Алия Амирханова
Марина

Глава

1

В сороковом, перед самой войной, Наталья Никитина работала врачом в местной больнице, в маленьком городке Трубчевске, что в Орловской области. В этот город она приехала после окончания института и неподалёку от больницы снимала угол в частном доме у одной пожилой пары, которые не имели детей и жили одни. Хозяин дома Яков Семёнович постоянно болел, и пара с удовольствием потеснилась, пустив на квартиру девушку–врача. Будучи сиротой, двадцатичетырёхлетняя Наташа сразу восприняла хозяев дома как родных. Она привязалась к ним и сердечно о них заботилась.

Хозяйка Прасковья Николаевна полюбила Наташу, как родную дочку, и души в ней не чаяла. Вскоре началась война. В их город надолго пришли фашисты. Наталья продолжала работать в больнице и ухаживать за больным Яковом Семёновичем, который уже почти не вставал с кровати. Последовали долгие месяцы оккупации. Жители городка выживали, как могли, и все по-разному.

Освобождать Трубчевск советским войскам пришлось с боями. В городе базировался немецкий полк, и сопротивление фашисткой нечисти было ожесточённым. Уходя, фашисты лютовали. Взрывали работающие промышленные объекты на территории города и области, расстреливали пленных советских солдат, уничтожали зерновые запасы. Даже своих же немецких солдат, пытавшихся оказать помощь местному населению, расстреливали.

Советские войска уже вплотную подошли к Трубчевску. Шли бои, фашисты отступали. Штабной капитан, оставшийся в городе для контроля над эвакуацией документов и медикаментов, заглянул в аптеку, чтобы удостовериться, что всё вывезли. Каково же было его удивление, когда он застал фельдфебеля медицинской службы заведующего аптекой Вильгельма Бакке отсыпающим медикаменты в саквояж русской врачихе Наталье. Реакция капитана была молниеносной. Он в упор расстрелял заведующего. Наталью трогать не стал, а вышвырнул на улицу со словами: “Тебя, русскую свинью, расстреляют свои же!”.

Прошло не более суток, как город был освобождён от фашистов полностью. Люди заново учились жить без страха за свою жизнь.

Завод, где Нестеренко Мария работала в оккупации, был разрушен и сегодня, возвращаясь после разбора завалов, она особенно торопилась домой. Но прежде забежала к соседям и буквально стала тарабанить в входную дверь.

–Иду, иду! – Прасковья Николаевна открыла.

– Тише ты, чего так ломишься?

– Извини, Николаевна, Наташка из больницы пришла?

Мария, слегка подвинув хозяйку, не дожидаясь приглашения вошла.

– Пришла. Дитё кормит. А что случилось-то?

– Беда, Николаевна. Беда!

Мария с двумя малолетними сыновьями жила в соседнем с Прасковьей Николаевной доме. На ходу снимая почти сносившиеся туфли, она прошла в комнату, где Наташа, сидя на табурете, кормила трёхмесячную дочку Мариночку.

Увидев подругу, та осталась равнодушной, хотя слышала, что Мария сказала в прихожей.

– Наташка, беда!

Мария теперь уже самой подруге в глаза повторила страшные слова. Прасковья Николаевна, вошедшая вслед за ней, тихонько, прикрыв рот рукой, причитала. Но Наташа не реагировала. Она словно окаменела. При слове «беда» ни один мускул не дрогнул на её красивом лице. Глаза остались безучастными.

– Наташка, ну, ты чего? – Мария опустилась рядом с ней на колени, пытаясь поймать взгляд подруги. Та упорно смотрела вниз, на ребёнка.

– Пойми, Вильгельма не вернуть. Слава Богу, мы ночью смогли его по-людски похоронить. И на том спасибо. У тебя его дитя. О нём должна думать. СМЕРШевцы всюду рыскают. Говорят, немцы не успели документацию свою вывезти. И те сейчас её изучают. Клавку арестовали. Помнишь, наверное, она у них в комендатуре работала. Всех, кто как-то с ними якшался…. всех забирают. Якобы проверять будут, но кто их знает. Вывезут за город и расстреляют.

– Ты чего несёшь? Тьфу на твой язык! – зашипела Прасковья Николаевна.

Она украдкой плакала и платочком, суетясь, вытирала слёзы, пытаясь их скрыть.

– Наташка, а если за тобой придут? …Отдай мне дочку! Куда ты с ней?.. Сама пропадёшь и дитё сгубишь.

Наталья лишь сильней прижала к себе тёплый комочек и молча замотала головой. Как ни уговаривала Мария, Наталья так и не согласилась. Ушла подруга ни с чем. Тем же вечером к ней самой пришёл офицер. Они прошли на кухню.

– Гражданка Нестеренко Мария Ивановна?

– Да.

– Во время оккупации вы работали на заводе?

– Да.

– Вас пытались вывезти в Германию?

– Нет. У меня двое маленьких детей. Одному сыну – пять лет. Другому – десять.

– Что вы можете сказать о вашей соседке Никитиной Натальи Юрьевне?

Помявшись, Мария сиплым голосом ответила.

– Ничего. …Я ни с кем не общаюсь. …Я вообще не общительная. С работы – домой. Ничего о ней не знаю.

– Не врите, пожалуйста. Мы не любим, когда нам лгут. Мы всё равно всё узнаем, и то что вы лгали, – тоже, – офицер сурово посмотрел на Марию. – Советую отвечать и ничего не скрывать.

– Видели, как к вашей соседке Никитиной Наталье приходил немец Вильгельм Бакке? Сами видели?

Марина отвечала, отведя взгляд от офицера.

– Да.

– Оставался он у неё ночевать?

– Да.

– Как вы думаете, добровольно Никитина общалась с этим немцем?

– Да.

– Была ли она радостна, счастлива при этом?

– Да.

Вопросы становились все более компрометирующими Наталью. О том, о чём спрашивал офицер, Мария порой вовсе не знала, но как заезженная пластинка, упорно отвечала «да». Она боялась не угодить офицеру и навлечь на себя его гнев, ведь она тоже во время оккупации работала на заводе. Все работали, и все в городе боялись СМЕРшевцев.

Офицер продолжал.

– Видели, как Никитина заходила в комендатуру?

– Да.

– Общалась с другими немцами?

– Да.

– Распишитесь.

Мария поставила свою подпись.

Наташу с дочкой увезли ранним утром. Куда, в каком направлении, – не знал никто. Марию мучила совесть, что она оговорила Наталью, и по её наговору подругу забрали. Два дня не решалась заглянуть к Прасковье Николаевне, опасаясь её суда. Когда преодолев страх и стыд пришла к ней, понимая, что старая женщина нуждается в помощи, та сидела у постели мужа и горько плакала. Яков Семёнович умер пару часов назад. Его сердце не выдержало известия о беде, постигшей Наташу и её дочку. Организацию похорон Мария взяла на себя. Она сбегала в горсовет. Там ей выделили место на кладбище, помогли с гробом. После похорон мужа Прасковья Николаевна тоже не задержалась на этом свете. Прожила около года. О предательстве Марии так и не узнала, и до последних своих дней позволяла Марии быть рядом. Они вместе оплакивала горькую судьбу Наташи.

А вместе с тем, вновь прибывших в проверочно-фильтрационный лагерь Тульской области, среди которых была и Никитина Наталья с дочкой, сначала привезли на станцию Ключевка, а потом доставили в сборно-распределительный пункт. Изнемождённые, исхудавшие до безобразия, люди, как манекены, измотанные скотскими условиями перевозки, распределялись по казармам и занимали свои места на нарах. Совсем скоро их всех распределят по разным участкам лагеря, где им предстоит жить и работать до тех пор, пока их предыдущая жизнь в оккупации будет тщательно проверена на предмет измены Родине.

Наталью Никитину, как мать с грудным ребёнком, доставили на участок в посёлке Болохово. Ребёнка у неё забрали, но ей отныне разрешалось три раза в день бегать в ясли и кормить свою дочурку. Ясли располагались тут же неподалёку. В остальное время Наталья, как и все, работала на восстановлении шахты. В полной до краёв тачке в жару и в мороз, по обледенелой земле, возила камни и цемент сначала на первый этаж стройки, а через полгода – на второй. Жила, как и все, по строгому распорядку: с общим построением, перекличками, с внезапными проверками, продолжительными личными допросами следователя.

Когда она в первый раз пришла на допрос, майор среднего возраста сидел за столом и что-то писал. От стола на расстоянии двух метров стоял стул. Поздоровавшись, Наташа прошла и села.

Следователь оторвался от своих бумаг и пристально, оглядев Наташу начал допрос.

– Фамилия, имя, отчество?

– Никитина Наталья Юрьевна.

– Место проживания?

Она назвала. Потом он спросил про образование, профессию.

– Никитина Наталья, вы признаёте, что во время оккупации сотрудничали с фашистами?

– Нет. Я врач и работала в больнице. Лечила людей.

– А вот ваши соседи утверждают обратное.

– Надо же. И кто это?

– Нестеренко Мария Ивановна. Она рассказала, что вы открыто гуляли с Вильгельмом Бакке, что он снабжал вас продуктами, когда другие умирали с голоду. Хаживали вы и в комендатуру. Интересно, зачем? Не для того ли, чтобы сдавать партизан?.. Тут про вас многое что написано. Вот подпись женщины. Она подтвердила, что написано с её слов.

Наталья была ошарашена услышанным.

– Не может быть, она…

– Вы что-то, компрометирующее можете сказать против неё самой? Не жалейте. Говорите. Она вас не пожалела. По обвинению от неё и ещё от одной женщины вы оказались здесь, – похоже, следователь симпатизировал Наталье и желал её оправдания.

Но Наташа уже взяла себя в руки. У неё не было сил и желания возмущаться, что её так бессовестно оболгали. Да и понимала: кто ей в её положении поверит?

– Нет. Мне нечего сказать о Марии. Мы не общались. Она меня избегала. Ничего плохого я не видела. Скромная, порядочная.

– Ну, в таком случае вот вам ручка. Бумага. Садитесь и пишите подробно, чем занимались во время оккупации, с кем общались, на кого работали, поддерживали ли связь с партизанами, кого конкретно знали сами, и кто конкретно знал вас.

Что у неё есть дочь, похоже, он уже знал, потому попросил отдельно написать, когда, при каких обстоятельствах она зачала и родила ребёнка. Наташа писала больше часа. Каждый раз прочитывая написанное, майор требовал новых и новых подробностей её связи с партизанами. В общей сложности допрос продолжался часа три.

Когда после допроса вернулась в казарму, её отправили на кухню мыть кастрюли и полы. До обеда оставалось три часа.

Кормили плохо. Мяса не было и в помине. Суп варили из селёдочных костей, обмёрзшей картошки. На день шестьсот грамм хлеба, ложка каши. И это при тяжёлой работе без выходных в любую погоду.

Ко всему прочему, донимали клопы, вши, всякого рода болезни из-за плохого питания: такие как дизентерия, дистрофия. Умирали десятками. Наталья цеплялась за жизнь руками и ногами. С ней её дочь Мариночка. Ей было ради кого жить.

Проверка личности искусственно затягивалась. Шла война. Стране были крайне необходимы рабочие руки, чтобы восстанавливать разрушенные войной заводы и обеспечивать фронт необходимым вооружением.

В следующий раз на допрос Наталью вызвали через одиннадцать месяцев. Допрос занял не более получаса. Следователь сказал, что все люди, фамилии которых она назвала, погибли и что, если она хочет оправдания, то пусть назовёт других, которые смогут подтвердить её благонадёжность.

– Кто ещё знал, что вы тайно клали в больницу раненых партизан и лечили их? Кто ещё знал, что вы были связной партизанского отряда и получали секретные данные от фельдфебеля медицинской службы Вильгельм Бакке, заведующего аптекой?

Поймите меня правильно. Лично я вам верю, но там наверху… Им нужны фамилии для доказательства, что вы не сотрудничали с немцами и не по вашей вине был уничтожен партизанский отряд имени Сталина. Что не вы снабжали лжепартизан стрихнином, мышьяком, морфием. Ведь те, проникая в партизанские отряды, добавляли отраву в котёл с едой…

Офицер ещё что-то говорил, но Наташа уже его не слушала. Она смирилась со своей участью, и лишь для того, чтобы от неё отстали, тихо прошептала.

– Николай Григорьевич Игнатов и Дмитрий Емлютин. Не помню отчество последнего. Они приходили ко мне, …то есть на явочную квартиру. Емлютин, так он много раз был. Я ему тоже сведения передавала. А так обычно через курьера. …Но вы говорите, все погибли. Жалко, как. Когда уже эта проклятая война кончится.

Офицер промолчал и, как-то странно посмотрев на Наталью, разрешил ей идти.      Больше допросов не было.

За работой время в лагере проходило быстро. Уже почти три года Наталья Никитина была в лагере. Об окончании войны администрация лагеря объявила на утренней проверке. Вечером был “праздничный ужин”. Выдали дополнительно по двести граммов хлеба. Все радовались. Шептались между собой, что теперь проверять начнут быстрее. Каждый считал себя невиновным, но в душе боялись наговоров со стороны односельчан. А многие, которых было большинство, просто не верили в справедливость в стране Советов.

По внутреннему распорядку в три года детей у матерей отбирали и вывозили из лагеря в детские дома. Там им меняли фамилию, чтобы навсегда разорвать родственную связь, и не только. Всё делалось ради самого ребёнка, чтобы уже ничто не омрачало будущее советского гражданина. Обо всём этом Наталье нашептала подруга по лагерю Зоя. Во время оккупации та работала в немецком борделе. Такие заведения сами немцы специально создавали на оккупированных территориях для нужд своих солдат. Проститутками в них работали русские девушки и женщины. Немцы и кормили, и платили им. С приходом советских войск всех подобных женщин также отправляли в фильтрационные лагеря на проверку и, если девушка не сотрудничала с фашистами против Красной армии, а только занималась проституцией, её благополучно отпускали. Добродушная, весёлого нрава Зоя и в лагере не унывала. Находила повод посмеяться и всегда спешила на помощь. Именно Зоя предложила Наталье через кого-нибудь вывезти ребёнка из лагеря и самостоятельно устроить в детский дом, сохранив прежнюю фамилию. Не зацепиться за такую возможность Наталья не могла. Надежда в будущем найти дочь не покидала её. У неё осталось золотое колечко – подарок Вильгельма. Оно было ей очень дорого, и Наталья бережно хранила колечко, но вместе с тем ясно понимала, что просто за «спасибо» никто не поможет. Выбора не оставалось. Наталья, не раздумывая, принялась искать возможность нелегально вывезти дочь. И такой случай представился. С ней в казарме находилась пожилая женщина, бывшая учительница немецкого языка Вера Петровна. Во время оккупации Украины она работала переводчицей у немцев. Ей первой из их казармы пришла долгожданная бумажка с надписью: “Полностью реабилитирована”. За женщиной на днях должна была приехать её младшая сестра из Москвы.

Сегодня с утра зарядил дождь. Седовласый, с густой и такой же седой бородой, крепкий, широкий в плечах, крутого нрава охранник Иван Прохорович, изрядно вымокший не вытерпел и стал сколачивать себе навес. О том, что и женщины промокли его, не волновало. Приказа начальства работать в любую погоду придерживался строго. Зоя, заметив отсутствие охранника, подбежала к Наташе.

– Беги на пилораму. Здесь недалеко. Петровна сегодня там работает. Я с ней давеча переговорила. Ждёт она тебя. Я сказала, откуда ты будешь бежать. Сама тебя увидит. Спрячьтесь. Любопытных много. Не доверяю я людям.

– А как же он?

– Навесом занялся. Промок, сука. А что и мы насквозь, ему всё равно, – Зоя выругалась. – На час как минимум задержится. Беги, я прикрою. Скажу, что в уборную пошла. Беги.

Наташа побежала той дорогой, которую указала Зоя. Правда, пришлось перелезать через небольшие насыпи, прыгать через ямы, но зато через пять минут была на месте. Самым строгим на стройке был Иван Прохорович, и тот в такой ливень не выдержал. Все остальные охранники давно уже как прятались, где придётся и резались в карты.

– Наташа, – её окликнули.

Повернув голову, увидела пожилую женщину. Усталый вид. Ввалившиеся глаза с синяками под глазами, отёчность, что свидетельствовало о сердечной недостаточности. По виду женщине можно было дать лет восемьдесят, хотя, как говорила Зоя, той едва шестьдесят исполнилось. У Натальи ёкнуло сердце от страшного предчувствия. В облике женщины ей почудился мертвец, вставший из могилы.

Женщина рукой позвала следовать за ней. Наташа молча пошла, и лишь когда они спрятались за грудой досок, поздоровалась.

– Здрасьте.

– Здравствуй, милая. Ты хотела поговорить со мной.

– У меня к вам просьба. Я врач, и у меня дочка…От немца.

– Не надо подробностей.

– Ей скоро три года. Они её заберут и отвезут в детский дом. Там поменяют фамилию. Я не смогу её найти.

Наташа на секунду замолчала, чтобы не разрыдаться, но сумела взять себя в руки.

– От меня что надо?

– Вы в Москву едете. Заберите мою дочь с собой. Отведите в московский детдом. Скажите, что вам подбросили или нашли на вокзале. Я вам дам бумажку с данными её места рождении. Где и фамилия, и имя, и где родилась. Пусть не меняют. Соврите! Скажите, что-нибудь от себя, лишь бы не меняли фамилии и имени. Я потом смогу найти её. Пожалуйста.

Женщина пристально посмотрела на неё.

– Вывези дочь в Болохово. Сумеешь?

– Постараюсь.

– Тогда и я постараюсь сделать, о чём просишь. А сейчас иди.

За колечко врач детского отделения помогла вывезти живую Марину вместо умершей от тифа девочки за пределы лагеря, откуда её и забрала сестра реабилитированной учительницы. Как ни опасалась Наталья за судьбу дочери, Вера Петровна была пожилой женщиной и к тому же совершенно больной после двух лет лагерей, но выбора у Наташи не было. Отдав в руки учительницы справку, где указывалась фамилия Марины, год и место рождения, она, благословив дочь, “отпустила”, надеясь, что та попадёт в московский детский дом.

Но судьба распорядилась иначе. Добравшейся до Курска Вере Петровне стало очень плохо. Их сняли с поезда. Женщину поместили в местную больницу, где через три дня она скончалась. Её сестра, убитая горем, отвела Марину в первый, попавшийся детдом города, отдав воспитательнице данные о девочке. На вопрос, откуда ребёнок, прямо ответила, что мать родила её от фашиста и сейчас находится в фильтрационном лагере. Какая судьба ожидает мать, – неизвестно.

Воспитательница, потерявшая на войне дочь и сына, узнав об этом, прониклась лютой ненавистью к матери ребёнка, а заодно и к девочке тоже.

Война только закончилась. Курск был оккупирован, и после освобождения семьдесят процентов предприятий и жилых домов оказалось разрушено. Ни продуктов, ни одежды, ни хорошего жилья в городе не было, хотя настрой на возвращение к нормальной и счастливой жизни был огромен. Куряне сразу же, ещё в сорок третьем, как только из города был изгнан фашист, все свои силы, всех тех, кто не был на фронте, бросили на восстановление города. Работали и женщины, и старики, и дети. Разбирали завалы: сортируя кирпичи, выпрямляя фермы, выравнивая железо. Из всего этого потом сами же жители строили себе дома. В школах стали обучать строительному делу, чтобы потом работать на восстановлении города. Власти Курска делали всё, чтобы улучшить жизнь – и прежде всего детей.

Беспризорников было много. Под детские дома приспосабливали любые пригодные для жилья помещения. Не хватало кроватей. Спали по трое и более человек. Питание было скудное. Детишки ходили в лохмотьях. Важно было собрать детей, накормить и дать ночлег. Попав в три года в детдом, Марина не особо почувствовала разницу в быту: в лагере было не лучше, но она ещё помнила маму. Её ласки, теплоты, улыбок маленькой Марине не хватало, но с молоком она словно впитала и мамино терпение, и стойкость, оттого никогда не плакала. Даже тогда, когда воспитательница грубо дёргала её за волосы, била, постоянно ставила в угол. Марина лишь украдкой поглядывала на дверь в ожидании, что мама придёт за ней. В отместку за выносливость воспитательница, которая принимала девочку, рассказала всему персоналу детдома, кем были родители Марины, добавляя от себя грязные домыслы по теме предательства и разврата. И ненависть, как дурная болезнь, передавалась из уст в уста, сея неприязнь к ни в чём не повинному ребёнку.

Теперь Марину ненавидели многие, начиная с директрисы и кончая нянечками. Девочке реже всех меняли одежду, реже всех купали, до школы она ходила наголо остриженная. Её ругали и отвешивали подзатыльники за ни за что. Уже с трёхлетнего возраста за ней прочно закрепилась прозвище «фашистский выродок». Детишки быстро усвоили, что Марину не любят взрослые, и восприняли это как должное. С ней никто не хотел играть, её толкали, обзывали, били. Она всегда была виновата во всём. Если в школу все девочки пошли с бантиками, в сереньких аккуратных платьишках, то Марине досталось платье на несколько размеров большее и висело на ней мешком, волосы к школе отросли, но их никто не причёсывал, и они непослушно торчали в разные стороны. Школа располагалась неподалёку от детдома, и воспитательница, выстроив детей в шеренгу, вела их в школу. Марине за её жалкий вид, чтобы не портила впечатление от детдомовцев, не разрешили встать в строй, и она шла одна позади всех, держась на приличном расстоянии. В классе, разумеется, с ней никто не захотел сесть, и её посадили на последнюю парту одну.

В тот год, когда Марина пошла в первый класс, в детдоме появилась новая дворничиха. Ходили слухи, что она родственница директрисы детдома. Дворничиху звали Маргарита. Сколько ей лет, никто не знал. Выглядела она странно. Высокая, худая женщина, с испещрёнными морщинами лицом и руками. Безумный взгляд её выпученных глаз вызывал ужас. К тому же она плохо слышала и оттого говорила медленно, певуче, что рождало в собеседниках нетерпение и раздражение. Её все пугались, и когда воспитатели-женщины пришли жаловаться директрисе, та рассказала некоторые подробности из жизни Маргариты. А именно, что та из Белоруссии. Похоронку на мужа получила в самом начале войны. Младший её сынок во время войны умер от тифа. Старшую дочь, которой было четырнадцать, на её глазах двое фашистов изнасиловали, а потом застрелили. Маргариту ждала такая же участь, но от ярости, с которой она защищала дочь, и от всего ужаса произошедшего, с ней случился припадок, и фашисты побрезговали ею.

После услышанного Маргариту перестали бояться, жалели, но общаться не спешили, потому подружек у неё не было, хотя коллектив был в основном женский и не молодой. Под свой уголок, где ей предстояло жить, Маргарита приспособила отдельно стоящую каморку. В лучшие времена в ней собирались хранить овощи, но нынче хранить было нечего. Ловкая и работящая, она быстро привела каморку в жилой вид. Заколотила щели, где-то раздобыла буржуйку, из найденных где попало досок застелила пол, сколотила стол, табуретки. Она даже умудрилась сама починить вышедшую из строя железную кровать. Маргарита была бережливой и умелой.

За окном стояла осень, темнело рано. Однажды в воскресенье Маргарита возвращалась после обеда из церкви и во дворе детдома – где-то в гуще кустарника, ближе к забору – она услышала тихий детский плач. Сработал материнский инстинкт, и она бросилась к ребёнку. Этим ребенком была Марина. Эту жалкую девочку дворничиха приметила давно: её убогий вид, те клички, которыми её щедро одаривали воспитанники и персонал. Милосердной Маргарите было жаль девочку. Она всегда при случае причёсывала малышку, заплетала ей косы. И вот сегодня, увидев плачущую Марину, Маргарита, не раздумывая, привела её к себе в каморку. Накормила, успокоила. На расспросы та рассказала, что девочки выгнали её на улицу и на стул закрыли дверь, а на улице темно и страшно.

Маргарита твёрдо решила встать на защиту ребёнка. С это дня Марина стала жить у неё в каморке. На грубые упрёки воспитательницы Маргарита грозно мычала в ответ, не разрешая даже приблизиться к девочке в попытках забрать её. Воспитательница не думала сдаваться и бросилась искать поддержки у самой директрисы, на что та почему-то лишь сухо заметила:

– Ну и чёрт с ней. Пусть живёт у этой полоумной.

Больше к этому вопросу не возвращались.

Милосердная Маргарита с головой окунулась в заботу о Марине, не забывая, разумеется, и свои профессиональные обязанности. Девочка хорошела на глазах. Отмытая и накормленная она из гадкого утёнка превращалась в прекрасного лебедя. Большие тёмно-коричневые глаза девочки обрамляли длинные пушистые ресницы. Подогнанное по ней платьишко подчёркивало хорошо сложенную уже сейчас фигурку. То, что о девочке заботится дворничиха, всеми воспитателями было принято в штыки. Больше всего их бесил тот факт, что Маргарита, принявшая столько горя от фашиста, словно бы сумела простить того, чьей дочерью являлась девочка, тогда как все остальные не готовы были это сделать. И снова, как бы в отместку, учителям школы было сообщено о прошлом Марины.

Ненавистников у девочки стало больше. В школе на большой перемене ученикам раздавали по кусочку чёрного хлеба со спичечный коробок, с лежащей на нём конфетой “подушечка”. Такая кофейная карамелька – без обёртки и с повидлом внутри. Конфетка Марине никогда не доставалось. Глядя девочке в глаза и улыбаясь, учительница убирала конфетку себе в карман и злобно добавляла.

– Фашистскому выводку конфеты не положены!

Порой девочке не доставалось и хлеба. Но если взрослые оскорбляли Марину, то с их молчаливого согласия ребята помладше кидались камнями, а которые постарше, те били по-настоящему: в лицо, в живот, куда попало. Марина росла запуганным, затравленным зверьком. Однако, худенькая и слабая с виду, она всё выносила с достоинством. Готовность страдать, упорная решимость быть мужественной поддерживали Марину, и она никогда не жаловалась Маргарите. Лишь в каморке дворничихи она чувствовала себя в безопасности. Становясь старше, Марину начало мучить понимание того, что её ненавидят как дочь фашиста. Она много слышала о войне, о тех несчастьях, которые фашист принёс людям. И что её отец оказался одним из тех палачей, болью отзывалось у неё в груди. Взрослея, она задавалась вопросом, имеет ли право на жизнь. Подобные мысли её удручали, она всё чаще и чаще приходила к мысли, что, наверное, не имеет. Но Маргарита, с её милосердием и всепрощением, открыто демонстрировала Марине обратное, давая возможность девочке осознать личную невиновность. Эта измученная страданиями женщина своим примером учила Марину любить и сострадать.

Маргарита, опасаясь, что её могут выгнать и отобрать Марину, выполняла работы сверх положенного. Она и подметала, и дрова колола, и туалеты чистила, даже таскала тяжёлые мешки с картошкой. По весне перекапывала огород, сажала и растила овощи. Денежное снабжение детдома было скудным, и директриса несказанно радовалась совсем не лишнему бесплатному труду Маргариты, в ответ позволяя той подкармливать Марину.

Из года в год девочка хорошела. Высокая, стройная, как берёзка, с мягким взглядом больших красивых глаз и копной каштановых волос, она не могла не волновать сердца мальчишек из школы и не вызывать зависть девчонок. Но даже в ответ на хорошее к ней отношение Марина не сближалась ни с одним из мальчишек, оставалась недоступной девушкой, что озлобляло парней.

На беду, зимой Маргарита сильно простудилась и к весне умерла. Марина была в отчаянии. Жизнь вновь обернулась к ней худшей стороной. Детдомовцы, словно стая волков, накинулись на неё, почуяв лёгкость добычи. Защитить Марину теперь было некому. Та, которая метлой разгоняла всех обидчиков, умерла, оставив девочку один на один с судьбой.

Глава 2

Она забилась в угол сарая, вся сжавшись, словно хотела исчезнуть, превратиться в точку. Закрыв обеими руками голову, готовилась к нападению. Весь её вид напоминал загнанного, затравленного зверька, не ожидающего ничего иного, как только смерти. Она даже уже больше не сопротивлялась, а лишь ждала… Ждала в который раз проявления жестокости, бессердечия, сродни садизму, от таких же семнадцатилетних ровесников – своих же одноклассников…

– Не бойся, они ушли, их дворник прогнал, – Лёня слегка дотронулся до плеча девушки. Но девушка не отвечала, закрыв лицо руками, она плакала.

– Марина, успокойся, пожалуйста, – молодой человек сел рядом с ней. -Ты меня прости, их много было.

– Ну, что ты, Лёня, я нисколечко на тебя не обижаюсь, – она ладонями вытерла слёзы, затем, немного успокоившись, повернула к молодому человеку лицо.

– Ой, что это? – Марина руками осторожно поворачивала лицо Лёни, рассматривая ушибы и ссадины. – Это они, да? Я же запретила тебе вмешиваться, ты же обещал!

И она вновь расплакалась.

– Ну, ладно, Марина, не плачь, как я мог равнодушно смотреть на это всё?

– Да пойми ты, это же фашисты, просто русские фашисты. Они что хочешь могут сделать, ни перед чем не остановятся. Пойми, ты – еврей, таких, как ты, они тоже не любят.

– Что за люди?!

– Не знаю, Лёнечка, хочу понять, но не могу. Пошли, уже поздно, а то меня в детдом не пустят. Она встала.

Стройная как берёзка Марина была на редкость красива и лицом, и фигурой. Взгляд её прелестных глаз был по мужски смелым и непокорным. У своих обидчиков она никогда не просила о пощаде, не извинялась, при них никогда не плакала. И одноклассницы, которых в стае “волков” было большинство ненавидели и избивали её больше из зависти.

Лёня тоже поднялся. Как ни ворчала Марина, но молодой человек проводил её до детдома. Сторож, дед Матвей, ласково улыбнулся ребятам.

– Нагулялись? Поди, и уроки не сделали? Молодость. Она бесшабашностью славится, – по-доброму сказал старик, пропуская Марину во двор.

– Пока, Лёнечка, – махнула рукой.

– Спокойной ночи, – и молодой человек быстрым шагом пошёл домой.

Лёню дома уже ждали. Мама, Софья Петровна, встретила сына у входной двери.

– Котик, ты почему так долго? Ты же знаешь, как я переживаю, – и женщина нежно обняла сына.

– Мама, что со мной может случится? Успокойся, война давно закончилась. На дворе шестидесятый год, – и молодой человек пошёл мыть руки.

– Если бы это что-то значило, – грустно сказала мать и прошла на кухню.

Там за столом уже сидел глава семейства – Семён Давидович Шнейдер и читал газету «Правда». Через несколько минут на кухню влетел и Лёня.

– Пап, привет. Кушать хочется, – и он, усевшись за стол, взял в руки ложку и принялся есть суп.

–Что у тебя с лицом? – встревожено воскликнула мама.

– Да, на физкультуре, с турника упал, – не отрываясь от поглощения супа, быстро ответил Лёня.

– О чём только учителя думают? – возмущённо продолжила она, но вскоре успокоилась и тоже стала есть. Отец, пристально посмотрел на лицо сына, но ничего не сказал. Он отложил в сторонку газету и придвинул поближе к себе тарелку с супом, но прежде чем начать есть, ласково посмотрев на жену, спросил.

– Софьюшка, как прошёл день?

– Сегодня была в магазине, и ко мне подбежал мальчик, лет так десяти, и ну приставать: «Тётенька, купи у меня рыбку свежую, купи да купи!», – как-то грустно ответила она.

– И что же, ты купила? – видя, замешательство жены спросил Семён Давидович.

Жена о чём–то думала и не сразу услышала вопрос. Лишь когда Семён Давидович повторил его снова, вышла из оцепенения.

– Что ты говоришь? Ах, да, купила, – вспомнив, о чём шла речь, торопливо добавила женщина.

– Какая-то ты странная сегодня. – Семён Давидович обеспокоенно посмотрел на жену. – У тебя всё в порядке?

– Да, дорогой, всё нормально, что-то голова болит. Пойду, прилягу, – и женщина быстро встала и ушла в спальню.

Отец и сын остались за столом доедать суп. Лёня съел первым и, сказав «спасибо», прошёл в свою комнату. Чуть позже к нему пришёл отец. Плотно прикрыв дверь, он прошёл и сел на диван. Лёня сидел за столом и решал геометрическую задачу.

– Сынок, так куда ты намерен поступать после окончания школы, напомни? – начал разговор отец.

– Пап, мне сейчас некогда, если у тебя всё, то давай завтра поговорим. Извини, мне действительно некогда, – на секунду оторвавшись от тетрадки, произнёс Лёня, а потом снова продолжил рисовать чертёж к задаче.

– Лёня, я не страдаю отсутствием памяти, но вот ты, похоже, что да.

– Ну, что ещё? – бросив карандаш на стол, недовольным голосом воскликнул Лёня, повернувшись лицом к отцу.

Тот, подавшись вперёд, – очевидно, чтобы быть ближе к сыну, – тихим голосом заговорил.

– Ты хочешь на юридический, но ты догадываешься, наверное, что здесь ты не поступишь. Я имею ввиду – в Союзе. Мы с мамой делаем всё возможное, чтобы получить разрешение на выезд. А ты!

– А что я? – раздражённо вставил Лёня.

–Не перебивай. Что за дружба у тебя с этой девушкой? Он с турника упал. Мне-то хоть не ври.

– С какой? – Лёня отвёл взгляд. Он взял в руки карандаш и сделал вид, что намерен продолжить чертить.

– Ты сам прекрасно знаешь. Мне Самуил Семёнович рассказал, что практически каждый день видит вас вместе.

– Откуда он мог нас видеть, цирюльник проклятый?!

– Не ругайся, он желает тебе добра. У неё отец – фашист. Тебе повезло, ты родился в сорок третьем, почти в сорок четвёртом. Я тебе рассказывал, но ты, очевидно, забыл. Так вот, из всего Шнейдеровского рода, из всех проживающих в Союзе, которых насчитывалось восемьдесят человек, в живых остались только мы. Мы – три человека. Понимаешь – три человека… Мы остались живы только потому, что на начало войны проживали в Москве. Все остальные наши родственники, жившие в Белоруссии и на Украине, были уничтожены нацистами в концлагерях или гетто, или убиты на поле боя. Возможно, отец этой девочки нажимал на курок автомата, стреляя по беззащитным людям или отдавал приказы устраивать облавы с целью обнаружить еврейских детей, спрятанных добрыми людьми. Понимаешь ты или нет? Такое не прощают и не забывают. В ней течёт кровь её отца – фашиста. Это, во-первых, а во-вторых, если до Москвы дойдёт, что ты дружишь с немкой, нас не то, что из страны не выпустят, нас в тюрьме сгноят. Я прошу тебя, пока по-хорошему, прекрати всякую дружбу с этой девочкой, иначе мы вернёмся в Москву и там будем дожидаться разрешения на выезд.

– Я не смогу. Чем же тогда мы лучше тех же фашистов, если бросаем в беде? Ей и так не дают жить, дразнят, оскорбляют, угрожают убить.

Отец, ничего не ответив, молча, встал и вышел из комнаты сына. Что мог он сказать ему? Он – Семён Давидович Шнейдер, врач- хирург? Был на войне с первого её дня. Оперировал под бомбёжками, голодал, недосыпал. Работал по восемнадцать и больше часов в сутки. Лишь в конце войны был комиссован и отправлен в Москву. Он видел смерть в самых ужасных её проявлениях, и казалось, уже ничего не должен бояться. Но когда, вернувшись, через несколько лет был осужден по так называемому делу врачей – испугался, потому что был бессилен что-либо доказать. Конечно, он знал о репрессиях, готовился, но, когда пришли – испугался. Даже не за себя – за маленького Лёньку, за Софьюшку. И вот сейчас опять этот животный страх. Стыдно смотреть сыну в глаза, зная, что он прав. Семён Давидович прошёл в спальню. Софья уже лежала в постели и читала книгу.

– Сёмушка, ты где был?

Ничего не ответив, Семён Давидович молча, разделся и лёг в кровать. Жена убрала книгу, выключила торшер и пролезла под руку мужа. Он лежал на спине с открытыми глазами, одной рукой обнимал жену.

– Почему они нас так ненавидят, что плохого мы им сделали? – грустным голосом сказала Софья. – Ты знаешь, этот мальчишка, ну, который рыбу-то мне продал, так вот, он, уходя, меня жидовкой обозвал. И с такой ненавистью… За что?

Муж ничего ей не ответил, а лишь крепче прижал жену к себе…

Лёня пришёл в класс, но Марины там не было. Он прошёл и сел на своё место. Последние два года, они сидели за одной партой. Чуть больше девяти лет назад Леонид вместе с семьёй приехал в Курск. Он тогда учился в первом классе, вернее, только начал. Его отца, имеющего орден Красной Звезды, как врача-вредителя выслали в город Курск, – мама тогда плакала от радости, что не расстреляли.

После смерти Сталина, в пятьдесят третьем, дело врачей признали сфабрикованным и отца реабилитировали, но возвращаться в Москву родители Лёни не захотели.

Марина в Курске жила четырнадцать лет. Со смерти её защитницы Маргариты прошло две недели, и с тех пор жизнь Марины стала невыносимой. Ночевать в детдоме она боялась. На место Маргариты пришёл дед Тимофей. Он, конечно же, не гнал Марину, разрешал ночевать у него в каморке, но дед любил приложиться к рюмке, и частенько к нему наведывались его собутыльники. В такие дни Марина подолгу сидела возле каморки в ожидании ухода «друзей» деда. Лёня не знал, что Марина не ночует в детдоме, она не стала ему этого говорить – пожалела. Чем он может помочь? А переживать будет.

Прозвенел школьный звонок, но Марины всё не было. Лёня не стал ждать, когда начнётся урок, а схватив портфель, бросил его на соседнюю парту, другу Витьке.

– Вечером заберу, – с этими словами направился к выходу.

В дверях он всё-таки столкнулся с учительницей физики, но бросив: «Здрасьте», – не останавливаясь, выскочил из класса. Уже на улице на секунду задержался, обдумывая, куда бежать в первую очередь.

Беспокойство за Марину увеличивалось в его душе с каждой минутой. Сначала он побежал в детдом, но воспитательница на вопрос, где Марина, грубо ответила ему, что после смерти Маргариты та в детдоме не появляется.

– Кому она здесь нужна? У нас дети героев войны живут или те, у которых родители были зверски убиты. Фашистскому выводку у нас ни место! Пусть убирается к чёртовой матери! – крикнула воспитательница вслед парню

Встревоженный известием, Лёня выскочил на улицу и побежал к сараям. Были за школой подобные сооружения. Когда-то там была конюшня, ещё до войны. Во время войны всех лошадей края вывезли на фронт, после войны было уже не до них. Конюшни окончательно пришли в запустение, всё, что можно было утащить, растащили, осталось лишь то, что совсем не пригодно для хозяйства. Ребятня любила там собираться: кто резался в карты, кто курил, кто выпивал. Вчера Марину туда загнали детдомовцы, и одному Богу известно, чем всё это закончилось бы, не окажись рядом дворника Тимофея. Лёня облазил все углы конюшни, но Марины там не было, он обегал все окрестности, но её не было нигде. Тогда он побежал к морю. Как сумасшедший, бегал по берегу и звал её. Вконец измученный, сел на камни, с трудом сдерживая слёзы.

Вдруг до него донеслись тихие стоны. Вскочив, Лёня бросился к кустам, ругая себя, что не сделал этого раньше. Она лежала прямо в грязи, в разодранном платье. На руках и теле – повсюду были синяки. Лёня уже не сдерживал слёз. Несколько секунд он сидел рядом с девушкой и плакал… Наконец, взял себя в руки и попытался её поднять. Марина стонала от боли.

– Потерпи, Мариночка, – сдерживая рыдания, он поднял её и понёс домой.

Отец пришёл из больницы на обед, и они с мамой сидели на кухне и ели. На звонок открыл отец, и, увидев на руках сына избитую девушку, сразу догадался, кто она. Не говоря ни слова, Лёня, прошёл в зал и положил подругу на диван.

Услышав стоны, прибежала мать. Посмотрев на Марину, она всплеснула руками и заплакала. Вчера ночью глава семейства наконец-то решился и рассказал жене о дружбе их сына с Мариной. Он понимал, что такие отношения могли перерасти в более сильное чувство и, испугавшись этого, понадеялся, что вместе с женой они сумеют повлиять на сына. Семён Давидович рассказал и то, что девушка подвергается издевательствам со стороны одноклассников, а их сын её яростно защищает. И вот сейчас мама Лёни стояла и плакала. Но не о девушке, а о горькой судьбе их семьи, которой теперь уже наверняка откажут в выездной визе, и придётся им влачить жалкое существование в этом мрачном, неприветливом городе. И их сын никогда не будет адвокатом, в лучшем случае каким-нибудь слесаришкой на судоремонтном. Возможно, и того хуже – посадят. Конечно, она не представляла за что, но знала – причина, так она и не обязательна, лишь бы у тех, кто наверху, появилось желание посадить.

Отец осмотрел девушку.

– Её срочно нужно отвезти в больницу, – Семён Давидович вышел в прихожую и стал обуваться.

Жена бросилась к нему, пытаясь помешать его уходу из дома.

– Сёмушка, тебя арестуют, найдут причину, – жена плача повисла у него на руке.

– Софья, что ты такое говоришь! За что меня должны арестовать.? Пусти, ты задерживаешь меня, а девушке нужна срочная медицинская помощь.

– Нас точно не выпустят из страны! Столько сил и денег!.. Всё будет напрасно, – молила она мужа.

– Софья, мне не нужна свобода путём предательства. Я – врач. – и он, высвободив руку, вышел из квартиры.

Марину поместили в стационар. Семён Давидович поставил в известность милицию и протокольно зафиксировал состояние здоровья девушки на момент её поступления в больницу. Лёня после школы бежал к Марине и оставался у неё до поздней ночи. Когда ей стало немного легче, она стала рассказывать.

– Они били… по очереди. Ты знаешь, я видела их глаза, полные ненависти и злобы. Старались бить поточнее: по ногам, в живот. Били долго, пока сами не устали…

– Хватит, Мариночка, не терзай ни себя, ни меня, – целуя и гладя руку девушки, взмолился Лёня.

– Лёнечка, я не хочу так жить, лучше уж умереть, – из глаз Марины катились слёзы.

В палату заглянула медсестра: “Никитина, к тебе из милиции”. Вошёл милиционер, оглянулся по сторонам.

– Смотрю, Никитина у тебя отдельная палата. Хорошо устроилась.

– Что вы такое говорите! – вмешался в разговор Лёня, – Вы посмотрите на её состояние, её же чуть было не убили!

– А вы, похоже, сын доктора Шнейдера.? Кем вам приходится потерпевшая?

– Мы учимся с ней в одном классе. Какое это имеет значение? – юноша негодующе посмотрел на милиционера.

– Ты глазами-то в меня не стреляй. Что-то других одноклассников я не вижу. Почему именно ты, а никто иной? Может, вы родственники?

– Я ещё раз вам повторяю: мы одноклассники.

– Что здесь происходит? – в комнату вошёл Семён Давидович. Увидев милиционера, он сказал.

– Лёня, ты пожалуйста, выйди, милиционер хочет поговорить с Мариной.

– Вот именно, с гражданкой Никитиной, – и милиционер уселся на стул, на котором минуту назад сидел Лёня.

Молодой человек вместе с отцом вышел из палаты. Отец, взяв сына за локоть, отвёл в сторонку. Шёпотом он стал наставлять его.

– Ты что, вообще ничего не понимаешь? Это же милиционер, любое твоё необдуманное слово погубит всех нас, и Марину в том числе. Они же специально провоцируют, вынуждают тебя сорваться, а потом так переиначат твои слова, что на любую статью потянет, и не отвертишься. Пойми, сынок, нельзя поддаваться на провокации. Выдержка – единственное наше спасение. Иди домой, придёшь позже.

А в палате у Марины милиционер, между тем, вёл допрос девушки.

– Итак, Никитина, ты утверждаешь, что за так просто, без причины детдомовцы избили тебя. Почему же они не делали этого раньше?

–Почему, делали, но так сильно впервые… Раньше Маргарита была жива. Она заступалась

– Маргарита – это дворничиха, которая?

– Да.

– Мой тебе совет, и передай своим покровителям: это дело лучше замять. Война закончилась недавно, дети остались сиротами, потому что их родители героически сражались за Родину, а не то что некоторые, вроде твоей мамки. За что им тебя любить? Фашисты издевались над их близкими. Пойми ты это, дура и терпи.

– Чем они сами лучше фашистов, если такое творят? – тихо произнесла Марина.

– Ты что такое говоришь! – лицо милиционера перекосила злоба. – Детей героев фашистами обозвала! Да я тебя сгною в тюрьме! – и он в негодовании встал со стула. – Мало они тебя!..

В это время в палату вошёл Семён Давидович.

– Что за крики, товарищ милиционер? Вы почему нарушаете режим больницы? – и врач строго посмотрел на милиционера.

– На каком основании Никитиной предоставили отдельную палату? Она что, ваша знакомая?

– Ей была предоставлена отдельная палата по медицинским показаниям. Ещё вопросы есть? Если нет, то покиньте помещение. Больная должна принять процедуры. Очень жаль, товарищ милиционер, что во всём этом деле вас заинтересовала лишь отдельная палата, а не состояние больной.

– Чёрт знает, что творится в этой больнице! – и милиционер, хлопнув дверью, выскочил из палаты.

Марина тихонько плакала. Семён Давидович подошёл к девушке и присел на край постели.

– Не плачь, милая. Мы тебя вылечим, краше прежнего станешь, а что касается милиционера, так у него профессия такая – подозревать всех. Всё будет хорошо, – и Семён Давидович вышел из палаты.

Он шёл по коридору, и тревожные мысли не покидали его.

Что всё будет хорошо, так это вряд ли… Что тот служака представит всё в негативном свете, это не вызывало сомнения. Милицейский начальник сообщит в высшие инстанции – это тоже реальность. Машина фабрикации дела закрутилась, она будет лишь набирать обороты. И это тоже факт.

Такие нерадостные мысли тяжёлой ношей легли на плечи доктора, и весь он как-то согнулся, походка стала медленной, взгляд потух. Он боялся, но конечно же, не за себя – за сына, тот уже совершеннолетний. Как он перенесёт эти лживые обвинения, которые будут базироваться на человеческих пороках, таких как трусость, угодничество, желание выслужиться любой ценой? Как он перенесёт открытое проявление несправедливости и собственное бессилие что- либо изменить?.. Не сломается ли?

Марина уже как месяц лежала в больнице. А между тем, занятия в школе закончились и началась подготовка к экзаменам. Для Марины и Лёни они были выпускными, молодые люди заканчивали десятый класс.

Семён Давидович собирался к директору школы. Директрисой была Елена Аркадьевна – женщина пятидесяти лет, в прошлом фронтовичка, дошедшая до Берлина и имеющая множество наград. Семён Давидович хотел попросить у неё разрешение для Марины сдавать выпускные экзамены. Конечно, девушка пропустила много уроков, но к счастью, его сын Лёня учился в школе только на «отлично», и он помог Марине устранить пробелы в знаниях. Опираясь на всё это и надеясь, что Елена Аркадьевна помнит, как он однажды, можно сказать по кусочкам, собрал руку её дочери после неудачного падения с высоты. Он сделал девушке сложнейшую операцию, так хорошо, что лишь пара незаметных шрамчиков остались свидетелями произошедшего. Разумеется, доктор нисколько не кичился подобным успехом. Если говорить честно, то успехов у него было достаточно. Он просто вспомнил об этом случае, лишь собираясь в школу. Семён Давидович надел свой костюм с орденами, которых было у него тоже много. Жена, увидев на муже парадный костюм забеспокоилась.

– Сёмушка, сегодня не девятое мая, по какому случаю ты так нарядился? – встревожено глядя ему в глаза, спросила она.

– Не беспокойся, Софьюшка, я всего лишь иду в школу, – ласково ответил он, нежно поцеловав жену в лоб.

– Проблемы у Лёни?

– Нет, нет, я по другому поводу.

– Значит, насчёт Марины… Сёмушка, вылечил и хватит! Выпиши девушку, и всё забудем, как страшный сон. Я прошу тебя! – в её глазах стояли слёзы, и женщина встала на дороге, мешая мужу открыть входную дверь.

– Софья, – серьёзно сказал он, – знаешь, почему не всех евреев уничтожили в оккупации на этой войне? Молчишь? Я тебе скажу. Потому что нашлись добрые, смелые, порядочные люди, – нет слов, чтобы выразить высоту их души, – которые, рискуя своей жизнью, спасали их. Рискуя своей жизнью, помогали. Понимаешь? Я не смогу жить, зная, что не всё, что мог сделать, – сделал для этой девочки. Не смогу смотреть в глаза сыну, – и Семён Давидович, мягко отстранив жену, открыл дверь и ушел.

Был тёплый весенний день. Солнце стояло высоко, но ещё не жарило. Деревья только начинали просыпаться от долгой спячки. И если подойдёшь к ним поближе и прижмёшь ухо к пока ещё чёрному стволу, то услышишь, как внутри, по одному ему известному ходу, поднимается вверх, беря своё начало в Земле, живительный сок, который, проникнув в каждую веточку, в каждый уголок дерева, выльется потом бурным ростом листьев и цветов. Запах весны уже чувствовался вовсю, хотя деревья пока ещё не цвели.

Семён Давидович вошёл в кабинет директора школы. Елена Аркадьевна была одна и что-то писала. Увидев гостя, приветливо улыбаясь, встала из-за стола и пошла ему навстречу.

– Давненько вы у нас не были Семён Давидович, какими судьбами? – сказала она, протягивая мужчине руку для приветствия. – Лёнечка – гордость нашей школы.

– Здравствуйте, – Семён Давидович пожал директрисе руку. – Я не по поводу сына.

– Да вы проходите, садитесь, – и Елена Аркадьевна рукой указала на стул, а сама прошла на своё место. – Что, говорите, вас привело к нам? – напрямую спросила директриса.

– Я по поводу Марины Никитиной. Как вы уже знаете, она лечится в нашей больнице. Я её лечащий врач, – с улыбкой, доброжелательно начал Семён Давидович, но директриса не поддержала его и сухо ответила

– А что Никитина? У неё много пропусков, и она останется на второй год.

Тогда Семён Давидович сменил тактику. Он не любил, когда его держали за простачка. Всем были известны причины пропусков Марины и их последствия, и директриса прекрасно понимала, что не за таким ответом пришёл он сюда. Ещё больше он не любил, когда ему ясно давали понять: тебе ли, еврей, соваться… И потому уже менее доброжелательно, но всё же вежливо Семён Давидович продолжил.

–Понимаете, в чём дело: Никитина не просто болеет, её жестоко избили. У нас – в стране социализма. А ведь мы самая гуманная страна в мире. И тут такое. Я думаю, не дай Бог, информация просочится в прессу, а если в зарубежную?

– У вас какое-то предложение? – холодно спросила Елена Аркадьевна.

– Да, – опять доброжелательно продолжил Семён Давидович. – Вы знаете, мой сын всё это время занимался с Мариной, и потому, может стоит допустить девушку до экзаменов и отпустить с миром. И у всех – гора с плеч.

– Пожалуй, вы правы, – ответила директриса, сделав небольшую паузу. Тем более, что ваш сын занимался с ней, и они, должно быть, ликвидировали все пробелы. Хорошо, я поговорю с учителями, чтобы они лояльно отнеслись к Марине, и учитывали её положение. Передайте, пусть Марина готовится к экзаменам и приходит их сдавать. Я думаю, девушка получит со всеми аттестат о среднем образовании, – вставая со своего места и уже улыбаясь, закончила Елена Аркадьевна.

– Спасибо, всего доброго, –встав, Семён Давидович пожал руку женщине, которую та протянула на прощание.

Марина очень обрадовалась новости, что допущена к экзаменам и сможет вовремя получить аттестат. У неё была мечта – уехать из этого проклятого города. Они с Лёней уже начали строить планы своей будущей жизни после окончания школы. Любовь, которая зародилась в их сердцах больше года назад, со временем окрепла и превратилась в серьёзное, сильное чувство. Лёня трогательно ухаживал за больной девушкой. Он чуть ли не на голове стоял, чтобы поднять ей настроение, упорно занимался с ней, готовя к экзаменам. Они подолгу гуляли в прилежащем к больнице парке, и девушка потихонечку оттаивала, ей начало казаться, что всё плохое осталось в прошлом. У неё никогда не было родных, разве что Маргарита – дворничиха.

Сейчас же, общаясь с Лёней, с Семёном Давидовичем, Марина впервые почувствовала, что значит семья. Но она ещё плохо знала, что значит мать. С её безудержной, всепоглощающей любовью к своему ребёнку, с её жертвенностью, которая не знает границ.

Мама Лёни не была исключением. Она неистово любила своего сына, и то, что из-за какой-то там девчонки её сын может быть не выпущен из страны, не давало ей покоя. Чтобы её Лёнечка остался в Союзе, об этом не могло быть и речи. И когда?! Когда её родной дядя, Самуил Львович Цукерман, успевший эмигрировать в тридцать шестом из Берлина в США, теперь делает им приглашение к себе и, можно сказать, уладил все формальности, так что американцы готовы их принять. И вот, когда появилась возможность уехать туда, где не надо будет бояться, что ночью могут прийти и забрать, что могут осудить по навету, что завалят на экзаменах, теперь остаться в Союзе? Да ни за что!

После выписки из больницы Лёня привёл Марину к себе домой, и отец не посмел отказать сыну, понимая, что ей некуда больше идти. Уже как месяц Марина жила с ними.

А Софья Яковлевна, между тем, разработала целую стратегию по выживанию Марины из их семейства. Подключив все свои связи и заплатив нужную сумму денег, к окончанию школы Софья Яковлевна преподнесла Марине новое свидетельство о рождении, где в графе отец было указано русское имя Виктор, а в графе «национальность отца» вместо прочерка, теперь красовалось – русский. Фамилия девушки осталась прежней. Всё было чисто. Конечно, кто захотел бы докопаться до истины, то, возможно, и нашёл бы запись, которую делали сами фашисты на оккупированных территориях в своих «домовых» книгах, и которые изымались СМЕРШниками в момент прихода советских войск. А эта запись гласила, что в сорок третьем в городе Трубчевске Орловской области у фельдфебеля медицинской службы Вильгельма Бакке и врача Никитиной Натальи Юрьевны родилась дочь, которую назвали Мариной.

По новому свидетельству о рождении Марина получила свой первый паспорт. Она была несказанно рада и благодарна Софье Яковлевне за проявленную доброту.

Ближе к окончанию экзаменов к Шнейдерам приехал их московский друг Эдуард Петрович. Он занимал какую-то большую должность в ОВИРе, который и выдавал разрешения на выезд из страны. Приезд Эдуарда Петровича был вызван двумя причинами. Первая – его вызвала Софья Яковлевна, написав ему длинное письмо, где слезно жаловалась на возникшее препятствие их эмиграции из СССР в лице Марины. Вторую причину своего приезда он озвучил сам. Семён Давидович, надо сказать, ожидал вестей из Москвы, но менее добрых, потому, увидев друга, весьма обрадовался.

Эдуард Петрович же, увидев в семье друзей Марину, понял, что приехал не зря. Поужинав, Лёня, Софья Яковлевна и Марина пошли спать, а мужчины остались чаёвничать на кухне.

– Семён, вы что тут творите?! Пришёл на тебя с Лёнькой донос, хорошо ко мне первому попал. Я, конечно же, его уничтожил, но предварительно, прочитал. Та девушка, о которой там шла речь, я смотрю, живёт теперь с вами? Так вот, в доносе ты, Семён, обвиняешься в превышении своих должностных обязанностей, а именно: выделяешь отдельную палату, особое лечение своей знакомой. Ты представляешь, чтобы было бы, если бы не ко мне первому попало письмо? Ты думаешь, кто-нибудь стал разбираться в правдивости этих сведений?

– Эдик, она сирота. Да, её отец – нацист, мать, скорее всего, расстреляли. Судить всегда легче. Девушка жила в детдоме, и её зверски избили свои же детдомовцы. За что -, сам понимаешь. Эдик, я не смог поступить иначе. Лёня дружит с этой девушкой, похоже, у них любовь. Отдельная палата –да, чтобы не травили соседи.

– Жестоко, что говорить… Дети народ безжалостный. Жаль девчонку, но если вспомнить, сколько детей загубили сами фашисты… Как бы там ни было, вам должны дать разрешение на выезд, но надо быть крайне осторожными. От этой девушки надо избавиться. Всё равно с собой вы её взять не сможете.

– Не знаю, что сказать тебе. Скорее всего – нет. Я не смогу так поступить. А если у них серьёзно, как мне потом смотреть сыну в глаза?

– Непростая история. Даже не знаю, что и посоветовать. Утро вечера мудренее, пошли, Семён, что-то спать хочется.

На следующий день вечером Эдуард Петрович уехал в Москву. Семён Давидович, проводив друга, успокоенный вернулся домой. Он не стал рассказывать жене о доносе, он вообще начал подумывать об отказе эмигрировать.

Лёня и Марина успешно сдали все экзамены и получили аттестаты. В домашней обстановке и отметили столь радостное событие

Ужинали в их семье обычно с приходом Семёна Давидовича домой. Он знал, что домочадцы без него не сядут за стол, потому старался позже шести вечера не задерживаться. Сегодня было всё, как всегда. В шесть вечера сели ужинать.

– А что, Лёня, не съездить ли нам с тобой на выходные на рыбалку? Я узнавал, места в доме отдыха «Родник» есть. И даже забронировал на эти выходные. Что скажешь, сынок? Поедем, давненько мы свои удочки не доставали.

– Здорово, папа! – обрадовано подхватил Лёня. – Все вместе поедем. Маму и Марину возьмём.

– Нет, нет. На меня не рассчитывайте. Часами сидеть и смотреть на удочку? Нет уж, увольте. Я думаю, и Марине там делать нечего. Мы с ней дома останемся.

– В этом я с мамой соглашусь, – в разговор влез Семён Давидович. – Очень жаль, Мариночка, но ты, похоже, простудилась. Вчера всю ночь кашляла, лучше тебе с нами не ехать, – Семён Давидович, заботливо посмотрел на девушку. – Выздоравливай, тогда и все вместе съездим. А пока, Мариночка, обязательно выпей на ночь горячего молока, если не поможет, будем лекарствами лечить, – добавил он и ласково похлопал девушку по руке.

Молодые люди с грустью в глазах переглянулись, но уже через каких-то двадцать минут весело смеялись, обсуждая фильм, который накануне смотрели в городском кинотеатре.

Наступила долгожданная пятница, и отец с сыном уехали на рыбалку. Марина с Софьей Яковлевной, проводив их, разошлись по своим комнатам. Марина, взобравшись с ногами в кресло, углубилась в чтение.

– Я в магазин. Не теряй меня, – Софья Яковлевна приоткрыла дверь.

– Хорошо.

Вернулась она вся какая-то возбуждённо-радостная. Что-то напевая себе под нос, принялась готовить обед. Позже они вместе с Мариной пообедали, и когда, помыв посуду Марина прошла в свою комнату, к ней через полчаса постучала Софья Яковлевна. Приоткрыв дверь, спросила.

–Марина я хотела поговорить с тобой, можно войти?

–Да, конечно, Софья Яковлевна, проходите, – доброжелательно воскликнула девушка и встала с кресла.

–Ты сиди, сиди.

Женщина махнула рукой в её сторону и, войдя в комнату, села на стул.

Держалась она как-то неловко, старалась не смотреть Марине в глаза. В руках у неё была газета и железнодорожный билет. Напряжение от мамы Лёни передалось и Марине. Она почувствовала опасность. Слегка отступив, растерянно смотрела на Софью Яковлевну. Та, неловко пряча глаза, протянула ей билет и газету. Марина, пока ещё хорошо не осознавая, что происходит, молча взяла их. На первой странице газеты красовалось объявление крупным шрифтом, в котором девушки и юноши, закончившие десятилетку, приглашались на комсомольскую стройку. Билет на поезд был на её имя.

–Ты должна уехать, – тихо сказала Софья Яковлевна и мельком взглянула в лицо девушке.

Она увидела глаза Марины. Этот взгляд будет преследовать её всю жизнь. Столько страха, горя, беспомощности было в нём, что ей на мгновение стало не по себе. Она готова была вырвать билет из рук Марины, разорвать его, броситься к ногам девушки и просить прощения за столь жестокий поступок, но она пересилила себя и молча осталась сидеть на своём месте.

–Когда я должна ехать? – тихим, мёртвым голосом спросила Марина.

– Поезд через два часа, я помогу тебе собраться.

Софья Яковлевна, радуясь возможности двигаться, быстро принесла сумку и стала складывать в неё вещи Марины, которых практически и не было. Она также положила в сумку еды. Всё время, пока Софья Яковлевна собирала вещи, Марина неподвижно стояла посреди комнаты. Ужас собственного положения парализовал её, она была не в состоянии мыслить, как-то проявлять эмоции и, словно каменное изваяние, стояла и смотрела в одну точку, забывая даже моргать. Через полчаса всё было собрано: и документы, и личные вещи девушки.

–Вот ещё что, – вспомнив о самом главном, Софья Яковлевна сбегала в другую комнату и принесла Марине деньги.

– На первое время хватит, – и она сунула часть денег в сумку, часть заставила её убрать в бюстгальтер.

Софья Яковлевна пошла провожать Марину. Та шла следом как собачонка, не проронив ни единого слова. Посадив девушку в нужный вагон, она задержалась на секунду возле неё и тихо произнесла.

– Если сможешь, прости, – развернулась и ушла….

Марине хотелось побежать за ней, броситься в ноги, умолять разрешить остаться, кричать, что она любит Лёню и не представляет своей жизни без него. Что ей страшно! Но она лишь безмолвно стояла, широко открыв глаза, из которых горе лилось через край, и смотрела вслед уходящей женщине.

Пришла проводница и попросила всех занять свои места. Видя беспомощность Марины, она показала ей её место – это была верхняя полка, и помогла даже поднять туда её сумку. Расстелив постель, Марина поднялась к себе и почти сутки не спускалась оттуда.

Лёня с отцом отлично порыбачили и довольные уловом, весёлые вернулись домой. По дороге Лёня ещё умудрился нарвать для Марины букет полевых цветов. У порога их встречала только мама. Она была какая-то странная, и всё время отводила взгляд.

– Мама, а где Марина? – с порога спросил Лёня.

– Марины нет

– А где она? – не унимался Лёня, на время прекратив раздеваться.

– Действительно, Софьюшка, не томи, скажи, где Марина? – обеспокоенно спросил Семён Давидович.

– Не знаю, тут вот она оставила записку, – и женщина, пряча глаза, протянула её сыну.

Лёня, в предчувствии плохого, взял записку из рук матери и молча развернул. В записке было всего несколько слов: «Семён Давидович, Лёнечка, простите, но я должна уйти, так будет лучше». Больше в записке не было ни слова.

– Когда она ушла? Где ты была, почему не помешала?! – Лёня сыпал вопросами. – Её надо вернуть! – и он, как был – в резиновых сапогах, в куртке, выскочил на улицу.

Семён Давидович пристально посмотрел на жену. От него не ускользнул и её какой-то виноватый взгляд, и желание вообще не смотреть в лицо мужа, и её чрезмерная суетливость, да и в записке, девушка не упомянула её имени. Всё это могло означать лишь то, что Софья Яковлевна каким-то образом повинна в исчезновении Марины.

– Софья, – строгим голосом сказал Семён Давидович, – где Марина?

– Не знаю, я была в магазине, прихожу – записка. Я выглянула во двор, никого не увидела, – она неуверенно стала оправдываться.

– Софья, расскажи правду, иначе я подниму на ноги всю милицию, – сурово сказал Семён Давидович, решительно взяв жену за локоть и пройдя вместе с ней на кухню.

Усевшись за стол, он повторил свой вопрос. Софья Яковлевна пыталась обидеться на столь суровое обращение, но видя строгий взгляд мужа, расплакалась и всё рассказала. И что сама купила билет, и что сама же посадила девушку на поезд. Семён Давидович, не перебивая слушал жену, на его лице суровость сменилась негодованием.

– Как ты могла?! Ты же женщина, мать, неужели тебе не было жалко Марину? Ты ведь была свидетельницей её страданий, как же так, Софья. Как ты решилась на такой чудовищный поступок? Страна всё ещё кишит беспризорниками, хулиганами, везде неразбериха, развал. Молодой девушке одной вечером в магазин выйти опасно, не то, что в поездах ездить чёрт знает куда. Что мы скажем сыну, как будем смотреть ему в глаза? Они же любят друг друга.

Женщина, закрыв лицо руками, плакала. Семён Давидович нервно ходил по комнате. Прошло почти двое суток с того времени, когда Марина уехала. Где её искать? Что делать? Он задавал себе эти вопросы, но не знал ответа. Между тем, заговорила Софья Яковлевна.

– Сёмушка, у Марины чистый паспорт, может, всё и обойдётся, устроится как-нибудь, будет работать. Стройка как-никак, обязаны принимать приезжающих, сами же звали. Ты, пожалуйста, только Лёнечке ничего не рассказывай, обойдётся как-нибудь.

– Не знал я, Софья, что ты такая жестокая. Ради заграницы ты предала сына и ту девочку ещё совсем, которая нам доверилась, поверила. Эх ты! – хлопнув дверью, Семён Давидович ушёл в спальню…

Лёня пришёл домой поздно ночью. Убитый горем, не раздеваясь, лёг на кровать. Молодому человеку хотелось одного – умереть, так невыносимо болела душа. Тихонечко в комнату сына вошёл отец. Он молча сел на краешек кровати и тихим голосом заговорил.

– Лёня, я догадываюсь, что ты сейчас представляешь себе самое ужасное, что могло случиться с Мариной. Ты напрасно это делаешь. Я много беседовал с ней и убедился, что она умная, ответственная девушка. Она понимает обстановку в стране, понимает, как надо себя вести, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание. И потом, у неё хороший паспорт. Я думаю, что ничего плохого с ней не случится. Она ушла, это её решение. Ты должен набраться мужества и терпеть.

–Папа, она не могла просто так уйти, мы с ней строили планы о нашем совместном будущем. В восемнадцать лет хотели пожениться. Что-то случилось, кто-то вынудил её уехать. На вокзале её видели. Она уехала. Но кто дал ей денег, своих у неё не было. Я догадываюсь, что это маминых рук дело. По какому праву нашей судьбой распорядились?

– Сынок, я разделяю твоё негодование, но факт остаётся фактом. Надо смириться.

– Папа, что ты говоришь?! Я буду искать Марину, пока не найду. Пусть даже на это мне понадобится целая жизнь.

Лёня изменился до неузнаваемости. Он стал дерзким, можно сказать, даже грубым в отношениях с матерью, несколько раз намеревался уйти из дома, но всякий раз отец терпеливо беседовал с сыном и находил нужные слова, и он оставался. Лёня практически не ел. Он целыми днями либо бродил по городу, либо лежал на кровати, отвернувшись к стене…

Глава 3

Весь первый день, пока ехала в поезде, Марина почти не покидала свою верхнюю полку, разве что в туалет сходить. За это время она многое обдумала. Выросшая без любви, без ласки, она не слишком остро восприняла недоброе поведение Софьи Яковлевны по отношению к себе. Она привыкла к такому. Конечно, тоска по Лёне мучила её, но она гнала мысли о любви прочь. «Я полюбила Лёнечку, Семёна Давидовича, и что из этого вышло? Ровным счётом ничего. Любовь не для меня», – решила Марина и закрыла для себя эту тему. Сейчас её волновал вопрос, как жить дальше. Она до буковки изучила статью, которую с билетом до Красноярска ей всучила мама Лёни. В статье строительство Саяно-Шушенской ГЭС объявлялось всенародной комсомольской стройкой, и молодёжь там ждали с нетерпением. Этот факт облегчал положение и вселял в её душу некоторый оптимизм. Она твёрдо решила для себя, что прежняя жизнь – в постоянном страхе, в ожидании нападения – отныне не для неё. Уж лучше умереть. Два месяца, которые она провела в семье Лёни, открыли ей глаза, показали, что есть совсем иная жизнь – полная радости и любви. Её новый паспорт грел душу и рождал надежду на лучшее будущее, навстречу которому она теперь и ехала.

По дороге в том купе, где ехала Марина, поменялись пассажиры. Одни вышли на какой-то станции, и тут же подсела молодая пара с дочкой лет пяти.

– Девушка, девушка, – до плеча Марины дотронулись. Она обернулась. Внизу стояла молодая женщина.

– Давайте знакомиться. Уже целый день вместе едем, а вы не спускаетесь. Меня зовут Ольга. А это вот мой муж – Сергей.

– Здрастьте.

Марина развернулась всем корпусом, чтобы было видно её лицо и вежливо ответила.

– Здравствуйте. Меня зовут Марина. Я немного приболела, потому и не спускалась.

– Тем более, спускайтесь немедленно. Надо вам горячего чаю попить. У меня и варенье малиновое есть. Спускайтесь немедленно. Серёж, сходи-ка за чаем.

– Да не вопрос.

Под настоятельные уговоры девушки, Марина спустилась с верхней полки.

– А меня зовут Алёнка, – дочка Ольги смело протянула Марине свою маленькую ладошку.

– Очень приятно.

– Ленка, не мешай тёте. Ты, наверное, умываться пойдёшь?

Марина кивнула головой и полезла в сумку за зубной щёткой. Заметив еду в сумке, которую ей завернула мама Лёни, достала и положила на стол.

– А я пока чай организую. Посиди, доченька. Сейчас папа с горячим чаем будет идти. Не крутись под ногами.

Ольга усадила девочку на нижнюю полку, а сама принялась готовить стол. Она достала из сумки кусок сала, курицу, половину которой они с мужем и с дочкой уже съели. Когда Марина вернулась после туалета, вся семья была в сборе, и на столе аппетитно красовалась еда.

– Садись, Маринка. Не стесняйся.

Как ни пыталась Марина отказаться, ей это не удалось, очевидно, её выдали голодные глаза, и Ольга была упорна в своих уговорах. Ничто так не сближает, как совместная трапеза. Ольга была радушной хозяйкой и, не спрашивая, подложила Марине и кусок курицы, и бутерброд со свининой, и пирожок, испечённый Софьей Петровной.

– Ты ешь. Ешь. У нас всё своё, домашнее. Мы с Ростова. Мать Ольги большое хозяйство держит. Свиней, корову. А сам я детдомовский. Ты, похоже, что тоже, раз одна в поездах ездишь, – Сергей охотно разговаривал.

Марина кивнула. Она проголодалась и сейчас ела с удовольствием, но к пирожку не притронулась.

– Мы на стройку. Шушенскую, слыхала про такую? В поезде и ещё есть такие, как мы.

– Как не быть, если поезд в ту сторону едет, – вставила Ольга.

Марина же поперхнулась от услышанного. Такая удача ей даже не снилась. Что нашлись попутчики, и ей есть за кого держаться, вызвало в её сердце сильное волнение. На глаза навернулись слёзы. Чтобы не расплакаться, она откусила большой кусок хлеба и, отсрочив время ответа, взяла себя в руки. Чуть погодя всё же ответила.

– Я тоже туда еду

Она быстро встала и из кармашка сумки достала газету, где рассказывалось про стройку.

– Ну- ка, ну-ка. Про стройку мы лишь по радио слышали, интересно, что о ней пишут. – Сергей взял из рук Марины газету и вслух стал читать.

– Ну вот и хорошо. Вместе будем держаться, – Ольга ободряюще улыбнулась Марине.

Прошла проводница и объявила, что скоро стоянка.

– Сколько стоим? – Ольга спросила на автомате.

– Двадцать минут, – ответила проводница, даже не взглянув на вопрошающего, и пошла дальше по коридору.

– Серёжка, прекращай читать. Никуда твоя газета не денется. Стоим двадцать минут. Пошли, выйдем. Марина, ты как?

– Я не пойду, – она в страхе замотала головой.

–И правильно, – её поддержал Сергей. – Чего тебе не сидится на месте?

– Ну, Сереженька, давай выйдем. Ленку с Мариной оставим. Присмотришь?

– Конечно.

– Видишь, как всё удачно складывается. Мы туда и обратно.

– Я с вами пойду, – закапризничала дочка.

– Мы тебе мороженное купим. Ты только Марину слушайся.

По возвращении они несколько минут выгружали на стол свои покупки. И пирожки с ливером, и мороженое, и недавно сваренную картошечку, посыпанную свежим укропчиком с малосольными огурцами. По возращении застолье продолжилось, и разговоры про стройку – тоже. Марина сидела вместе с ними. Ей не удалось отказаться. На её тарелке появились и картошка, и огурчики. Все ели с удовольствием, настроение было хорошее. Сергей за едой говорил.

–Хочется в чём-то грандиозном поучаствовать, пока молодые. Ведь правда, девчонки?

Не дождавшись ответа, продолжил.

– Я в газете прочёл: когда наша страна объявила о начале строительства Красноярской ГЭС, весь мир усмехнулся. Не просто так, а с презрением. Перегородить мощную полноводную реку Енисей, когда в стране послевоенная разруха, да ещё в том месте, где тайга, холод, бездорожье? Невозможно, сказали они. Фантастика. Небось, замерли в злорадном ожидании, что сдадимся, отступим. Не дождётесь.

Девчонки, как не поучаствовать в таком великом деле, а? Нам повезло, что на наш век такая стройка нашлась. В лепешку разобьёмся, но утрём нос этим злопыхателям. Выходит, война не полностью утвердила их во мнении, что не сдаётся советский человек, а бьётся до победного, – Сергей завёлся.

Видно, стройка его действительно воодушевила, или он по природе был лёгким на подъём, но как бы там ни было, он весь кипел от переполнявшего его энтузиазма.

– Я ведь по специальности водитель. Шофера там во как требуются, – Сергей провёл рукой по макушке.

– Тебе хорошо, а я кондитер, – пожаловалась Ольга.

– Работы всем хватит. Я слышал, там повсеместно обучение проводится. Ведь эта гидроэлектростанция – каких в мире ещё не строили, а значит, опыта практического нет, а так, только в умах знаем, как сделать. На местах будем учиться. Не переживай, Ольга, и тебя научат, без работы не останешься… А ты Марина, тоже, как мы, без комсомольской путёвки?

Она утвердительно махнула головой.

– Сразу после школы? Лицо у тебя – совсем ещё ребёнок.

Марина вновь лишь кивнула.

– Мамка-то как одну отпустила? Ах, да. Я и забыл, что ты детдомовская. Я-то тоже. У Ольги и мама, и бабушка живы. Повезло. …Ну ладно, хватит о грустном. Мы тебя, Маринка, не оставим. За нас держись.

– Хорошо, – Марина впервые за многие часы улыбнулась. Правда, улыбка едва коснулась её губ, но всё равно это был первая добрая новость за последнее время и очень её радовала. У Марины крутилась в голове легенда о собственном прошлом, которую она придумала, лежа сутки на второй полке. История была стандартной для того времени. Сирота, отец погиб на войне, мать за помощь партизанам расстреляли. Соседка приютила, потом отдала в детдом. Из родных никого нет.

Но о прошлом её никто не спрашивал. Сергей как-то обмолвился: «Прошлое – оно прошлое, и нечего за него держаться. Надо думать, о будущем, чтобы оно было светлым и радостным, а для этого есть настоящее, в котором надо жить и с усердием трудиться.» Эти слова особенно пришлись Марине по душе. В её сердце прочно поселилась надежда, что всё будет хорошо. Все разговоры, пока ехали, касались стройки, будущего. Ребята собирались заработать деньги и переехать жить в Москву. Столица Родины притягивала их как магнит.

– Маринка, и ты давай с нами, – Сергей говорил так, словно поездка в Москву намечалась уже на завтра.

Вообще, он был весельчак и говорун, и когда собирались за столом – говорил только он. И фамилия у него была странная – Крайний. Среднего роста, крепкого сложения, с большими руками и добрыми глазами, он всё время был чем-то занят. Если их дочка не спала, то он либо кружил её, словно самолёт, положив девочку на свои ладони, или играл с ней в прятки, бегая по всему вагону. Когда после обеда пассажиры укладывались спать, Серёжа усаживал дочку к себе на колени и читал ей сказку, а когда она засыпала, то уже они, взрослые, усаживались пить чай и мечтать о том светлом будущем, которое, верили они, непременно наступит. Больше всех говорил Серёжа. Его жена Ольга, невысокая толстушка, подперев рукой щеку, с восторгом слушала монологи мужа. Её глаза сияли счастьем.

Марину всегда приглашали, и отказаться было невозможно, но за трапезой она по большей части молчала и просто слушала фантазии Сергея. Сама же последний раз мечтала вместе с Лёней. Тогда мечты касались их двоих. В восемнадцать лет собирались пожениться и, как ни странно, тоже мечтали уехать в Москву. В одночасье всё изменилось, и теперь Лёня для неё потерян, а с ним ушли и мечты. Взамен явилась горькая реальность. Марина училась жить одним днём. Если день был хорошим, то её мечты ограничивались мыслями, что неплохо было бы, чтобы и завтра было таким добрым. А между тем, Сергей продолжал мечтать.

– Поехали с нами, Маринка. Москва – большая стройка, работы много. Обучитесь с Ольгой какой-нибудь строительной профессии – и на стройку. Сами себе дом построите. Какой захотите.

– Так уж прямо какой захотим? – тихонько смеялась Оля.

– Какой захотите. Сейчас наше время пришло. Время молодых. Мы теперь должны доказать, что способны на героический труд. Надо быть достойными наших отцов и дедов, защитивших нашу землю от гада фашиста.

– Может, Марина в институт захочет поступать, – Ольга доброжелательно посмотрела на неё. Марина засмущалась. Совсем не хотелось вступать в разговор, но ей и не пришлось этого делать. Сергей отвечал за неё.

– Да пожалуйста. Всё правильно. Я по радио слышал: тем, кто на стройке проработал, льготы полагаются при поступлении на учёбу.

– Да ну?! – жена хитро посмотрела на мужа.

– Серьёзно. Я не шучу и не выдумываю. На стройку, знаете, как заманивают? К примеру, в дембель на три месяца раньше выходишь, если на стройку едешь. Про квартиры и заработки я вообще молчу. Хотя могли бы так и не стараться. Даже как-то неудобно. Словно начальнику баню идёшь строить. И вот он тебя обхаживает со всех сторон. Саянская ГЭС – это же на благо всей нашей страны, понимать надо. А значит, и касается всех, а не только тех, кто рядом живёт. Наши-то отцы и деды освобождали от фашисткой нечисти всю страну. Представляете, если бы каждый боролся только за свой хутор или город?

Видя, что муж распалился, Ольга ласково поправила его.

– Дорогой, всё ты верно говоришь, но мы не о том, мы о Марине говорили.

– А что Марина? Я просто уверен, что она поступит в институт. Не дрейфь. В случае чего, пойдёшь работать, жить будешь с нами. Соглашайся, Маринка, на Москву.

Девушка не верила своим ушам. Сердце её так сильно билось от волнения, что она даже стала глубже дышать. Марина боялась сказать: «Да!» Ей казалось, что она неправильно поняла Сергея. И только, когда Оля повторила:

– Соглашайся, Маринка.

Она радостно произнесла.

– Спасибо, я согласна.

Так, мечтая, доехали до станции Бугач. За двадцать минут до неё проводница, пройдясь по вагону, громко протрубила.

– Всем, кому на стройку, готовьтесь. Скоро станция Бугач. Выходить на ней.

– Нам на Саяно-Шушенское, которую строят, – Ольга решила всё-таки перестраховаться и назвала конкретно стройку, на которую они ехали.

– Значит, и вам на Бугаче выходить. Там всё объяснят.

Стали в спешном порядке собираться. Вещей особо не было, знали, куда едут, потому собрались вовремя.

Станция Бугач оказалась перевалочным пунктом. Всюду стояли прибывшие вагоны со стройматериалами. Бегали рабочие. К вагонам подъезжали машины, на которые грузили стройматериалы.

– Слышь, брат, куда груз везёте? На ГЭС?

Сергей спросил водителя самосвала.

– Конечная остановка ГЭС и будет. Но когда он туда доберётся, одному Богу известно. Сначала на перевалочную базу, что в Лалетина. Там его будут сплавлять в Дивногорск. Слыхал о таком?

– Нет. Мы только с поезда. Но название красивое. Прямо дух захватывает. Браток, нам бы на стройку. Не подскажешь, как добраться?

– Я, если честно, и сам там не был. Стройка ГЭС как таковая ещё не началась. Пока только стройматериалы завозим. Но я слыхал, что вся администрация находится вроде как в посёлке Майна. Вам туда, – парень указал рукой в сторону остановки. На рейсовом доберётесь. Все туда едут.

– Спасибо. Выручил.

– Да, ладно что там.

Старинный рудничный посёлок Майна, окружённый невысокими горами, покрытыми зелёным лесом, встретил их хорошей солнечной погодой.

– Как красиво.! – Ольга завороженно смотрела на лес, который был совсем рядом.

– Действительно, красиво, а как легко дышится.

– Не задерживаемся, – Сергей потянул жену за рукав.

Они шли по посёлку, не торопясь и не спрашивая прохожих, где находится администрация. Им хотелось самим оглядеться.

Посёлок активно застраивался. Это было заметно. Повсюду стояли новые двухэтажные деревянные дома, под стать сосенкам: такие же стройные и аккуратные. Своими красочными вывесками манили добротные, приземистые и тоже новые магазин и столовая.

Всё вокруг было наполнено духом романтики. Всюду красовались плакаты с изображениями самой ГЭС, которую предстояло построить. Всё вокруг было торжественно и наполняло духом и желанием поучаствовать в великом деле, внести свою толику труда и остаться в памяти потомков, как строитель самой большой гидростанции в мире. В глаза бросились и детский садик, и школа. В посёлке была и своя баня, комбинат бытового обслуживания, и даже часовая мастерская.

– Всё, чтобы строитель ГЭС ни о чём не беспокоился, – восхищённо заметил Сергей. – А вот вам и дирекция ГЭС.

– Шофёры нам позарез нужны, – начальник отдела кадров с улыбкой посмотрел на Сергея. – Будешь работать в самом центре, в сердце стройки, на самосвале МАЗ-525. Жить будешь в посёлке Черёмушки. Вот направление в общежитие. В срочном порядке готовится основа для станционной части плотины. Ходят слухи, что, возможно, сам Юрий Гагарин приедет. Вот отдохнёт от полёта и приедет.

– Что правда, что ли? – удивился Сергей.

– А ты как думал. Наша стройка у всех на слуху. Кто только из знаменитостей у нас не перебывал. Повезло тебе, парень, самого Гагарина, возможно, увидишь. Может даже и рядом ещё постоишь.

– Здорово. Когда приступать к работе?

– Завтра. Я смотрю, ты с семьёй. Сегодня вам один день на обустройство. А завтра на вахту. Вот тебе записка к заведующему общежитием. А ребёнку -направление в садик.

Жене твоей и вот этой красивой барышне, – начальник восхищённо посмотрел на Марину, – я написал направления в учебный центр. Там их определят, куда нужно, где рабочие руки требуются.

Из отдела кадров вышли с направлениями и надеждой в сердце на счастливую жизнь.

Ольгу с Мариной определили в класс к самому опытному маляру их учебного комбината, Нестеренко Марии Петровне. Строгая и требовательная, она быстро взяла девчонок в оборот.

– Вот что я скажу вам, девоньки. Работа наша хлебная, то есть деньги всегда сможете заработать. Страна строится, и штукатуры-маляры нужны везде. Да, вы не ослышались. Я не просто маляр, а штукатур-маляр. Раньше было всё отдельно. Маляры – те, кто красят, штукатуры – те, кто штукатурят и, так сказать, исправляют огрехи строителей, их не всегда красивую кладку замазывают. Сегодня штукатур востребован, как никогда. Я покумекала и решила: почему я должна лишний рубль терять? Ни к чему мне это. Взяла и научилась. Теперь я штукатур-маляр. Все внутренние работы умею делать, а это, сами чувствуете, наверное, другие перспективы открывает. Если хотите, и вас научу, – Мария Петровна озорно посмотрела на девчонок.

И Оля, и Марина радостно закивали. От длинного рубля мало кто откажется. Получив одобрение, мастер строго добавила.

– Но, милые мои. Скажу вам по секрету. Стране нужны не просто штукатуры-маляры, а хорошие специалисты. Только хорошие. Так что учимся прилежно. Сегодня первый день – на обустройство, – проговаривая всё это, и вообще, с самого начала, Мария Петровна почти не сводила взгляда с Марины. Правда, смотрела не враждебно, по-доброму. Словно знакомую встретила и была ей рада.

– Ты, Ольга семейная, в твоём направлении написано. Не подумай там невесть что.

– А что я могу подумать? Вы, Мария Петровна, не мужчина, чтобы мне вас в чём-то подозревать, – Ольга весело рассмеялась.

– Ну, вот и хорошо. Я про своих подопечных должна всё знать, чтобы к каждой свой особый подход найти. Не сочтите меня чересчур любопытной. В отделе кадров знают мою дотошность, и о тех, кого ко мне направляют, сообщают полную информацию: где родился, жил, семейное положение.

– Мария Петровна, вы наверно раньше следователем работали, – хохотушка Ольга весело засмеялась.

– Если только в прошлой жизни. У тебя с мужем отдельная комната в квартире на троих. Коммуналка, одним словом. Ничего, милая. Это всё временно. Квартиры для строителей ГЭС строятся ударными темпами.

Ступай, девонька, в свою комнату. Обустраивайтесь с мужем. Завтра ребёнка в садик, а сама сюда – в учебный центр. Сначала теорию будем изучать. Если всё ясно, можешь идти, а ты, Марина, задержись на пару минут.

Марина пожала плечами: дескать, она не против, торопиться ей некуда. Когда за Ольгой закрылась дверь, Мария Петровна ласково обратилась к девушке.

– Садись, милая, поближе. В ногах правды нет. Садись, садись.

Марина присела на краешек стула, стоящего у двери.

– Сирота ты, милая?

– Да. Детдомовская.

– Мать помнишь?

– Нет. Мать расстреляли за помощь партизанам. Отец на войне погиб.

– Ясно. Ты не нервничай, милая. Что поделать, сейчас у многих такая судьба… После школы сразу на стройку? Что так? Учиться куда-нибудь пойти не пробовала?

– Нет.

– Не беда. Молодая ещё, и выучиться успеешь. Ты из Трубчевска Орловской области, и я оттуда, – Мария Петровна даже не спросила, а сказала утвердительно, словно это у девушки было на лбу написано.

От неожиданности Марина согласно кивнула головой, но насторожилась.

Уж больно пытливая оказалась начальница. Та, похоже, заметила волнение в глазах девушки и прекратила расспросы.

А затем, доброжелательно посмотрев в лицо Марины, добавила.

– У меня к тебе просьба, дорогая. Я буквально на днях получила комнату и… всё руки не доходят до неё. Там ремонт требуется какой-никакой. Ну, обои поклеить, где-то что-то покрасить. Чего тебе в общаге ютиться – комнату на пятерых делить? Пошли ко мне. У меня комната – двадцать квадратов будет. Места достаточно. Я одна живу. Дети мои выросли. Два сына у меня. Они уже взрослые. В Ленинграде. У них своя жизнь. Места нам обеим хватит, и мне не скучно, и с ремонтом подсобишь. Соглашайся.

Мария Петровна сразу заметила, как ожили грустные глаза девушки. Зажглись огнём радости, но тут же потухли. Марина не поверила женщине.

– Вы вправду хотите, чтобы я у вас жила?

Как ни старалась Марина казаться спокойной, у неё это не получилось. После детдома она боялась общежития. Добрые слова женщины растрогали её. На глаза навернулись слёзы.

– Ну, конечно, родная. Правда, честное слово. Чего ты так разволновалась? – Мария Петровна встала со своего места и, подойдя к Марине, обняла её.

– Смотрю, настрадалась ты, милая. Ну, ничего. Всё плохое позади. Петровна тебя в обиду не даст. Верь мне… Пошли, милая, домой. По пути в магазин зайдём, что-нибудь вкусненькое купим. Пошли, родная. Если бы я могла словами передать, как я тебе рада.

По дороге домой зашли в магазин. Ассортимент прилавков удивил Марину. К примеру, сортов рыбы здесь было больше, чем даже в Курске. Они купили сыр, печенье, конфеты.

Мария Петровна занимала большую двадцатиметровую комнату в трёхкомнатной квартире-хрущёвке. Остальные две комнаты занимала семья с маленьким ребёнком. Кухня, туалет с ванной были общими.

Комната оказалась почти пустой. Кроме кровати и стола со стульями, больше ничего и не было. То, что в комнате требовался ремонт, похоже, Мария Петровна соврала. Новенькие обои в мелкий цветочек украшали стены. Подоконники выкрашены в белоснежно-белый цвет. Даже ещё слегка пахло половой краской. Квартира была совсем новая. Марина заметила это, но спрашивать у Марии Петровны ничего не стала. О ремонте разговоров больше не было. Из кладовой хозяйка принесла раскладушку, на стул Марина повесила своё платье, и жизнь в посёлке Майна началась для неё совсем неплохо. О будущем она не загадывала. Сегодня хорошо – и ладно.

Сергей Крайний, муж Ольги, прибыл на стройплощадку уже в семь утра. Ему не терпелось приступить к работе, точнее сказать – не терпелось стать сопричастным к чему-то великому, грандиозному.

Начальство знало, сколь могуче по своей созидающей силе подобное желание, и умело использовало эту тягу. На выполнение грандиозных, невероятно смелых проектов отводились немыслимо короткие сроки. Всё держалось на энтузиазме молодых. Ударный стахановский труд был повсеместным явлением.

Вот и Сергей ночью почти не спал и мешал спать Ольге. Он, всё дожидаясь звонка будильника, несколько раз за ночь подходил и прислушивался, не остановились ли часы. На остановку пришёл на десять минут раньше, опасаясь, что по какой-нибудь причине автобус именно сегодня приедет и, разумеется, уедет раньше времени, положенного по расписанию. А необходимый ему автобус курировал стройку один раз в день. Когда Сергей в волнении спрыгнул с подножки автобуса на конечной остановке, только начинало светать. Ему сразу бросился в глаза длинный барак, который и не располагался близко, но его светящиеся окошки, словно светлячки указывали дорогу. Посмотрев вокруг, Сергей завороженно замер, даже перехватило дыхание. В одном месте могучая река Енисей, казавшаяся необъятной в своей широте, была уже частично перекрыта громадными скалистыми глыбами и, лишившись своей целостности, теперь злобно билась о скалы перекрытия. Почти побеждённая, она не хотела сдаваться. Яростно бросалась своими водами на камни, стараясь их сдвинуть, разрушить, и её не останавливал тот факт, что скалистые обломки, непрерывно выгружаемые МАЗами, словно новые горы, с невероятной скоростью вырастали над ней. Любуясь этим поединком, Сергей до боли в сердце захотел стать гидростроителем. Он завороженно смотрел на реку и понимал, что уже не сможет уехать со стройки, как бы тяжело ни было. Она влюбила в себя и покорила его уже навсегда. Длинными рядами по насыпи поперёк реки тянулись, порой казавшиеся замершими на мгновения, большегрузные машины, экскаваторы, МАЗы. Сергей смотрел на неохватный взглядом объём стройки и восторженно повторял: вот это да. Немного удовлетворив любопытство, поспешил к святящемуся окнами бараку, понимая, что там люди, и должно быть начальство, которое позволит и ему влиться в этот слаженный механизм стройки. Когда он вошёл, то сразу же пошёл на голоса. Открыв дверь, попал в столовую. Она была большая и вмещала в себя сразу человек сто, а может и больше. Парни, девушки весело разговаривая, ели и на него никто не обратил внимания.

– Эй, парень! – донеслось до Сергея

Оглядевшись, заметил мужчину лет так пятидесяти, а может и больше. Он и ещё несколько таких же взрослых сидели за столом, который был ближе всего к входу, хотя находился немного в сторонке, потому и не бросался в глаза. Мужчина, заметив, что Сергей его увидел, махнул рукой, подзывая подойти.

– Здрасьте, – Сергей немного смутился, здороваясь, понимая, что перед ним скорее всего начальство.

– Новенький?

– Да. Вот направление.

– Шофёр?

– Да.

– Степаныч, возьмёшь к себе?

– Возьму, чего не взять. Голодный? – не дожидаясь ответа Сергея, продолжил. – Подойди к стойке, скажи, Степаныч направил, пусть выдадут еду. С подносом сюда возвращайся.

Сергей, обрадованный, что принят, пошёл к окну выдачи. Через пару минут с подносом, на котором аппетитно дымилась рисовая молочная каша, стопкой лежали бутерброды с колбасой и чай, вернулся к начальственному столу.

– Садись на моё место. Я ухожу, – мужчина, который первым подозвал Сергея, встал со стула и, забрав на подносе свои пустые тарелки, встал.

– Ну что, давай знакомиться. Меня зовут Николай Степаныч. Я начальник участка. Тебя как?

– Сергей. Сергей Крайний.

– Ну и фамилия.

– Я детдомовский. Нас пятерых из подвала вытащили. Когда милиционер нас в ряд выстроил и стал расспрашивать; как зовут, как фамилия, живы ли родители и так далее, я крайним стоял. Фамилии у меня не было. Родителей не помню. Вот он меня так и записал – Крайний. С того времени все меня так и величали… Я не обижаюсь.

– И правильно делаешь. Не в фамилии дело. Каков человек по душе – это самое главное. Можно красивую фамилию иметь, а таким подонком быть… Ты ешь, ешь. Я тебя подожду. Вместе пойдём. Бригаде представлю. Вижу, ты парень стоящий. Есть у меня на примете один коллектив. Во ребята, – начальник поднял вверх большой палец. – Ударники, все как один. Огонь, а не люди. Если бригадир возьмёт к себе, считай, тебе повезло. Настоящие парни. Мужики. И потом, заработать с ними сможешь. Молодой, деньги, небось, нужны?

Сергей кивнул с полным ртом.

– Так что давай доедай – и пойдём. Твои уже вышли

Услышав эти слова, Сергей сразу же встал и чай уже допивал на ходу. Когда вышли из столовой, Степаныч прибавил ходу. Будучи на много младше, Сергей, однако, едва успевал за начальником. Тот же быстрым шагом приблизился к группе рабочих, стоящих в стороне.

– Семён, – он окликнул одного из парней в группе. Сами же они близко не подошли и остановились в нескольких шагах. Семён, услышав начальника участка незамедлительно подошёл. Это был невысокого роста, крепкий в плечах, с простым русским лицом парень. Лицо сильно загоревшее. Серьёзные глаза, между тем, смотрели доброжелательно. Семён, заметив рядом со Степанычем незнакомого парня, догадался, о чём собираются с ним говорить, потому, пока приближался, с интересом разглядывал Сергея.

– Здорово, Степаныч, – Семён первый пожал руку начальнику участка и только затем подал её и Сергею.

– Новенький? Давай знакомиться. Семён.

– Сергей Крайний.

– Это что-то новенькое по фамилии.

– Он детдомовский. Родителей не помнит, и всё такое. Возьми, Семён, к себе. Он шофёр. С семьёй приехал. Похоже, парень стоящий. Дёру не даст.

– Да вы что! У меня мечта на стройке века работать. Я сюда до победного. А вы… – голос Сергея дрогнул, и он обиженно отвёл взгляд в сторону.

– Лады, Степаныч. Возьму, – Семён заметил расстроенный взгляд новичка и одобряюще похлопал его по плечу. -

– Ну, вот и хорошо. Пошёл я, – начальник участка быстрым шагом направился к карьеру, где в ряд выстроились МАЗы и ждали лишь его команды, чтобы начать выгружать камень, которым были наполнены их кузова под завязку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.