Геннадий Бакуменко
Ценностная динамика символов успеха: на материале статистики кинопроката

Введение

Монография посвящена концептуализации социокультурного процесса символизации успеха, под которым понимается совокупность социальных практик мотивации целеполагания деятельности индивида, групп и масс общества символическими формами.

Если рассматривать символы успеха в качестве культурных детерминант деятельности, как предложил Р. Мертон в 1930-х гг., то вполне очевидно, что их функционирование в обществе связано с фундаментальными функциями культуры как «системы исторически развивающихся надбиологических программ жизнедеятельности общества»¹. Методологическую трудность представляет тот факт, что ценностную динамику символов успеха в культуре в качестве социокультурного процесса до последнего времени никто не рассматривал, хотя предпосылки к постановке проблемы его изучения есть. В этой связи крайне важно рассмотреть социокультурный процесс символизации успеха на хорошо известном эмпирическом материале, в качестве которого взяты фильмы мирового проката, вошедшие в десятку лидеров кассовых сборов последнего времени.

По мнению большинства искусствоведов и теоретиков, кинематограф остается ведущим, наиболее распространенным видом искусства на протяжении XX–XXI вв. Если вслед за Р. Коллингвудом понимать искусство как образное осмысление действительности, его процесс и итог, получающий выражение в произведениях, то символизацию успеха в кинематографе можно считать одной из наиболее распространенных практик репрезентации культурных детерминант деятельности посредством образного осмысления действительности. Анализ этого процесса на примере современного популярного кинематографа раскрывает механизмы функционирования одного из элементов системы программ совместной жизнедеятельности, определенного сегмента современной культуры, ограниченного пределами кинокоммуникации. Кинематограф не только отражает, но и во многом обуславливает коренные изменения культуры XX в. Нет оснований полагать, что его влияние уменьшается в ближайшее время. Следовательно, современный кинематограф остается одной из важнейших областей культурной жизни, исследование которой позволяет расширять научные представления о закономерностях происходящих в культуре изменений.

Интенсивное развитие информационно-коммуникационных технологий в конце XX в. привело к тому, что в пространство личностной культуры одновременно транслируются ценностные комплексы традиционных культур разных народов мира и экспансивных глобальных новообразований наднациональной природы (массовых, элитарных, корпоративных, фендомных и пр.). Кинематограф в новых условиях лишь упрочил свои позиции ведущего ретранслятора ценностных комплексов. Особые социоформирующие качества кинематографа были отмечены как его пионерами (Л. Деллюк, А. Довженко, Ч. Чаплин, С. Эйзенштейн и др.), учеными (Б. Балаш В. А. Готвальд, Е. М. Самуйленко и др.), так и идеологами культурных революций еще в начале XX в. В 1980 гг. известный социолог Г. Тернер обратил внимание, что «добиться контроля над повседневной репрезентацией мира для нации – значит приобрести крепкую власть над представлением индивидов о себе и друг о друге»², имея в виду угрозу целостности и связности понимания индивидом мира под прессингом инокультурного господства над кинокоммуникацией. В этой связи поиск способов релевантного измерения тенденций развития современной культуры путем маркирования в кинематографе культурных детерминант деятельности, какими являются символы успеха, представляется актуальной теоретической и научно-практической проблемой, решение которой расширяет прогностический потенциал культуры.

Отдельные аспекты сущности и процессуального бытования символов достаточно глубоко проработаны в областях семантики, семиотики, психологии и социологии культуры, что позволяет экстраполировать накопленный опыт в плоскость изучения социокультурного процесса символизации успеха.

Категория успеха в отечественный межпредметный научный и философский дискурс проникает в 1980 гг., что связано, прежде всего, с парадигмальным разворотом от идеологической замкнутости отечественного знания к методологической интеграции с мировым опытом. Межкультурная интеграция 1990 гг. обусловила поток зарубежной популярной литературы о личностном успехе, «околонаучных» руководств по саморазвитию личности (Б. Гейтс, Д. Карнеги, В. Каппони, Т. Новак, С. Н. Паркинсон, Дж. Дж. Фокс и др.), что подчеркивает значимость категории успеха в культуре повседневности. По мысли С. С. Степанова подобная литература сформировала отдельное направление поп-психологии, требующее осмысления и критики³. В отечественной психологии проблематика успеха изучается с конца 1980 гг. В. А. Авериным, В. К. Гербачевским, П. Т. Долговым, М. Л. Кубышкиной, О. Г. Мельниченко, P. C. Немовым, А. Б. Орловым, И. М. Палей и др. в аспектах психологии личности, мотивации к достижению успеха, личностной профессиональной самореализации и т. д.

Психологический подход акцентирует внимание на том, что субъектом успеха выступает индивид, хотя его успешность обуславливается как сформированными субъективными качествами, так и интерсубъективными условиями социальной среды – культурными детерминантами поведения.

Инициированная в 1990 гг. НИИ прикладной этики Тюменского нефтегазового университета (В. И. Бакштановский, Ю. В. Согомонов, В. А. Чурилов и др.) широкая гуманитарная экспертиза «Доктрины успеха», в рамках которой была предложена либеральная этическая модель успеха, вызвала бурный отклик научного сообщества (Г. Э. Бурбулис, Г. Д. Гачев, А. А. Гусейнов, Г. Г. Дилигенский, А. А. Кара-Мурза, В. А. Малахов, В. В. Радаев, А. В. Рубцов, А. Ю. Согомонов, А. С. Ципко, И. Б. Чубайс и др.). В рамках дискуссии осмыслены коллективистские принципы социального успеха советской эпохи, определены отдельные универсальные характеристики феномена, проанализированы «общецивилизационные» его аспекты и особенности в контексте российской культуры.

Обозначенное в дискуссии диалектическое противоречие персонального успеха индивида и коллективного успеха общества обусловило и постановку проблемы предлагаемого читателю исследования культурных детерминант успеха этих двух порядков (коллективного и персонального).

В предметной области отечественной теории и истории культуры процесс символизации успеха непосредственно затронут в исследованиях Н. В. Розенберг, Т. В. Букиной, О. В. Михайловой, В. А. Каюкова в плане формализации концепта «успех» и оценки его социокультурного значения; в раскрытии агональных аспектов европейской экономической культуры феномен успеха и его культурные характеристики получили отражение в исследовании М. А. Акимкиной; в контексте феномена корпоративной культуры категория успеха исследуется Т. Н. Персиковой, Л. А. Пичугиной и др.; в аспекте ценностных ориентаций молодежи российского мегаполиса касается феномена успеха Ф. А. Колбунов, в плане популярности сценических искусств – И. С. Блинкова.

Культурологические исследования обозначили многоаспектность феномена успеха, его символическую сущность и культурную опосредованность, агональную природу происхождения и функционирования символов успеха, культурные и культурно-исторические особенности символизации и интерпретаций повседневных категорий «успеха». Многообразие символов успеха ранжируется по степени их социальной и персональной значимости, что определяет изменчивость их ценности в культуре и её подсистемах, а также их идентифицирующую функцию.

Одной из форм символизации успеха является его языковая репрезентация. В отечественной лингвистике сформировано представление о языковой репрезентации культурного концепта «успех». Анализирует историческую лексикологию слова «успех» выдающийся отечественный филолог В. В. Виноградов. Активно изучается языковой концепт «успех» лингвистами и в настоящее время: репрезентация концепта «успех» в современном русском языке в центре внимание Н. Р. Эренбург, аспекты представленности концепта «успех» в языках мира изучают И. В. Адонина, А. А. Андриенко, М. Б. Зуев, О. Ю. Колесникова, Н. Д. Паршина, Л. Р. Хомкова и др.

Лингвокультурологические исследования установили, что существуют как уникальные коннотации концепта «успех» в культурах, так и его универсальное значение в плане оценки положительного результата деятельности.

Как механизм конституирования и конструирования социальной реальности феномен успеха рассматривается в отечественной социальной философии Д. И. Канарским, Е. В. Караханян, О. И. Якутиной, Л. А. Мулляр, его гносеологический анализ осуществляет С. Ю. Ключников, динамику репрезентаций феномена успеха в социокультурном пространстве исследует Л. В. Ефимова и др. Философами подчеркивается символическая сущность феномена успеха, его социообразующая роль, обуславливающая как индивидуальную деятельность, так и формы кооперации и взаимодействия.

Отечественные исследования проблематики успеха сегодня интегрированы с опытом зарубежной психологии (Д. Аткинсон, И. Гофман, Г. Гарфинкель, Т. В. Дембо, К. Левин, Д. Макклелланд, Дж. Мид, Г. Мюррей, Ф. Хоппе и др.), социологии (У. Бек, П. Бергер, М. Вебер, Т. Веблен, Э. Гидденс, Э. Дюркгейм, Т. Лукман, К. Мангейм, Р. Мертон, Г. Хофстеде и др.), культурной и теоретической антропологии (Ф. Боас, А. Л. Крёбер В. Малиновский, Б. Тернер, Д. Шнейдер и др.), с теориями социального дискурса и коммуникации (Л. Бакстер, П. Бурдье, Д. Ваттимо, Р. Гудвин, Дж. Кэри, Р. Т. Крейг, Ф. Курен, Ж. Ф. Лиотар, Д. Майерс, П. Б. Смит и др.).

В целом в зарубежной науке преобладает прагматическая установка универсализации категории успеха как качественной характеристики рациональности (как положительного или желательного результата целерациональной деятельности, социального действия, коммуникации). Символы же успеха рассматриваются как универсальные мотиваторы и детерминанты рациональной деятельности.

Научный интерес, обусловленный темой исследования, сконцентрирован вокруг специфики киноязыка (Р. Арнхейм, О. В. Аронсон, Р. Барт, П. Бурдье, Ж. Делез, С. Жижек, Вяч. В. Иванов, М. С. Каган, З. Кракауэр, Р. Коллингвуд, В. А. Куренной, Ю. М. Лотман, М. Маклюэн, А. А. Тарковский, Ю. Н. Тыняков, Ю. Г. Цивьян, В. Б. Шкловский, С. М. Эйзенштейн и др.), истории кино (Г. Аристарко, А. Базен, В. А. Готвальд, Н. М. Зоркая, К. Э. Разлогов, Н. А. Хренов и др.) и социологии кино (Ч. Акланд, Л. Альборноз, М. И. Жабский, В. С. Жидков, О. Морен, Г. Тернер, Э. Хигсон и др.). Но приходится признать, что проблема символизации успеха (репрезентации символов коллективного либо индивидуального успеха) в кинематографе не обрела достаточного теоретического уровня, освещена имплицитно и фрагментарно. Публикуемое исследование в некоторой степени восполняет образовавшийся пробел.

Разработанность предметной области исследования позволяет полагать, что ценностная динамика культурных концептов (наиболее социально значимых символов) успеха подчинена логике развития социокультурного процесса. Между тем проблема изучения социокультурного процесса символизации успеха как объективного явления, связанного с развитием культуры, до последнего времени не ставилась.

Безусловно, существуют идеологические представления, что некоторые абсолютные ценности остаются статичными, т. е. не подвержены изменениям. Эта аксиологическая область в монографии не рассматривается.

Поскольку символы успеха существуют процессуально и в движении реализуют свои функции в той или иной надбиологической программе деятельности, они обретают ценность в этом процессе. Поэтому объектом исследования и выбрана именно динамика ценности символов успеха.

В качестве предмета исследования рассматривается репрезентация тенденций изменения ценности символов коллективного (социального) и индивидуального (персонального) успеха в популярных фильмах последнего времени (1980–2021).

Как уже было отмечено выше, эмпирический материал статистики кинопроката выбран, прежде всего, по методологическим соображениям. Поскольку основной целью исследования является обоснование тезиса, что ценностная динамика наиболее социально значимых символов успеха (персонального и социального) подчинена логике развития социокультурного процесса, на примере репрезентации его тенденций в кинематографе это сделать представляется проще ввиду доступности и наглядности накопленной статистики кассовых сборов.

В качестве основного источника статистических данных кассовых сборов современного популярного кинематографа (1980–2021) в монографии использован веб-сайт Box Office Mojo под управлением Internet Movie Database (IMDb. Inc)⁴, одного из подразделений Amazon.com, Inc. Описания фильмов, как и сами фильмы в русскоязычном переводе предоставлены цифровыми ресурсами КиноПоиск. Кроме того, осуществляется сравнительный анализ данных IMDb, Института статистики ЮНЕСКО и Европейской аудиовизуальной обсерватории. Период 1989–2021 гг., выбран, с одной стороны, формально, с опорой на анализ полноты данных основного источника, с другой – охватывает переломный этап цифровизации кинематографа, сложный процесс смены технологий производства и дистрибьюции фильмов, в более широком социокультурном контексте повлекшим коренные изменения в содержании и способах кинокоммуникации.

Теоретико-методологическая база исследования сложилась с учетом существующих положений, что культура разыгрывается (Й. Хёйзинга), приобретает мифологический (А. Ф. Лосев, Б. Малиновский, Э. Лич) и когнитивно-логический ценно-смысловой функционал (Ч. Пирс, Р. О. Якобсон, Ю. М. Лотман), доступный наблюдению, осмыслению и структурированию. Символизация успеха рассматривается как социокультурный процесс, происходящий в социальной коммуникации. Основными категориями исследования выступают: культура (В. С. Стёпин), символ (Ю. М. Лотман, С. С. Аверинцев), смысл и ценность (Ю. М. Лотман), коммуникация (Ю. М. Лотман, П. Бурдье, Р. Т. Крейг), информация (К. Шеннон, Ю. М. Лотман и др.), диалогическая логика историко-культурного развития (В. С. Библер, А. С. Ахиезер). В основе понимания кинематографа как сегмента современной культуры и специфической коммуникативной среды лежат работы Ж. Делёза и Ю. М. Лотмана.

Направляющими для исследования стали деятельностный, структурно-функциональный и семиотический подходы, синтез которых предполагает системный методологический метауровень, позволяющий обобщать опыт смежных дисциплин. В работе использовались общенаучные теоретические методы и количественные методы обработки эмпирических данных. Основным специальным методом выступает типология символов успеха индивидуальной и коллективной деятельности в кинофильмах. Впервые апробируется метод культурологической атрибуции, который А. Я. Флиер назвал широко распространенным, но слабо отрефлексированным методом «культурной атрибуции»⁵.

Значимость исследования заключается в том, что оно раскрывает одну из сторон функционирования культуры в аспекте закономерностей формирования устойчивых тенденций определения людьми ценности символов успеха индивидуальной деятельности и коллективного взаимодействия.

Глава 1. Социокультурный процесс символизации успеха

1.1. Универсальное и особенное в смыслах успеха

Категория универсальности в культуре теснейшим образом связана с уникальностью. Уникальность каждого культурного события или артефакта носит всеобщий характер. В этой всеобщности и раскрывается возможность культурологической типологизации и атрибуции⁶. Произведения искусства, традиции народов, языки – уникальны, единичны, разнообразны. Осмысление же причин этой уникальности позволяет идентифицировать и выделить отдельные общие признаки. Путем абстрагирования в уникальных явлениях из единичного выделяется общее, а за тем и универсальное содержание.

Общее понятие является не только классификационной абстракцией единичных имен конкретных вещей, но и выполняет важную функцию: позволяет сравнивать и отбирать предметы как инструменты. Эта функция символически опосредована, что раскрывает прагматическую сторону культуры. Культура, в этом смысле, – небиологический (и неопытный, в том смысле, что не обязательно требует проверки знаний опытом) способ отбора эффективных инструментов и технологий деятельности. Мы не можем в обозримом историческом времени существования человечества указать промежуток, когда человек поступал бы иначе, не осуществлял бы отбор предметов на основании сравнения их общих и единичных признаков. Иными словами, и в повседневности, и в практике теоретизирования осуществляется «установление типичности изучаемого явления»⁷ – то, что А. Я. Флиер назвал часто применяемом на практике, но «ещё не отрефлексированным теоретически» методом «культурной атрибуции»⁸.

На наш взгляд, методически оправданна возможность разграничения повседневной культурной атрибуции и теоретического метода культурологической атрибуции, поскольку культура повседневности зачастую становится предметом культурологических исследований.

Повседневную мыслительную практику выделения и типологизации общих свойств единичных явлений по известным типологическим моделям, которая всегда символически опосредована и связана с технологией применения предметов или их свойств в деятельности, будем считать культурной атрибуцией – феноменом, отражающим одну из основных функций культуры: обеспечение с помощью символических форм повседневной процедуры отбора эффективных форм и способов деятельности. Символическое отражение в естественных языках не только объективных явлений окружающей действительности, но и их общих классификационных признаков позволяет феноменологически указать на результаты обозначенной повседневной процедуры: свойства предметов (текучесть, твердость, естественность или обработанность), группы предметов (деревья, камни, люди, машины) и т. д., всегда связаны с возможностью их применения. А вот уже инструментальное применение предметов и их свойств теснейшим образом связано с параметрами результативности деятельности, одним из которых является успешность. Атрибуция предметов и их свойств с успешной деятельностью предполагает частоту их использования и гарантирует повторяемость успешной деятельности, что ведет к ее технологическому совершенствованию.

Феноменологически можно указать, что успешность является атрибутивным признаком результативной деятельности, глубоко укорененной повседневной категорией мышления, присущей человечеству с древнейших времён. При этом символическая фиксация успеха деятельности является необходимым условием сохранения и совершенствования технологии её осуществления. В этом смысле палеолитическая революция, определяемая, в том числе, по коренным изменениям технологий изготовления орудий труда, уже свидетельствует о символизации успеха в процессе передачи навыков освоения трудовой деятельности, о наличии и развитии феномена культуры.

Теоретический метод культурологической атрибуции, в отличии «от художественной и исторической атрибуции, стремящихся к установлению индивидуальных признаков каждого объекта», устанавливает типичность явлений в рамках теоретической модели культуры, их нормативность в рассматриваемой системе культурных порядков, наряду с совокупностью множества контекстуальных связей⁹. Андрей Яковлевич Флиер использует термин «культурная атрибуция», исходя из понимания рассматриваемой методологической процедуры как соотнесения объекта с культурой, но такие процедуры, как он сам замечает, распространены, но не отрефлексированы в теоретической практике и, как мы показали выше, свойственны практике повседневной. Поэтому, на наш взгляд, сделанное нами терминологическое уточнение представляется существенным.

Эвристика выделения специального метода «культурной атрибуции» Андреем Яковлевичем тесно переплетена с его концепцией культурогенеза, в которой важное место занимает разграничение культурной формы и культурного объекта (факта или артефакта)¹⁰. Культурогенез следует понимать, в том числе, и как исторический процесс совершенствования культурных форм, эталонных образцов синтеза культурных продуктов и технологий их производства. Ничто так ярко не характеризует культуру (или некоторую её локацию), т. е. систему надбиологических программ жизнедеятельности общества, как наличие в этой системе сложной совокупности созданных ею культурных форм. Поэтому атрибуция отдельного объекта (материального или нематериального культурного артефакта) с конкретной культурой по типичным чертам этого объекта с другими и выделяется автором концепции культурогенеза как особый способ теоретизирования, как специальный научный метод.

На заре становления европейской исторической науки антикварии широко применяли атрибуцию отдельных объектов к различным периодам культуры античности, что в значительной степени определяло их стоимость или коллекционную ценность. Но тем не менее, если музейная или историческая атрибуция отрефлексированы до уровня конкретно-научного метода или даже технической процедуры, то описанный Андреем Яковлевичем метод, не смотря на его распространенность, действительно остаётся недостаточно теоретически отрефлексированным. Процедура атрибуции конкретного артефакта с культурой на основе типичных его черт настолько схожа с повседневной культурной атрибуцией, что применяется, как правило, имплицитно.

Для процедуры культурологической атрибуции необходимы теоретические модели культуры (или обоснованные локации: исторические, территориальные, этнические, конфессиональные, политические и т. д.), по отношению к которым и возможна атрибуция артефакта. При этом приемлема как атрибуция к единственной модели, так и одновременно к нескольким. В условиях развития постнеклассической парадигмы научного знания¹¹ атрибуция к единственной модели ведет к фрагментации научных представлений о сложной системе культуры, а к нескольким – выводит культурологию на междисциплинарный мета уровень, позволяющий обобщать исследованные фрагменты в общую картину представлений. В конечном итоге, возможна атрибуция артефакта к культурной форме, распространенной во многих культурных ореолах (локациях) или наблюдаемой с помощью различных теоретических моделей. Сложно, к примеру, определить происхождение молотка, но, если вдруг его нет под рукой, когда необходимо забить гвоздь, в поисках заменителя молотка в повседневности осуществляется именно культурная атрибуция его типичных свойств в технологическом процессе вне зависимости от культурного ореола возникшей проблемы.

Рассматривая успех (успешность) как атрибутивный признак деятельности, а вне созидательной деятельности в принципе не мыслится никакая модель культуры¹², следует признать деятельностную модель культуры, сложившуюся, по мнению В. М. Межуева, в 1960-х гг. в отечественной культурологии под влиянием ранних работ К. Маркса¹³, в качестве исходной, объясняющей универсальные свойства различных культурных локаций, поскольку деятельность остается универсальной характеристикой человека как индивида, общества и глобального сообщества в целом. Единственной и существенной проблемой, указывающей на необходимость оптимизации деятельностного культурологического подхода, является неопределенность и относительность категории созидательной деятельности, имманентно связанной в действительности с разрушением, с изменением естественной целостности объекта в результате его окультуривания, приспособления к успешной технологии использования.

Гуманитарные исследования второй половины XX в. Обнаружили важное свойство культуры как социального феномена: социальная интеграция (усложнение социальных связей) связана с усложнением и обогащением символической составляющей культурной жизни обществ, в то время как дезинтеграция сопровождается упадком культуры, взрывом семиотических систем (Ю. М. Лотман¹⁴) и откатом культурного развития к наиболее архаичным практикам символического обмена (А. С. Ахиезер¹⁵). Складывается понимание культуры как совокупности небиологических (надбиологических) программ, обеспечивающих совместную жизнедеятельность людей (Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский¹⁶, А. С. Ахиезер¹⁷, В. С. Степин¹⁸, А. Я. Флиер¹⁹ и др.).

Иными словами, культуру следует рассматривать как совокупность вырабатываемых в процессе социальной эволюции человечества программ преодоления социальной энтропии, необратимых процессов распада системной целостности общественных связей. В этом контексте обнаруживается универсальный сущностный критерий определения направления социального развития от состояния неопределенности и риска распада социальной организации к управляемой системе усложнения социальных связей, в рамках которой культура обеспечивает механизмы развития общества и обуславливает управляемость динамических изменений. Тогда обозначенная М. Вебером, как параметр измерения результативности социального действия, категория успеха целенаправленного действия²⁰ выступает не только в роли абстрактной константы прагматичной характеристики хозяйствования, но и в качестве универсалии культурной атрибуции любой результативной деятельности, в том числе и организации управляемой системы усложнения социальных связей.

Следовательно, категория «успех» – выработанный в процессе совместной жизнедеятельности универсальный для всех культур символический атрибутивный признак деятельности, применимый к характеристике развития общества.

Одна из попыток поиска успешной конфигурации культурного роста, базирующаяся на подсчете количественных показателей произведенных культурами высших ценностей – исследование А. Крёбера (1944)²¹. Универсальность категории успеха понимается им в контексте цивилизационного единства шкалы высших ценностей без учета их историко-культурной изменчивости. Успех культурных конфигураций, по Крёберу, определяется количеством произведенных культурой ценностей, которые обретают значение высших в системе современных автору культурных координат. С одной стороны, конфигурация культурного роста мыслится А. Крёбером как историко-культурный уникальный феномен, что позволяет ему сравнивать конфигурации различных культур. С другой – критерием их успешности выступает показатель интегрированности культурных достижений разных эпох и народов в систему ценностей XX в.

А если ценность не интегрирована в западную культуру XX в., то она и не влияет на конфигурацию культурного роста древнего общества?

Не умаляя значительности эмпирической базы исследования А. Крёбера, следует констатировать логический парадокс попытки анализа исторических явлений с опорой на несвойственные им характеристики. Между тем можно говорить об успехе исторической культурной конфигурации, опираясь на характеристики вектора её развития.

Успешность общества (в контексте понимания его структуры А. С. Ахиезером, в которой субъектами социального действия выступают индивиды, их коллективы, объединения и сообщества) определяется усложнением связей между социальными субъектами (индивид – сообщество). Критерием этого усложнения, как и основным условием данной тенденции развития, является эволюция культуры, понимаемая Ю. М. Лотманом как движение к пределу самоописания семиотических систем: от многозначности символа к знаковой определенности. При этом Ю. М. Лотман обнаруживает логичное следствие предельного самоописания семиотических систем – взрыв семиотических связей, влекущий за собой рост амбивалентности и неопределенности значений, – и указывает на стабильность развития культур тернарного типа, в которых взаимная амбивалентность значений двух систем уравновешивается устойчивостью третьей, выступающей медиатором неопределенных значений. Именно медиация, как способ разрешения конструктивной напряженности в концепции А. С. Ахиезера, является категорией, описывающей эволюционное развитие общества, расширение его интеграционных связей и обогащение общей картины мира, в то время как инверсивная логика, строящаяся на бинарных противопоставлениях, ограничивает развитие, сужает картину мира и дробит сообщество на локальные образования²².

Синтез семиотических представлений Ю. М. Лотмана и социально-исторической концепции разрешения конструктивной напряженности А. С. Ахиезера позволяет выделить критерии успешности культурной конфигурации общества: с одной стороны – тернарность семиотических связей, с другой – медиационная логика разрешения конструктивной напряженности. Историческая динамика культуры проистекает в двух возможных направлениях: 1) в сторону бинарности семиотических связей, в следствии чего инверсионная логика разрешения конструктивной напряженности ведет к поляризации ценностно-смысловых категорий, к обострению их дихотомических диспозиций и в итоге к дезинтеграции и фрагментации социокультурных связей, к локализации культур вокруг непересекающихся мировоззренческих категорий; 2) в сторону тернарности семиотических связей, следствием каковых является медиационная логика разрешения конструктивной напряженности, которая ведет к межкультурной интеграции на основе универсальных ценностно-смысловых категорий, к медиации посредством них дихотомических диспозиций и в итоге к интеграции и глобализации социокультурных связей вокруг общих мировоззренческих категорий. Эти две тенденции обуславливают культурную атрибуцию повседневных концептов к тернарной либо бинарной моделям культуры.

Наличие в культурных концептах успеха как универсальных, так и уникальных значений обусловлено различными тенденциями культурной динамики, обнаруженными как в исследованиях символической составляющей культуры, так и в социально-исторических.

В современном социально-гуманитарном знании сформированы представления об универсальных формах культуры (миф, религия, наука, искусство), универсальных процессах (глобализация – регионализация, интеграция – дезинтеграция, унификация и поляризация смыслов и ценностей, значений и др.). Наконец, способы постижения материального и идеального культурного содержания (дедукция и индукция) универсальны, а их повседневная и теоретическая комбинаторика («иносказание» по мысли И. Т. Касавина²³) создает условия появления как новых уникальных культурных явлений, так и приращения научного знания.

Следует различать универсалию как категорию научно-философского теоретического дискурса и универсалии культуры. Если универсалии теоретического дискурса – продукт дискуссии и фиксации научного знания, то универсалии культуры – продукт повседневного опыта, запечатленного в культурном наследии. Как указывает Н. М. Мамедова, категории или «универсалии культуры – это некоторые “схематизмы”, посредством которых фиксируется и передается человеческий опыт»²⁴. Фундаментальная функция культурной универсалии – облегчение декодирования хранящегося в символических формах опыта. Опираясь на определение культурной универсалии К. Г. Исупова²⁵, кратко сформулируем: культурная универсалия – это абстрактная, умозрительная категория, означающая общие для всего человечества репрезентации культурного опыта, отраженные в материальном и духовном культурном наследии.

Одной из таких универсалий, имеющей множество репрезентаций и интерпретаций, в том числе, уникальных, и является категория успеха. В значении положительного итога деятельности или игры, эта абстракция повсеместно используется и является основной характеристикой мифических и эпических (культурных) героев с древнейших времен. При этом переживаемый или сопереживаемый феномен, символически фиксируемый данной категорией, выражается не только вербально. Весь комплекс возможных выражений этой категории условно будем считать символами успеха, чтобы не касаться разночтений понимания категории символа. А процесс придания смыслового или ценностного значения символам успеха – символизацией успеха.

Процесс в современном социально-гуманитарном знании выделяется как явление, исходя из наблюдений изменения окружающих форм. Символы успеха следует рассматривать как артефакты культуры, возникающие в конкретных социокультурных условиях. Изменения философского и повседневного смыслового и ценностного содержания символов успеха позволяет рассматривать эти явления процессуально, в их динамической сущности формирования и эволюции. «Любая принятая в данной культуре парадигма взаимодействия людей, если придать ей динамичность, выступает как социокультурный процесс», – пишет Ф. И. Минюшев²⁶. О. И. Кускарова обобщает представления П. А. Сорокина и А. Я. Флиера, понимая под социокультурными процессами изменения состояний культурных систем, объектов и типовых моделей социальных взаимодействий, и уточняет, что культурные процессы представляют собой типические, универсальные по распространению и наиболее постоянные по повторяемости функциональные процедуры, которые поддаются фиксации и классификации на базе общих признаков²⁷. Такой процедурой, на наш взгляд, является социокультурный процесс символизации успеха, сопровождающий генезис культуры и общества с древнейших времен и пронизывающий социокультурное пространство на всех уровнях социальных формообразований.

Предельно обобщая, Б. Латур понимает социальный процесс как коллективный деятельностный акт, «требующий сложной координации многих умений и навыков»²⁸. Культурная опосредованность умений и навыков таким атрибутивным признаком продуктивной деятельности как успех диктует необходимость исследование процессуальности возникновения и ценностной динамики символов успеха.

Агональное происхождение феномена успеха²⁹ обуславливает обращение к игровой концепции культуры и анализу роли успеха в игре.

Успех является обязательной категорией игры. Успех – цель игры, ее сущность, вокруг которой формируется собственное время-пространство игры. Игра может быть прервана, но не завершается без определения и переживания ситуации успеха.

В игре успех (так же, как и поражение) не обязательно получает когнитивное выражение или осмысление, но переживаем как ее составная часть, как условие игры. Неопределенность результата игры (патовая, безвыходная ситуация или бесконечная инвариантность игровых действий субъектов игры, не ведущая к фиксации успеха), воспринимается как отрицательный, нежелательный итог игры и преодолевается путем изменения условий игры (можно наблюдать на примере совершенствования правил современных спортивных единоборств). Инверсия правил игры как незыблемых условий достижения успеха и определения ее смысла в подвижные, изменчивые категории, призванные «улучшить» ее содержание, сохранив стремление к определению условий достижения успеха подчеркивает стержневую константу категории успеха. Вокруг категории успеха игра организуется и совершенствуется.

Можно перефразировать Й. Хейзингу: успех предварительно разыгрывается, прежде чем в качестве устойчивой универсалии наследуется культурой³⁰. Грань между игрой и культурой, по мнению П. С. Гуревича³¹, пролегает там, где успех непродуктивной игровой деятельности, переносится в сферу продуктивной деятельности и начинает означать безусловную ценность ее положительного результата. Культура, разыгрываясь, наследует неформализуемые имманентные пролегомены определения категории успеха как универсальной положительной константы деятельности. Поскольку деятельность составляет основное содержание повседневности, при всей непроницаемости границ между игрой и повседневностью, повседневная культура наследует стереотипы игрового поведения. Сформированные в игре универсальные и уникальные характеристики категории успеха наблюдаются и в деятельности. Персональные (единоборства) и коллективные формы игры порождают категории персонального и коллективного успеха. Диспозиция персоны (одного игрока) коллективу (команде) формируют иерархию оценки степени социального успеха: чем больше количественный состав команды, противостоящей игроку, тем выше степень успеха и пр.

В отечественный научно-философский дискурс по ряду причин категория «успех» проникает в конце XX в., в то время как в западном – являлась предметом дискуссий и исследований на протяжении всего столетия. В предметной области отечественной теории и истории культуры процесс символизации успеха непосредственно затрагивается в аспекте формализации концепта и оценке социокультурного значения феномена Н. В. Розенберг³², Т. В. Букиной³³, О. В. Михайловой³⁴, В. А. Каюкова³⁵. В раскрытии агональных аспектов европейской экономической культуры феномен успеха и его культурные характеристики получили отражение в исследовании М. А. Акимкиной³⁶, при изучении феномена корпоративной культуры категория успеха развивается Т. Н. Персиковой³⁷, О. Д. Суворовой³⁸, Л. А. Пичугиной³⁹; в аспекте исследования ценностных ориентаций молодежи российского мегаполиса касается феномена успеха Ф. А. Колбунов⁴⁰, в аспекте популярности сценических искусств – И. С. Блинкова⁴¹.

Языковая репрезентация культурных концептов «успеха» раскрывает отдельные стороны символической представленности феномена успеха в культуре.

В русском языке слово «успех» производно от глагольной формы «спеть» или в более позднем значении «успевать», что указывает на привязанность к действию, к деятельностной динамике в некотором времени.

В. Даль указывает: «успевать / успеть» – иметь успех, удачу – достигать желаемого; успех, успешка – спорина в деле, в работе; удача, удачное старанье, достиженье желаемого; успешное дело, – с успехом, удачное; успешность – состоянье по прилаг.; успеши́ть делом, – успеть сделать; не успешить – не успеть, не сделать, за недосугом или за краткостью срока; успешник, успешница – успешный делатель, у кого работа идет, спорится»⁴². Д. Н. Ушаков выделяет три толкования: 1) «удача в задуманном деле», благоприятный результат деятельности, отражающий достижение определенной цели, 2) общественное признание удачи в деле, одобрение обществом поступка, свершения, достижений, 3) общественное внимание к персоне, признание ее достоинств, удача во флирте, любовном ухаживании и т. п.»⁴³. Незначительно, в сторону лаконичности толкования, отличается версия С. И. Ожегова: 1) «удача в достижении чего-нибудь», 2) «общественное признание», 3) «хорошие результаты в работе, учёбе»⁴⁴.

В 1994 г. Институт русского языка РАН к столетию автора издает фундаментальное исследование В. В. Виноградова, в котором раскрывается историческая лексикология русского литературного языка XVI–XX вв. Несмотря на неоднозначную оценку данного издания⁴⁵, значительность труда выдающегося отечественного лингвиста бесспорна. В. В. Виноградов уделяет внимание значению слова «успех» в отдельной статье. Ученый наблюдает на примере представленности слова в литературных источниках распадение некогда единого лексического гнезда «спеть» на самостоятельные семантические группы, среди которых выделяется и группа вокруг слова «успех» в его современном значении⁴⁶.

Исследование В. В. Виноградова обозначило исторический период закрепления в русском письменном языке категории «успех» – это XVI–XVIII вв.

Что может означать конкретный исторический период возникновения слова, выражающего успех как положительный результат деятельности?

Представляется, что положительный результат деятельности был отражен в языке и прежде, только выражен несколько иными категориями (добрый, красный богатый, могучий и пр.). Русский былинный эпос⁴⁷ свидетельствует, что успешность в любом деле связывали с могуществом (могучие богатыри), при этом состязание в могуществе и силе, если они не направлены на доброе дело, на свершение заведомо непосильного простому человеку подвига, означалось потехой (спор, игра и пр.)⁴⁸. Т. е. успех как подвиг (двигаться в деле, делать благо) и преимущество в игре (в споре тешиться, удовлетворять себя) присутствовал до его закрепления (символизации) в отдельном языковом концепте, был связан с категорией могущества и не имел, той взаимосвязи с категорией времени, которая выражена в концепте созревания (поспел – добился успеха). Именно проникновение в концепт могущества временнóй категории скорости выполнения дела, вероятнее всего, и привело к формированию (символизации) нового языкового концепта.

Различная временная характеристика – существенное различие могущества и успеха. Концепт могущества отражает цикличное времяощущение, привязанное к природному земледельческому циклу: когда всем дано одно время, но только могучий (Святогор⁴⁹, Микула⁵⁰) преуспевает в подвиге. На стороне могучего природные стихии, которые (Горыня, Дубыня, Усыня)⁵¹ получают так же богатырское воплощение могущества. У могущества нет временного ограничения, оно может быть дано, его можно потерять, но от времени оно не зависит. Успех же ориентирован на линеарное времяощущение, отражая итог (успех), скорейшее целесообразное окончание. Очевидно, в замещении могущества успехом отражается смена языческого циклического мифологического времени (каждый рожден для единственного и неизменного предназначения) христианским эсхатологическим, подразумевающим при определенных условиях искупление и перерождение. Циклическая устойчивость (повторяемость времен) сменяется линеарной динамикой, соотношением приходящих и непреходящих ценностей, данность обогащается накоплением. Эволюция концепта «успех» говорит о том, что смена парадигмы символизации успеха сопряжена с коренными изменениями в структуре ценностей, с коренными трансформациями культурной модели, с обретением новых оттенков смысла мироздания, с изменением незыблемых категорий окружающего мира. Обращение к историческому процессу становления в русском языке концепта «успех» раскрывает символизацию успеха как сложный многоуровневый социокультурный процесс генезиса смыслов и ценностей, как онтогенетический процесс культуры, связанный с развитием языковых концептов и социокультурной коммуникативной сферы в целом.

В русском письменном языке семантический конструкт слова «успех» формулируется в XVI–XVIII вв., что говорит о его абстрактном осмыслении в повседневности на определенном историческом рубеже. Отсутствие абстрактного языкового конструкта в предшествующее время может говорить о его восприятии в качестве непременного условия конкретного действия и рассредоточенности его понимания в близких по значению лексемах: правда (правый-успешный), лад (ладный-успешный), свет (светлый-успешный), глава (главный-успешный), краса (красный-успешный), добро (добрый-успешный), удача (удачный-успешный), жизнь (живой-успешный), могущество (могучий-успешный) и пр. Специальных исследований этого вопроса пока нет. Но следует обратить внимание на указание Б. А. Рыбакова, что древнейшими символами успеха у славян следует считать атрибутику Рода⁵². С эволюцией языческой картины мира в устной речи множественность концептов в значении «успеха» сохраняется в слабой модальности, теряя связь с сакральными языческими сущностями и магическими практиками. Например: Род – в язычестве не только категория бытия и божественная сущность, но и обозначение успеха, сохранившееся в современной речи в концептах «родовитый», «родной», «гениальный»; Спор (божество достатка), спора́, спо́рина, спо́рыния», спо́рый, спо́ро – в современном языке сохраняется как «переспорить» и др. Требует изучения эволюционный семиотический ряд: Род и роженицы, хтонические сущности → обереги и духи-помощники (множество специализированных сакральных концептов успеха, связанных с видами деятельности, включая Сре́ча – божество судьбы, пророчества, счастья, удачи) → бинарный концепт «успех/удача». Но можно утверждать, что эволюция языковой картины мира отражает трансформации фундаментальных категорий бытия при сохранении их функциональных связей.

В «успехе» закрепляется семантическое ядро положительной оценки действия (дела), прежде выраженное множеством различных эпитетов, а также новая временная характеристика действия, связанная с линеарным восприятием хода времени и его ограниченностью. Важнейшим следствием появления концепта «успех» в языке является возможность когнитивно-логического проектирования идеи или модели успешной деятельности (как некоторой прогрессии), а также формирования социального дискурса моделей успешной совместной деятельности (состязательности идей), предопределяющей направления социокультурного развития. В прежних языковых категориях, отражающих отдельные параметры успешности, ни временная прогрессия, ни дискуссия идей, подразумевающая относительность истины, были не возможны.

В современной отечественной когнитивной лингвистике активно исследуется проблематика взаимодействия мышления, языка и культуры на примере концепта «успех» и его кросскультурной репрезентации. (А. А. Андриенко, Т. Н. Гордиенко, М. Б. Зуев, О. Ю. Колесникова, Е. В. Машкова, О. В. Михайлова, Н. Д. Паршина, Е. А. Погодаева, О. В. Рябуха, Л. Р. Хомкова, Е. Н. Хрынина, Н. Р. Эренбург и др.).

В частности Н. Р. Эренбург указывает, что в структуре современного русскоязычного концепта можно выделить пять секторов: 1) «положительный результат деятельности», 2) «субъект успеха», 3) «путь к успеху», 4) «качества субъекта, необходимые для достижения успеха», 5) «эмоциональная составляющая успеха»⁵³. Все указанные сектора раскрывают мотивацию следования положительному примеру: «положительный результат деятельности» как и «путь к успеху» ориентируют на повторение результативной деятельности, «субъект успеха» как и «качества субъекта, необходимые для достижения успеха» мотивируют подражание субъекту успеха и выработку необходимых для успеха субъективных качеств, «эмоциональная составляющая успеха» описывает как переживание субъекта успеха, так и его сопереживание наблюдателем, стимулируя реконструкцию ситуации успеха, побуждая к действиям, направленным на достижение успеха.

А. А. Андриенко сравнивает дискурсивные оценочные практики использования концепта «успех» в современных американской и русской лингвокультуре, выделяет общую базовую функцию положительной оценки деятельности и отдельные особенности. Отечественной лингвокультурный концепт «отличается полярностью семантических признаков», включает в себя категории негативной оценки («дурной, незаслуженный, пустой, незначительный»), т. е. может быть истинным и ложным. Особенностью же англо-американского концепта является многоступенчатая иерархия успеха, включающая качественные и количественные его характеристики; категория истинного успеха занимает наивысшее положение на вертикальной ценностной шкале, суммируя другие, предшествующие ей⁵⁴. Автор резюмирует, что концептуальные признаки успеха в разных языках, отраженные в оценочных предикатах, в целом совпадают и выражают положительное отношение к самому концепту. По мнению А. А. Андриенко, в американской лингвокультуре прослеживается безусловное положительное отношение к категории успеха и идея соотношения ее с базовыми ценностями. А в русской лингвокультуре в концепте успеха преобладают полярные признаки (истинный-ложный)⁵⁵.

По мнению С. Ю. Ключникова различение мнимого и подлинного успеха очень важно для личностного саморазвития⁵⁶. Истинную успешность автор видит в единстве благоприятных внешних обстоятельств и условий с определенным внутренним состоянием переживающего его субъекта⁵⁷.

Единство внешнего и внутреннего для определения истинности раскрывает одну из важнейших дефиниций категории успеха – успех-гармонию. Истинный успех (успех-гармония) присутствует как в отечественной культуре, так и в западной, и занимает идентичное наивысшее положение на оценочной шкале. Отличительным признаком является степень достижимости истинного успеха. Если в западной системе ценностей истинный успех – естественное жизненное предназначение человека, неуспех неестественен (неудачник – лентяй и грешник), то в отечественной – истинность запредельна, божественна, сакральна, остается идеальной всеобъемлющей моделью, достижимой лишь при поддержке сверхъестественного. На это обстоятельство, в частности, обращает внимание Л. А. Мулляр, анализируя влияние ментальных особенностей, формируемых фольклорной сказкой, на отношение к труду и успеху в отечественной и европейской культурах⁵⁸. О. В. Михайлова, анализируя историко-культурный контекст, вслед за М. Вебером, Э. Фроммом, У. Галстоном, Н. Пилом видит особенность успеха в современной американской культуре во влиянии протестантской этики, где успех, в конкретных его материальных проявлениях преуспевания и благосостояния, трактуется как благословение праведников, а неуспех как кара грешников; а так же во влиянии философского прагматизма М. Вебера, У. Джеймса, Ч. Пирса и др., в рамках которого успешностью и прагматической ценностью измеряется, в том числе, истинность суждений и знаний⁵⁹.

Сам М. Вебер, введя категорию «успех» в теоретический дискурс, подчеркивал историко-культурную значимость догмата об «избранности к спасению», лежащему в основании большинства реформистских учений⁶⁰. Образ преуспевающего хозяйственника М. Вебер формирует из нескольких слагаемых: мирской аскетизм, одиночество и избранность перед богом, любовь к ближнему как господство над ним, служение профессии, благополучие и преуспевание как божье благоволение и свидетельство могущества Всевышнего через могущество избранного им народа.

Подчеркнем исторический рубеж протестного переосмысления догматов католицизма в Европе – XVI–XVII вв. По мнению М. Вебера, именно в этот период формируются отличительные признаки пуританской этики, повлиявшей на принципы капиталистической системы хозяйствования. Специфическое прагматическое понимание успеха М. Вебера – убежденность, что успех хозяйственной деятельности, представляющий собой сумму идеальных представлений о месте человека в окружающем мире, доказывает исключительность успешности протестантской культурной модели.

В это же время, как показывают исследования В. В. Виноградова⁶¹, и в отечественной лингвокультуре формируется языковой концепт успеха. Что позволяет предполагать привязку к определенному историческому времени формирование языкового концепта успеха во всех европейских культурах – XVI–XVII вв. В это время происходят коренные сдвиги самосознания европейских народов, формируются представления о нации, суверенитете и национальной государственности. Национальная государственность сакрализуется как базовая ценность, свидетельствующая о успешности совместной жизни всего народа под управлением Богом избранных правителей.

Так что исключительность успешности протестантской культурной модели следует поставить под сомнение. Безусловно, она имеет собственные уникальные свойства. Но это не исключает её из совокупности культур народов мира, а ставит в один ранг, поскольку каждая из культур уникальна по-своему.

В работах М. Вебера, особенно в сравнительном методе определения роли религиозного опыта в формировании особых ментальных черт хозяйствования⁶², прослеживается влияние прагматической психологии У. Джеймса⁶³, в основании которой положен принцип отбора положительного опыта. Тот же принцип в интерпретации Ч. Пирса раскрывает гносеологические основания знания⁶⁴. Практическая польза знания, по мнению Пирса, предопределяющая возможность его рационализации опытным путем (эмпирической проверки в повседневности), получает теоретическое обоснование эквивалента истинности: успешность опыта – критерий его истинности. Сама идея не нова. Она же лежит в основании эмпиризма Ф. Бэкона: успешный опыт – повторяемый опыт. Заслуга Ч. С. Пирса в том, что он акцентировал внимание на отсутствии логических оснований повторения неуспешного опыта и, следовательно, ориентацию знаковых систем на закрепление положительного опыта.

Начало теоретического осмысления категории успеха в отечественной науке связано, с одной стороны, с интенсивными процессами межкультурной интеграции систем гуманитарного знания, усилившимися в 1980–1990 гг., с другой, – с серьезными социальными потрясения российского общества в эти годы. Д. И. Канарский замечает, что категория «успех» не была скомпрометирована советской эпохой, поэтому в условиях смены гуманитарной парадигмы она оказалась востребованной. Кроме того, ученый считает, что повседневная категория «успех» будучи частью деструктурированной реальности 1990-х гг. содержит в себе элементы и способы преодоления кризиса деструкции, а значит ее исследование позволяет глубже понять механизмы кризисных явлений⁶⁵.

Оба фактора (интенсивная межкультурная интеграция и социальный кризис) ярко выражены в инициированной НИИ прикладной этики Тюменского нефтегазового университета (В. И. Бакштановский, Ю. В. Согомонов, В. А. Чурилов и др.)⁶⁶ в 1990 гг. широкой гуманитарной экспертизе «Доктрины успеха», в рамках которой была предложена либеральная этическая его модель. Проект прикладной этики вызвал бурный отклик научного сообщества. В рамках продолжительной дискуссии серьезной критике и переосмыслению были подвергнуты коллективистские принципы социального успеха, составлявшие основу этики советской эпохи, определены отдельные универсальные характеристики феномена успеха, проанализированы некоторые общецивилизационные и национальные российские культурные аспекты феномена.

По своей модернизационной направленности предложенная «Доктрина успеха» схожа с модернизмом советской культуры, направленным на формирование «Homo soveticus»⁶⁷. В обоих случаях подобный модернизм следует расценивать как социальную рефлексию, закономерный отклик общества на изменение темпов развития. В концепции Д. И. Канрского механизма реконструкции социальной реальности обусловлен борьбой экспертных групп за умы общества в аспекте утверждения собственных норм. Рефлексия к латентным нормам особенно востребована в условиях кризиса ценностных связей. В условиях кризиса ценностей советского общества оказались востребованы ценности, противопоставленные советским ценностям. В этом и состоит закономерность рефлексии, связанной с социокультурным процессом символизации успеха.

Иными словами, есть все основания считать либеральную доктрину социального успеха НИИ прикладной этики аксиологической шкалой, предложенной одной из экспертных социальных групп. Если так, то идейная составляющая «Доктрины успеха», как и теоретическая рефлексия с ней связанная, закономерно обусловлена социокультурным процессом символизации успеха. Следовательно, можно предполагать и тенденции теоретической рефлексии, т. е. развития науки и философии, определив закономерности социокультурного процесса символизации успеха. Идеология научной рефлексии не сильно отличается от ценностной рефлексии повседневной культуры. Она точно также базируется на культурном опыте, на латентных системных связях, не явленных в качестве ведущих норм.

Один из экспертов «Доктрины успеха», отечественный философ и политолог А. А. Кара-Мурза, сохраняя за идеями «успеха» общецивилизационную универсальность, лежащую в основании социальности любого типа, высказал сомнения относительно несостоятельности русской культуры, которая подчеркнута авторами либеральной доктрины успеха⁶⁸. Он указал, что угрозой социальности культура быть не может, что необходимо избегать состояния «варварства». До которого, по нашему мнению, может скатиться любое общество за рамками культурных норм. Акценты А. А. Кара-Мурзы обуславливают необходимость рассмотрения историко-культурного развития повседневной категории успеха.

Поскольку эта категория является атрибутивным признаком целерациональной деятельности, она тесно связана с дихотомией общественного и индивидуального, диалектика противоречий которой детерминирует ценностную амбивалентность двух видов деятельности: автономно-индивидуальной и коллективной. Соответственно, необходимо рассматривать и два типа успеха (персональный и коллективный), дихотомия которых наблюдается с древнейших времен в мифах, эпосе, в античной дискуссии стоицизма и эпикурейства, в дискурсах аполлонистического и дионисийского, элитарного и массового⁶⁹. Соответственно, два типа успеха и кодируются символами двух порядков: символами успеха автономно-индивидуальной деятельности и символами успеха коллективного взаимодействия, при прочтении которых обществом возникает диалектическая напряженность коммуникации (Л. Бакстер⁷⁰, Р. Крейг⁷¹) или конструктивная напряженность (А. С. Ахиезер⁷²). Разрешение напряженности осуществляется путем утверждения ценностного приоритета одного из видов деятельности (индивидуальной или коллективной), что ведет к нарастанию количества и ценности одного вида символов успеха и вытеснению на периферию системных регуляторов символов успеха другого вида деятельности. В культуре любого общества наличествуют две противоположные по способам реализации программы продуктивной деятельности: совместно или порознь. Однако ни индивидуальная, ни коллективная деятельность не может быть полностью обесценена и запрещена. В то время пока одна из программ остается в приоритете и её ценностный потенциал реализуется в непосредственной деятельности, другая – накапливает свой ценностный потенциал. Как только общество испытывает кризис в виду дискредитации ведущей ценностной доктрины, место последней занимает комплекс латентных программ деятельности. Таким образом, символы успеха двух порядков проявляют амбивалентность по отношению к ведущей ценностной доктрине.

В семиотической концепции Ю. М. Лотмана состояние амбивалентности фиксируется как отношение текста к метатекстовой системе, временно латентной, сохраняющейся в культурной памяти, но не действующей, находящейся за пределами действующих норм, а потому альтернативной. Кроме того, можно наблюдать взаимодействие текста с двумя взаимно не связанными системами. В одной текст соответствует культурной норме, а в другой тот же текст находится за пределами нормы. Амбивалентность текста становится возможной, ввиду многослойности памяти культуры. В ней может сохраняться не одна, а множество регулирующих метасистем. Смысл амбивалентности текста заключен в его многофункциональности в динамическом механизме культуры, в том, что память о латентной системе, в которой текст находился за пределами нормы, не исчезает, а сохраняется на периферии системных регуляторов. Описанная нами выше амбивалентность символов успеха двух порядков подразумевает, «с одной стороны, передвижения и перестановки на метауровнях, меняющие осмысление текста, а с другой – перемещение самого текста относительно метасистем»⁷³.

Кризис советского общества 1990-х гг. – пример быстротекущих изменений системы социальных связей, повлекших за собой нестабильность и противостояние двух ценностных установок (индивидуализм и коллективизм). Инверсию коллективистских ценностей советского концепта успеха в их противоположность, построенную на приоритете либерально-индивидуалистских ценностей, следует отнести к разряду закономерных явлений, обусловленных дискредитацией ведущей ценностной доктрины и заменой ее на альтернативный латентный комплекс системных регуляторов.

Мы уделили большое внимание дискуссии вокруг либеральной «Доктрины успеха», как яркому примеру одной из форм социокультурного процесса символизации успеха, – текстуально выраженному социально-теоретическому дискурсу. Эта форма символизации успеха тесно связана с категорией социальной реальности, представляющей собой символическое пространство коллективных представлений о специфике социальных связей. В социальной реальности крайне важны общие для субъектов социальной коммуникации критерии оценки успешности совместной деятельности, место которых занимают символы успеха, ориентирующие личность и социальные группы на определенные формы взаимодействия. Социальная коммуникация тоже является формой коллективного взаимодействия и ее успешность, согласно Ч. Пирсу⁷⁴, – важнейший фактор ее повторяемости, возобновления и продолжительности.

Существенным представляется разграничение феномена персонального успеха личности в обществе, подразумевающего высокую степень личностной автономии, и успеха коллективного, строящегося на иных основаниях: на приоритете форм коллективного взаимодействия. Несводимость этих двух форм успеха к единому ценностному приоритету (личность либо коллектив?) создает, с одной стороны, конструктивную напряженность между этими двумя категориями успеха, с другой – является условием их ценностной инверсии. Можно предполагать, что в рамках инверсионного цикла (А. С. Ахиезер⁷⁵) происходит сложный социокультурный процесс символизации успеха, сопровождающийся выработкой символов персонального успеха индивида и символов успеха форм коллективного взаимодействия. От того какой ценностный приоритет господствует в нормативной парадигме общественного развития, что поставлено на вершину ценностной шкалы, а следовательно, и в центр организации семиотических связей, зависит вектор социокультурного процесса символизации успеха: к ценности общества (социоцентризм) или индивида (персоноцентризм).

Важнейшим выводом, является утверждение, что категория «успех», как и транслирующие ее ценность символы, непосредственно участвует в реконструкции человеком подлинности бытия. «Проблемным вопросом, в этой связи, остается выбор критериев подлинности, которые могут критически противостоять друг другу в историческом или межкультурном контексте»⁷⁶. Очевидно, что критерии подлинности бытия находятся в сфере конкретной деятельности, где символы успеха, предопределяющие направление деятельности, проверяются на практике. Именно в практике отвергаются ложные как индивидуальные, так и социальные представления об успехе. Истинные представления символизируются, ложные – обретают отрицательную оценку и символизируют успех от обратного (неуспех).

«Социокультурный процесс символизации успеха – это социально-исторический феномен, социальная практика, связанная с мотивацией целеполагания деятельности индивида, групп и масс общества, развивающаяся в рамках социальной коммуникации, реализующаяся в исторической событийности и получающая отражение в историко-культурном наследии в качестве символов успешности совершенных действий»⁷⁷.

Таким образом, в значении положительного результата деятельности или игры категория «успех» является культурной универсалией, характеризующей ценность индивидуальной и коллективной активности, т. е. является атрибутивным признаком целерационального действия. Смысловая и ценностная амбивалентность данной универсалии в культуре связана с колебаниями ценностных приоритетов от персонального к коллективному, что является одной из причин переменности значений и постоянного развития символов успеха. Поскольку успех является атрибутивным признаком результативного целерационального действия, появление, семиозис и трансформацию символов успеха, динамику их смыслового и ценностного прочтения, можно рассматривать как проявление и фиксацию в культурных артефактах социокультурного процесса, некоторого социально-исторического феномена самоорганизуемых социальных практик, связанных с мотивациями «целеполагания деятельности индивида, групп и масс общества. Этот феномен развивается в рамках социальной коммуникации, реализуется в исторической событийности и получает отражение в историко-культурном наследии в качестве символов успешности совершенных действий. Данный феномен мы идентифицируем как социокультурный процесс символизации успеха»⁷⁸.

Выделив культурную атрибуцию в качестве повседневной практики, процедуры отбора неопытным путем эффективных форм и способов деятельности с помощью символических форм, мы можем рассматривать социокультурный процесс символизации успеха как феномен созидания, осмысления и использования символов успеха в этой практике. В значении положительного результата деятельности или игры категория «успех» является культурной универсалией, характеризующей ценность индивидуальной и коллективной активности, – атрибутивным признаком результативного целерационального действия, а смысловая и ценностная амбивалентность данной универсалии связана с колебаниями общественной значимости персональной и коллективной деятельности, что является причиной ценностной динамики символов успеха двух порядков (социоцентричных и персоноцентричных).

1.2. Символизация успеха в культурогенезе

В своем синкретизме феномен успеха, получающий репрезентацию в культурной жизни общества в виде движения концептуальных представлений, раскрывает ментальные особенности субъектов социальных практик, сформированные и эволюционирующие в историко-культурном пространстве. Можно наблюдать межкультурную интеграцию социокультурных повседневных концептов успеха в глобальном поле социальной коммуникации. Ментальные образования локальных культур выступают в качестве субъектов межкультурного взаимодействия, в результате которого происходит эволюция смыслового содержания социокультурных концептов успеха, ведущая к развитию повседневных и теоретических категорий, закрепляемых в социальной практике. В интеграционном процессе движения культурных концептов можно наблюдать индукцию смысловых и ценностных категорий (унификацию) и обратный процесс – локализацию (дедукцию) смыслов в повседневной практике на уровень культуры личности или локальных социокультурных образований. Наблюдаемое историческое и межкультурное движение социокультурных концептов успеха отражается на ментальных и исторических спецификациях социальных практик, определяющих особенности культурных моделей. В рамках практики опытным путем происходит закрепление новых смысловых спецификаций категории успеха, что можно идентифицировать как социокультурный процесс символизации успеха.

Кинематограф в этом комплексе взаимодействия культур занимает особое место. Он развивается вместе с культурой XX в. и в некоторых аспектах этого совместного генезиса трудно выделить первичную обусловленность: можно говорить, что культура XX в. предопределила направление развития кинематографа и, одновременно, можно указать важную роль ретрансляционных возможностей кинофильмов в генетических трансформациях современной культуры. Рассматривая социокультурный процесс символизации успеха в онтогенетическом механизме культуры, необходимо учитывать обусловленность интеграции современных культур трансляционными возможностями художественной культуры в целом и кинематографа, в частности.

А. Я. Флиер, обозначив проблематику культурогенеза как одну из важнейших в теоретической культурологии⁷⁹, дает его развернутое определение. Культурогенез теоретиком культуры понимается как «один из видов социальной и исторической динамики»⁸⁰, обуславливающий порождение культурных форм, их интеграцию в культурные системы, формирование новых системных комплексов культуры и их разнообразных конфигураций⁸¹.

Социокультурный процесс символизации, таким образом, имеет непосредственное отношение к культурогенезу как процессу воссоздания, трансформации и появления новых культурных форм. Успех адаптации человека и человечества к изменяющимся условиям существования во многом обусловлен транслируемыми культурой традиционными моделями успешной деятельности и символами успеха как персонального, так и коллективного.

Формулируя идеальный тип целерационального действия в контексте понимания индивида как субъекта осмысленного целеполагания, М. Вебер выдвинул категорию успеха (Erfolg, Success) в качестве параметра измерения результативности социального действия⁸². В 1930-х гг. Р. Мертон указывал на парадокс в соотношении символов успеха⁸³. С одной стороны, любая социальная группа регламентирует культурными нормами допустимые и требуемые способы достижения каких-либо целей, с другой – порою наиболее эффективные способы достижения этих целей «исключены из институционной сферы дозволенного поведения»⁸⁴. «Антисоциальное поведение приобретает значительные масштабы только тогда, – пишет Р. Мертон, – когда система культурных ценностей превозносит, … превыше всего, определенные символы успеха, общие для населения в целом, в то время как социальная структура общества жестко ограничивает или полностью устраняет доступ к апробированным средствам овладения этими символами для большей части того же самого населения»⁸⁵. Успех оценивается в терминах процесса и результата⁸⁶ и понимается как эффект адаптации субъекта к роли в социальном действии⁸⁷. В качестве мотиваторов целеполагания социального поведения обозначены символы успеха как комплексные производные систем культурных ценностей, достижение которых и предполагает положительный эффект адаптации субъекта в социальном окружении и, как основание аномии, подчеркнуто противоречие между символами успеха автономной деятельности отдельного субъекта и символически выраженными обществом ограничениями выбора апробированных средств «овладения этими символами». Мертон один из первых описал дихотомию двух видов транслируемых культурой символов успеха, обуславливающих аномию, когнитивный диссонанс⁸⁸, дуальную оппозицию (диспозицию), несущую в себе вектор конструктивной напряженности, «ценностную ориентацию субъекта, стимулирующую предпочтение движения от одного полюса к другому»⁸⁹. С одной стороны, культура транслирует ценности общества и форм коллективного взаимодействия, с другой – ценность автономии социальных субъектов. Одни ценности выражаются коллективистскими символами успеха, табулирующими, ограничивающими автономию субъекта, другие – символами, мотивирующими преодоление общественных табу и запретов, индивидуалистскими или персональными символами.

Уже на этом этапе рассуждений можно обозначить проблему количественных измерений диспозиционно представленных символов коллективного и индивидуального успеха, предполагая, что значительный перевес одних над другими в нормативно-ценностном пространстве культуры предопределяет вектор социального действия, «движения от одного полюса к другому». Для этого необходимо уточнить значение категории символа успеха как культурной детерминанты деятельности, – то, что подлежит подсчету; и категорию общественного сознания, – то, что изменяется в следствии динамики количества символов успеха.

Собственно, идея целерационального действия уже предполагает, что действие направлено на цель, некоторую идеальную и осознанную модель изменения реальности, по отношению к которой оценивается продуктивность и эффективность действия, его успех. Продуктивность, в данном случае, – это достижение результата максимально близкого к запланированному (сходному с идеальной моделью изменения реальности), а эффективность – скорость достижения результата. Оба параметра действия подвержены шкалированию: первый – от максимально сходного с идеальной моделью к менее сходному; второй – от близкого по времени начала действия к отдаленному.

Дихотомия двух обозначенных категорий символов успеха рассматривается, с одной стороны, как конфликт коллективных и персональных ценностей, выраженный в столкновении индивидуалистских и коллективистских идеологем⁹⁰, в этом контексте нормативная база культуры понимается как подвижная субстанция, от конструкции которой зависит успех общества и индивида в нем. С другой, – трактуется как устоявшийся приоритет одних ценностей над другими и используется в качестве типологизации культур⁹¹ или состояний общества⁹², в этом контексте культурная норма фигурирует как статичное или инертное по отношению к социальному дискурсу формообразование. Два обозначенных подхода, по существу, с разных сторон рассматривают культурную динамику: с позиции возможной модернизации нормативной базы культуры и с позиции эффективного использования устоявшихся норм в планировании, мотивации и реализации социального действия. Несмотря на расхождения, фундаментальных противоречий в указанных подходах нет, если учесть, что культура имеет не один, а несколько пластов развития, отличающихся различной скоростью происходящих изменений⁹³. При этом анализ модернизационного подхода позволяет заключить, что исторические примеры модернизации нормативной ценностно-смысловой базы культуры осуществлялись и осуществляются как совокупность мотивированных целерациональных действий социальных субъектов, направленных к достижению некоторой идеальной модели успеха. Здесь в качестве исторических примеров можно рассматривать не только социальные потрясения российского общества начала и конца XX в., но и более масштабные мировые процессы христианизации и исламизации народов Евразии, европеизации Азии, Африки, Америки, Австралии, волну американизации (или вестернизации) Старого света в XX в. и т. д.

Асимметрия движения социальных и культурных процессов обусловлена инертностью культуры по отношению к быстротекущим социальным изменениям. Модернистский подход, предполагающий подвижность и «пластичность» культуры, а как следствие и парадигму необходимой ее трансформации (изменений), отражает дисбаланс социальных изменений с изменениями в культурной сфере.

Состязательность – одна из форм взаимодействия культур, регулирующая ассимилятивные процессы. Преимущество, которое дает некоторая технология, как достижение одной из культур (будь то технология производства или символического обмена), широко распространяется, развиваясь и совершенствуясь. Например, распространение посуды с плоским дном (гончарного круга), пороха, двигателя внутреннего сгорания и пр. Многие технологии одновременно появляются и развиваются в различных локальных культурах как отклик на общую функциональную потребность: жилище, обувь и одежда, гигиена, разделение труда и пр.

По мысли Й. Хейзинги, культура возникает в форме игры, культура первоначально разыгрывается⁹⁴. Несмотря на то, что в определенном контексте, по мнению П. С. Гуревича, игра —непродуктивная деятельность, мотивированная не результатом, а самим её процессом⁹⁵, продуктивность игры можно оценивать не в материальных продуктах, а в символическом опыте. Одним из символических результатов и, одновременно, условием возобновления игры является категория успеха, которая не получает материальное воплощения, но в своем символическом выражении может считаться идентифицирующим параметром любой игры.

Й. Хейзинга предупреждает, что «не следует понимать …, что игра … перерастает или … преобразуется в культуру, но скорее так, что культуре в ее начальных фазах свойственно нечто игровое, что представляется в формах и атмосфере игры»⁹⁶. В игре успех (так же, как и поражение) не обязательно получает когнитивное выражение или осмысление, но переживаем как ее составная часть, как условие игры. Дискретное сосуществование успеха и поражения, а также поэтапные стадии успеха, его персональные и коллективные формы присутствуют в содержательных функциях игры. В своей перцептивной составляющей успех переживаем в жизни по аналогии с игровой ситуацией. Поэтому целеполагание деятельности ориентировано на успех так же безусловно, как ориентирована игра на успех, на переживание и сопереживание успеха. Чувственное восприятие успеха в игре и в деятельности в символических формах приобретает идентичную дискретную с поражением выраженность. Перефразируя Хейзингу, можно выразиться, что успех первоначально разыгрывается, прежде чем обретает символическую выраженность, прежде чем символизируется. Поэтому символизация успеха сопровождает культурогенез как на стадии созидания культурных форм, так и при их эволюции и трансформациях. Символ успеха играет роль идеи прагматической выгоды свершения запланированного действия, предопределяя целеполагание, но не обязательно в практике реализуется, что ведет к дискредитации идеальной модели успеха, к ее трансформации или символизации новой модели.

П. Д. Тищенко замечает, что любой культуре свойственна специфическая игра перцептуальных форм: акустических, визуальных, тактильных. Между различными формами (зримыми, слышимыми и осязаемыми) можно обнаружить точки взаимопревращений и промежутки (разрывы), в которых и образуется особое «пространство» культуры. Культура, по мысли П. Д. Тищенко, «бытийствует на границах перцептуальных форм»⁹⁷. Акцентируя внимание на некоторой онтологической нише между тремя формами перцепции культуры в ситуации школьного диктанта, П. Д. Тищенко указывает, что мышление является не только актом «внутренней речи» (Л. С. Выготский), но еще представляет собой и игру перекодирования ощущений, с текстом непосредственно не связанных, ориентирующих человека во внешней среде. Эта игра связана с личностной самоактуализацией и идентификацией другого, учит человека акцентировать внимание на бытовании между перцептивными ощущениями окружающего мира и видеть в другом эту онтологическую нишу. Обобщая опыт анализа «практик мышления, чувствования и действия» с доминированием визуальных форм и других форм чувствования над внешностью звука (над фоноцентричностью) М. Фуко, Р. Рорти, Г. Деборда, М. Джея, Г. П. Щедровицкого, П. Д. Тищенко обращает внимание, что школьный диктант представляет собой некоторую обучающую и формирующую личностную культуру «био-техно-логию». Школьный «диктант культивирует у школьника чистую (еще не обремененную нуждой в понимании) способность бытия на грани, в промежутке между видимым и слышимым. Способность дисциплинированно удерживать внимание в точке преобразования (бытия в возможности) перцептуальных био-лого-форм»⁹⁸. Далее автор подчеркивает, что диктующая культура («диктатура») – лишь одна из возможных моделей культуры, и проводит исторические параллели. Детально проанализированная коммуникативная ситуация школьного диктанта метафорично сопоставляется с диктующей смыслы культурой. Из чего вытекает положение, что диктующая культура развивает у человека специфический набор базовых навыков ориентации в окружающем мире, без которых невозможно его существование в более сложных культурных моделях, например, в модели диалога культур. Неразвитость способности дословного понимания порою становится причиной невнятицы публичных споров, письменной или устной речи. Когда человек торопится усвоить смысл вне дословного контекста, он перестает слышать и себя, и другого⁹⁹. Обычный школьный диктант «учит удерживать слово на стадии до-осмысленного, сохраняя пространство для присутствия другого во всей его вне- и не-понятности для “меня” слушающего или читающего. Вместе с тем, важно и обратное – если человек не подчиняется диктату сказанного или написанного им самим слова (не воспринимает их дословно), то он теряет так же и “себя”»¹⁰⁰.

Образы диктующей культуры-учителя и человека-ученика в контексте статьи П. Д. Тищенко – не просто метафора, это форма обобщения, позволяющая сравнить модель диктующей культуры (в историческом контексте «диктатуры») с концептом традиционной культуры А. Моля¹⁰¹, противопоставленным мозаичной культуре¹⁰². Сходство диктующей культуры П. Д. Тищенко и традиционной в понимании А. Моля заключается в трансляции в плоскость культуры личности структурированных ценностно-смысловых установок в их функциональном комплексе, который сопоставим с текстом, выражающим конкретный смысл. Образно эту коммуникативную ситуацию можно обрисовать так: культура-учитель диктует классу учеников (инкультурирующейся группе) нормы и стереотипы успешного социального поведения.

Коммуникативная ситуация мозаичной культуры совершенно иная. Образно это выглядит как множество диктующих различные тексты учителей вокруг единственного ученика. В результате ценностно-смысловая среда вокруг личности распадается на множество элементов (культурем), заданных вне контекста.

Разрабатывая кибернетическую модель культуры, А. Моль помимо слова выделяет «мифемы», «семантемы» и «морфемы» как смысловые элементы информационного пространства. Атомарные представления позволяют А. Молю структурировать теоретическую модель социокультурной динамики – процесс движения смысловых атомарных единиц между субъектами социокультурного пространства. Здесь субъектом может быть индивид или сообщество. Соответственно культура индивида обуславливает его личностные качества и формируется несколько иначе, чем культура сообщества. Для индивида существенно перцептивное восприятие окружающего мира, культура для него образуется на границах перцептуальных форм. Для сообщества же культура это применимый и интегрируемый опыт. Сообщество фильтрует субъективный опыт индивида, объективизирует его, кодируя перцептуальные его грани символическими формами. Чувственность положена и в основание теории социокультурной динамики П. А. Сорокиным¹⁰³, выступая базисом типологии культурных пластов социальности. Субъективный опыт индивида, выраженный символическими формами (отфильтрованных социальностью), становится социальным опытом, культурой сообщества в той мере, в какой может быть применен его членами. Отсюда возникает возможность дифференцировать сообщество на локальные образования на основании интегрированности в нем определенного опыта, на основании культурных различий.

Процесс символизации успеха непосредственно участвует в формировании культуры личности. Как мы уже указывали в публикациях, «успешное действие стимулирует неоднократное его повторение»¹⁰⁴, которое технологически упрощается благодаря символам успеха, как критериям атрибуции и идентификации успешной деятельности. Символы успеха являются факторами копирования (тиражирования) и распространения успешных технологий деятельности, выступают системными регуляторами технологической эволюции. Поэтому вокруг символов успеха социокультурные системы самоорганизуются из разрозненных элементов, преодолевая энтропийные факторы дезинтеграции. В культурогенезе закономерности символизации успеха, в этой связи, могут рассматриваться в качестве принципов пространственно-средовой ориентации субъектов социокультурного пространства, являясь важными социообразующими факторами. Социокультурный процесс символизации успеха развивается от идеи успеха в игре к идеальной модели успешной деятельности. Успешная деятельность неоднократно повторяется и копируется, складываются символические формы хранения, передачи и освоения успешного опыта – сложная система символов успеха. В этой системе структурированные модели успешной деятельности представляют собой как устоявшиеся технологии, так и адаптивные технологии инновационного освоения изменчивой окружающей среды. Инновации связаны с планированием деятельности, с конструированием новых идеальных моделей успеха. Осуществление инновационной идеальной модели успешного освоения окружающего мира ведет к изменению условий среды обитания. В связи с чем идеальная модель успешной деятельности не может в полной мере соответствовать меняющимся условиям. В процессе взаимодействия человека с внешним миром на опыте идеальные модели проверяются, видоизменяются или полностью дискредитируются как несоответствующие реальности, что ведет к поиску и созиданию новых идеальных моделей успеха.

Отмеченная П. Д. Тищенко игра перцептуальных форм в пространстве диктующей культуры – это не обязательно историко-культурный контекст диктатуры как формы организации социальности. Это еще и контекст доосмысленного слова, предисловия, контекст игры с окружающим пространством вне его словесной выраженности. Так же как ребенок дословно учится ориентироваться в окружающем мире посредством игры с ним, человечество, играя с окружающей средой, окружает себя культурой и уже посредством культурных форм (религия, искусство, наука) продолжает познавать мир сквозь призму культуры. Опыт ориентации в материальном мире с помощью игры перцептуальных форм переносится на объекты культуры. Культура со временем воспринимается человеком как часть окружающего мира только потому, что становится основным проводником сведений о реальности.

Социокультурный процесс символизации успеха в онтогенетическом механизме культуры (культурогенезе) сопровождает эволюцию человечества с момента появления первых символических форм регламентации игровой или деятельностной активности. В этом смысле, важными факторами выживания человечества являются две формы осуществления деятельности по освоению среды обитания: коллективное взаимодействие и автономная активность индивида. Отсюда две порою взаимоисключающие парадигмы выживания, две формы игры, два универсальных значения символа успеха: сообща или порознь.

Совместная деятельность требует унификации символов успеха, которая осуществляется с ориентацией на приоритет социальности – коллективных форм взаимодействия. Важнейшим показателем унификации символов успеха является уровень персонального доверия индивида к коллективу и ведущей коллективной концепции бытия. Общие унифицированные символы успеха, оставаясь идеальными моделями, складывающимися в идеологические концепции, сплачивают общество, пока не перестают соответствовать реальности. В направлении унификации развивается и процесс самоописания семиотических систем (Ю. М. Лотман¹⁰⁵). Однако на пределе самоописания семиотических систем накапливается и латентный опыт дискредитации идеальных унифицированных моделей успеха, связанный с индивидуализированным положительным опытом, не соответствующим общей ведущей парадигме. В этих условиях формируются альтернативные (вне ведущей парадигмы) семиотические и социальные связи, развиваются быстротекущие процессы переоценки ценностных приоритетов, накапливается потенциал взрывных процессов, латентно нарастает амбивалентность текста и метасистем¹⁰⁶.

Рассматривая социокультурный процесс символизации успеха в онтогенетическом механизме культуры, можно выделить бинарные динамические его характеристики, противоположные по направленности развития: унификация символов успеха (индукция движения смыслов и ценностей) и их поляризация (дедукция), коллективные формы созидательной деятельности и персональные (автономные), социальная консолидация (сплочение) и разобщение, интеграция культур и их локализация (индивидуализация). Одна общая тенденция (унификация, индукция, коллективизация, консолидация, интеграция) связана с определенного рода символами успеха, характеризующимися социоцентризмом. Другая (поляризация, дедукция, персонализация, разобщение, локализация, индивидуализация) – с символами противоположной характеристики, с персоноцентристскими. Пока одна тенденция развивается, ее символы успеха занимают высшее положение на социальной ценностной шкале, другая – остается латентной альтернативой.

Компиляция культурем – ценностно регулируемый процесс, зависящий от сформированных корреляций успеха и результативной деятельности. В игре задаются критерии успеха, приобретающие символическую выраженность в форме идеальных моделей успешности. И эти модели направляют деятельность индивида и групп в предсказуемое целесообразное русло. Без этих базовых коррелятов смысла и ценности невозможно представить социальную коммуникацию, основанную, по мысли Ч. Пирса¹⁰⁷

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стёпин В.С. Культура // Новая философская энциклопедия: в 4 тт. / Институт философии РАН. Т. 2. М., 2010. С. 341–347.

Вернуться

2

Turner G. Film as Social Practice. Routledge, 1988. P. 135.

Вернуться

3

Степанов С.С. Мифы и тупики поп-психологии. Ростов на / Д., 2006.

Вернуться

4

Обработанные материалы публично представлены на Mendeley Data (см. Bakumenko, Gennady (2021), “Sociocultural process of symbolizing success”, Mendeley Data, V1 [Online], https://doi.org/10.17632/vy2dw38y6w.1)

Вернуться

5

Флиер А.Я. Культурная атрибуция как метод исследования // Вестник Московского государственного университета культуры и искусств. 2015. № 6. С. 24–30.

Вернуться

6

Флиер А.Я. Культурная атрибуция как метод исследования … С. 24–30.

Вернуться

7

Флиер А.Я. Там же… С. 25.

Вернуться

8

Флиер А.Я. Там же… С. 24.

Вернуться

9

Флиер А.Я. Указ. соч. … С. 25.

Вернуться

10

Флиер А.Я. Культурогенез. М., 1995. С. 29.

Вернуться

11

Стёпин В.С. Особенности научного познания и критерии типов научной рациональности // Эпистемология и философия науки. 2013. № 2(36). С. 81–82.

Вернуться

12

Торосян В.Г. Культурология. История мировой и отечественной культуры. М., 2005.

Вернуться

13

Межуев В.М. Идея культуры: очерки по философии культуры. М., 2012.

Вернуться

14

Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб., 2000.

Вернуться

15

Ахиезер А.С. Социокультурная динамика России. Новосибирск, 1997.

Вернуться

16

Лотман Ю.М., Успенский Б.А. О семиотическом механизме культуры // Текст и культура. Труды по знаковым системам. 1971. Вып 5. С. 144–166.

Вернуться

17

Ахиезер А.С. Указ. соч. … С. 55.

Вернуться

18

Гусейнов А.А., Запесоцкий А.С., Межуев В.М. Культурология как наука: за и против (материалы обсуждения) // Вопросы философии. 2008. № 11. С. 28.

Вернуться

19

Флиер А.Я. Системное обоснование теории культуры // Вестник Московского государственного университета культуры и искусств. 2017. №3(77). С. 10–18.

Вернуться

20

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 48.

Вернуться

21

Крёбер А.Л. Конфигурации культурного роста // Избранное: Природа культуры. М., 2004. С. 7-800.

Вернуться

22

Ахиезер А.С. Указ. соч. … С. 83–85.

Вернуться

23

Касавин И.Т. Познание как иносказание. Человек после крушения Вавилонской башни // Языки культур: Взаимодействия. М., 2002. С. 9–28.

Вернуться

24

Мамедова Н.М. Культурные универсалии // Вестник Московского государственного открытого университета. Серия: Общественно-политические и гуманитарные науки. 2010. № 1. С. 35–40.

Вернуться

25

Исупов К.Г. Универсалии культуры // Культурология. XX век Т.2. СПб., 1998. С. 280.

Вернуться

26

Минюшев Ф.И. Социальная антропология: курс лекций. М., 1997. С. 72.

Вернуться

27

Кускарова О.И. Социокультурный процесс: состояние, особенности, факторы взаимодействия // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 1: Регионоведение: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология. 2011. № 3. С. 175–180.

Вернуться

28

Латур Б. Надежды конструктивизма // Социология вещей. М., 2006. С. 367.

Вернуться

29

Акимкина М.А. Агональные аспекты европейской экономической культуры: автореф. дис. … канд. филос. наук. Ростов н/Д., 2007.

Вернуться

30

Хейзинга Й. Homo Ludens: Статьи по истории культуры. М., 1997. С. 67.

Вернуться

31

Гуревич П. С. Игра // Культурология. XX век. Энциклопедия. Т. 1. СПб., 1998. С. 236–237.

Вернуться

32

Розенберг Н.В. Архитектоника успеха в культуре: дис. … канд. филос. наук. Тамбов, 2001.

Вернуться

33

Букина Т.В. Артистический успех как социокультурный феномен: На материале вагнерианства в России рубежа XIX–XX веков: автореф. дис. … канд. искусствоведения. СПб., 2005.

Вернуться

34

Михайлова О.В. Образование «человека успешного»: социокультурный анализ: автореф. дис. … канд. филос. наук. Томск, 2009.

Вернуться

35

Каюков В.А. Философско-культурологический аспект феномена успеха в деятельности дирижера: автореф. дис. … канд. филос. наук. Казань, 2011.

Вернуться

36

Акимкина М.А. Агональные аспекты европейской экономической культуры: автореф. дис. … канд. филос. наук. Ростов н/Д, 2007.

Вернуться

37

Персикова Т.Н. Феномен корпоративной культуры в современной России: сопоставительный анализ корпоративных культур в российских и иностранных организациях: дис. … канд. культурологии. М., 2007.

Вернуться

38

Суворова О.Д. Взаимодействие национальной и корпоративной культур: языковой и культурологический аспекты: дис. … канд. культурологии. М., 2007.

Вернуться

39

Пичугина Л.А. Российская корпоративная культура: генезис и исторические трансформации: дис. … канд. культурологии. М., 2008.

Вернуться

40

Колбунов Ф.А. Ценностные ориентации молодежи российского мегаполиса: дис. … канд. культурологии. СПб., 2011.

Вернуться

41

Блинкова И.С. Феномен популярности в сценических искусствах: Культурологический аспект: На материале детского музыкального театра: дис. … канд. филос. наук. Тамбов, 1999.

Вернуться

42

Успевать, что такое успевать. URL: http://www.classes.ru/all-russian/russian-dictionary-Dal-term-41139.htm (дата обращения 13.08.2018).

Вернуться

43

Успевать, что такое успевать … URL: http://www.classes.ru/all-russian/russian-dictionary-Dal-term-41139.htm (дата обращения 13.08.2018).

Вернуться

44

Успех – Толковый словарь Ожегова. URL: http://slovariki.org/tolkovyj-clovar-ozegova/36835 (дата обращения 13.08.2018).

Вернуться

45

Добродомов И.Г. Рецензия на Историю слов Виноградова // Philologica. 1995. Т. 2. № 3/4. С. 267–280.

Вернуться

46

Виноградов В. В. История слов. М., 1999. С. 656–658.

Вернуться

47

Былины: Сборник / сост. Б. Н. Путилов. Л., 1986.

Вернуться

48

Ухов П.Д. Типические места (loci communes) как средство паспортизации былин // Русский фольклор. Материалы и исследования. Вып. 2. М.; Л., 1957. С. 129–154.

Вернуться

49

Иванов В. В., Топоров В. Н. Святогор // Мифологический словарь. М., 1990. С. 481–482.

Вернуться

50

Пинус Е.М. Микула Селянинович // Мифологический словарь. М., 1990. С. 358.

Вернуться

51

Иванов В. В., Топоров В. Н. Горыня, Дубыня и Усыня // Мифологический словарь. М., 1990. С. 159–160.

Вернуться

52

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 2002. С. 436.

Вернуться

53

Эренбург Н.Р. Концепт успех и его репрезентация в русском языке новейшего периода: автореф. дис. … канд. филол. наук. Воронеж, 2006. С. 6.

Вернуться

54

Андриенко А.А. Лингвокультурные особенности оценочных предикатов концепта «успех» в русском и американском варианте английского языка // Филологические науки: Вопросы теории и практики. 2016. Ч. 4. № 12 (66). С. 70–71.

Вернуться

55

Андриенко А.А. Указ. соч. … С. 71.

Вернуться

56

Ключников С.Ю. Фактор успеха: новая психология саморазвития. М., 2002. С. 15.

Вернуться

57

Ключников С.Ю. Указ. соч. … С. 189.

Вернуться

58

Мулляр Л.А. Социально-философские смыслы образа-концепта «успех»: дис. … д-ра филос. наук. Пятигорск, 2012; Она же… Экономический менталитет: носители и трансляторы // Экономическая психология: прошлое, настоящее и будущее. 2016. № 2-3. С. 86–94.

Вернуться

59

Михайлова О.В. Экспликация понятия «успех» в американском культурно-историческом контексте // Вестник Томского государственного университета. 2008. № 307. С. 48–50.

Вернуться

60

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 139–150.

Вернуться

61

Виноградов В. В. История слов. М., 1999. С. 656–658.

Вернуться

62

Вебер М. Конфуцианство и даосизм: Хозяйственная этика мировых религий. СПб., 2017.

Вернуться

63

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М., 1993.

Вернуться

64

Пирс Ч.С. Начала прагматизма. СПб., 2000.

Вернуться

65

Канарский Д.И. Успех как механизм конституирования социальной реальности: Социально-философский анализ: дис. … канд. филос. наук. Хабаровск, 2000. С. 4.

Вернуться

66

Российская идея успеха: экспертиза и консультация // Этика успеха: Вестник исследователей, консультантов и ЛПР. Вып. 11. Тюмень; М., 1997.

Вернуться

67

Букина Т.В. Музыкальное образование ребенка в формировании «Homo soveticus»: педагогические модели 1920-х годов // Герценовские чтения. Начальное образование. 2012. Т. 3. № 3. С. 179–185.

Вернуться

68

Кара-Мурза А. А. «Индивидуальный успех»: шанс или ограничитель российской реформации? // Этика успеха: Вестник исследователей, консультантов и ЛПР. 1997. Вып. 11. С. 230.

Вернуться

69

Бакуменко Г.В. Социокультурный процесс символизации успеха как предмет исследования // Человек и культура. 2015. № 3. С.41–55.

Вернуться

70

Baxter L. Dialectical Contradictions in Relationship Development // Journal of Social and Personal Relationships. 1990. Vol. 7. Is. 1. P. 69–88.

Вернуться

71

Craig R.T. Communication Theory as a Field // Communication Theory. 1999. Vol. 9. Is. 2. P. 119–161.

Вернуться

72

Ахиезер А.С. Между циклами мышления и циклами истории // Общественные науки и современность. 2002. № 3. С. 122–132.

Вернуться

73

Лотман Ю.М. Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб., 2002. С. 52.

Вернуться

74

Пирс Ч.С. Начала прагматизма. СПб., 2000.

Вернуться

75

Ахиезер А.С. Социокультурная динамика России. Новосибирск, 1997.

Вернуться

76

Бакуменко Г.В. Социокультурный процесс символизации успеха как предмет исследования // Человек и культура. 2015. № 3. С.41–55.

Вернуться

77

Бакуменко Г.В. Там же…

Вернуться

78

См. Бакуменко Г.В. Указ. соч. и другие работы автора по данной теме.

Вернуться

79

Флиер А.Я. Культурогенез. М., 1995.

Вернуться

80

Флиер А.Я. Культурогенез // Культурология. XX век. Энциклопедия: Т. 1. СПб.,1998. С. 366–367.

Вернуться

81

Флиер А.Я. Там же…

Вернуться

82

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.

Вернуться

83

Мертон Р. Социальная структура и аномия // Социология преступности: Современные буржуазные теории. М., 1966. C. 300–310.

Вернуться

84

Там же… C. 300.

Вернуться

85

Там же…С. 310.

Вернуться

86

Там же … С. 302.

Вернуться

87

Там же … С. 305.

Вернуться

88

Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса. СПб., 1999.

Вернуться

89

Ахиезер А.С. Социокультурная динамика России. Новосибирск, 1997. С. 127–128

Вернуться

90

Бакштановский В.И., Согомонов Ю.В., Чурилов В.А. Этика успеха: введение в доктрину, Центр прикладной этики, Тюмень; М., 1996; Данилова Е.Н. Дискурс выигравших и проигравших в российских трансформациях // Социологические исследования.2014. №5(361). С. 16–26.

Вернуться

91

Hofstede G. Cultures and Organizations. Software of the Mind. London: Harper Collins Business, 1994; Он же… Multilevel Research of Human Systems: Flowers, Bouquets and Gardens // Human Systems Management. 1995. Vol. 14. P. 207–217; Hofstede G., Bond M.H. The Confucius Сonnection: From Сultural Кoots to economic growth // Organizational Dynamics. 1988. Vol. 16. № 4. P. 4–21; Hofstede G., McCrae R.R. Personality and Culture Revisited: Linking Traits and Dimensions of Culture // Cross-Cultural Research. 2004. Vol. 38. № 1. P. 52–88; Хофстеде Г., Маккрей Р.Р. Возвращаясь к обсуждению личности и культуры: связь личностных черт и культурных осей / пер. с англ. В. В. Солодников // Социологический журнал. 2010. № 4. С. 9–41; Хофстеде Г. Модель Хофстеде в контексте: параметры количественной характеристики культур / пер. с англ. В. Б. Кашкин // Язык, коммуникация и социальная среда. 2014. № 12. С. 9–49.

Вернуться

92

Данилова Е.Н. Баланс индивидуалистских и коллективистских ценностей: сравнение Санкт-Петербурга и Шанхая // Социологическая наука и социальная практика. 2013. № 2. С. 87–107.

Вернуться

93

Голицын Г.А., Петров В.М. Социальная и культурная динамика: долговременные тенденции (информационный подход). М., 2005.

Вернуться

94

Хейзинга Й. Homo Ludens: Статьи по истории культуры / пер. Д. В. Сильвестров. М., 1997. С. 67.

Вернуться

95

Гуревич П.С. Игра // Культурология. XX век. Энциклопедия: Т. 1. СПб.,1998. С. 236.

Вернуться

96

Хейзинга Й. Указ. соч. … С. 61.

Вернуться

97

Тищенко П.Д. Культура и перцепция: Метафизические уроки школьного диктанта // Языки культур: Взаимодействия. М., 2002. С. 81.

Вернуться

98

Тищенко П.Д. Указ. соч. … С. 84.

Вернуться

99

Тищенко П.Д. Указ. соч. … С. 84.

Вернуться

100

Тищенко П.Д. Указ. соч. … С. 85.

Вернуться

101

Моль А. Социодинамика культуры / пер. Б. В. Бирюков, Р. X. Зарипов, С. Н. Плотников. М., 2008. С. 27–86.

Вернуться

102

Моль А. Указ. соч. С. 119–124.

Вернуться

103

Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика. М., 2006. С. 49–51.

Вернуться

104

Бакуменко Г.В. Перцепция в социокультурном процессе символизации успеха // Человек и культура. 2014. № 6. С. 21–28.

Вернуться

105

Лотман Ю.М. О семиотическом механизме культуры / Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский // Текст и культура. Труды по знаковым системам. Вып 5. Тарту, 1971. С. 144–166.

Вернуться

106

Лотман Ю.М. Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб., 2002. С. 52.

Вернуться

107

Пирс Ч. С. Избранные философские произведения. М., 2000.

Вернуться