Роман Воронов
Изначальное

Изначальное

1

Каким ветром принесло сюда Слово вспомнить некому, потому как не было еще никого, ничего, да и самого ветра не существовало, ибо Слово это являлось Изначальным. Изначальное несло в себе весь Мир и содержало бесконечное количество символов для описания его (мира), имея один звук, одну вибрацию не сотворенного еще воздуха, одну вспышку, один квант не проявленного еще света. Эволюция Мира это прочтение Творцом Изначального, расширение Вселенной – произнесение Изначального в Абсолютном Времени тем, кто задумал его (Слово). Мироздание в развитии есть осознание Создателем Изначального Слова, которое, по сути своей, Имя Его. Воспроизведение Изначального схоже с чтением книги, буква за буквой открывают новую страницу, каждая из которых вмещает целый новый мир и, когда пройденный (познанный) лист укладывается на предыдущий, Универс поворачивается очередной гранью и еще одной его тайной становится меньше, а истиной больше.

Сложи все написанное человеком и, пройдя сквозь этот тоннель прожитого опыта, выйдешь из него со знанием части Изначального, но не задерживайся в благостном и горделивом осознании прочтенного, тоннель уже «ушел» вперед, и ты опять внутри. Вселенная развертывается, и Создатель ни на миг не останавливается в произнесении Изначального. А захочешь выйти, мол, вон сколько вообще ничего не «читали» и стоят спокойно, наблюдают, да и кто я, песчинка, что Творцу мой голос, так вот тебе ответ: по земле ходят ногами и трогают земное руками, Мир же познается мыслью, слушается сердцем, а ощущается душой. Творцу нужны чтецы, ноги и руки, оттого Он разделил себя так. Ты – песчинка Вселенной, один из символов Изначального, назови себя, познай имя свое в бесконечном звуке, это и будет твой вклад в Непостижимое Мироздание, смысл кажущейся бессмысленности, нота, перестраивающая звучание Альфа в Омега.

2

Кованая люстра внушительных размеров, привезенная хозяином из Мавританского похода еще в юности, отбрасывала на белоснежную скатерть дрожащие тени арабской вязи и замысловатых узоров. Рыцарский зал был самым холодным помещением замка из-за сквозняков, вечно болтающихся под сводами потолочных балок и задирающих то геральдические штандарты, развешанные по стенам, то скрипящие створки узких окон-бойниц, но более не дающих покоя желтым, изнеженным языкам свечей. Бесконечно длинный дубовый стол, попирающий каменные плиты пола восьмью мраморными когтистыми лапами в центре зала, был накрыт на шесть персон.

Владелец замка, Герцог, занимал почетное место хозяина дома, по правую руку от него восседал сын, Виконт (из тех, кого принято величать молодым повесой), по левую – Герцогиня, женщина, не обремененная красотой, но несущая внутри стальной меч непререкаемой воли и безрассудной материнской любви, напротив, с другого конца стола, на Герцога взирал Священник, грузный мужчина средних лет, сочетавший удивительным образом на своем лице густые, нахмуренные брови и ангельскую улыбку нервных, тонких губ. Справа от него, подле Герцогини, расположилась соседка по имениям, Старая Графиня, левой рукой Священник касался старинного посудного набора из венецианского стекла, сервированного для ее дочери, Маркизы, худенькой темноволосой леди, неуютно чувствующей себя бок о бок с Виконтом. Мизансцену завершала шестерка лакеев, обслуживающих званый ужин.

После приветственной церемонии хозяйка дома, Герцогиня, традиционно начала общую беседу с погоды. Все, по очереди, от старшего к младшему, обменялись мнениями о том, что осень нынче удалась и хоть солнца мало, но ветра сухи и умеренны, а Священник упомянул редкий для этих мест и времени года гром в Праздник Труб, что, по его выражению, еще раз доказывало Божественность Мира в целом и природных явлений в частности. За это неосторожное высказывание и зацепился Виконт.

– Святой Отец, – с издевкой, присущей обществу молодых людей его круга, обратился он к Священнику. – Не хотите ли вы тем самым сказать, что третьего дня прогремели трубы небесные и случилось второе пришествие? Неужто мы два дня живем в Новом Мире, а я и не заметил?

– Войди сюда сам Спаситель в сиянии Божественных Одежд, вы бы не заметили, ибо замечать – удел зрячих, – парировал Священник, прицеливаясь к жареной куропатке, только что снятой с вертела.

– Ваша Светлость, – обратилась Герцогиня к супругу, желая снизить градус искрометания, наметившийся между собеседниками, – а что говорит Придворный Астроном о наступающем годе, будет ли война и как здоровье любимой борзой Его Высочества.

– К черту Его Высочество со всем двором, матушка, – перебил ее Виконт, – Святой Отец указывает нам на способность мироздания проявлять чудеса там, где обычно им нет места, посредством Божественного вмешательства, игнорируя при этом естество столкновения движущегося воздуха в просторах небесного океана с разной нагретостью, что и является причиной громыхания поверх наших голов.

– Столичные салоны полны вольнодумцами и глупостью, – спокойно отреагировал Святой Отец, приканчивая куропатку, – не всегда следует слушать то, что слышишь.

Герцогиня негодующе посмотрела на супруга, не предпринимающего ровным счетом ничего, для разнятия «драчливых петухов», меняющих русло течения ужина в скандальную сторону. Похоже, ему даже нравится это, думала она, цепляя на вилку маслину.

Юная Маркиза, поначалу смущенная обществом молодого Герцога, да так, что не притронулась ни к напиткам, ни к яствам, вдруг решительно подняла бокал с вином, Старая Графиня красноречиво посмотрела на дочь, но не издала ни звука. Девица, видимо, желая прекратить затянувшийся спор, слегка заикаясь, произнесла:

– В словесной дуэли двух славных мужей, где нам, секундантам, стоять бессловесным?

– Браво, Леди, – воскликнул Герцог, – довольно сын, уйми свой пыл, а вы, Святой Отец, поберегите силы для проповедей ваших в воскресный день. Негоже Имя Господа таскать из слова к слову, как будто прачка возит грязную рубаху по речным камням. Здесь, на земле, для нас Бог только сотрясенье воздуха, и верим мы не в суть, а в звук, и молимся не лику на иконе, а эху, что внутри нас отдается.

– Я не согласен с сыном был, не соглашусь я и с отцом, – Священник вытер руки, – нам только кажется, что Слово – звук пустой, не забывайте, Ваша Светлость, Слово – это то, что было прежде, начало всех начал и, дабы рассеять сомнения ваши в вопросе этом, а их я без труда читаю в ваших глазах, прикажите слугам погасить свечи и удалиться. Останемся во тьме одни и каждый пусть услышит в тишине, что будет вложено ему в уши, а после зажжем свечи снова и сложим Слова вместе, шесть слов составят предложение и, будь оно без смысла и стройности, примем сторону грохотания небес от смешения облаков, если же наши отдельные «камни» лягут в «стену», тогда назовем ее Стеной Истины и Божественности происходящего.

Закончив, он обвел взглядом притихшее общество. Первым очнулся Виконт, вальяжно откинувшись на стуле, и не без торжества он произнес:

– Святой Отец, дуб, который вы оседлали, можно срубить и не за шесть ударов. Право, вы дали нам чрезмерную фору.

– И я согласна, – тут же воскликнула Маркиза, так и не пригубив из бокала, – ужасно интересно, услышу ли я таинственный голос внутри или останусь глуха к нему.

– И есть ли он в вашем «внутри», – вставил Виконт, поглядывая на декольте хорошенькой соседки.

– Я давно слышу голоса, и при сиянии свечей, и при дневном свете, – пробурчала Старая Графиня, – вовсе не обязательно погружать нас для этого во тьму.

– Значит, вы не против, маменька, – проворковала Маркиза, радуясь перемене скучного вечера на намечающуюся забаву.

– Нет, моя дорогая, только если ты отодвинешься подальше от скользких взглядов молодого Графа.

Виконт при этом фыркнул, а Маркиза, зардевшись, опустила глаза.

– Что скажете вы, Ваша Светлость? – обратился Священник к хозяйке дома.

– Молчание в темноте, хоть и представляет собой своеобразный отступ от этикета, но более предпочтителен, нежели ваша перепалка при свечах.

Герцогиня перевела строгий взгляд на сына:

– А вам, Виконт, следует обратить внимание на слова Графини и laisser en paix юную Маркизу.

Молодой человек скривился в улыбке:

– Матушка, вы же знаете, я прогуливал уроки французского.

– Довольно, – вмешался Герцог, – что ж, друзья, эксперимент так эксперимент. Я подчиняюсь воле гостей и домочадцев с интересом и удовольствием. Погасите свечи и оставьте нас, – кивнул он слугам, и рыцарский зал тотчас погрузился в темноту.

3

Старая Графиня не любила темень с детства. Маленькой девочке в графском поместье полагался отдельный флигель вкупе с полуглухой сиделкой, выжившей из ума по древности, хлопающими на ветру ставнями и беспокойным семейством летучих мышей на чердаке. Родители проживали отдельно и от нее, и друг от друга, семейный очаг в таких случаях даже не дымит. Холод повсюду: в доме, в сердце, в жилах – формировал из графской дочери существо обиженное, черствое, затаенное.

Нянька, больше напоминавшая предмет интерьера, нежели живого человека, годилась разве только для излияния детской злости на мать и отца, а через них и на весь мир. Она молча и покорно выносила оскорбления от дерзкой маленькой хозяйки, правда не слыша из них и половины, в душе жалея это бедное брошенное дитя. Граф беспощадно экономил на обогреве и освещении флигеля, полагая, что молодость согреет себя сама, а продлять годы старости не имеет финансового смысла. Темнота и холод были главными жильцами флигеля, а маленькая графиня и ее безумная сиделка, скорее, гостями.

Сейчас Старая Графиня находилась в возрасте той женщины, и нависшая тишина вдруг «высветила» ей образ няни, ее внутреннее благородство, терпимость и настоящую, не нарисованную человечность.

Окажись на ее месте я, подумала Графиня, смогло бы мое сердце так беззаветно принять в себя чужую боль, не высказанную через слезы отчаяния, но выброшенную слюной, криком и проклятиями? Кто она для меня – прозвучал голос в голове – моя старая добрая нянька?

Графиня раскрыла сжатые в страхе веки, темнота не пугала ее, как прежде, на фоне белой скатерти явно проступали абрисы пяти фигур, она улыбнулась, ибо услышала Слово там, в сердце, в самой его глубине.

4

Виконта забавляла абсурдность происходящего. Честно говоря, ему было наплевать на званый ужин (эка невидаль), на Священника, моловшего заученную единожды чепуху, на матушку, вечно держащую спину прямо, даже когда и надо бы пригнуться для собственного блага, да и соседка, миленькая, симпатичная, но совсем блеклая на фоне недавних столичных похождений в компании фривольных дам. Перед тем как лакеи погасили свечи, он успел плеснуть рубинового напитка в бокал и подмигнуть Маркизе (пусть думает что хочет). Теперь, в полной темноте, он согревал хрустальную ножку в ладони и предавался поискам звуков, хоть отдаленно напоминавших бы ему какое-нибудь слово.

Интересно, как будет выкручиваться храмовник, когда шесть слов соберутся в нестройный, разваливающийся ряд, думал Виконт, надо бы подсунуть ему такой вариант, чтобы самый изворотливый богословский ум не смог найти ему места среди других.

Молодой человек мстительно начал подбирать определения, эпитеты, идиомы, огрызки слов, сленговые «нашлепки», не стесняясь улыбаться во весь рот (никто ничего не видит). Придется вам, Святой Отец, вне стен церкви, вас поддерживающей и защищающей, познать горечь…

Слово «познать» отозвалось внутри особым образом. Виконт не любил учиться, учеба – труд и частенько не из легких, а вот познавать (в это понятие юноша вкладывал смысл свалившейся на голову истины, чего-то привнесенного извне, но не через тернии, а сразу, мгновенно) – было ему по душе. Наследник герцогства не знал, что, поведай он свои мысли Священнику, тот с улыбкой сообщил бы ему об Откровении, давным-давно известном людям, идущим к Богу.

Виконт же, довольный выполненным заданием игры, а именно, найденным Словом, изрядно отхлебнув из бокала, пошарил свободной рукой в направлении Маркизы. Увы, пальцы его болтались в черной пустоте, не находя даже и намека на шуршание тканей.

5

В отличие от матери Маркиза обожала темноту, точнее, черноту. Обладательница благородной бледности кожи, она справедливо полагала, что подчеркивает ее белизну черными одеждами особенно эффектно, а дни не даровали бы сознанию столько радости и света, не будь меж ними ночей и лучше безлунных, да и всякое украшение не зря укладывалось на иссиня-черный бархат, когда продавец хотел выручить за него больше. Вселенная для Маркизы представляла собой сонмы сверкающих миров, разбросанных на темной подложке неба и ею же проявляемых друг для друга. Право слово, воссияй звезды в небесах, горящих так же ярко, кто бы заметил Северный Крест или Полярную звезду, путеводитель моряков и путешественников.

Погруженная во тьму зала, юная леди пребывала в восторге. Вот она, точка отсчета, полотно, на которое смелый художник нанесет краски и явит их красоту и сочность миру. Что же может быть важнее этой основы, этой предлагающей себя в качестве оттеняющей чужой блеск субстанции, этой жертвенности успеху других, этого скромно стоящего в стороне Учителя при всеобщем прославлении его Ученика?

Она часто задавалась столь не ординарным для молодой девицы вопросом, глядя на мать, избегающую напряжений ума и сердечных треволнений, становящуюся при этом блеклой, инертной и невыразительной. Бриллиант, коим она могла стать, уложили на белоснежный атлас лени и накидали сверху соломенной шелухи страхов. Выяснить, сколь хорош парус и крепка мачта, возможно исключительно в буре – к такому мнению Маркиза пришла, не покидая родительского гнезда.

Важно, не каков Ученик или его Учитель, важна в этой паре их связь, то, что между ними, тот факт, что Учитель смог Ученика… Ее губы прошептали заветное Слово, Маркиза прижала ладони ко рту, боясь, что выпустит его наружу раньше времени.

6

Хозяин дома задремал практически сразу после погашения свечей. Воспоминания детства, словно отпечатки ног на мокром песке, стали всплывать перед глазами.

Отец рассматривает очередную его царапину после урока фехтования. В учителя сыну он нанял длинноногого, несуразного, похожего на богомола немца, который, взяв шпагу в руки, преображался до неузнаваемости, становясь крутящимся, вращающимся, падающим и наносящим смертельные уколы демоном. Поговаривали, будто он был профессиональным бретером при дворе Карла и многие известные династии имели его отметины на телах своих отпрысков. Немец не жалел мальчика, работал с ним жестко, почти жестоко, и фехтовал обычным оружием, не признавая тренировочных шпаг и рапир.

Отец обычно прикладывал платок к кровоточащей царапине и ободряюще говорил:

– Не дело пропускать такие выпады, иначе когда-нибудь какой-нибудь проходимец вроде твоего учителя насадит тебя на шпагу, как жука на иглу.

После чего он исчезал по своим делам, сын переставал его интересовать.

Пенной волной смывается след на песке, но возникает новый – я с дедом стою на одной из башен замка и смотрю на дубровник, зеленым океаном подступающий к самым стенам.

– Мой отец сажал эти дубки, когда я был в твоем возрасте, – говорит седовласый воин, – и мы были одного роста.

– Дерева выросли быстрее и выше тебя, – отвечаю я, и дед смеется.

Над нашими головами шлепает на ветру родовой штандарт.

– Дед, – спрашиваю я, – а почему на штандарте лев положил лапу на камень?

– Мой дед, – отвечает он, – твой прадед, начал строить этот замок и вышил камень на гербе как символ своего главного вклада на благо рода, сам он был сиротой и считал себя основателем династии. Видишь трубу надо львом, ее изобразил мой отец. Труба короля призвала его на защиту короны, труба короля даровала ему титул.

– За что? – удивляюсь я.

– За особые заслуги перед монархом, он спас жизнь королю в сражении.

– А лев твой? – волнуюсь я.

Дед улыбается:

– Нет, мой – меч, что поверх трубы. Он столь же длинен, как и мой язык, раз я болтаю с наследником так долго, вместо того чтобы заняться делами. Лев – это твой отец, забравший себе земли соседей и наложивший лапу на собранное.

– Ты не рассказал про меч, дед?

– Мне довелось защищать эти стены и, как видишь, не безуспешно. Я пойду, а ты присмотри на гербе место для своего символа, не важно, что ты будешь делать в своей жизни, важно, сможешь ли ты рассказать об этом своим потомкам.

Герцога проняло, его дед подсказал во мраке им же защищенных стен то Слово, которое было самым важным для их рода на протяжении всей своей истории.

7

Погружение во мрак для хозяйки дома значило одно – прекращение перепалки ее сына со Священником. То, что мальчик не умеет себя вести, не было для нее новостью, вечно занятый делами отец, единственной заботой о потомке которого был нанятый учитель фехтования, бессердечный немец, называвший жалкими прутиками все, что не могло причинить вред человеку, и она, воспитанная в строгости, подобающей статусу ее семьи, граничащей порой с жестокостью. Сами, воспитанные суровой холодностью взгляда и жеста, но только не слова, что могли мы, как родители, дать своему сыну, думала Герцогиня, прикрыв глаза руками (в темноте она могла позволить себе расслабиться, отступив от этикета).

Супруг и ей, так же как и сыну, не уделял ни минуты своего времени. Господи, Герцогиня усмехнулась про себя, как мы сподобились на зачатие, ведь его вечно нет рядом. Но даже когда мы вместе, уста его молчат, как были сомкнуты губы отца и матери, считавших, что пустое сотрясание воздуха не достойно их сиятельств, а уж коли нужно что-то донести до ребенка, достаточно гувернантки. Лишь однажды улыбка тронула неподвижные скулы отца, когда она запуталась в подаренном на шестнадцатилетие платье и растянулась на полу при полном собрании гостей, мать же осталась при этом беспристрастной, едва приподняв удивленную бровь.

Юная герцогиня, от рождения утопающая в титулах, украшениях, куклах и ограничениях, была напрочь лишена любви через слово. Ей давали самое лучшее и важное, проявляя заботу и любовь через дары, но не произносили вслух того, чего ждет любой ребенок, любой человек. И она, обделенная сама, став матерью, лишила этого же сына, считая подобный догмат воспитания правильным.

Так просто, думала Герцогиня, улыбаясь при погашенных свечах широко и свободно, я услышала то, что нужно мне и моей семье, прежде всего Виконту, пока еще есть время и мальчик не закостенел в Герцога.

8

Темное помещение для Священника – его стихия. Долги ночи ищущего, не сомкнуть глаз в ожидании, не требуется свет молящемуся, не пугает мрак уверовавшего. Святой Отец знал свое Слово заранее, для него не была тайной та Истина, что вела его по жизненным дорогам.

Сын священника, он с самого детства не ведал и не желал иного пути, как продолжить нести Слово, жить Словом, служить Слову, и ни разу Слово не подвело его, не заставило усомниться в силе и истинности своей, быть может, только тогда …

Священник задумался, воспоминания спустились из-под сводчатого потолка бесшумным, темным пятном.

Он с отцом у кровати умирающей матери. Страшная, неведомая болезнь, съедающая внутренности, выжигающая ткани органов невидимой рукой, несущая боль, нестерпимую, непрерывную, неумолимую. Мама уже не кричит, нет сил, она стонет и искусанные до крови губы шепчут, шепчут, шепчут… но не разобрать слов, выдавленных в полубреду, только одно – «прекрати». Отец, бледнее матери, не смотрит на нее, взор его обращен к иконе:

– Прекрати, она же просит, забери сейчас, не мучай невинную душу, помыслы ее всегда были чисты, а деяния послушны Законам Твоим, так почто Врата Свои открыл столь узко, что телеси входяще корежишь и ломаешь. Не гневи веру мою в Тебя, не испытывай боле, иначе отвернусь и забуду Имя Твое.

Отец падает обессиленный подле кровати, не осознающий сказанного, ждет громов небесных на голову богохульствующего и чудесного исцеления матери.

Мама умирала в муках еще неделю. Отец не расстригся, но проповеди его стали похожи на бестолковое бормотание ученика, вызубрившего, но не понимающего предмета.

Священник оторвался от временной петли, затянувшейся на горле. Благоговейная тишина за столом указывала на то, что все участники были готовы и имели при себе Слова.

– Ваша светлость, – обратился он к хозяину дома, – прикажите слугам зажечь свечи.

В темноте зазвенел колокольчик.

9

Как лакеи перемещались во мраке зала и какими знаками обменивались они в тишине, непонятно, но парафиновые плоды ветвистых канделябров вспыхнули почти одновременно. Гости жмурились, потирали глаза, счастливо выдыхали, «ух» и «ах» слышались то справа, то слева. Задвигались стулья, меняя расслабленные позы на прямые спины и прижатые локти. Званый ужин, стряхнув с себя пелену забавы, вернул статус-кво светского раута.

– Вам слово, Святой Отец, – начал Герцог, – ставьте точку в вами предложенном экзерсисе, прошу.

Священник развел руками:

– Благодарю Вас, Ваша Светлость, и обращаюсь к своему главному оппоненту. Виконт, дабы соблюсти чистоту эксперимента, попрошу вас, как лицо, настроенное наиболее скептически, определять последовательность участников, чьи определения выстроят нам искомую параболу.

Молодой человек хмыкнул:

– Снимаете с себя ответственность, Святой Отец? Что ж, начнем с гостей и по старшинству, – он посмотрел на Старую Графиню. Та, неожиданно порозовев, что проступило даже сквозь чрезмерный слой мела на ее лице, и закашлявшись, произнесла: – Мое слово – «Человек».

– Браво, – картинно зааплодировал Виконт.

– Прекрасное слово, – поддержал даму Священник.

– Держи себя в руках, – прервал рукоплескания сына Герцог, – и кстати, послушаем-ка тебя, твое определение.

– Но Святой Отец доверил мне расставлять полки на поле боя, – возмутился Виконт.

– Сделаем исключение, – ответил Герцог неумолимым тоном.

– Хорошо, нет для меня более высокого слова, чем «Познание», в нем я вижу смысл и интерес к жизни.

– Прекрасное слово, – снова подал реплику Священник.

– Надеюсь, ваше Слово будет столь же прекрасно, – огрызнулся молодой человек.

– Мое слово прекрасно, это «Бог», – улыбаясь, проговорил Священник.

– Кто бы сомневался, – буркнул Виконт, – я бы удивился, если бы вы выбрали, например…

– Виконт, – прервала его Герцогиня, – только что прозвучало слово «Бог», имейте совесть, коли не имеете страха. Что подумают гости о ваших родителях?

– Матушка, – ничуть не смутившись, ответил юноша, – вот вам и слово, называйте свое определение, быть может, оно будет не столь высоким и после его произнесения можно дышать и разговаривать.

Герцогиня ответила коротко:

– «Слово».

– Что, не понял? – Виконт продолжал кривляться.

– Слово – это прекрасное слово, – подал голос Священник, – благодарю Вас, Ваша Светлость, за такой выбор.

– Отец, я думаю, вы не будете возражать и уступите место леди, – вконец развеселившись, прокричал Виконт и повернулся к соседке:

– Чем порадуете, Маркиза?

Девушка строго и внимательно посмотрела на молодого человека:

– Мое слово – «Проявление», – и, подумав, добавила: – Не знаю, порадовала я вас или нет.

– Меня – да,– не дав вставить и словечка Виконту, поспешил воскликнуть Священник, – ваше определение, Маркиза, определенно прекрасно.

– Чушь, определение чего… – начал было молодой человек, но Герцог снова прервал его:

– Мое слово – «Дело». Человек, основавший наш род, водрузил это слово на свой герб и все последующие не снимали его оттуда, – при этом он посмотрел на Виконта, – помни об этом.

– Прекраснее предложенных здесь определений не трудно отыскать в жизни, но ваши прекрасны своим единением в Смысл, – продекламировал Священник.

– Не томите, Святой Отец, давайте уже свою формулу счастья и истины, – с уважением и неподдельным интересом произнес Виконт.

– Слушайте же, мой юный друг, и все собравшиеся, – Священник еще раз произнес в уме расположенные в определенном порядке Слова и сказал:

– Человек познает Бога Словом, а проявляет деянием.

Не бери у вселенной лишнего

В бурю мы игнорировали команду «взять на гитовы», предпочитая форсировать парусами, и было плевать, что неистовый ветер рвал снасти и гнул мачты, как стебли соломы. В штиль, расталкивая друг друга, мы бросались на весла и, с ожесточением попавших в окружение, наваливались на них, двигая замершую в безветрии посудину дальше. Если бы сам морской черт решил встать у нас на пути, вспенивая и закручивая подвластные ему воды, мы бы захомутали его и заставили тащить к нашей цели. Не было ни одной причины вести себя иначе и никакой силы, способной воспрепятствовать нам, ибо мы были молоды, голодны и свободны. Мы жаждали всего, список желаний был огромен, а графа «исключения» пуста. И вот настал день, когда вожделенное обрело реальные очертания. Наш, измотанный нами же, галеон на полном ходу (кто бы убрал паруса) врезался скулами, усыпанными ракушечником, в морской песок Эльдорадо, мы прыгали в воду, не дожидаясь шторм-трапа, и теплые, изумрудные волны проникали сквозь ботфорты и панталоны в наши вены, меняя структуру крови, опьяняя разум, заволакивая взор. Мы падали, обезумевшие и счастливые, на пески чистого золота, смеясь и кривляясь, катаясь по ним влажными голыми телами, становясь золотыми идолами и поклоняясь сами себе. А позже, обессиленные и выдохшиеся от буйства эмоций, вытаскивали из прибоя морских звезд и чертили их кривыми пальцами-лучами на райском песке наши имена – Джульетта и Ромео, Джульетта и Ромео… так, что вся прибрежная полоса сказочного острова превратилась в два имени. Мы были, казалось нам, на вершине Мира, вершина же обернулась впадиной.

Любуясь друг другом в сиянии и блеске юности, мы увязали все глубже и глубже, предчувствуя конец, не понимая, отчего наши неимоверные усилия, едва достигнув успеха, грозили обрушиться, не оставив камня на камне от собственного величия.

А рядом с нашим позором, удобно устроившись на горячем камне, скинув натирающие сандалии и поправ голыми стопами сверкающие пески нашего счастья, Брат Лоренцо вычерчивал прутиком сердечки и приговаривал:

– Прав ли был я, венчая тайно, идя против людских законов и полагая, что вершу Закон Божий? И век мне корить себя за это, ибо так и не постиг истину любви. Чистая любовь не порочна, – он смотрел мягким взглядом, как пески затягивают нас и мы погружены в них уже по колено.

– Но что же есть любовь, повлекшая и приведшая ко греху? А ведь самоубиение – грех самый страшный, Ромео, кого, как не тебя, учил я и предостерегал об этом.

– Не могу не согласиться с вами, Брат Лоренцо, – слышим мы знакомый голос Париса за своими спинами и оборачиваемся, краснея (я от негодования, Джульетта от смущения).

Граф же, провожая молчаливым взором пряжки наших поясов, пожираемых золотистыми крупицами, обращается к Джульетте:

– Поставив себя выше Всевышнего и приняв яда смертельного, а в качестве аргумента для деяния подобного выбрав любовь (пусть и несчастную не по вине твоей), не унизила ли ты, возлюбленная моя, ее, как энергию, не растоптала ли ты ножкой своей то, что есть сам Господь Бог по сути, не раздавила ли склянкой с отравой смысл того, чем жив этот Мир? Кто же чудовище? Кто волей своей разлучает любящие сердца или тот, кто предает любовь, что существовать может и на расстоянии?

– Тогда и мне дозволь высказаться?

– Неужто ты, Меркуцио, – я и впрямь рад ему, – неужто, жив?

– Мы все мертвы, мой друг Ромео, просто кто-то гниет в земле, а кто-то в теле.

– И все же я так рад, что ты, Меркуцио здесь, рядом, – кричу ему сквозь слезы, – так подойди и обними меня.

– Обнять тебя уж не за что, осталась над песками только голова, но ею постарайся мне ответить. Когда вы оба, публичные жертвы, всему знакомы миру, нет ли в этом лукавства? Или руки лукавого, или его подсказки? И не сокрыта ли под личиной жертвенности волчья пасть, что выгрызает самое сердце из истинности Любви, не требующей пасть ради нее таким вот, нарушающим Законы Божьи, способом?

– Отвечу я, слуга презренный, – вступает в разговор мой верный Балтазар, – я видел истинное горе, когда принес Ромео весть, страшней которой не придумать. Не дай вам Бог столь скорбные слова принять и устоять, услышав их, и кто из вас, подобного не испытав, сочтет все обвинения свои уместными?

– Не возомни себя вершителем судьбы своей и прояви смиренье, окажи доверье Богу, все б были живы, – снова Брат Лоренцо подал голос.

– Попутал их лукавый, бедные, несчастные создания, – запричитала Кормилица, явив нам свои формы пышные из-за спины Лоренцо. Она брезгливо отряхнула пыль златую с долгих юбок и посмотрела на меня: – Пока для губ твоих, Ромео, оставил место песок зыбучий, скажи, как мог ты, наградив любовию своей Джульетту, убить ее, ведь смертью ранней она обязана тебе? Что чувствуешь, когда с вершины этой ты смотришь вниз на то, что было тобой сотворено?

Вот мой ответ:

– Она права, в своей любви порочной я думал о себе, не о Джульетте, верней, не думал вовсе, а страсти, словно буре, отдавался, и мачты лопались и снасти разлетались, а я, беспечный, хохотал безумно. Да, виноват, лукавый ни при чем здесь, яд, что любовь моя испила, сам приготовил, вольно иль не вольно. У Бога вырвал то, чего не стою, набил карманы, и они порвались, того коснулся, что не терпит грязи, и вот наказан. Не встать мне на колени для прощенья, не постыдить себя ни словом, ни слезами, песок сомкнулся над моею головою, Джульетта, лучше б мне не встретиться с тобою.

Ручей Рамы

Сколь радостен, столь и не тлен

Поток во мне, благословен,

Несет свой сок, неутомим,

И я питаюсь соком сим.

Рама несся по лесной тропе, перепрыгивая скрюченные спины корней и извивающиеся пальцы лиан, смахивая на ходу паутину, грозившую облепить лицо, и уворачиваясь от змей, свисавших черно-зелеными плетьми с ветвей ротанговых пальм. Наперегонки с ним прыгало яркими бликами в макушках деревьев и солнце, явно не уступая мальчику в прыти. Раму не страшили дикие звери, обычно прячущиеся в зарослях хлебного дерева или манго, он рос в этих местах и способен был уловить малейшее движение среди широких изумрудных листьев, тишайший шорох в многочисленном хоре обитателей джунглей. Ракшасы также не волновали его, их время – ночь, а днем эти омерзительные шутники предпочитали не отходить от воды, куда их и поместил Брахма.

Мальчика заботило одно, он опаздывал на урок, а Вишвамитра не любил ожидания. «Время – мерило страстей и пороков, добродетели вне времени» – так говорил мудрец всякий раз, когда кто-нибудь из учеников входил в его ашрам не в назначенный час, после чего следовал нравоучительный удар бамбуковой палкой по спине. Рама улыбнулся, вспомнив синяки на собственных лопатках и подпрыгнув от избытка чувств как никогда высоко, сорвал с ветки сочный плод манго. Вкушая на бегу, он выскочил на небольшую поляну, заросшую кушей, которую пересекал широкий ручей. Как правило, мальчик преодолевал это препятствие в один прыжок, хорошенько оттолкнувшись от мокрых камней на одном берегу и приземлившись на мягкий песок на другом. Сегодня же, несмотря на дефицит «мерила страстей и пороков», Рама, неожиданно для себя, не стал ускоряться, а спокойно подошел к воде. Отражение темно-голубого тела с набедренной повязкой того же цвета едва определялось в синих струях потока, только глаза, черные бусины, сверкающие неземным огнем и юношеским задором, выдавали его присутствие. Солнце на открытом пространстве палило нещадно, но от ручья веяло прохладой и свежестью, уходить не хотелось.

Побуду здесь немного, подумал Рама, время ведь наверстывается быстротой перестановки ног. Он любовался спокойным, неторопливым дыханием водорослей, распустивших длинные, темно-зеленые волосы в глубине, непредсказуемым смешиванием и переплетением прозрачных водяных жил, молчаливым стоянием рыб, зависающих на месте и срывающихся вдруг под защиту береговой тени. Полумедитативное состояние мальчика прервало появление на поверхности ручья раскрывшегося четырехлепесткового красного лотоса.

Цветок, влекомый течением, подбирался к отражению Рамы все ближе и ближе и, поравнявшись с ним, неожиданно «застыл» в области паха. Мальчик удивленно вскинул брови, листья, веточки, пыльца и прочая мелкая добыча ручья протекала мимо, огибая лотос, остановившийся вопреки законам проявленного мира. Рама присел и протянул руку – вынуть из воды удивительное растение, как услышал за спиной голос Учителя:

– Не трогай.

Он обернулся, Вишвамитра, обернутый кашаей, улыбаясь смотрел на Раму.

– Простите, Учитель, я …

– Не извиняйся, лучше взгляни на цветок.

Рама посмотрел на лотос, тот, проигнорировав единожды течение своей остановкой, теперь еще и начал вращаться.

– Учитель, он вертится, – восторженно произнес мальчик.

– Смотри на него, не отрываясь, – спокойно посоветовал Вишвамитра, – прямо в центр.

Рама последовал совету Учителя, цветок раскручивался все быстрее, притягивая взгляд мальчика к красному колесу, уже бешено вращающемуся на поверхности ручья.

– Что ты видишь, Рама? – спросил Учитель, положив ладонь на голову ученика.

– Круг, кольцо, черный обод на красном фоне, – ответил Рама, не в силах оторваться от видения. – Что это, Учитель?

– Это Врата Силы, – Вишвамитра, не снимая руки, возложил вторую ладонь на низ живота Рамы.

– Почему Врата круглые?

– Это сомкнутые луки Вишну и Шивы, оба лука покорятся тебе, и тогда Врата распахнутся.

– А когда я войду в них, что будет? – мальчик все еще находился под властью вращающегося лотоса.

Вишвамитра рассмеялся:

– Не ты войдешь в них, но великая Сила войдет в тебя через Врата.

Он снял руки с Рамы, тот быстро заморгал и потер обездвиженные глаза. Цветок на воде продолжал свой танец, хотя и не столь быстрый, оставаясь на своем месте.

– Учитель, что это было? – мальчик был взволнован и заинтригован.

– Что еще будет, – Вишвамитра кивнул головой вверх по течению ручья.

На его водах, покачиваясь, приближался оранжевый лотос, коронованный шестью лепестками. Как и его предшественник, цветок остановился на отражении Рамы, но уже в области пупка. Мальчик, не удивляясь такому поведению представителя местной флоры, обратился к Учителю:

– У красного четыре лепестка, а у этого шесть.

Вишвамитра, снова возложив левую ладонь на макушку ученика, сказал:

– Ты смотришь на мир со вниманием, Рама. Врата Силы – два соединенных лука, у каждого своя стрела. Для раскрытия Врат мало осилить сам лук и согнуть его, нужно понять, что делать со стрелой, куда пускать ее.

После этих слов он прикоснулся правой рукой к пупку мальчика:

– Смотри на оранжевый лотос, это Врата Жизни.

Цветок начал вращаться, как и предыдущий, завораживая, увлекая, пленяя сознание Рамы.

– Что видишь, ученик? – голос Вишвамитры звучал в ушах мальчика где-то далеко и еле слышно.

– Опять вижу круг, оранжевое кольцо и в центре точка, тоже оранжевая, – прошептал Рама.

– Врата Жизни – это материнское лоно, в котором покоится новая жизнь. Шесть лепестков – шесть путей, которыми «точка» помещается в лоно.

– Что за Пути, Учитель? – мальчик корчился от жжения в пуповине, но Вишвамитра не убирал руку.

– Три лепестка – это любовь истинная, любовь жертвенная и непорочное вхождение. Еще три – блуд, насилие и посев. Врата раскроются тебе, и сможешь даровать жизнь, если все лепестки будут расправлены и свободны, верхние от скверны, оболгания и страха, нижние – от намерения, подпускающего к ним.

Учитель снял наложение рук, Раму шатало, он впитывал Истину не ушами, но сердцем, осознавая важность и ценность происходящего.

– Я хочу пить, Учитель, – пересохшими губами прошептал он. Вишвамитра понимающе кивнул, но сказал:

– Попробуй пошевелиться.

Мальчик морщился, кряхтел, жмурился в попытках напрячь мышцы, но тело не слушалось его, появись сейчас перед ним демон, он не смог бы пошевелить и пальцем.

– Ты стал частью ручья, – объяснил Учитель, – на время, конечно, и сдвинуть тебя с места, что перенести весь ручей на край поляны, но при этом неудобстве, раз уж ты вода, может и жажда только иллюзия.

Рама прислушался к себе, тело было прохладным, живым и пить действительно не хотелось. Тут же в области солнечного сплетения он почувствовал присутствие и посмотрел на воду, в его отражении появился еще один лотос, десятилепестковый желтый красавец. Вишвамитра снова примостил свои ладони, и лотос завращался.

– В какие Врата мне смотреть на сей раз, Учитель?

– Врата Власти, Рама.

Цветок раскручивался все сильнее, лепестки слились в желтый круг, повинуясь ритму неистового танца.

– Учитель, я вижу кольцо, но внутри нет точки, кольцо поделено горизонтальной линией пополам, словно плод, рассеченный боевым мечом.

– Ты хочешь знать, почему лепестков десять? – голос Учителя зазвучал в грудной клетке мальчика.

– Да, Учитель.

– Врата Власти заперты на десять замков, ибо власть осуществляется через десять ключей.

– Не понимаю, Учитель.

Голос внутри отозвался ударами барабанов о ребра:

– Власть через красоту, через силу, через золото, через интеллект, через религию, через навязывание воли, через обман, через доверие, через устрашение, через любовь. Вот эти ключи, подбери каждый к своему замку и получишь власть над собой.

– Зачем, Учитель, – Рама едва выносил нестерпимую боль в груди.

– Власть над собой позволит иметь власть над другими, не причиняя вреда ни себе, ни им. Власть над другими без власти над собой приводит и к личной трагедии, и к ущемлению других.

– Как же открываются Врата? – почти теряя сознание, пролепетал мальчик.

– Первая полусфера – Власть над собой, вторая – Власть над другими, Врата открыты, когда Власть над собой вверху.

Учитель убрал руки, и Рама готов был рухнуть на землю, но по известной причине тело его не смогло получить долгожданного отдыха. Через несколько секунд боль ушла.

Вишвамитра обошел ученика и стал перед ним так, что заслонил собой ручей:

– Рама, если силы твои, или терпение, или желание продолжать на исходе, скажи, и мы отправимся в ашрам, на занятия.

Рама, не имея возможности мотать головой или жестикулировать иным способом, выпучил глаза для убедительности и торопливо затараторил:

– Нет, нет, Учитель, я не хочу прерывать поток истины, давайте продолжать.

Вишвамитра отошел в сторону, и мальчик увидел в своем отражении зеленый лотос с двенадцатью лепестками, висящий в воде на уровне его сердца.

– Это Врата Любви, – сказал Учитель и в четвертый раз положил ладони на нужные точки тела ученика. Вращение началось. Рама, не отрываясь, смотрел на колесо, вращаемое невидимой рукой в ручье. Символ Врат никак не хотел проявляться. Мальчик видел только водоворот и все, но вдруг он вздрогнул:

– Учитель, мне показалось, я видел женский лик, красивое лицо.

– Это была Сита, любовь всей твоей жизни, – подсказал Вишвамитра, улыбаясь.

– Я хочу еще увидеть ее, – взмолился Рама.

– Придет время, – коротко ответил Учитель, – теперь смотри внимательно.

Рама ощущал гнет на сердце, руки его и ноги остывали под полуденным жаром солнца, кровь не добегала до конечностей, сердце замедлило свою работу, дышать стало труднее, наконец, он увидел зеленый обруч, внутри которого скрещивались две линии, горизонтальная и вертикальная.

– Учитель, плод разрубили на четыре части, – с трудом произнес он.

– Это Крест, важный символ для потомков.

– Как же открываются Врата Любви? – через боль, но заинтересованно спросил Рама, не выпуская лицо Ситы из памяти.

– Очень просто, – Учитель, судя по его тону, не видел никаких трудностей, – надо снять двенадцать печатей, лежащих на сердце.

– Двенадцать? – приуныл ученик.

– По четыре в каждой части.

– Что за печати, Учитель? – образ любви всей жизни постепенно покидал сознание Рамы.

– В верхней правой – печать рода, печать матери и печать отца, в верхней левой – печать сознания, печать подсознания и печать веры. Слева внизу – печать мира минералов, печать мира растений и печать мира животных, справа – печать памяти, печать бактерий, печать самости. Снимай постепенно, и перегородки между частями исчезнут, изжив последнюю печать, откроешь Врата настежь для принятия Божественной Безусловной Любви.

Учитель снял руки с уже потерявшего сознание ученика. Потребовалось время, чтобы Рама открыл глаза и, взглянув на Вишвамирту, улыбнулся:

– Не волнуйтесь, Учитель, я желаю продолжить урок.

– Тогда взгляни, – мудрец указал рукой на ручей.

Сначала Рама ничего не заметил, четыре лотоса, равномерно и неспешно вращались на воде, выстроившись в ряд вдоль его отражения, но вот взгляд уловил слабое пятно на горле «водного Рамы». Приглядевшись, он, наконец, отчетливо различил голубой, практически цвета самого ручья, лотос. Мальчик внимательно пересчитал лепестки, их оказалось шестнадцать.

– Это Врата Общения, – сказал Учитель. – Начнем?

Рама согласно кивнул головой, Вишвамирта положил ладони на макушку и горло ученика, и лотос пришел в движение.

– Видишь, как выглядят Врата?

Рама молчал, тонкий голубой обод, фигура вращения на голубом же фоне выделялась достаточно четко, но больше никаких символов не наблюдалось.

– Трудно разглядеть, все сливается, – шептал мальчик, чувствуя, как перехватывает дыхание, кадык словно распух в горле, не оставляя места прохождению воздуха.

– Расслабь глаза, закрой их вовсе, – посоветовал Учитель.

Рама послушно опустил веки и сразу же вскрикнул:

– Все вернулось обратно, кольцо и горизонтальная полоса, снова две половинки плода.

– Закрытые Врата Общения, – отозвался Учитель, – это сомкнутые, сжатые губы молчания и сплющенные, спящие мысли.

– Как это? – Рама от неожиданного объяснения открыл глаза.

– Верхняя полусфера – общение мыслью, нижняя – звуком. Шестнадцать игл проткнули мембрану общения, по восемь в каждой полусфере.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.