Андрей Дышев
Моя тень меня убила

Андрей Дышев

* * *

Глава первая. Отпуск, который пропал

Знаете, что такое отпуск?

Ах, отпуск! Это то золотое время, когда твои сотрудники не знают, где ты находишься, когда твой мобильный телефон отключен, когда ты не смотришь телевизор, не читаешь газет и целыми днями напролет лежишь на закрытом пляже, куда не ходят твои знакомые.

– Не шевелись, – сказала Ирина. – Еще немного осталось… Последний штрих…

Она выкладывала на моей спине слово из морской гальки. Я лежал неподвижно, балансируя на тонкой грани между сном и бодрствованием, и пытался угадать, каким словом решила заклеймить меня моя подруга. Через полуприкрытые веки я видел ее смуглую ногу со следами крема для загара и кусочек пляжа, над которым дрожал разогретый солнцем воздух. Был июльский полдень. Пик курортного сезона.

– "Дурак", – предположил я.

– Не отгадал, – ответила Ирина и пристроила горячий, как печеный картофель, камешек у основания моей шеи.

– "Бездельник".

– Слишком длинное, не вошло бы… И вообще, это слово тебя никак не характеризует… Не дергайся, последний штрих!

Я задумался. Какое слово, не характеризующее меня, может написать на моей спине влюбленная в меня женщина? "Солнце"? "Море"? "Радость"? "Счастье"? Ладно, зачем гадать. Потом посмотрю в зеркало.

– Вот теперь все, – сказала Ирина, опуская мне на поясницу последний камешек. Было такое ощущение, словно она держала надо мной горящую свечу, с которой одна за другой срывались парафиновые капли. – Готово! В течение часа ты не должен шевелиться.

– Я столько не выдержу, – признался я.

– Выдержишь. Это полезно для здоровья. Точечная термотерапия. Китайская методика.

– А на пляже прилично будет появляться после этой термотерапии? – поинтересовался я. – Детям можно будет смотреть на мою спину?

Рядом зашуршала галька, и одним глазом я увидел перед своим лицом огромную сандалию с рваным и расслоившимся ремешком.

– Ты с ума сошел столько жариться на солнце! – услышал я знакомый голос. – Позвонки уже наружу выступили… А что это тут написано?.. О-о-о! Очень волнительно!

Ирина мигом сгребла гальку, разрушая свое творение. Я не без усилий приподнялся на руках. От спины отвалились последние камешки, и задуманное Ириной слово превратилось в недоступную мне тайну. Передо мной стоял Максим Сарбай в шортах ниже колен и расстегнутой полосатой рубахе. Под мышкой он держал черную папку из кожзаменителя. Выпуклый, как у статуи Будды, животик Макса был точно поделен пополам загаром: верхняя половина была малиновой, а нижняя – зеленовато-белой. Я подумал, что этот замечательный живот можно показывать школьникам в качестве наглядного пособия. Вот, дети, северное полушарие, вот южное, а граница красного и белого – экватор…

– Пиво принес? – спросил я, снимая со щеки налипшую веточку засохших водорослей.

– Какое пиво! – воскликнул Макс. – Тебя в морозильную камеру вместе с бараньими тушами поместить надо!

– Кирилл не любит баранину, – за меня ответила Ирина.

Я сел, растирая лицо ладонями. Толстый мальчуган с черным ежиком на голове обстреливал всех подряд пляжников из водяного пистолета. Несколько рваных струй досталось и мне. Я поежился. Макс опустился на корточки передо мной, с плутовской улыбкой заглядывая мне в лицо.

– Я говорю, что вредно так долго находиться на солнце.

Наверное, он был прав, меня здорово разморило. Но Макс пришел сюда вовсе не для того, чтобы сообщить мне о вреде чрезмерной инсоляции. Наверняка будет просить о каком-нибудь пустяковом одолжении. Позавчера я ездил в аэропорт и встречал его родню. Еще раньше, на прошлой неделе, я достал через своих знакомых на Ялтинской киностудии несколько исторических костюмов для проведения КВН. Так я расплачивался за право отдыхать на этом маленьком, недоступном для моих знакомых пляже дома отдыха "Изумруд".

– Вам пора отдохнуть от солнца, – постепенно подводил меня к своей просьбе Макс. – Хотите с Ириной недельные абонементы в сауну и на массаж?

Макс мог достать любые пропуска и абонементы, потому как работал помощником директора дома отдыха по культурной части. Эту должность он ненавидел, потому что когда все нормальные люди отдыхали, он работал, и наоборот.

– Что надо? – сразу перешел я к делу.

– Ты у нас человек знаменитый, так ведь? – издалека начал Макс.

Ирина занялась журналом и абрикосами. Так она демонстрировала свое полное невмешательство в мои дела, хотя это была именно демонстрация. Я знал, что она с необыкновенным вниманием прислушивается к нашему разговору. Интересная у нее была позиция: она не вмешивалась в мою личную и деловую жизнь, но знала о ней практически все.

– Знаменитый – не то слово, – поправил я и зевнул.

– Мэр города души в тебе не чает, – продолжал мазать елеем Макс.

– Это потому, что я никогда и ничего у него не просил.

– О тебе писали газеты…

– Под рубрикой "А теперь о грустном".

Макс на некоторое время замолчал, рассматривая меня. У него был небольшой жизнерадостный ротик, темные внимательные глаза, обозначенные короткими, густыми, темными бровями. Лоб был высоким, гладким, чистым – настолько, что это свободное место хотелось заполнить рекламой. Прическа у Макса была идеальной, с безупречным контуром и совершенными границами. Короткие и сильные волосы напоминали черную, раскатанную по голове капу – ни порывистый бриз, ни купание в прибое не портили и не размывали очертания прически. Макс выглядел ухоженной куклой, этаким "бойфрэндом Барби".

– Я хочу, чтобы ты выступил в нашем летнем театре.

Предложение оказалось настолько неожиданным, что даже Ирина отреагировала, чем выдала свое замаскированное любопытство.

– Где?! – в один голос воскликнули мы с ней.

– В летнем театре "Изумруда".

– А в качестве кого? – спросил я, почему-то представляя себя пляшущим по сцене в длинной цветастой юбке и с платком на голове.

– В качестве частного детектива. Расскажешь отдыхающим, как помог мэру выиграть выборы.

Я на мгновение потерял дар речи и переглянулся с Ириной. Мне никогда не предлагали ничего подобного. Род моих занятий требовал от меня известной доли мимикрии; свои намерения, поступки, мысли и пристрастия я привык скрывать от окружающих, так как это помогало мне в моей работе. Да и вообще по свое натуре я был человеком тени, не привыкшим выставлять себя напоказ. Со сцены перед зрителями я еще не выступал никогда.

– Нет, – сразу отказался я. – В театре выступать не буду.

Ирина незаметно ущипнула меня за локоть. Этот сигнал в зависимости от ситуации имел множество значений. В данном случае его можно было расшифровать так: "Не торопись, отказаться всегда успеешь!"

– Погоди! – взмахнул ребром ладони Макс. – Тебе от этого не убудет. Ты человек интересный, даже можно сказать легендарный. Ты знаешь сотни увлекательных историй. А отдыхающие по вечерам от скуки пухнут! Они с удовольствием тебя послушают!

– Максим! Ну кто я такой? – не соглашался я. – Артист? Космонавт? Политик?

– Ты круче политика и артиста, – как бы невзначай заметила Ирина и приняла расчесывать свои пепельные кудри.

– Правильно! – поддержал ее Макс. – Не скромничай, Кирилл! Ну что тебе стоит часик потрепать языком со сцены? А я тебе за это что-нибудь приятное сделаю. Хочешь прогулку на яхте?

– Не хочу!

– И чего ты упрямишься? Разве это так трудно?

– Я не знаю, о чем рассказывать, Максим!

– Да обо всем подряд: о своей работе, об увлечениях, о любимых блюдах… Ты по телевизору всякие шоу смотришь? Там люди часами молотят языком ни о чем!

– Да что ж ты так пристал! – рассердился я. – Кому я интересен? Ты лучше какую-нибудь эстрадную звезду пригласи. Петросяна или Дубовицкую. Вот на кого народ повалит!

– У звезд уже все расписано по часам, – печальным голосом ответил Макс. – А директор с меня мероприятие требует.

– Помоги человеку, трудно тебе, что ли? – Ирина вдруг перешла на сторону Макса.

Я подкидывал камешки на ладони и хмурился. Попросил бы Макс, чтобы я взобрался глубокой ночью и в грозу на вершину Ай-Петри – мне легче было бы сделать это, чем развлекать со сцены разомлевшую и одуревшую от солнца и портвейна публику.

– Ты человек пять от силы соберешь, – уже без прежней категоричности сказал я. – Я никому не интересен.

– Пять так пять! Тебе какая разница? Представь, что ты сидишь в пустой комнате и разговариваешь сам с собой.

– Не могу, – признался я. – Так только пациенты психиатрических лечебниц делают.

– Выступит он, выступит, – заверила Макса Ирина и погладила меня по спине.

– Договорились! – обрадовался Макс. – С меня абонементы в сауну.

– И прогулка на яхте! – напомнила Ирина.

Я тихо застонал. Надо было брать палатку и идти на дикие пляжи. Нигде отдохнуть не дадут! Ирина тоже молодец! Предательница! На яхте захотела покататься! Будто я не могу арендовать яхту!

– Учти, – предупредил я Макса. – Я буду пересказывать протокольным языком криминальную хронику. И все! Бегать по сцене, изображая погоню за преступником, я не буду.

– И не надо! – согласился Макс, боясь, как бы я не передумал. – Ладушки! Что хочешь, то и говори! Значит, решено. Послезавтра, в девятнадцать ноль-ноль! – Он поднялся на ноги. Прижимая папку к груди и кивая, медленно попятился. – Тогда я немедленно доложу директору и закажу афиши!

– Еще и афиши будут?! – ужаснулся я.

– А как же! Положено!

– Ты меня на все Побережье опозорить хочешь.

– Прославить, – поправил Макс и наступил на ногу лежащей рядом дамы. Дама пискнула. Макс подпрыгнул, словно наступил на ядовитую змею. Ирина, прикрывая лицо панамой, смеялась. Я качал головой и шевелил выгоревшими бровями. Пропал отпуск!

Глава вторая. Имидж для героя

– Тебе надо создать яркий и эффектный имидж.

Я давно заметил, что большинство женщин, в число которых входила и Ирина, обожает менять привычки мужчин и одевать их на свой вкус. Мы шли по мягкому от зноя асфальту в сторону вещевого рынка. Я был невесел. Покупать одежду я не любил и не умел. Точнее сказать, я покупал ее редко и легко, выбирая из великого множества тряпок то, что первым попадало в поле моего зрения. Летом я, как правило, носил джинсы и футболку, коих у меня дома было не меньше дюжины и цветов полного спектра. Зимой к футболке и джинсам добавлялся короткий пуховик с капюшоном – в нем удобно было ходить, бегать, подниматься в горы и, конечно, управлять машиной. Обувь тоже была всего двух видов: летняя и зимняя. Кроме пляжных тапочек, я располагал парой кроссовок, да высокими армейскими ботинками на толстой подошве. Вот и весь гардероб. Этой одежды мне хватало на все случаи жизни. Выступление в летнем театре оказалось нестандартным случаем, для которого у меня не нашлось подходящего наряда.

– Кто такой частный детектив? – вслух размышляла Ирина, подталкивая меня к прилавку, вокруг которого, словно повешенные, болтались на веревках джемпера, свитера и рубашки. – Это человек творческой профессии, тонкий исследователь и знаток человеческой души. Сыщик сродни писателю или режиссеру… Значит, стиль должен быть легким, раскрепощенным, умеренно ярким, но не пошлым, обозначающим интеллект и независимость… Дайте-ка нам вот ту льняную рубашечку!

Продавщица протянула Ирине бесцветную тряпочку, напоминающую холщевый мешок, в котором я обычно перевозил с продуктового рынка на дачу картофель. Отличалась "рубашечка" от мешочка тем, что в днище была проделана прорезь для головы.

– Очень, очень мило, – бормотала Ирина, оглядывая меня со всех сторон. Я стоял перед ней как пугало и не знал, куда деть руки. – Ну что ты весь скукожился? Расслабься! Повернись ко мне боком. Теперь спиной… М-да…

– Сидит великолепно! – расхваливала товар продавщица. – Прямо как по нему сшито! И выгодно подчеркивает фигуру!

– Не фигуру, а задний карман, из которого торчит бумажник, – негромко произнесла Ирина и сама принялась стаскивать с меня "рубашечку".

Мы прошли несколько торговых рядов, лавируя между висельниками.

– А ну-ка, покажите нам вот тот бежевый джемпер! – сказала Ирина, заметив своим цепким взглядом очередной шедевр модельного искусства, который я мысленно окрестил "презервативом".

– Последний крик моды. На всем полуострове всего два экземпляра, – шепотом заверил чернявый продавец и подал джемпер так, как если бы это был крупнокалиберный пулемет последней модели.

"Крик моды" едва натянулся на мой торс. Ирина отошла от меня на шаг, склонила голову на один бок, на другой… Продавец начал цокать головой от восторга и сравнивать меня с Арнольдом Шварценеггером.

– Глиста с копченой головой, а не Шварценеггер, – вынесла резюме Ирина. На сей раз одежку стягивала с меня не только Ирина, но и продавец. Джемпер трещал по швам, продавец беспокоился.

– Я устал, – сказал я, когда Ирина повела меня по шестому ряду. Наконец, она остановила свой выбор на плотной тренировочной майке с широкими рукавами и глубоким вырезом на груди, а еще час спустя мы подобрали к ней светлые брюки с многочисленными молниями и карманами. Бежевые мокасины из тонкой кожи я примерял уже в сумерках.

– Теперь тебе не стыдно выходить на театральную сцену, – сказала она, любуясь мною настолько откровенно, что мне стало не по себе. – Осталось только постричься… Вот я думаю, а "шапочка" тебе пойдет?

Я взбунтовался, и мы, объявив тайм-аут, зашли в прибрежное кафе.

– Может, тебе не бриться? – вслух размышляла Ирина, разглядывая меня в то время, как я изучал меню.

Водки мне не хотелось. Я заказал два бокала виски с пепси-колой. Виски в это кафе поставлял из "дьюти фри" аэропорта Шарм эль Шейх мой знакомый летчик Славка Савельев. Нигде больше я виски не заказывал, потому как здесь были приемлемые и цена, и качество.

– Что ты будешь кушать? – спросил я, водя пальцем по лощеной странице меню. – Шашлык из рапанов или плов из мидий?

– Из мидий? – растягивая гласные, спросила Ирина, не сводя с меня глаз. – Нет, пожалуй бородка тебе не пойдет. Она тебя состарит…

Я вспылил:

– Из-за какого-то дежурного мероприятия ты забиваешь себе голову всякой чепухой! Моим имиджем будут любоваться в лучшем случае два сонных пенсионера!

– А может не два, а десять! – возразила Ирина. – Все равно ты должен показать себя во всей красе!

Мы долго спорили об имидже, несколько раз гоняли официанта за очередной порцией виски и, в конце концов, пошли купаться в ночном море.

– Ты думаешь о бороде и цвете моих носков, – сказал я, разгребая перед собой черную и маслянистую, как нефть, воду, – а я до сих пор не решил, о чем буду говорить.

– Мы составим план выступления, – ответила Ирина. Она перевернулась на спину, широко раскинула руки и замерла. Ее грудь, два озябших бугорка, выступала из воды. Вялые волны трепали лунную дорожку, перебирали серебристые чешуйки. – Сначала ты должен заинтриговать публику каким-нибудь сногсшибательным заявлением. Например, выходишь на сцену и сходу заявляешь: "Выборы выиграли мы с мэром!" Или так: "Дюжина трупов – вот цена обыкновенных, на первый взгляд, выборов на пост мэра!"

Я взглянул на Ирину с интересом.

– Слушай, а может вместо меня ты выступишь?

– Не смеши народ, Кирилл! Ты же у нас национальный герой!

Черная вода мерцала фосфоресцирующими звездами. Мы отплыли прилично от берега. Я поглядывал на тонкий профиль Ирины, хорошо заметный на фоне фиолетового неба. Ирина любила красиво одеваться, выращивала на своем балконе красивые цветы, и на своем рабочем месте в агентстве создала красивый уют. Она привыкла обитать среди всего красивого, стильного, и все, что попадало в сферу ее обитания, она стремилась переделать под свой вкус. Меня тоже. И вовсе не желание покататься на яхте стало причиной того, что она поддержала бредовую идею Макса. Ирина нашла удачный повод изменить мой имидж. Одеть меня в другую одежду. Вложить в мои уста хлесткие фразы. Поставить меня на сцену летнего театра, словно на подиум. Словом, сделать меня объектом своего творчества и сорвать аплодисменты.

– Чего ты хмыкаешь? – спросила она.

Мы выбрались на берег, изрядно озябнув. Полотенца не было, и я дал Ирине свою футболку. Пляж выделялся в темноте светлой полосой. То там, то здесь кучками сидели люди. Слышался смех, звон бутылок. Мне почему-то пришла в голову мысль, что это смеются мои будущие зрители. Сейчас я был с ними на одной линии, на равных высотах, а послезавтра они будут смотреть на меня из партера, слушать мои слова, следить за моей мимикой, жестами и воспринимать меня как избранную субстанцию, приподнявшуюся над массами.

"Хоть бы Макс позвонил завтра и сказал, что все отменяется!" – подумал я, вынимая из шуршащего пакета новенькую, едко пахнущую красителями и складом тренировочную майку, и отрывая от нее ярлык.

Глава третья. Кто вам целует пальцы?

Но запланированное мероприятие никто не отменил. Мало того, ни свет ни заря позвонил мой приятель Сашка Дорохин, хозяин магазина курортных товаров:

– Отгадай, что висит напротив моего магазина? – спросил он.

– Покойник, – мрачно пошутил я.

– Мимо!

– Тогда сдаюсь.

– Афиша, дорогой мой! Театральная афиша! И знаешь, что на ней написано? Читаю! "Тайны индукции и дедукции. Современный Шерлок Холмс раскрывает секреты своей работы. Весь вечер на сцене летнего театра дома отдыха "Изумруд" частный сыщик Кирилл Вацура!"

У меня мурашки побежали по спине. Искренне убежденный в ничтожности своих заслуг, я никак не мог примерить столь пышный титульный наряд на себя.

– Ошибка, – сказал я. Мне стыдно было признаться, что я подписался на эту авантюру. Сашка мог подумать, что я сам предложил свои услуги летнему театру и представил себя "современным Шерлоком Холмсом".

– Ошибка? – с недоверием и разочарованием произнес Дорохин.

– Конечно! Это мой однофамилец.

– Какой же это однофамилец? Имя сходится, и частный сыщик…

– Да людей с такими именем и фамилией на Побережье – как собак нерезаных! – заверил я. – И среди них как минимум пятеро занимаются частным сыском! Мы даже как-то встречались на международном фестивале однофамильцев в Монако. Пива от пуза напились!

– Ой, свистишь ты, Кирилл! – недоверчиво произнес Сашка, но я извинился и положил трубку, так как позвонили в дверь квартиры. На пороге стояла Ирина, обернутая, как колбаса, в афишу.

– Как я тебе нравлюсь? – спросила она, изящно выставляя бедро, отчего моя фамилия скукожилась.

– Я уже все знаю, – мрачным голосом процедил я, запахивая полы халата.

– Я сняла ее на остановке автобуса около рынка, – сказала Ирина, разглаживая афишу и прикидывая, куда бы ее повесить: в прихожей рядом с зеркалом или на дверь туалета.

Я прошлепал босыми ногами на кухню и поставил турку на плиту.

– Мне тоже кофе! – крикнула из холла Ирина. Она прилаживала афишу на стену между копией картины Караваджо "Давид с головой Голиафа" и головой бурого кабана, подстреленного мною на одном из островов Кабо-Верде.

– Мне это перестает нравиться, – признался я, добавляя в чашку сливки – Ирина любила со сливками. – Макс перестарался. Мы глубоко разочаруем тех несчастных людей, которые клюнут на эту лживую рекламу и придут в театр… Возьми сыр в холодильнике…

– Почему лживую? – возразила Ирина. Она с трудом гасила восторженный огонь в глазах. Ей эта затея очень нравилась. – Разве ты у нас не магистр индукции и дедукции? Разве не талантливый сыщик?

– Бред, – покачал я головой, размешивая в чашке сахар. – Сыщики еще никогда не выступали перед публикой в качестве артистов.

– Значит, ты будешь первым.

Я пошел в душ. Утренний моцион в ванной я всегда совершал после чашки кофе, а не наоборот, как принято у большинства людей. Многое в моих привычках было поставлено с ног на голову.

– Чтобы ты чувствовал себя на сцене комфортно, – говорила Ирина в дверную щель, – ты должен побывать на ней заранее. Сейчас мы поедем в "Изумруд"!

"Придумала себе забаву!" – думал я, тщательно намыливая голову крапивным шампунем. Обильная пена стекала по моему телу. Я сделал воду чуть похолодней. Сквозь кожу внутрь организма проникала свежая жизненная энергия. Я чувствовал прилив сил, легкость и подвижность в каждой мышце… Да что это я нагнетаю атмосферу? Проще надо относиться к предстоящему мероприятию. С некоторой долей юмора. Надо выступить? Выступлю! И выверну наизнанку всю свою подноготную. Народу всегда интересно сунуть свой нос в чужую личную жизнь. Пусть сует. Мне нечего скрывать и стыдиться.

Укладку мне делала Ирина. Вооружившись феном и круглой расческой, она что-то взбивала и накручивала на моей голове. Длилась эта пытка минут пятнадцать, после чего мне было позволено подойти к зеркалу.

– Скаковой конь, который пытается выдать себя за комнатную болонку, – дал оценку я своему новому образу и сунул голову под кран.

Погода выдалась пасмурной, накрапывал мелкий дождик, и море штормило. Только потому я согласился пожертвовать пляжем и позволил Ирине затащить меня в летний театр, в котором мне завтра предстояло развлекать публику. Двери театра были заперты, но это не остановило Ирину, и она приказала лезть через стену.

– Жаль, что мои зрители соберутся только завтра, – сказал я, оседлав стену верхом и подав оттуда руку Ирине. – Вот бы они повеселились, глядя на нас… Послушай, а ведь это идея! Представь: конферансье объявляет о начале моего выступления, гаснет свет, звучит гнетущая музыка, луч софита устремляется на стену, по которой, кряхтя и пачкаясь в известке, ползет гениальный сыщик Кирилл Вацура…

Сидя на стене и болтая ногами, мы хохотали от души. Я спрыгнул первым и уже снизу поймал Ирину. Несколько мгновений она находилась в моих объятиях. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и еще тяжело и часто дышали. Глаза Ирины были совсем близко, мне будто удалось заглянуть в ее душу с микроскопом и увидеть в мельчайших деталях цветочное буйство ее чувств.

– Давай репетировать, – произнесла она, заметно смутившись, и осторожно высвободилась.

Ирина, Ирина, думал я, идя вдоль ряда мокрых скамеек. Она всегда строго соблюдала дистанцию между нами, держала расстояние, иной раз сводя его до критических значений, но никогда не пересекая линию возврата… Мы с ней, наши отношения напоминали мне гравитационные законы космоса. Мы сближались, как две планеты, обладающие мощной силой притяжения, но лишь настолько, лишь до той предельной близости, когда взаимным влечением еще можно управлять, еще можно превозмочь взаимодействие и разойтись. Ирина слишком хорошо знала себя и способности своих чувства. Стоило бы ей хоть на мгновение перейти ту критическую черту, как ее движение ко мне стало бы стихийным, неуправляемым и неудержимым…

Я запрыгнул на сцену, встал посреди лужи и оглядел расходящийся от меня веером партер. Немного воображения, и я представил сидящих на первом ряду старушек в ажурных, с выцветшими матерчатыми цветами шляпках.

– Сядь сюда! – приказал я Ирине, показывая ей на свободное место между старушками, затем насупил брови, вскинул руку вверх и, делая эффектные паузы между словами, выдал: – Выступает непревзойденный мастер дедукции, виртуоз индукции, изобличитель злодеев всех мастей, расчистивший дорогу мэру к вершине власти от дюжины трупов блистательный Кирилло дель Вацуриони…

Сделав паузу, я отдышался и исполнил арию из оперы Вертинского "Лиловый негр":

– Где вы теперь, кто вам целует пальцы? О-о-о… Лиловый негр вам подает манто-о-о-о…

За моей спиной раздались одинокие аплодисменты. Я обернулся. В дверях закулисного помещения стояла женщина в синем халате и хлопала в ладоши. Я низко поклонился почитательнице своего таланта. Женщина взяла ведро и швабру.

– А теперь освободите сцену, мне надо лужи убрать, – сказала она.

Я задал хороший тон для восприятия обстоятельств. Юмор спасал меня от хандры. Завтра я выйду на сцену именно с таким настроением и, возможно, исполню старушкам в ажурных шляпках "Лилового негра".

Я провожал Ирину домой. Мы шли по темной улочке. По мокрому асфальту растекались блики от фонарей. Туфли моей подруги стучали звонко и ритмично. Мы держались за руки, чтобы не упасть от смеха и, перебивая друг друга, импровизировали на тему "Как я выступал в летнем театре "Изумруда"". В нашем разыгравшемся воображении разразился небывалый скандал, директор дома отдыха уволил с работы Макса, а оскорбленные моим скверным голосом и слухом старушки в ажурных шляпках гонялись за мной по всему Побережью, размахивая зонтиками…

Было очень смешно. Позже, когда я вспоминал этот смешливый вечер, мне становилось страшно. Ангел-хранитель управлял нашей с Ириной фантазией и таким способом предупреждал о грядущей смертельной опасности. Но тогда мы этого предупреждения не заметили.

Глава четвертая. Супер-пупер!

Я решил заночевать на верхней даче, до которой от Ирины было ближе, чем до дома. Верхней дачей я называл небольшой сарай из ракушечника, овитый виноградником и опутанный вишнями, который я приобрел в качестве конспиративной квартиры, ибо про эту дачу не знал никто из моих знакомых, кроме Ирины. Оформил же я ее на своего сослуживца, который уже семь лет жил в Италии. По вечерам, сидя во дворике под тусклой лампочкой, можно было оглохнуть от пиликанья цикад, а от терпкого запаха можжевельника сводило зубы. Зато с крыши в ясную погоду открывался захватывающий вид на Побережье и пронзительно синее море. Иногда я сдавал домик приезжим, как правило, бедным и неприхотливым студентам, которым спускаться к морю сорок минут было не в тягость. С постояльцев деньги не брал, но обязывал их поддерживать на даче относительный порядок и кормить моего бессменного сторожа – рыжего кота Степана.

Сейчас дача пустовала, и я с удовольствием покачивался на ржавой панцирной койке, потягивал через соломинку марочный массандровский портвейн со льдом и лимонным соком (рекомендую!) и слушал многоголосый ор цикад. Из влажного леса стекала сырая, настоянная на буковой зелени, прохлада. Степан, собравшись в рыжий комок рядом с миской, доедал отварной куриный окорок, который я прихватил в кулинарии… Завтрашнее мероприятие уже представлялось мне неким забавным приключением, а последующее катание на яхте – его логическим продолжением.

Сквозь пение цикад прорвался звонок мобильного телефона. Это меня несколько обескуражило. Ирина звонила мне на мобильный в исключительных случаях, только по служебной необходимости, и это правило, которому она следовала неукоснительно, тоже демонстрировало ее трепетное отношение к моей свободе. Сотрудники, зная, что я в отпуске, не смели меня беспокоить. Дальние родственники, старые друзья, сослуживцы и сокурсники, раскиданные по всему миру, номер моего мобильного телефона не знали. Выходит, позвонить мог только Максим. Надоедливый, неудобный, как тесные ботинки, Макс. А для чего он звонит так поздно? Разумеется, для того, чтобы сообщить об отмене завтрашнего мероприятия.

Отнюдь не облегчение принесла эта догадка. Я человек инерционный, как железнодорожный состав с нефтью. Если на что-то настроился – меня уже тяжело остановить, лязг и скрип будет такой, что никому мало не покажется. И потому я встал с койки и направился к столу за телефоном, преисполненный небольшой, емкой, но горячей агрессии.

Как ни странно, это был не Макс. На дисплее отобразился некий замысловатый номер, который не значился в адресной книжке моего телефона.

– Кирилл Андреевич? – поинтересовался глухой, будто простуженный, мужской голос. – Скажите… Я хотел… э-э-э…

– С кем имею честь? – перебил я. По давно наработанной привычке я никогда не разговаривал с людьми, которые не представлялись мне.

– Да-да, – усмехнулся незнакомец. – Конечно, я представлюсь, хотя моя фамилия вам, наверное, ни о чем скажет… Я Константин Григорьевич Батуркин… А вы что ж, все еще меня не признали?

Мне показался, что абонент разыгрывает меня.

– Что вам надо? – грубо спросил я.

– Уже много лет я занимаюсь шоу-бизнесом, но по отношению к вам у меня чистое любопытство и ничего более. Я хотел бы спросить… Конечно, если вы можете мне об этом сказать… Сегодня я видел ваши афиши… Скажите, а сколько у вас уже было концертов?

– Ни одного.

– Что вы говорите! – не очень убедительно удивился незнакомец. – Что ж, удачи вам! До свидания!

Я не успел сказать ему прощальное слово, как он отключился. Я испытывал странные чувства, возвращаясь на скрипучую койку и обхватывая губами соломинку. Прикосновение к славе? Утром афишу с моим именем увидел мой приятель и не преминул позвонить. Потом прискакала Ирина. Теперь вот некий Батуркин, занимающийся шоу-бизнесом, заинтересовался мной. О моем существовании сообщили всего-то несколько афиш, а уже пошла реакция, приподнимающая заурядную личность над толпой. Что же чувствуют так называемые "звезды" эстрады, которые принимают чудовищные дозы славы и популярности каждый день на протяжении многих лет?

Степан, свернувшись калачиком, заснул на моих ногах. Где-то я читал, что если коты во время сна закрывают лапой нос, то быть на следующий день холодной погоде. Но думал я не о погоде и даже не о странном телефонном звонке. Мое погружающееся в дремоту сознание исследовало житейские и бытовые проблемы, которые сваливаются на человека вслед за его известностью…

Утро, вопреки народной примете, было знойным и безветренным. Опростоволосившийся Степан, страдая от жары, прятался под железным баком с водой. Я завтракать не стал, выпил стакан зеленого чая без сахара и поспешил на пляж, где меня ждала Ирина. По дороге я невольно кидал взгляды на щиты с объявлениями и рекламные тумбы, на которые обычно вешали афиши, и несколько раз замечал свою фамилию. Это было забавно. Я хмыкал и качал головой. Директор дома отдыха точно уволит Макса! Сколько денег потрачено на афиши! А на печать входных билетов! А сколько еще нагорит электроэнергии, пока я буду петь арию в лучах софитов! И как эти расходы окупят две старушки в ажурных шляпках?

У входа на пляж меня ждал Макс. Морской ветер мутузил края его расстегнутой рубашки. Помощник по культурной части смотрел по сторонам сквозь линзы черных очков и тревожно покусывал губы.

– Я уже волнуюсь! – объявил он мне, хватая меня за руку. – Ну как? Ты готов? Настрой боевой? До вечера от меня ни на шаг!

Такая перспектива меня вовсе не обрадовала. Что я, собачка, чтобы ходить за Максом как на поводке?

– Начало твоего выступления в семь часов, – строго говорил Макс, наступая мне на пятки. – Значит, максимум в восемнадцать тридцать мы с тобой должны быть в театре. Сначала я представлю тебя публике, вкратце расскажу твою биографию, а затем дам тебе слово. Выступать будешь стоя, перед микрофоном. Я думал про столик, украшенный цветами, но потом отказался от этой идеи. Из-за цветов тебя может быть не видно…

Макс начал нагонять на меня тоску. Перешагивая через полотенца и лежаки, я искал Ирину. Море, словно покрытое тонким стеклом, было беззвучным и неподвижным. Горизонт тонул в мутном мареве. Откуда-то доносился ровный гул моторной лодки. Пляжники, похожие на помещенные в гриль куриные тушки, млели под солнцем.

– Ты Ирину ищешь? – дошло до Макса, когда мы с ним сделали по пляжу третий круг. – Она в медпункте.

– А раньше ты не мог мне об этом сказать? – разозлился я.

Ирина, расположившись у массажного стола, отглаживала мой сценический костюм.

– Посмотри! – сказала она мне, катая утюг по лоснящейся и источающей пар брючине. – Это тезисы к твоему выступлению…

И кинула мне сложенный вчетверо лист бумаги. Макс пристроился у меня за спиной и принялся сопеть мне в ухо. Я развернул бумажку. "Особенности составления процессуальных актов частным агентством как органом независимого дознания", "Криминалистическая характеристика посягательств на частную собственность путем краж", "Информационные основы расследования преступлений"…

Я поднял лицо и взглянул на Ирину. Не знаю, какое там было выражение, но Ирина сказала "ой!".

– Что это за галиматья? – спросил я, тряся бумажкой, как колокольчиком.

– А что? – из-за спины отозвался Макс. – По-моему, очень интересные и актуальные темы.

– Вы с ума сошли?! – теперь я перекинул свой гнев на Макса и Ирину. – Вы хотите, чтобы я читал лекции по криминалистике? Да от скуки уснут даже те две старушки в шляпках!

– Какие старушки в шляпках? – не поняла Ирина.

Я порвал "тезисы к выступлению" в клочья.

– В общем так, – в ультимативном тоне сказал я. – Я либо ничего не говорю, либо говорю то, что взбредет мне в голову.

– Хорошо, хорошо, хорошо, – тотчас согласился Макс, покорно распластываясь передо мной. – Я вовсе не собираюсь посягать на свободу твоего творчества.

– Имей ввиду! Я намерен не только говорить, но и петь арию из оперы Вертинского!

– Замечательно!

Меня злило, что Макс вдруг стал таким покладистым. Мне хотелось, чтобы он горько пожалел о том, что предложил мне выступить в своем театре.

– И еще я прошу, – беспощадно добивал я его, – чтобы на моем выступлении присутствовал директор дома отдыха.

– Сделаем! – заверил Макс, открыл папку и пометил карандашом.

– С супругой!

– Ага, записываю… С су-пру-гой… У него еще собачка есть. Собачку на концерт брать?

Ирина смеялась. Я выпустил пар, и мне стало легче. Я ходил по медпункту, словно боксер по рингу, с нетерпением ожидающий поединка. Мне хотелось взойти на сцену сейчас, немедленно! Я чувствовал прилив творческих сил и был готов на безумные импровизации.

– Ты обещанную яхту подготовил? – напомнил я.

– А как же! – солгал Макс и сверкнул лукавыми глазками.

– Не забудь загрузить на борт ящик шампанского!

Ирина протянула мне брюки и майку – горячие, сырые, еще овитые паром, и вышла. Я начал переодеваться. Новая одежда казалась мне рыцарскими доспехами, в которых трудно двигать руками и ногами. Разгладив складки, я подошел к окну, пытаясь увидеть в нем свое отражение.

– Умрешь, пока вечера дождешься, – проворчал я. – Скажи-ка, дружище, фамилия Батуркина тебе о чем-нибудь говорит?

– Батуркина? – переспросил Макс и зачем-то раскрыл свою папку, словно там находилась его адресная книга. – Нет, не припомню такого.

– Константин Григорьевич, – уточнил я. – Деятель шоу-бизнеса.

Макс посмотрел не потолок, почесал затылок.

– Нет, Кирилл, я такого не знаю.

– И вообще никогда не слышал о нем?

– Никогда… А почему ты спрашиваешь?

– Звонил мне вчера этот Батуркин. Интересовался, много ли уже я дал концертов. Вот как! Мной уже акулы шоу-бизнеса интересуются! Скоро автографы на улице раздавать буду… Ладно, пойдем пиво пить, а то во рту пересохло.

Мы вышли из медпункта. Ирина любовалась мною. Сейчас я выглядел именно таким, каким она хотела меня видеть на сцене летнего театра. Меня же эта клоунада веселила.

– Продюсер! – Я щелкнул пальцами и указал Максу место рядом с собой. – Иди слева от меня. А имиджмейкер – справа!

Наша троица продефилировала по набережной в сторону паба. Я поручил Максу отбивать от меня поклонников, а Ирине следить за тем, чтобы у меня не смазался макияж. Мы так смеялись, что привлекали внимание проходящих мимо людей. У входа в пивнушку Макс с нами распрощался, он спешил на соревнования по армрестлингу среди отдыхающих, где возглавлял судейство. Мы с Ириной сели за стойку. Ирина заказала стаканчик "Эфеса", а я – чешского "Козла", что гармонично соответствовало моему дурашливому настроению и желанию в чем-то уподобиться парнокопытному сатиру. Мы взяли кипящие белой пеной кружки и тотчас увидели на двери в посудомоечную афишу с моим именем.

– Слава идет за мной по пятам, – сказал я, неудачно глотнул и закашлялся. Изобилие афиш на набережной меня уже забавляло. Они представлялись мне частью веселого сценария, который придумали и разыграли на первое апреля мои друзья.

– Лично я обожаю детективы – и фильмы, и книги, – признался молоденький, как школьник, бармен, заметив наш интерес к афише. – Обязательно пошел бы, если бы не работа.

– Жаль, – ответил я. – Зрителей было бы уже трое.

Ирина не сдержалась, а я не смог вовремя наступить ей на ногу, потому как стульчики были высокими, и ножки моей болтушки висели над полом.

– Вам выпал уникальный шанс познакомиться с героем этого вечера непосредственно, – сказала она, показывая на меня.

Пиво снова не пошло мне в горло, и я опять закашлялся.

– Вы в самом деле Кирилл Вацура? – обрадовался бармен, глядя, как Ирина стучит кулаком по моей спине.

– Да, в самом деле, – прискорбно кивнул я. – И это обстоятельство почему-то препятствует утолению моей жажды.

– Теперь я вдвойне жалею, что не могу попасть на ваше выступление, – расчувствовался бармен. Он перестал полировать полотенцем бокал, оперся локтями на стойку и стал с неподдельным интересом разглядывать нас с Ириной.

– Заверяю вас, что вы не много потеряли, – откашливаясь, заметил я.

– Скромность – удел великих, – прокомментировала мою реплику Ирина и снова врезала мне по спине кулаком.

– А вы его, простите, жена? – начал проявлять наглую любознательность бармен. Как всякий простой приземленный человечишка, он хотел вынюхать интимные подробности личной жизни звезды.

– Имиджмейкер, – ответила Ирина.

– Надо же! – чему-то восхищался бармен. Он был еще очень молод и не успел привыкнуть к лицедеям, фокусникам, целителям, шутникам, певцам и прочей заезжей шушере, которая в сезон гребешком прочесывала Побережье. – А можете оставить автограф?

– Запросто, – ответила за меня Ирина.

Бармен обрадовался, отодрал кнопки с афиши, снял ее и расстелил передо мной на стойке. Я взял фломастер, долго прицеливался к афише, выбирая место для автографа, долго думал, какие слова должны исходить от эстрадной звезды столь внушительного масштаба и, наконец, почему-то по-английски написал: "Every cloud has a silver lining" ("у всякой тучи серебряная подкладка", английский вариант русской пословицы "нет худа без добра"). И ниже размашисто расписался.

– Спасибо! – трогательным голосом произнес бармен. – А теперь автограф вашего имиджмейкера!

Ирина тоже расписалась: "Ирина Гусарова"; последнюю букву "а" она изобразила в виде кошечки с высоко торчащими, как у ослика ушками. Бармен бережно, как драгоценную реликвию, возвратил афишу на прежнее место.

– Позвольте мне угостить вас коньячком? – предложил он, вволю налюбовавшись афишей.

Мы позволили, и даже не один раз. Бармен разошелся, выставил ликер "Сотерн комфорт", мы дружно пересели за столик, где я с доброй снисходительностью объяснял бармену, что мы, супер-пупер-звезды, такие же простые люди, но у нас есть одна привилегия: сжигать себя без остатка и озарять своим золотым свечением наших любимых, дорогих зрителей… Бармен так расчувствовался, что расплакался у меня на плече, а потом нетвердой походкой пошел к стойке за темно-зеленым штофом "Олд скотч виски". Неизвестно, чем бы закончилось наше общение, если бы Ирина не вспомнила о моем выступлении в летнем театре. Шел уже седьмой час!

Схватившись за руки, мы пулей выскочили из паба. Ирина не могла бежать на своих высоких каблуках и разулась. Мобильный телефон, висящий на ее шее, болтался из стороны в сторону, как маятник часов. Мы мчались по набережной, лавируя между пешеходами, словно спускались на лыжах по трассе слалома.

– Это конец… – задыхаясь, кричала Ирина. – Мы опоздаем…

Я не смотрел на часы и уже придумывал себе оправдание. Ничего страшного. Именитые суперзвезды всегда немного опаздывают, разогревая зрительское нетерпение. Жаль только Макса, он наверняка переживает, кусает губы и ходит вокруг театра в своей расстегнутой рубашке. Но мы зря ставили под сомнение свои спринтерские качества. За пятнадцать минут до начала мы подбежали к служебному входу в летний театр. Макс с перекошенным лицом стучал пальцем по часам, а потом по голове, снова по часам, и снова по голове.

– Кирилл, мы же договаривались! – с упреком произнес он. – Директор пришел! С супругой!

Я подумал, что он шутит. Макс подтолкнул меня к служебному входу. Ирина на ходу пыталась привести мою прическу в порядок, но мне казалось, что она просто выдергивает торчащие в стороны волосы.

– Запомни: на все у тебя ровно час! – давал последние напутствия Макс. – Я буду стоять справа от тебя, за кулисами, и показывать, сколько осталось… По-моему, ты здорово выпил… Нет? Значит, мне показалось… Не волнуйся! Веди себя естественно, сыпь во все стороны глупые шуточки, публика это любит. И обязательно прибереги минут пятнадцать – двадцать на вопросы. Публика обожает слать актерам записочки со всякими каверзными вопросами…

Мы поднялись по ступенькам и зашли в какой-то сырой предбанник, напоминающий гримерную. Здесь Ирина выдрала из моей головы еще один клок волос, а потом, послюнявив кончик пальца, вытерла с моей верхней губы след от ликера.

– Не забывай о главных правилах публичного выступления, – поспешно инструктировал меня Макс. – Помни, что Герберт Спенсер превыше всего ставил те слова, которые вызывали стойкие и ясные ассоциации с предметами и явлениями жизни… И держи в голове пример, как Маколей использовал образную речь и стремился сбалансировать контробвинения в адрес Карла Первого…

– Что я должен сбалансировать? – уточнил я.

Хлопая глазками, Макс отшатнулся от меня. Тут противным мычаньем подал сигнал мобильник Ирины. Она схватила трубочку, которая легко затерялась в ее ладони, и прижала к уху.

– Алле… Да… Ах, в самом деле! Спасибо вам большое! Я сейчас вернусь! – Подняв взгляд на меня, она сказала: – Я забыла в пабе свою сумочку.

У меня потихоньку начались завихрения в голове, и мне стало трудно сосредоточиться. Более всего я сейчас хотел посидеть на лавочке в самой глуши большого старого парка. Но подлый Макс выталкивал меня на сцену, к старушкам в ажурных шляпках. Ирина чмокнула меня в щеку, пожелала "ни пуха, ни пера!" и побежала за сумочкой.

– Пора, – сказал Макс и опустил свою ладонь мне на плечо.

Мне послышались в его словах нотки сочувствия. Таким тоном, наверное, палач приглашает жертву на эшафот. Я почему-то медлил. Можно сказать, Макс вытолкнул меня на сцену. В первое мгновение мне показалось, что я попал не в то место, в какое мне было надо. Принципиально не в то. Как если собираешься зайти в свой рабочий кабинет, а попадаешь в женскую баню. Я стоял над заполненным под завязку зрительным залом. Все до единого ряды были заняты. Даже в проходах стояли люди. Мощные прожекторы поливали меня сверху горячим ослепительным светом. Сотни глаз смотрели на меня, на мои руки, ноги, прическу, улавливая движение ресниц и дрожь на губах. Какое-то время стояла гнетущая тишина, а затем раздались аплодисменты.

Неимоверным усилием воли я подавил в себе желание немедленно убежать за кулисы. Я оглянулся и увидел Макса, который делал какие-то замысловатые движения руками и ртом. Я догадался, что он показывает мне на стойку с микрофоном. Аплодисменты утихли, и воцарилась тишина. Человеческая масса ждала от меня каких-то слов. До меня доносилось чье-то приглушенное покашливанье, да капризное хныканье ребенка. Я шагнул к стойке, мысленно отметив, что с ногами произошла какая-то странная загипсованность, взял микрофон, постучал по нему пальцем, и могучие динамики тотчас отозвались: бум-бум-бум! Зрители снова зааплодировали. Они пока еще неплохо относились ко мне и не ленились хлопать по любому глупому поводу. И вот в ту минуту, окончательно протрезвев, я понял, что пришло время сказать что-то умное.

Эта задача оказалась для меня самой трудной. Я мысленно преклонялся перед стоическим терпением зала, который вел себя тактично и тихо, и мучительно придумывал первую фразу, призванную сбалансировать стойкие и ясные ассоциации Маколея по отношению к Карлу Первому.

И тут мой ангел-хранитель снизошел на меня и врезал мне по голове книжкой. Я понял, о чем и как надо говорить! Месяц назад московское издательство издало роман "Морской узел", в котором автор с изрядной долей приукрашивания описал мои злоключения во время предвыборной кампании на пост мэра. Эту самую книжку я и стал пересказывать достопочтенной публике. Своими словами. Главу за главой. И проходила минута, вторая, третья, а я все больше вживался в драматический мир своего литературного двойника и все меньше обращал внимания на сотни сверкающих аки бриллианты глаз. Я говорил все громче и уверенней, я начинал двигаться по сцене, и в дело пошли мимика и жесты; я размахивал руками, изображал полет на спортивном самолете, стрельбу, драку, я озвучивал диалоги, подделывая голоса других персонажей. Когда я добрался до самого трагического момента моей истории, до сюжетной кульминации, я чуть не свалился со сцены на головы притихших зрителей, благо, что вовремя схватился за стойку микрофона.

Заткнувшись на последней точке эпилога, я низко поклонился залу, хотя с большим бы удовольствием лег на сцену и свернулся бы по-собачьи, калачиком. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, и совершенно обессилевшим. Я даже не услышал взрыва аплодисментов. Повернув голову к кулисам, я увидел малиновое лицо Макса. Глаза его были размером с женский лифчик солидного номера; он махал обеими руками, словно закидывал себе в рот большие и тяжелые орешки. Не чувствуя ног, я ушел со сцены. Макс схватил меня за руку и, перекрикивая гул аплодисментов, зашипел на ухо:

– Ты с ума сошел, Кирилл!! У тебя был всего час! А ты выступал час пятьдесят!

Тут на меня налетела пушистая, сладкая, прыгающая как мячик, Ирина, принялась покрывать мое лицо поцелуями и взахлеб выражать свой восторг. За ее спиной толпились какие-то ряженые с хмурыми лицами. Кто-то высоким и гнусавым голосом повторял: "Ни хрена себе разогрев! Это просто издевательство надо мной!" Я плохо понимал, что происходит. Макс, повернув меня за плечи, снова вытолкнул на сцену. Покачиваясь, я вышел под софиты. Зал встал, продолжая рукоплескать и выкрикивать нечто отрывисто-хвалебное. К краю сцены подошла старушка в светлом сарафане, со сморщенными коричневыми плечами, покрытыми пигментными крапинками. Она протянула мне привядший букет гладиолусов. Я на автомате принял цветы и хотел поблагодарить, но старушка уже затерялась в толпе. Готов был поспорить, что она была в ажурной шляпке! Тут рядом со мной оказался Макс. Он взял меня за руку, подвел к краю сцены и принудил еще раз поклониться.

Аплодисменты стихали, люди поспешно покидали зал. Угрюмые личности в синих спецовках заносили на сцену акустические колонки, музыкальные инструменты и разматывали провода. Я свою миссию закончил. Макс повел меня на выход. Ирина, следующая рядом со мной, неумело вскрыла бутылку шампанского и облила двух танцовщиц в золотых с блестками купальниках. Гримерная была битком набита людьми, похожими на пеструю мешанину из конфет. Крупный молодой мужчина с женственным лицом и длинными, посеребренными искусственной сединой волосами, сидел перед зеркалом и нарочито громко, чтобы слышал я, говорил:

– Какой-то пигмей возомнил себя звездой… Зрители чуть от скуки не померли, меня заждались… Тоже мне, Андроников… Осторожней! Над глазами тени надо посветлей… И губы, губы обрисуй четче…

Девушка с макияжным набором крутилась вокруг певца пчелкой. Я хотел вспомнить, где видел этого женоподобного человека с лошадиными глазами, но Ирина протянула мне стаканчик с шампанским и сказала:

– Давай пей! За дебют!

Мы оказались на улице. Один людской поток выливался из театра, а другой, зажатый милицейским оцеплением, готовился хлынуть в освободившийся зал. Макс наспех пожал мне руку и, сунув папку под мышку, побежал к своему шефу за дальнейшими указаниями.

Через живую милицейскую изгородь и двойное кольцо легковых автомобилей мы вырвались на свободу. Едва мы вышли за ворота дома отдыха, на нас стали нападать поклонники заезжего кумира с женственным лицом:

– Лишнего билетика не будет?.. Куплю лишний билетик…

– Зря я не спел арию из "Лилового негра", – сказал я Ирине. – А вдруг и у меня появились бы поклонники?

Ирина, прекрасно понимая, в каком я состоянии, повела меня на наш пляж, где в это время уже не было отдыхающих, и только чайки бродили по гальке, выискивая кусочки печенья или яблочные огрызки. Там, у самой воды, где был слышен только тихий всплеск волн, мы распечатали вторую бутылку шампанского.

– Честный бармен, – сказала Ирина, проверяя содержимое своей сумочки. – Ничего не украл. Знаешь, как он узнал номер моего мобильника? Нашел в моей записной книжке телефон Ленки – парикмахерши, моей подружки, ты ее помнишь – позвонил ей и спросил у нее мой телефон.

Слишком храбрая чайка приблизилась к нам и несколько раз клюнула лежащие на гальке гладиолусы. Пробка, вылетевшая из бутылки, спугнула ее. Птица побежала, растопырив крылья, и медленно взмыла в воздух.

– Что-то мне тревожно на душе, – признался я, осторожно, "по стеночке" наполняя пластиковые стаканчики.

– Это потому, что ты разворошил память и как бы заново пережил те страшные выборы.

– Наверное, ты права, – согласился я.

Глава пятая. Треск шейных позвонков

Вот чего я не ожидал от Макса, так это того, что он сдержит слово. На следующий день он предоставил в наше с Ириной распоряжение небольшую прогулочную яхту с двумя латаными парусами и небольшим камбузом, напоминающим железнодорожное купе. На корме стояла коробка с двумя бутылками шампанского, копченым цыпленком и яблоками.

– До вечера яхта ваша! – объявил Макс и с жестом, символизирующим барскую щедрость, вручил мне доверенность.

Я по своим врожденным качествам чаще считаю себя должником других, нежели наоборот, и потому горячо поблагодарил Макса, но по-хозяйски практичная Ирина то ли в шутку, то ли всерьез заявила:

– А почему шампанского так мало? Кажется, речь шла о ящике!

Макс отделался какой-то дежурной шуткой и спешно покинул причал. Мы запрыгнули на палубу, и я занялся парусами.

– Могу представить, сколько он заработал на тебе, – сказала Ирина, провожая удаляющегося Макса взглядом. – В театре был полный аншлаг. И если помножить количество зрителей на цену одного билета, да вычесть типографские расходы…

Пока она подсчитывала, сколько заработал на мне Макс, я вывел яхту из акватории и взял курс в открытое море. Слабый ветер гнал небольшие волны, с которыми наше суденышко справлялось легко, лишь нос, зарываясь в воду, выбивал брызги, и поскрипывали старые снасти. Ирина разделась и села на бушприт, как в седло. Я закрепил румпель и спустился в камбуз, чтобы приготовить нам кофе, но меня отвлек телефонный звонок. Я уже говорил, что на пляже по принципиальным соображениям отключаю мобильник, но в открытом море надо было подчиняться правилам судовождения и все время быть на связи. Я не торопился ответить на вызов, проверяя, насколько мой абонент жаждет услышать мой голос. Наполнил турку водой, поставил ее на конфорку и зажег горелку. Телефон настойчиво пиликал. Ирина, несмотря на то, что находилась наверху, сидела на обдуваемом всеми ветрами бушприте, да вдобавок громко пела "Ветер перемен", услышала трель:

– Кирилл! Мобильник захлебывается! Не слышишь?

Я откинул панель телефона и посмотрел на дисплей. Снова незнакомый номер.

– Здравствуйте, Кирилл! – услышал я "простуженный" голос. – Константин Григорьевич беспокоит вас…

– Батуркин! – вспомнил я, отчего-то испытывая спокойное, едва ли не приятельское отношение к незнакомцу.

– Мне приятно, что вы меня немножко узнали, но странно, что не до конца… Я хотел бы поздравить вас с успехом. Мне докладывали о вашем выступлении. Вот подтверждение того, что в шоу-бизнесе никогда не угадаешь, на что клюнут зрители. Солнце, море и праздность творят со зрителями настоящие чудеса. Они становятся падкими на совершенно нестандартные шоу…

Я положил в турку две ложки кофе с горкой. Подумал, и добавил третью. Хотелось как следует взбодриться.

– Спасибо… – машинально бормотал я. – Спасибо за теплые слова… Но мне кажется, что я не тщеславен, и то, что вы называете успехом, меня вовсе не волнует. Я просто оказал небольшую услугу своему товарищу…

– Мне импонирует ваша скромность, и потому с еще большим удовольствием я делаю вам предложение: выступить еще несколько раз.

– Нет, выступать я больше не буду, – отказался я без каких бы то ни было сомнений. – Я не артист. К тому же у меня отпуск…

– Погодите, не спешите отказываться! – перебил меня Батуркин. – За несколько дней вы заработаете весьма приличные деньги. Успех гарантирован. Несколько газет опубликовали восторженные отклики о вашем выступлении, народ хочет видеть и слушать вас… Не воспользоваться такой ситуацией – величайшая глупость…

– Это невозможно! – на этот раз я перебил Батуркина. – Поймите же, что это не мое дело. Я частный сыщик. Я не хочу этим заниматься… И… и… вообще, мне неприятно стоять на сцене, понимаете?! Не хочу! Точка.

– Зря, – потускневшим голосом ответил Батуркин. – Зря… Мы с вами сделали бы необыкновенное шоу. Я уже продумал звуковое сопровождение. Актеры пантомимы воспроизводили бы ваш рассказ жестами и мимикой… Тени на экране, игра цветов и другие визуальные эффекты… Вложений минимум, а прибыль огромная. Зря…

Я пожелал Батуркину успехов на поприще шоу-бизнеса и дал отбой как раз в то мгновение, когда кофейная пена устремилась вверх и едва не выплеснулась.

– Кто звонил? – полюбопытствовала Ирина, когда я поднес ей чашечку, с которой ветер срывал ароматный пар.

– Из автомагазина. Просили приехать и забрать тормозные колодки…

Ирина взяла у меня чашечку и подняла на меня глаза, чтобы поблагодарить. Я очень редко говорил Ирине неправду, всякая ложь давалась мне нелегко и, несмотря на то, что она всегда преследовала благую цель, испытывал мучительные угрызения совести. Взгляд моей подруги был чист и светел, как летнее небо, и толику недоверия я воспринял бы как должное и заслуженное мною, но Ирина верила мне безоглядно, как ребенок своему доброму и заботливому родителю… Спасибо волне, в которую яхта глубоко зарылась носом, что вызвало целый фонтан обрушившихся на нас брызг. Мы одновременно закричали. У Ирины кофе стал соленым, а я, вовремя не сняв с себя "сценический" костюм, вымок до нитки.

Вообще, мы отдыхали очень прилично, сдерживая себя разве что во взаимном сближении друг к другу. Мы будто дали обет и усердно делали вид, что расслаблены и равнодушны, и нет никакого искушения, и нет преодоления, а наше единение и романтическая обстановка располагают вовсе не к всплеску чувств и страсти, а к беззаботной и легкой приятельской болтовне.

От набережной к ее дому мы шли пешком, и я несколько раз уловил не совсем обычные взгляды прохожих. Две девицы несколько мгновений пялились на меня так, как если бы пытались вспомнить, где меня видели, потом в их глазах вспыхнуло озарение. Они немедленно принялись шушукаться, продолжая поливать меня светом своих радостных глаз. Потом повстречалась зрелая дама, которая показывала на меня рукой и что-то шептала своему сыну, поглощавшему мороженое. Я понял, что эти люди были на моем выступлении. Должен сказать, что я пережил одно из самых неприятных чувств, какие когда-либо рождались в моей душе. Возможно, я испытал бы нечто похожее, если бы прошелся по набережной голым. Я напрягся, неосознанно стараясь выглядеть, двигаться и вообще вести себя так, чтобы не разочаровать людей, которые считали меня незаурядной личностью, осененную славой. Ирина почувствовала мое напряжение, она заметила обращенный ко мне интерес женщин, но растолковала его по-своему, не без присутствия ревности:

– Теперь ты понимаешь, что значит быть стильно одетым? У девушек шейные позвонки трещат, так они на тебя пялятся.

Моя милая не преминула заметить, что моя привлекательность – это ее заслуга. Мы расстались в ее подъезде, завершив чудный день целомудренным поцелуем.

Глава шестая. Двойник

Со следующего дня на Побережье зарядили дожди, и мы с Ириной замкнулись каждый в своей квартире. Ирина звонила мне часто. Закутавшись в плед, она сидела на лоджии, где шум дождя и сочные листья виноградника создавали особенный романтический уют, перечитывала "Камо грядеши" Сенкевича и пила чай с лимоном. Я пил портвейн с лимоном и переделывал свой миниатюрный спортзал, заменяя надоевшие зеркала стеновыми панелями под дерево. Это тоже была существенная и полнокровная деталь отпуска – спокойное и сосредоточенное сжигание времени, когда некуда торопиться, не хочется выходить из дома, и хозяйственные дела доставляют удовольствие.

Но эта законсервированная идиллия продолжалась недолго. Был уже вечер, я стоял на стремянке и прилаживал очередную панель к стене, загоняя ее край в паз уголка, как позвонил телефон. Я был уверен, что это Ирина, и сейчас она опять выскажет свое восхищение каким-нибудь эпизодом романа. Каждый ее звонок был коротким и емким счастьем для меня, необходимой пилюлей для поддержания в себе душевного умиротворения и спокойствия. Если грубо сравнить – что-то вроде звука колотушки ночного сторожа: "Спите спокойно, жители Багдада!"

Но звонила не Ирина, а Юрка Кондрашов из Севастополя, мой однокашник по институту. Я с трудом узнал его по голосу. По-другому это сделать было невозможно, потому как Юрка никогда нормально не представлялся. По своей сути он был клоуном.

– Вас беспокоят из генеральной прокуратуры, старший следователь Орест Нечапайзацицько. Я могу поговорить с лучшим сыщиком всех времен и народов? – дурачась по своему обыкновению, спросил он. – Кирюха! Был я на твоем концерте! Ну что тебе сказать?! Полный отпад! Молоток! Здорово ты все это обставил! Особенно, когда начались фейерверки – до самых косточек проняло! Молодец! Я тебе по доброму завидую! Теперь хожу и всем своим знакомым говорю: а это мой однокашник!

Я немного запутался в информации, которую выдавал Юрка. Какие фейерверки?

– Ты откуда звонишь? – спросил я, поглядывая на часы. Принимать гостя уже было поздновато, но для Юрки можно было сделать исключение. Буженина у меня есть, портвейн тоже.

– Из Севастополя, откуда же еще!

Как бы я ни благоволил к нему, я все же вздохнул с облегчением. Поздний гость отменяется.

– А почему не позвонил, когда был в Ялте?

– Что ты, Кирюша! В Ялте я уже год как свое рыло не показывал. Времени не хватает.

– Постой! – запутался я. – Как это не был? А как же ты побывал на моем концерте?

– Так и побывал! Здесь, у себя, в Севастополе. В клубе моряков, на дневном сеансе. Увидел афишу и пошел вместе с подругой.

Я перестал понимать, о чем речь.

– Какой концерт, Юра? – произнес я, бродя по квартире. – Никакого концерта в Севастополе я не давал.

– Ладно лапшу мне вешать! – усмехнулся Юрка. – А на чей концерт, по-твоему, я сегодня ходил? Людмилы Зыкиной?

– Ты уверен, что выступал именно я?

– Это уже не смешно, Кирилл! Конечно ты! Я хоть на последнем ряду сидел, но тебя узнал, несмотря на дурацкие крученые усики, пенсне и прямой пробор. Кстати, на Эркюля Пуаро ты совсем не похож… Алло! Алло, Кирилл! Ты меня слышишь?

Я не знал, что ответить своему однокашнику. Он сбил меня с толку. Я был прост ошарашен.

– Юра, а что было написано на афише?

– Сейчас скажу… Мммм… так… "Тайны дедуктивного мышления. Современный Эркюль Пуаро делится секретами…" Нет, не секретами, а тайнами… Или все-таки секретами…

– Дальше, дальше! – поторопил я.

– И все! А ниже приписка, что, мол, выступает частный сыщик Кирилл Вацура. Сам понимаешь, я пройти мимо не мог, подругу в охапку – и на концерт!

– И на сцене выступал человек, похожий на меня?

– Ну да, – уже без былой уверенности ответил Юрка. – А чего ты так разволновался?

– Ничего, – ответил я, не испытывая никакого желания объяснять Юрке то, в чем я сам еще толком не разобрался, и положил трубку. Оцепенев, я некоторое время неподвижно стоял у окна, глядя на возвышающуюся напротив гостиницу "Магнолия"… Сегодня днем в Севастопольском клубе моряков выступал некий человек с кручеными усиками, который выдавал себя за Кирилла Вацуру. Зачем?

Я потер пальцами лоб, невесело усмехнулся и наполнил стакан портвейном. Ножа под рукой не оказалось, и я выдавил в стакан весь оставшийся лимон. Едкие капли разлетались во все стороны… Что значит зачем он выдавал себя за Вацуру? Чтобы заработать деньги. Те самые деньги, о которых мне говорил Константин Григорьевич Батуркин. Чтобы привлечь моим именем изнывающих от скуки курортников, заманить их в клуб, содрать с них деньги и целый час впаривать им со сцены всякую лабуду. До сегодняшнего дня я думал, что такие фокусы проходят только со знаменитыми артистами, вроде "новых русских бабок" или Верки Сердючки, чьих двойников расплодилось великое множество. А жизнь вот что отчебучила! Теперь и у меня есть двойник. Убиться веником!

Меня все еще не покидало сомнение, что Юрка меня разыграл. Это было бы в его духе. Он вполне мог находиться сейчас в Ялте, где побывал на моем выступлении, либо просто увидел на каком-нибудь столбе мою афишу, и решил подшутить надо мной. Я немедленно набрал номер его Севастопольской квартиры.

– Мартин Борман слушает, – ответил Юрка гнусным фашистским голосом.

– Что ж ты после концерта не подошел к этому усатому… ну… в смысле, ко мне? – въедливо спросил я, словно уже уличил Юрку во лжи.

– Пытался, Кирюха! Пытался! – заверил Юрка. – Да куда там! Ты же сразу за кулисы ушел, а меня толпа понесла к выходу. А там тебя уже и след простыл! А тут еще подруга в любовный экстаз впала и в парк меня потащила! Но я никак не пойму, чем ты так озабочен?

– Ничем, – ответил я в прежней лаконичной форме и снова положил трубку.

У меня было такое состояние, когда я знал, что должен что-то делать, но, хоть убей, не мог понять, что именно… Прошел в кабинет, порылся в рабочем столе, сдул пыль с монитора компьютера. Заглянул в ободранный, пахнущий панельным клеем спортзал. Вернулся в гостиную… Я будто играл с кем-то в "горячо-холодно", методом "тыка" отыскивая то место или объект, с которым мне надлежало провести необходимое действо… Я забрел на кухню. Раскрыл холодильник. Ага! Вот что надо сделать в первую очередь! Перекусить!

Я выставил на стол блюдо с бужениной, бутылку портвейна, два мощных помидора, похожих на кучевые облака на закате солнца… Придирчиво осмотрел стол. Так, теперь приборы: нож справа, вилку – слева. Салфетки. Солонку и перечницу. Сверкающий чистотой бокал… Теперь порядок. Все должно быть красивым, изысканным, наполненным самоуважения. Я отрезал кусочек мяса, темного от перца, источающего головокружительный запах чеснока, отправил его в рот, с чувством собственного достоинства прожевал. А винца? Обязательно! Полбокальчика достаточно! Замечательное вино! Цвет благородный, темный, насыщенный. А вкус! В нем грубость и благородство моряков, отвага флибустьеров и дерзость завоевателей…

Я поставил бокал на стол… Все просто. Меня облапошили. Мое имя, которое я никогда не эксплуатировал в качестве средства для добывания денег, использовали мошенники. Если появился спрос на Кирилла Вацуру, то должно быть и предложение. Мне предлагали выступить еще раз? Предлагали. Недавнее, чем позавчера. И сделал это все тот же Константин Григорьевич Батуркин, специалист в области шоу-бизнеса. А я отказался? Отказался. Что ж, нет так нет. Меня вычеркнули из платежной ведомости, и под моим именем выступил какой-то ловкач. Может быть, все тот же Батуркин…

Я прислушивался к себе и пытался понять, чувствовал ли я себя ущербленным, и если да, то в чем? В том, что я не заработал тех денег, которые заработал кто-то другой? Нет. Я не хотел зарабатывать таким способом, мне было неприятно, лень, скучно и вообще я пока не очень нуждался. Что же тогда меня мучило? Легкое чувство брезгливости, словно кто-то без спроса взял мои вещи, поносил их и вернул. И что-то еще. Смутное, расплывчатое и нехорошее чувство. Ревность? Или естественное беспокойство за чистоту своего имени, которую я так свято берегу? Откуда мне знать, как этот артист изгалялся на сцене, что он там вытворял, что говорил, какое впечатление оставил о себе?

Положа руку на сердце, Батуркина надо было отыскать и набить морду. Но как-нибудь потом. При случае.

Я вскочил из-за стола и, отхлебывая на ходу из бокала, вернулся в гостиную. Еще раз позвоню Юрке и расспрошу подробней о выступлении этого жулика с кручеными усиками. Что он делал на сцене, о чем говорил?

Не успел я поднять трубку, как позвонили в дверь. Кого это еще принесло?

– Я целый час не могла тебе дозвониться! – с порога выговорила мне Ирина, когда я открыл дверь. – У тебя все время занято! А мобильный отключен!

Она была в насквозь промокших джинсах и красной футболке. Вода стекала с тонких слипшихся прядей на шею и грудь. Глаза были полны тревоги.

– Я болтал с другом, – ответил я, заводя Ирину в прихожую и закрывая за ней дверь. – А что стряслось? Курс доллара обрушился? Или наше агентство сгорело?

– Ты вечерние новости смотрел? – спросила Ирина, скидывая тяжелые сырые кроссовки. – Вчера вечером в Евпатории выступал частный детектив, мастер практической дедукции Кирилл Вацура.

– А сегодня днем еще и в Севастополе, – мрачным голосом добавил я. – Иди в ванную, переоденься. Там есть халат.

За что я любил Ирину, так это за то, что она всегда приходила ко мне вовремя. Пока моя подруга шуршала мокрой одеждой в ванной, я поставил на стол еще один столовый прибор. Конечно, у нее голова горячая, энергия хлещет через край, как теплое шампанское из бутылки, зато заводит она меня с пол-оборота и вынуждает ввязаться в драку, о чем я иногда потом жалею.

– Ты зря пьешь, – сказала она, появляясь на кухне и затягивая на ходу пояс халата.

– Почему?

– Потому что мы сейчас поедем… Ладно, я сяду за руль!

– А куда поедем, воробышек мой мокрый?

– Как куда? В Севастополь!

– Зачем, селедочка моя глубоководная?

– Как зачем?! Как зачем?! – вспылила Ирина, торопливо отрезая кусочек буженины. – Чтобы выловить этого самозванца! У него наверняка будет и вечернее выступление… Послушай, ты ее нещадно пересолил. И переперчил…

Мчаться в дождь и на ночь глядя в Севастополь мне совсем не хотелось. Была охота гоняться за каким-то пройдохой!

– Набить морду мы ему всегда успеем, – сказал я. Мне пришлось умолчать о том, что мне известно имя этого пройдохи, и найти его не составит большого труда.

Ирина положила вилку на стол и как-то странно взглянула на меня.

– Набить морду – это само собой. Но у нас другая цель.

– Какая? – уточнил я, тщательно разжевывая мясо и прислушиваясь к вкусовым ощущениям. Ничего не пересолил. И перца в самый раз. Ирина, как всякая женщина, в споре с мужчиной использует все доступные аргументы против него, в том числе и не относящиеся к теме спора. Сейчас наверняка скажет, что у меня плохая прическа и мне пойдет "шапочка".

Ирина фыркнула, поражаясь моей наивности.

– Мы должны отобрать у него деньги, которые он заработал нечестным путем, используя твое имя!

– Деньги? – переспросил я. – Но ведь это он их заработал.

Ирина всплеснула руками от негодования.

– Ты что? Прикидываешься? – спросила она, строго глядя на меня. – Твое имя, твой авторитет – это все равно, что твой автомобиль, на котором этот мерзавец занимается частным извозом. Это все равно, что твоя яхта, на которой самозванец катает курортников и получает с этого деньги. Имя – это средство производства! Как минимум половину заработанных денег он обязан вернуть тебе!

Меня забавлял милый гнев моей подруги.

– Я сейчас не очень нуждаюсь, – ответил я, наполняя бокал портвейном.

– Что?? Не нуждаешься?? Да как ты можешь… Да ты только… – Она обвела огненным взглядом стены кухни, но серьезного изъяна не нашла. – Тебе надо делать ремонт в гостиной! Надо машину ставить на техобслуживание! И вообще, что это за слова такие! Я лучше знаю, в чем ты нуждаешься, а в чем нет!

– Ты разговариваешь со мной, как моя жена, – заметил я.

Ирина осеклась и вонзила вилку в буженину.

– Знаешь, – сказала она изменившимся голосом, колко поглядывая на меня, – тебе надо сменить прическу. То, что ты носишь, – ужасно. Тебе больше пойдет "шапочка".

Я понял, что Ирина кинула в топку спора последний аргумент. А женщина без аргументов – страшное существо. Разъяренная тигрица в сравнении с ней – блеклая тень. Я сломал свое упрямство и сдался. Показывать крутой нрав перед человеком, который к тебе неравнодушен – жестоко.

– Уболтала, – сказал я. – Поехали. Но ты уверена, что у него будет вечернее выступление? А если будет, то где?

– Собирайся! – скомандовала она, давая понять, что этот вопрос она решит сама.

Пока я убирал со стола, Ирина, вооружившись справочником, засела за телефон. Она обзвонила все театры, концертные залы и летние площадки Севастополя, и очень скоро выбежала из гостиной, победно размахивая клочком бумажки.

– Летний театр туристско-оздоровительного центра "Балаклава"! – воскликнула она. – Начало в девять вечера!

Мы одновременно глянули на большие напольные часы, которые стояли в холле. Без четверти девять. Выступление моего двойника должно было начаться через пятнадцать минут.

Глава седьмая. Бить морду

Щетки на стеклах работали безостановочно, мощные колеса джипа вспенивали лужи, и лучи фар выхватывали из темноты косые полосы дождя. Мы преодолевали поворот за поворотом, но шоссе, поломанное, словно кардиограмма, казалось бесконечным. Я ничего не видел, кроме отбойников с горящими, как глаза хищников, отражателями, и зеркального полотна дороги, часто забывался и спрашивал себя: а куда и зачем мы едем?

Ирина притихла рядом со мной. Утопая в моем белом джемпере пятьдесят второго размера, она, как могло показаться, дремала. Но, скорее всего, подруга терзалась сомнениями, правильно ли она сделала, что навела столько шума? Избавить ее от чувства вины могла только моя поддержка, но я тоже молчал, потому, как смутно представлял себе, каким образом буду заявлять о своих правах на свое светлое и непорочное имя. Можно было отпустить тормоза и отдать себя во власть эмоций: ворваться в зрительный зал, увидеть самозванца, кривляющегося на сцене, наполниться праведным гневом и кинуться на обидчика с кулаками. Но весь казус заключался в том, что я не испытывал праведного гнева, как, собственно, какого-либо другого. Мошенничество, проделанное с моим именем, меня не пронимало, не заводило, не толкало в драку. В какой-то степени мне даже льстило появление двойника. Плохую вещь копировать не станут.

Дорога была длинной, и все же мне не хватало времени, чтобы определиться в дальнейших действиях, ибо я намеревался поступить так, как хотел я, а не как было угодно Ирине. Но как я хотел? А никак! Обиды-то я не чувствовал! У меня не было фактов, что самозванец унизил меня в глазах зрителей, опорочил мое имя. Я не испытывал к нему ненависти.

Кажется, Ирина думала о том же и поглядывала на меня, чтобы понять, к какому выводу я пришел. Она пошевелилась, поменяла позу и прижалась щекой к моему плечу. Все понятно. Раскаянье. Ирина начала жалеть о том, что выдернула меня из уютной квартиры в дождь и ночь.

– Знаешь, что я придумала? – произнесла она. – Мы морду ему бить не будем. Мы ему разрешим выступать, но с тем условием, чтобы он рекламировал наше агентство. На сцене надо повесить огромный плакат с подробным адресом и телефонами. И статистика: сколько раскрыто безнадежных преступлений, сколько милицейских "висяков" мы довели до суда… Правильно?

Я потрепал Ирину по щечке, прощая ее. Правильно. Умная головушка. Она умеет выудить выгоду из неприятных ситуаций. За это я ее и люблю.

В десять часов мы въехали в город. Я не сразу сориентировался в центре, и меня дважды выносило на круг к памятнику Нахимову. Люди, у которых мы спрашивали о туристско-оздоровительном центре, пожимали плечами, по-видимому, это были приезжие, и только опаздывающий из увольнения матрос российского флота подсказал нам дорогу. Я выжимал из машины все, на что она была способна, и нещадно нарушал правила. Обидно было приехать к шапочному разбору и узнать, что "Кирилл Вацура" и его продюсер уже отбыли в неизвестном направлении. По дороге мы увидели мокрый обрывок от афиши с фрагментом моей изнасилованной фамилии. Я притормозил у тумбы, и Ирина оторвала нижнюю часть афиши, где значились выходные данные и адрес типографии. Пригодится на всякий случай.

По территории оздоровительного центра мы пробирались пешком, оставив машину на парковке у главного входа. Промытый дождем парк был напоен запахами цветов и листьев, повсюду прогуливались парочки, все лавки были заняты. Я позавидовал людям, которые отдыхали здесь и не загружали свои головы всякими глупыми проблемами. Мы уже слышали усиленный динамиками голос, музыку, аплодисменты, и шли на эти звуки, как по стрелке компаса.

– Будем заходить внутрь? – спросила Ирина.

Я кивнул. Любопытство пронизало меня. Никогда прежде я не видел копирующего меня человека. Это было безумно интересно – как бы глянуть на себя со стороны, найти ответ на вечный, мучающий каждого человека вопрос: кто я есть?

– Не упустить бы его, как все закончится, – высказала опасение Ирина.

– Будем стоять у двери и выйдем из театра первыми.

– Знаешь, я почему-то волнуюсь…

Мы уже видели белый бастион театра, по верхней кромке которого тянулась деревянная решетка, и край экрана. Метались лучи софитов, засвечивая прозрачные струйки сигаретного дыма. Под звуки лирической музыки актер читал прощальный монолог, и до нас доносились слова:

– …все тайное становится явным, справедливость торжествует, а оправдывающий нечестивого и обвиняющий праведного – оба мерзость пред Господом…

Раздались аплодисменты, музыка зазвучала громче. Я направился к той двери, которая находилась ближе всего к сцене. Ирина взяла меня под руку, хотя так идти было неудобно и ни к месту… И вдруг мы оба вздрогнули от оглушительной стрельбы, и будто наткнулись на невидимое препятствие. Я только успел подумать, что организаторы серьезно потрудились, чтобы превратить выступление в настоящее шоу, как с треском распахнулись все двери, и наружу, с воплями и криками, хлынули зрители. Оцепенев, мы с Ириной смотрели на толпу, несущуюся на нас, как туристы в Таиланде смотрели на приближающееся цунами. Зрелище было завораживающее, и мозг не сразу оценил степень опасности… Нас едва не сбили с ног, и я сразу обхватил Ирину руками, подставляя толпе спину.

– Дорогу!! Дорогу!! – орал потный дядька в клетчатой рубахе, раскидывая людей налево-направо. Он налетел на нас словно железнодорожный состав, но мы устояли. Полная женщина с обгоревшими до малинового цвета плечами, вцепившись руками себе в волосы, звала Диму. Кто-то крикнул мне прямо в ухо, чтобы я не стоял тут как столб. Молоденький милиционер без фуражки зачем-то расставил руки в стороны и, кидая по сторонам испуганные взгляды, хрипло кричал:

– Без паники! Спокойно, граждане! Спокойно!

Я пытался найти в толпе более-менее осмысленный взгляд и спрашивал всякого, кто пробегал мимо:

– Что случилось? Что там произошло?

– Стреляют! – на ходу ответила девушка в тугих шортах, глаза которой сияли восторгом. Парень с голой грудью, на которой раскачивалась тяжелая цепочка с крестом, отхлебывая из бутылки пиво, выдал больше информации:

– Да там кто-то по сцене из автомата шарахнул!

– Из какого автомата, лопух! – встрянул его приятель, ушастый, бритый наголо подросток. – Это скорострельная винтовка была!

Они искали своего третьего товарища и сразу забыли обо мне. Я как мог протискивался к дверям театра.

– Вы с ума сошли!! – брызгая слюной, крикнул перепуганный насмерть сухощавый мужчина в круглых очках. – Бегите!! Бегите отсюда!!

Я ухватился за ручку двери и под натиском людей чуть не оторвал ее. Ирина поддалась атмосфере паники, и ее глаза молили меня не испытывать судьбу и уйти отсюда. Я сам не знал, что хотел увидеть в зрительном зале, и когда, наконец, заглянул туда, то в глаза бросилась опрокинутая стойка микрофона на сцене, да несколько сломанных спинок кресел. Зал был пуст, из него выходили последние зрители, то ли индифферентные, то ли смелые, и два милиционера в серых камуфляжных куртках с криками и матом подгоняли их. Нас вытолкнул бритоголовый детина с резиновой дубинкой на поясе, и двери захлопнулись перед нашими лицами.

– Расходимся!! Расходимся!! – кричал молоденький милиционер и хлопал в ладоши.

Поток людей вынес нас из парка к воротам оздоровительного центра. По ту сторону ограды уже собралась толпа зевак. На нас смотрели то ли как на героев, то ли как на воскресших мертвецов. Милиционеры, стоящие в воротах, подгоняли людей, чтобы выходили быстрее. Вернуться обратно было невозможно. Мы с Ириной переглядывались; я кидал на нее немые вопросы, но она знала и видела не больше, чем я. Очевидцы происшествия и зеваки смешивались, как два ручья, и через ворота выходили последние зрители. Мы теряли возможность получить хоть какую-нибудь информацию, заточая себя в темницу неведения и безответных вопросов. К воротам одна за другой подъезжали милицейские машины, что вносило еще больший хаос и смешение… Я вдруг увидел, как в вишневые "Жигули" торопливо садится тот самый сухощавый мужчина в очках, который кричал нам, чтобы мы бежали прочь. Я оторвался от Ирины и кинулся к нему, потому что он уже начал заводить мотор.

– Подождите! – крикнул я ему, хлопая ладонью по ветровому стеклу. – Очень вас прошу, расскажите, что там произошло?

Мужчина был взволнован, он испуганно смотрел по сторонам, ему хотелось быстрее уехать отсюда.

– А вы кто?

– Журналист!

Он завел мотор и заблокировал замок двери.

– Только не называйте моей фамилии! – предупредил он.

– Я ее и не спрашиваю!

Мужчина выжал сцепление и двинул рычаг скоростей. Машина дрожала и урчала на холостых оборотах.

– В общем, выступление уже близилось к концу… И тут как грохнет автоматная очередь! Я подумал, что это теракт, и нас сейчас захватят в заложники, как в Москве, на "Норд-осте"…

Он не смотрел на меня. Глаза его бегали, цепляясь ко всякому движущемуся рядом с машиной объекту. Он боялся террориста, который мог оказаться рядом. Которым мог быть я…

– Куда он стрелял? – крикнул я, чувствуя, что интервью вот-вот оборвется, и "жигуль" рванет с места.

– В сцену, куда ж еще…

– По артисту?

– Ну да, по этому сыщику…

– Попал?

– Что вы говорите?

– Попал в сыщика или нет?

– Кажется, нет… А может и ранил… Тот сразу на пол сел, а потом за кулисы отполз… Я не смотрел. Паника началась… Все, мне надо ехать!

Он отпустил сцепление. Я едва успел отдернуть руки от оконного проема. С пронзительным воем, расплескивая во все стороны синие вспышки, к воротам оздоровительного центра подъехала машина "скорой помощи". Милиционер, стоящий на воротах, преградил ей дорогу. Из "скорой" выбежал человек в белом халате, начались нервные объяснения, крики, в раскаленной обстановке эмоции воспламенялись, словно петарды в костре. Я почувствовал, как Ирина потянула меня в сторону.

– Пойдем к машине, Кирилл! Пожалуйста! – взмолилась она, напуганная и удрученная тем, что ее каприз мог стоить нам слишком дорого.

Глава восьмая. Лечебная травка

Мы забрались в джип, заблокировали двери. Я врубил все фары и, беспрерывно подавая сигналы, дал задний ход, так как в толпе невозможно было развернуться. На запруженном людьми узеньком пятачке задним ходом двигаться было непросто, и я "поцеловал" бампером ограду оздоровительного центра. Матерясь сквозь зубы, я зарулил в какой-то двор, проехал по газону, приминая кусты, и оттуда выкатился на свободную улицу. Там до пола вдавил педаль газа. Машина помчалась по ночному городу, наезжая на лужи и вскидывая в воздух веер брызг.

Только когда мы вырвались из города и понеслись по покрытому мглой шоссе, я сбросил скорость и кинул короткий взгляд на Ирину. Она сжалась, съежилась, обхватила себя за плечи, словно в душной машине и в шерстяном джемпере ей было холодно.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил я.

– Кто-то стрелял в этого… в артиста, – произнесла она не своим голосом.

– Да не в артиста стреляли!! Не в артиста!! – крикнул я, в ярости ударяя кулаком по рулю. – А в Вацуру стреляли!! В меня!! Как ты этого не поняла?!

Ирина даже глаза закрыла от боли, страха и обиды.

– А почему стреляли?! Какого черта в меня стреляли?! – распалялся я. – Кому я сделал плохо?!

– Умоляю, не кричи!

Я едва вписался в крутой поворот. Правое колесо прошло по самому краю дорожного полотна и швырнуло щебень в пропасть, а свет фар увяз в плотном мраке, словно капля молока в бочке с нефтью.

– Я уже начал привыкать к нормальной жизни, вот в чем вся беда! – тише, но еще с нервным надрывом произнес я. – Начал забывать, что такое прощаться с жизнью! Начал ходить по улицам не таясь. Начал строить планы на будущее! И все вдруг летит в тартары!

– А в чем я виновата? – со слезами в голосе спросила Ирина. – Что ты на меня накинулся? Успокойся, не дрожи! Сейчас твоей жизни ничто не угрожает…

Она сказала это с обидой, с тем презрительным упреком, какого заслуживают паникеры и трусы, трясущиеся за свою шкуру. Мне стало мучительно стыдно. Я до боли прикусил губу. В висках запульсировала кровь.

– Прости, – сказал я и на ощупь нашел руку Ирины. – Я… я что-то совсем потерял голову… Отпуск расхолаживает…

Ирина отошла еще быстрее, чем я. Когда она прикуривала, ее пальцы не дрожали. Выдувая дым в открытое окно, она сказала:

– Ты не торопись с выводами. Может, это действительно была попытка взять зрителей в заложники. И актер с твоим именем тут вовсе не при чем. Террористу до лампочки, кто был на сцене – Вацура, Вакула или еще какой-нибудь Акула.

Как легко она нашла самое правдоподобное объяснение случившемуся! Я уже не знал, куда мне деться от стыда. "Он стрелял в меня!!" Истеричка! Кому я нужен, чтобы на меня патроны переводить?

Я заставил себя думать о стрельбе в летнем театре как о событии малозначимом, исчерпанном и не имеющем ко мне никакого отношения. Завтра газеты расскажут о подробностях инцидента. Может быть, о нем упомянет телевидение. Зрители пусть ставят свечки в храмах и благодарят Бога за чудесное спасение. А самозванец пусть кается и вымаливает прощение. Вот как Господь наказал мошенника! Надеюсь, у моего двойника надолго отпадет желание выступать со сцены.

А нам с Ириной следует вздохнуть свободно и вернуться к прерванному отпуску. Если наладится погода, то завтра утром мы пойдем на пляж. Я буду дремать лежа на животе, а Ирина будет выкладывать из гальки какие-нибудь слова на моей спине. Покой, полное расслабление. Одним словом – идиллия!

– Останови, гаишник машет! – Ирина вернула меня в действительность, и я опомнился, когда проскочил мимо милицейского поста. Пришлось сдавать назад. Сержант со стандартным лицом, которое просто физически невозможно запомнить, попросил предъявить документы и открыть багажник.

– Из Севастополя едем? – спросил он, медленно обходя машину. Включенные габаритные огни освещали его лицо кроваво-красным цветом. Белая рубашка казалась пурпурной. Должно быть, всю местную милицию подняли на ноги. Посты ГАИ предупредили о повышенной бдительности. По трассе курсируют патрульные наряды. Возвращаться домой не будет скучно.

Я открыл багажник. Луч фонарика скользнул по черной обивке, на мгновение остановился на коробке с инструментом, затем нырнул в салон.

– Хорошо, закрывайте! – кивнул милиционер, удовлетворенный осмотром, и раскрыл мои права. Я уже протянул руку, чтобы забрать документы и вернуться в машину, как милиционер нахмурился, удивленно качнул головой и сунул права себе в карман.

– Минуточку, – сказал он и пошел на пост.

Ирина высунулась из окна.

– Что случилось?

– Чем-то ему мои права не понравились, – ответил я.

– Я догадываюсь, чем, – ответила Ирина.

Собственно, догадаться было нетрудно. Сержант махнул мне рукой, предлагая зайти на пост. Я заглушил машину. Неизвестно, как долго продлится наше общение. В прокуренной комнате хрипел потертый пульт селекторной связи. Эфир был забит шорохом и невнятными докладами патрульных. Лейтенант с плешью, замаскированной реденькими волосиками, листал мои документы.

– Вацура? – спросил он меня. – Кирилл Андреевич? Так это вы выступали в Севастополе, в летнем театре?

Понимая, насколько неубедительно прозвучат сейчас мои слова, я все же сказал правду:

– Нет, не я. Артист просто назвался моим именем…

Мне показалось, что лейтенант даже не выслушал мой ответ.

– Вам придется сейчас проехать в отделение на беседу к следователю, – сказал он.

Что-либо объяснять уже было бесполезно. Постам ГАИ дали команду разыскать главного свидетеля Кирилла Вацуру. Это естественно, и было бы странно, если бы правоохранительные органы мной не заинтересовались.

– Сейчас я напишу тебе доверенность, – сказал я Ирине, протягивая ей ключи от машины, – а ты садись за руль и гони домой.

Меня торопили. Милицейский "жигуль" уже развернулся в сторону Севастополя, выехал на дорогу и нервно посигналил.

– Нет, – ответила Ирина испуганно. – Я буду тебя ждать здесь.

Я не стал спорить и пошел к "жигулю". На заднем сидении было очень тесно, мне некуда было деть ноги. Уже поднадоевшее мне мокрое шоссе стало отматываться в обратную сторону. Мы въехали в город. Я мысленно составлял то объяснение, которое должен буду изложить в протоколе. Все должно быть лаконично и исчерпывающе. Увы, придется упомянуть Макса, с предложения которого началась вся эта катавасия. О том, что звонил Юрка, писать вовсе не обязательно. И Ирину не буду вплетать. Напишу, что из вечерних новостей мне стало известно о выступлении в Евпатории человека, который назвался моим именем. Но зачем я поехал в Севастополь? А потому, что выяснил: самозванец сегодня выступает в оздоровительном центре "Балаклава", и мне захотелось лично убедиться в факте мошенничества. Но в зрительный зал я не попал, так как началась стрельба и паника…

Все, в принципе, соответствовало действительности, и я был абсолютно спокоен. "Жигуль" заехал в темный двор, огороженный бетонными стенами, пестрящими оскорбительными для милиции надписями. Сержант завел меня в тоскливое здание с запыленными стеклами и провел на второй этаж. Следователь – толстый молодой человек с рыхлым землистым лицом – заваривал чай, приветливо кивнул мне и указал на стул.

– Что? Второй раз на свет родились? Натерпелись страху? – спросил он, добавляя в заварник сушеные корки апельсина.

– Если бы это я выступал на сцене, то натерпелся бы, – ответил я, стараясь сразу определиться в том, кто есть кто.

– Как это понять? – жизнерадостно спросил следователь, тонкой струйкой наливая желтенькую водичку в стакан. – Вы же Вацура Кирилл Андреевич, я не ошибся?

Он сел за стол напротив меня, сдунул с него крошки и поставил посредине стакан.

– Не ошиблись, я Кирилл Вацура. Но на сцене в "Балаклаве" выступал другой человек.

Тень недовольства и разочарования пробежала по нездоровому лицу следователя. Он взял стакан, с шумом отхлебнул и сморщился.

– Это не чай, потому не предлагаю, – сказал он. – Лечебные травки. У меня каждое лето страшнейшая аллергия – лицо опухает, и дышать тяжело. Никак не пойму, на что. Может, на приезжих?

Он усмехнулся и, наконец, поднял на меня усталые бесцветные глаза похожие на бельма.

– Так кто выступал на сцене в "Балаклаве"?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Неизвестный мне человек.

– Неизвестный мне человек, – словно эхо повторил следователь, сделал еще глоток из стакана, несильно шлепнул по столу и встал. – Неизвестный мне человек…

Он открыл сейф, недолго искал в нем какую-то бумагу, положил ее передо мной и сказал:

– Вот список уголовных дел, которые переданы в суд следственными группами из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, – пояснил он, шлепая мясистой ладонью по бумаге. – Двенадцать дел. И все обвиняемые говорили то же самое, что сейчас говорите вы: "Это не я торговал на пляже тухлой воблой, а кто-то другой, похитивший мой паспорт… Это не я организовал посредническую контору по сдаче жилья, а самозванец… Это не я, а мой заклятый враг зарегистрировал кафе на мое имя…"

– Но я действительно не выступал ни в Евпатории, ни в Севастополе.

– Понимаю, – кивнул следователь и снова отпил из стакана. На этот раз он проглатывал лечебное зелье мучительно долго, и я даже начал опасаться, как бы его не стошнило. – Понимаю… Никому не хочется платить налог с прибыли…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.