрутасы, что ни в каких книжках не прочтешь.

– Все-таки объясните, куда вы конкретно вляпались? Кем были и на кого работали этот Кореец с Мансуровым? Как они были связаны со Спартаком Манучаровым, с Баку, с вашей частью? Хоть вы и говорили что-то, но этого недостаточно. Теперь давайте поконкретнее, пояснее.

– Пояснее… Можно и так. Мансуров работал исключительно на своего друга, который помог ему отомстить ментам за творимый в Баку беспредел. Он не являлся завербованным агентом. Но, поскольку подразделение, возглавляемое… да, именно, возглавляемое Корейцем автономно функционировало при ГРУ ГШ ВС РФ¹¹, то Мансурова, как бы нелепо это не звучало, можно было причислить к российской военной разведке.

По ходу разворачивания событий я буду рассказывать об этой уникальной, по сути, структуре, далее в моем рассказе условно обозначенной организацией Корейца или просто Организацией. Ее деятельность, впрочем, как и деятельность прочих неформальных подразделений ГРУ, почти не была освещена в СМИ и в других источниках по той простой причине, что они не просто были засекречены, они были глубоко засекречены порой даже от первых лиц государства…

– Так выходит братья Мансуровы не предатели, так как они не работали на армян? – перебила Аталай.

– Какая разница на кого работали? – недоуменно переспросил Длинный. – Надо работать на свою страну, насколько ущербной она не являлась бы для тебя. Или хотя бы не вмешиваться в опасные игры спецслужб. Кореец держал армян в уздечке, в том числе, поставкой военно-политической информации, и неважно, следуя указаниям выше или в собственных интересах, мы это тоже переберем. И я считаю, именно этот российско-армянский тандем военных спецслужб, наряду с отсутствием в начале конфликта у нас сильного, харизматичного лидера, каким был покойный Гейдар Алиев, и вытекающей отсюда политической нестабильностью в стране являлись причиной основных военных неудач Азербайджана в карабахском противостоянии.

Моральный аспект поступка Мансуровых пусть каждый определит для себя сам. По мне, да хоть несколько тысяч продажных ментов не представляют родину или страну, где проживают также тысячи других твоих соотечественников, в массе своей честные, порядочные люди. То, что братья Мансуровы жестоко отомстили обидчикам, честь им за это и хвала. Я сам поступил бы так, это однозначно: зло должно наказываться адекватно. Но то, что, мстя, они из-за благодарности пособнику начали подставлять интересы страны, ставит их, безусловно, в один ряд с предателями. Я так думаю.

– Вы стали таким правильным на службе в своей Конторе? – сыронизировала Гюлечка.

– Возможно… – бесстрастно ответил Длинный. – Я работал, как считаю, с лучшими людьми своей отчизны, которыми руководили исключительно ум, честь, совесть и стремление служить Родине во что бы то ни стало, порою даже ценою собственной жизни, как банально это не звучало бы.

– Прям… – рассмеялась Гюлечка. – Не надо преувеличивать. Они же не на фронте были. Где им было жизнью рисковать?

– Возможно, ваш покойный батюшка не рисковал, потому и дослужился до полковника, – немного раздраженно ответил Длинный. – Судьбы же моих некоторых товарищей сложились трагически. Например, Расулов несколько лет назад получил тяжелое ранение в голову при исполнении. Он же всегда лез вперед, хотя уже сидел на должности. Впоследствии вынужден был оставить службу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

см. Однажды в Карабахе, История вторая.

Вернуться

2

там же, История первая.

Вернуться

3

там же, История четвертая.

Вернуться

4

СВУ – самодельное взрывное устройство

Вернуться

5

МОН-ы – противопехотные осколочные мины направленного поражения. Предназначены для поражения живой силы противника, в том числе в различных видах транспорта.

Вернуться

6

эргешка – РГ, ручная граната, военный жаргон.

Вернуться

7

Лимонка – или “эфка”, ручная противопехотная оборонительная граната – Ф-1, военный жаргон.

Вернуться

8

матах – на армянском, дорогая.

Вернуться

9

моя бала – смешанное, русско-азербайджанское, дословно – мой малыш, ласкательное обращение к ребенку у бакинцев, в том числе у армян.

Вернуться

10

…Раиске дарили бриллиант… – речь идет о редком бриллианте, привезенном из Ирана и подаренном Раисе Горбачевой в посольстве СССР в Вашингтоне во время ее встречи в 1987-ом году (накануне раскручивания мировыми силами карабахской карты) с представителями армянской диаспоры. Тогда чета Горбачевых получила в качестве “подарка” также одно из полотен Айвазовского.

Вернуться

11

ГРУ ГШ ВС РФ – орган внешней разведки МО РФ и центральный орган разведки ВС РФ. Укороченно – Военная разведка. В 2010 году переименовано в Главное Управление ГШ РФ. Хотя, по-прежнему, продолжает дублироваться прежним названием – ГРУ.

Вернуться