Андрей Дышев
Могила в пожизненное пользование

1

Кариуфорония стояла у него в горле. Ее, словно Атлант, подпирала гедза с креветками. Еще ниже, в тесном желудке, томилась жирная и тяжелая, как сырой бетон, ла-баньеса…

Кабанов трижды за минувший вечер заходил в ресторан, выбирал столик в самой середине зала и рассеянно листал плотные, защищенные пластиком страницы меню. Он вовсе не был голоден. Мало того, его уже тошнило от еды. Тяжелый, как туристский рюкзак, желудок беспардонно вытеснил со своих законных мест внутренности: подвинул в сторону печень, загнал куда-то под легочный мешок сердце, да еще придавил своей тяжестью селезенку. Пахан на зоне ведет себя не столь вызывающе и нагло. Последним блюдом, который заказал Кабанов (шел уже пятый час утра), был монастырский гювеч, но съедено было только две ложки. Сдвинув горшочек на край стола, Кабанов сделал глубокий вздох и сказал сам себе: «Всё. Я больше не могу. Сейчас лопну!»

Но ему все равно чего-то хотелось, и это неутоленное желание, призрачное, как утренний туман, было мучительным. Тем более мучительным, что Кабанов располагал приличной суммой денег, шальных и легких денег, на которые можно было купить всё что угодно. Проблема состояла только в том, что Кабанов не мог определить, чего ему еще хочется, и как сделать так, чтобы чего-нибудь захотеть.

Он был несчастлив. У него все было плохо. Мир, который еще недавно сверкал огнями, гремел музыкой, который нес в себе ошеломительное количество удовольствий, вдруг потускнел, заглох, посерел, стал плоским и холодным. Это случилось примерно полгода назад. Дождливым ранним утром. Кабанов проснулся, посмотрел на спящую рядом Олечку и совершенно внятно почувствовал, что чего-то лишился, чего-то крайне важного. Он рывком сел в кровати, стал тереть глаза – ему показалось, что он стал дальтоником. Потом сдернул с себя одеяло, проверяя, все ли тело в наличии. Ему стало так страшно, что накатила горячая волна, и он почувствовал приближение паники.

Через час он уже был в кабинете психотерапевта Евгения. Молодой мужчина с бородкой сидел напротив, сложив на груди руки кренделем и молча слушал торопливую речь Кабанова. Иногда он кивал, и глаза его были грустные и умные.

«Я вас понимаю, – сказал он, когда Кабанов закончил рассказывать про смертельную тоску, беспросвет, тошноту и слабость. – А что вы хотите от меня? Какой бы результат вас удовлетворил?»

Кабанов вытаращил глаза на врача. Он что, издевается?

«Что значит какой?! Я хочу, чтобы все было, как раньше! Чтобы я просыпался и радовался предстоящему дню! Чтобы радовался жене! Чтобы снова покупал классные вещи! Чтобы наслаждался едой и женщинами! Чтобы тащился от своей тачки, от своей квартиры, от своего смартфона! Чтобы снова стал счастливым!»

Грустный Евгений кивал.

«Вот вам моя визитка, – сказал он. – Завтра жду вас у себя в это же время. Нам с вами предстоит большая работа…»

Каждый день в течение нескольких месяцев Кабанов ходил к психотерапевту Евгению. Каждый день рассказывал ему, как ему все осточертело, как его бесят сотрудники, какая тоска кругом и уныние, какое все кругом скучное, кондовое и тупое, как ему надоела жена…

Евгений смотрел на фотографию кабановой жены, кивал, говорил, что она очень красивая, хмурился, давал новые направления на анализы, а когда получал результаты, вздыхал и говорил, что Кабанов здоров, и лечить надо отношение к жизни, а не тело.

Кабанов орал, хлопал дверью, называл Евгения шарлатаном, но через несколько дней снова приходил и, присмиревший, послушно записывал под диктовку упражнения для аутотренинга, рваным кривым почерком выводил фразы «видеть красоту мира… уникальность… вспоминать время юности… первое свидание… первый секс…»

Кабанов заглядывал в эту тетрадку, когда оставался один в кабинете, когда после работы садился в машину, перелистывал странички туда-сюда, отшвыривал тетрадь в сторону и, срывая раздражение на педали газа, мчался в ресторан или ночной клуб. «Посмотри, как прекрасен закат! Какое бездонное, глубокое небо над нами, просто охренеть! Шею свернуть можно, рассматривая это гребанное небо!»

Он останавливался под фонарями, опускал боковое стекло, и тотчас в проеме появлялось лицо с ярким макияжем.

«Привет! – говорила путана, показывая кончик языка. – Отдохнем вместе?»

«Какие у людей глаза! – повторял в уме свою мантру Кабанов. – Ведь каждый человек – тайна, Вселенная, наполненная прошлым и будущим, помыслами, мечтами… Мозги вывернешь наизнанку, разгадывая эти тайны, блин!»

«Что предлагаешь?» – едва разжимая зубы, процедил Кабанов, глядя на светящуюся приборную панель.

«Я все могу…»

«Было!» – перебил Кабанов.

«Можно еще одну девочку прихватить с собой…»

«А нафига??!!»

«Можем втроем… Даже впятером, на колени ее посадим…»

«Было!! И какой это к черту будет для меня отдых?!!»

«Негритяночку…»

«Ску-ко-та!!!!»

«Может, мальчика?»

«Удивила!!! Было, было всё!!!»

«Тогда пошел в жопу, козёл!»

Он кричал и плакал, давил на газ, машина мчалась по двойной сплошной. И тогда он снова звонил Евгению, просил принять немедленно, потому что совсем приперло, потому что вообще уже жить не хочется. И Евгений понимал, соглашался, спрашивал у Кабанова его домашний адрес и обещал быть очень скоро. А дома напряженное лицо Ольги, психотерапевт, тщательно моющий руки в умывальнике, закрытые двери, два стула, стоящие друг против друга.

«Я не пойму, зачем я работаю, – стонал Кабанов, оттягивая ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха. – Я дохрена зарабатываю, но ничего не могу купить, понимаешь? Ни-че-го! Деньги есть, товара нет… А я ведь еще молодой, богатый, я хочу быть счастливым!»

Евгений что-то писал на листочке.

«Сходи в аптеку, купи это. Попробуем. Должен быть результат. Это новейшее лекарство…»

Проходили месяцы, менялись лекарства, но Кабанову лучше не становилось. Евгений сочувствующе кивал, менял схемы лечения и диктовал новые фразы для аутотренинга.

Скукота. Скукота, тоска и беспросвет.

… Кабанов спустился в большой игровой зал, выгреб из кармана оставшиеся фишки, небрежно кинул их на зеленое поле, словно пивные пробки в мусор. Никого он своей игрой не удивил, потому как все смотрели на двух китаянок, которые уже несколько часов подряд то выигрывали, то проигрывали у рулетки, и поединок их был захватывающим и динамичным.

Страдая от недостатка воздуха в стесненных легких, Кабанов поманил к себе юношу в малиновом жилете с подносом в руках, выбрал похожий на шахматную ладью бокал с коньяком, сделал глоток, но коньяк добрался только до начала пищевода и там безнадежно застрял.

Как обидно, что у человека такой маленький желудок! Кабанов, скорчив гримасу, поставил бокал на поднос и посмотрел по сторонам, чтобы найти куда сплюнуть. У него столько денег! Ему хочется потратить их! Но на что? Ночь подходит к концу, и скоро снова придется ехать домой. А там хоть и красивая, но опостылевшая жена, которая любит выворачивать его карманы. Вот она – счастливый человек. Она знает, на что потратить деньги. Она без запинки может перечислить два десятка расходных статей: ей нужны две дюжины сеансов в солярий, столько же в сауну, к визажисту, к стоматологу, к пластическому хирургу, к модельеру, на массаж, на пирсинг, а также Аурус Сенат ей пригляделся в автосалоне, и мебель от Милано дизайн надо покупать в первую гостиную, и надо материально помочь мамочке, и… и… и в том же духе долго и бесконечно. Какая тоска!

Кабанов оглядел зал, стараясь не встречаться с цепкими взглядами проституток, занявшими позиции по периметру зала, как снайперы. Час назад словоохотливая, с клоунским голосом девица, поддерживая его под руку, отвела в комнатушку, напоминающую медицинский пункт (более-менее чисто, кафельная плитка, топчан и рукомойник), где Кабанов тотчас задремал. Подлый желудок, видимо, придавил своей неподъемной тяжестью не только его селезенку. Когда-то, в счастливом недавнем прошлом, Кабанов обкладывал себя путанами, как горчичниками. А что теперь? Он болен. Очень-очень болен. Девица, оказавшись невостребованной, гонорар тем не менее получила, и передала Кабанова под неусыпный контроль своих подруг. Своими повадками подруги напоминали гиен, которые хоть и объедки пасут, зато объедки жирные и кускастые.

Казино постепенно пустело. Наступил понедельник, короткий рабочий день – не до шести утра, как обычно, а до пяти. Крупье, официанты и путаны теряли к засыпающим клиентам интерес, и все чаще отвлекались на подсчет выручки. В игровом зале появились уборщики, суетные и ловкие, как тараканы. Они приводили в действие какие-то механизмы, то ли полотеры, то ли пылесосы, то ли гибриды того и другого. Мясистые представители службы безопасности, скрывающие за доброжелательными улыбками свою садистскую и человеконенавистническую сущность, спрашивали у клиентов, не желают ли они покинуть заведение. Никто не отказывался.

У Кабанова появилось странное чувство, будто он не доел, не допил, не сделал еще кучу интересных и приятных дел, хотя по-прежнему был раздут, как дирижабль. С досадой направился он к выходу, раздумывая, звонить ли сейчас Евгению или не надо.

В дверях он дал швейцару чаевые – стопку попавших в пальцы купюр, которые нащупал в пиджаке. Швейцар ошалев от такой невиданной щедрости, ахнул и тотчас принялся целовать руку Кабанова.

Он сел за руль «Мерседеса». Ни у кого больше нет такого роскошного «Мерса». Фантастический голубой кузов с уретановым покрытием «Раптор»! Когда едет на нем по улицам, все прохожие оборачиваются. Запустил двигатель, магнитолу, кондиционер. Приборная панель мерцала и искрилась, колонки содрогались от музыки. Кабанова окружала дорогая аппаратура, кожа сидений и изящество дизайна. Он открыл крышку мини-бара, налил в бокал немного коньяку цвета чая, но выпить опять не смог. Тогда он просто стал держать бокал в руке, и в этом держании тоже был отпечаток богатства и утонченности.

Позвонила жена.

– Ты скоро? – сонным и безразличным голосом поинтересовалась она. – Сразу домой, обещаешь? Как обычно – по Кутузовскому и на Рублевку? Целую, милый…

Перед фарами прошла большеротая, похожая на Щелкунчика, девица, и Кабанов ее сразу узнал. Это она сопровождала его в комнату с массажным топчаном. «Хоть бы педикюр сделала! – подумал Кабанов, провожая ее взглядом. – Пятки желтые, как горбушка батона. И синяк на лодыжке… Лахудра унылая…»

Он медленно поехал но темной улице, в дальней перспективе которой перемигивались желтые огни светофора. Управлял лениво, одним пальчиком, будто и не управлял вовсе, а лишь подсказывал машине, куда и с какой скоростью ехать. Чувство неудовлетворенности не проходило. Так рано он еще никогда не возвращался из казино. Обычно, без пяти минут шесть утра он только выходил на улицу и садился за руль. Кабанову надо было ехать все время прямо, и лишь после заправки взять правее, на Рублевку. Ехал очень медленно, хотелось оттянуть тот момент, когда он откроет цифровым ключом дверь квартиры и окажется среди опостылевших стен, где сонно ворчит жена, пахнет парфюмом, где забит продуктовыми коробками холодильник, и в раковине засыхает гора грязной посуды, ожидая утреннего прихода уборщицы. И Кабанов разденется в ванной, упершись животом в край раковины, прильнет к зеркалу и станет рассматривать свои опухшие свинячьи глазки, обрамленные белесыми ресницами. А потом наступит ненавистное утро, и ненавистная жена будет кричать из дальних ненавистных комнат, что у нее сегодня фитнес, потом бассейн и массаж.

Сейчас Кабанов принадлежал сам себе, и потому был спокоен и вял. Роскошная машина тихо везла его по спящему городу. Дэпээсники провожали его завистливыми и злобными взглядами – останавливать его у них не было повода. Ночные бабочки махали ему из всех щелей своими замусоленными крылышками. Водители других машин, обгоняя Кабанова, смотрели на него подобострастно и робко: не обидится ли, если позволим обогнать?

Нет, Кабанов не обижался. Он уже давно ни на кого не обижался. Обида – это яркая эмоция. А у него все эмоции погасли. Если бы по дороге попался нищий, Кабанов дал бы ему денег. Много денег! Но нищие в этот предрассветный час спали в своих лачугах, берлогах и подвалах, и даже не догадывались, какое счастье они упустили.

Так Кабанов катился по сырой затуманенной улице, и трудно было сказать, сколько времени он пребывал в своей серой печали и тоске, как вдруг увидел на обочине дороги женщину, как две капли воды похожую на его Ольгу. Ему даже показалось, что женщина сделала шаг назад, в тень кустов, и это было последнее, что запечатлелось в усталых глазах Кабанова.

Ему показалось, что его затылок разорвался подобно гранате, что-то затрещало, и какая-то сила кинула его головой на руль, и те скудные мысли, какие еще наполняли его сознание, стремительно полетели ввысь, в бездонное небо, словно стая белых голубей…

2

Потом весь мир, который он мог осознавать, заволокло густым туманом, и всё исчезло. Покинутая Кабановым реальность, впрочем, время от времени легкими прикосновениями напоминала о себе: то гулом автомобильного мотора, то тягостным и приторным запахом духов. Тело Кабанова занемело, особенно руки, он не чувствовал их и потому не мог определить своего положения в пространстве. Он не мог понять, стоит он, сидит или лежит. А, быть может, висит вниз головой, словно летучая мышь? Во рту было сухо, тяжело, язык не поворачивался. Так бывало, если Кабанов накануне чрезмерно выпивал водки. Несколько раз он пытался изменить положение головы, но тотчас ударялся затылком о какой-то предмет. Может быть, это вовсе не он ударялся, а его ударяли, но разобраться в этом было решительно невозможно.

Время, похожее на лохмотья старой одежды, лишь в отчасти прикрывало провалившееся куда-то сознание Кабанова. Временами он переставал воспринимать себя как личность, а бывало, что он совершенно отчетливо чувствовал, как щекочет ноздрю край какой-то ветоши. Потом вдруг на него нахлынула тревога за чистоту костюма, и Кабанов пытался занять такое положение в пространстве, чтобы поменьше пачкать его, если вокруг было не слишком убрано… «Может, я в больнице?» – мелькнула в его голове догадка, но открыть глаза и оглядеться он не смог – было похоже, что на его лицо налипла влажная занавеска, от которой никак не отклеиться. «Надеюсь, это палата для VIP персон?» – с надеждой думал Кабанов, с содроганием представляя себе тесную палату, похожую на ночлежку для бездомных, где спертый воздух, скрипучие ржавые койки, куцые, в желтых пятнах простыни, и выжившие из ума пациенты… Нельзя было исключать, что его положили именно в такую палату… Нет же, нет! Это маловероятно. Разве не поймут санитары и врачи, с кем имеют дело? Разве не видно, какая тут заложена поднебесная крутизна? Достаточно только мельком взглянуть на Кабанова, на его круглое холеное лицо, роскошные туфли, костюм эксклюзивного пошива, тщательно ухоженные ручечки с золотыми перстнями, и отпедикюренные до розовой святости ножечки. Цаца! Чупа-чупсик на золотой палочке!

Наконец, наступил момент, когда Кабанов понял, что сознание вернулось к нему в полной мере. Вот только применить его не получалось. Кабанов почувствовал, что руки его связаны за спиной, никак не удается пошевелить ногами, а рот заполнен какой-то несъедобной дрянью. На глазах была тугая повязка. Кабанов мычал и ворочался, утыкаясь носом в пахнущую подвальной сыростью землю. Его пугала темнота, отсутствие звуков и кладбищенский стылый воздух. Он замычал, извиваясь всем телом. Попытался встать на колени, но живот перевешивал, и мучительно не хватало дополнительной точки опоры. Уж не похоронили ли его заживо? Эта мысль была настолько страшна, что Кабанов утробно замычал и попытался разорвать веревки, которыми были связаны его руки.

И вдруг – нежное прикосновение к его лбу! Повязка сползла с его лица, и Кабанов увидел прямо перед собой наполовину скрытое тенью лицо. Вокруг было сумрачно, единственным источником света была горящая свеча, торчащая из пустой консервной банки, и Кабанов не сразу определил, кто стоит перед ним на корточках – мужчина или женщина?

– Как от него вкусно пахнет, – раздался хриплый голос, и затененное лицо стало приближаться к щекам Кабанова. – Одеколоном!

В какой-то момент человек выдвинулся из тени, и Кабанов увидел перед собой лицо женщины. Но какое это было лицо! От ужаса Кабанов завопил, и не будь его рот забит кляпом, от этого вопля наверняка бы вылетели его зубы, словно пульки из ствола пневматической винтовки. Над Кабановым, будто осиное гнездо, повис отечный, в красных шишечках нос. Под могучими лохматыми бровями воспаленно слезились узко поставленные глаза. Лоб высотой в два пальца незаметно переходил в давнишнюю лысину, выбритую несимметрично, в большей степени над правым ухом. Над левым же ухом буйно разрослась волосатая путаница. Кончики волос были заплетены в крысинохвостую косичку, с белой тряпочкой на конце. Мочки страшной женщины были проколоты, в одну было продето металлическое кольцо для ключей, а во второе – медная канцелярская скрепка. Шею незнакомки туго стягивал разлохмаченный шарф, а глубоко декольтированная кофточка открывала отчаянно выступающие ключицы, усыпанные розовыми прыщиками.

Кабанов подумал, что лучше бы его закопали заживо, но одного, в персональной могиле. Он начал извиваться, прессуя животом пол из сырой глины.

– Что ж ты такой нетерпеливый! – захохотала страшная женщина, и подобралась ближе к рукам Кабанова, чтобы развязать узлы. При этом ее кофточка и выглядывающие из-под нее ребра оказались как раз над лицом Кабанова. Главный цех армейской прачечной не знавал таких запахов, какой снизошел на Кабанова. Ему так скрутило горло, что голова на некоторое время стала существовать как бы отдельно от туловища. Опасаясь, как бы снова не потерять сознание, Кабанов уперся носом в землю, жадно втягивая ее прелый аромат.

Едва женщина развязала ему руки, как Кабанов оттолкнул ее от себя и стал ползком пятиться, но вскоре уперся в холодную земляную стену. Он вырвал изо рта тряпку, отшвырнул ее в сторону и, вращая во все стороны дурными глазами, поинтересовался:

– Где я?!

– В раю! – захихикала женщина и жадно понюхала свои коричневые ладони: – Ах, ах, запах остался… Какой же ты ароматный!

– Да и ты тоже благоухаешь, – пробормотал Кабанов, растирая онемевшие руки.

Только сейчас он заметил еще одного человека, сидящего в темном углу на деревянном ящике. Это был мужчина с лохматой бородой, в черной, потрескавшейся куртке из кожзаменителя и в плешивой кроличьей шапке, не по размеру маленькой, невесть как прикрепленной к круглой лысой голове. Карманы его лоснящихся от жира брюк были выпуклыми, словно набиты каштанами.

– Пинжак с него сними! – произнес он с сильным азиатским акцентом.

– Пиджачочек, пожалуйста, – весело попросила страшная женщина, и пошевелила кривым, похожим на червя, пальцем.

– Какой еще пиджачочек!? – вскричал Кабанов, с усилием поднимаясь на ноги. Он понял, что его намерены ограбить. – Хватит!! Прекратите!! – громче закричал он, опасаясь, что одним только ограблением преступники могут не ограничиться. – Здесь есть полиция?!

Мужчина нехорошо рассмеялся, и в хохоте его тоже угадывался азиатский акцент.

– Я вместо нее, – сказал он. – Пинжак снимай! Или бесплатно жить тут хочешь?

– Ничего я не хочу! – не на шутку испугался Кабанов. – Как отсюда выйти?

– Только ногами вперед! – делая «козу», ехидно ответила страшная женщина. Она надвигалась на него, шевеля пальцами, и Кабанов с отчаянной силой прижался к земляной стене. Он бил в нее кулаками, выл, отплевывался, но надвигающаяся «коза» была настолько страшна и зловонна, что Кабанов скоро сдался, молниеносно снял пиджак и набросил его на пятнистую голову страшной женщины.

Азиат нетерпеливо дожидался добычи. Страшная женщина, обнюхивая пиджак, как служебная собака на оперативной работе, засеменила к азиату, и чем ближе она к нему приближалась, чем сильнее сгибались ее выпуклые коленки. Возле его широко расставленных ног она вообще пошла вприсядку, и пресмыкалась перед ним все то время, пока азиат деловито выворачивал карманы пиджака.

Кабанов, наблюдая за этим, пребывал в состоянии, близком к умопомешательству. «Может, я отбросил копыта? – думал он то ли в шутку, то ли всерьез. – И это уже загробное царство?» Как всякий убежденный атеист, он понятия не имел, как будет выглядеть тот чехольчик, который уготован для его души, весело там будет или не очень. Как всякий убежденный атеист Кабанов считал, что ничего плохого в жизни не совершил, потому что другие вообще наглеют безудержно, и им все с рук сходит. А раз так, то надо срочно взять себя в руки и оказать грабителям достойное сопротивление.

Кабанов пошарил руками в темноте и наткнулся на шероховатый древесный столб, подпирающий черный потолок. Вырвать его не удалось, столб стоял насмерть. Тогда Кабанов опустился на корточки и стал шарить под ногами. Тем временем азиат извлек из карманов пиджака ключи от квартиры, несколько смятых купюр и портмоне с банковскими картами. К ключам азиат проявил слабый интерес и, сняв их с кольца, затолкал в карманы. Кольцо кинул страшной женщине, которая неимоверно обрадовалась подарку и тотчас попыталась пристроить его в своем похожем на кукиш пупке в качестве пирсинга. Купюры азиат сначала разгладил на колене, затем помял как следует, потер друг о дружку, придавая им бархатистость и нежность, и аккуратно порвал на две части каждую. Обрывки он сложил стопочкой и сунул в обвисшие карманы куртки. Напялив пиджак поверх куртки, он осмотрел себя, подергал за обшлага, необыкновенно напоминая цирковую обезьяну.

– Я буду в кабинете, – поставил он в известность страшную женщину, но не успел подняться с ящика, как Кабанов медленно, но размеренно, как асфальтовый каток, двинулся на него.

– Быстро снял пиджак, чурка недоделанный! – громко потребовал Кабанов, давно уверовавший в то, что его внушительная комплекция вызывает у людей чувство страха.

Мало того, что азиат не испугался и ослушался. Он вдруг ловким движением выдернул из – за пояса тонкую заточку из гвоздя и ткнул ею в живот Кабанова. Нападение несло, скорее, демонстративный характер и не преследовало цели пропороть Кабанову внутренности. И все же Кабанов почувствовал слабый укол, его сразу же бросило в пот, ноги стали ватными, в голове зазвенело, и он едва удержался на ногах.

– Будешь знать, на кого руку поднимать, – нравоучительно заметил азиат, зачем-то вытер заточку о край пиджака и сунул ее на прежнее место. – Баран ты кизилский!

И сразу как будто забыл про Кабанова. Теряя остатки воли, Кабанов на шатких ногах вернулся на то место, где он пришел в сознание, сел на землю, обхватил колени и мелко задрожал.

– Ты что ж споришь с ним? – испуганно зашипела страшная женщина.

– Я хочу отсюда уйти, – произнес Кабанов. – Где тут выход?

– Нет тут выхода, – ответила страшная женщина и, оттянув край шарфа, стала яростно расчесывать шею грязными ногтями.

– Хватит пургу нести, – пробормотал Кабанов, глядя, как исчезает в глубине темного прохода азиат. – Везде есть выход.

– Везде есть, а здесь нет, – вяло возразила страшная женщина и приложила кольцо к пупку. Полюбовавшись, спросила: – Как ты думаешь, будет держаться, если проколоть иголкой?

Он отвернул лицо, чтобы не так обильно втягивать в себя запах, источающий страшной женщиной. Она, к счастью, недолго пристраивала кольцо к пупку, потом пробормотала, что ей пора идти на репетицию, и вместе с запахом растворилась в темноте.

Кабанов немного успокоился, и даже мысли обрели относительную стройность и последовательность. Куда ж это его занесло? То ли катакомбы, то ли подвал, то ли землянка. Он сам забрел сюда, или же его кто-то притащил?.. Его знобило. Шелковая рубашка стального цвета совсем не хранила тепло, словно была соткана из стеклянных ниток. Брюки стали влажными на ягодицах, в штанины, словно змеи, вползала сырость. Но больше всего неприятностей доставляли выпачканные в глине ладони. Кабанов потер их друг о друга, но глина лишь глубже впиталась в поры. «Надо выбираться из этой помойки! – подумал он. – И сразу в полицию!»

Он с трудом представил, как будет обращаться к полицейским с просьбой. Кабанов давно уже ничего ни у кого не просил. Последние годы он только требовал и приказывал. Менеджеры и рабочие боялись его, как когда-то боялись его отца. Но отец только молча бил, а Кабанов не бил, но орал, и орал так, что у них кровь застывала в жилах. Полицию Кабанов наследственно ненавидел, но с блюстителями порядка вел себя почтительно – в генах цепко сидел страх перед людьми в погонах. Как им объяснить, что с ним случилось? Они первым делом потребуют у него документы, а документы остались в машине. Начнут выяснять его личность, гонять из кабинета в кабинет… А он будет покорно ходить по коридорам в своих влажных штанах и с грязными руками. Руки надо помыть немедленно! И вычистить ногти – сколько там грязи, инфекции и заразы!

Кабанов приободрился, когда представил, как полицейские отдубасят дубинками наглого азиата. Пиджак придется оставить. Кабанов под пытками не наденет его снова. Никакая химчистка не изгонит из ткани вонь, чесоточных клещей, вшей, грибки и лишаи.

Его подгоняло желание поскорее выбраться из этого бомжатника на свежий воздух. Прикладывая ладонь к глиняной стене, он пошел во мрак, но через три шага уперся в противоположную стену, такую же гладкую и сырую, как и первая. Пол здесь был совсем негодным, мягким, как пашня. К тому же в углу крепко пахло туалетом. Когда Кабанов осознал, что этот запах означает, подошвы его туфлей уже пронзительно чавкали. Кабанов слезно завыл и кинулся назад. Лицо его было жестоко деформировано, словно он только что взасос поцеловался со страшной женщиной.

– Уроды!! – орал он в темноту, ставя ноги шире обычного, как бывалый матрос, привыкшей к качке. Руки он тоже развел в стороны, и пальцы растопырил. Так, враскаряку, он пошел в темный проем, задевая деревянные столбы, держащие потолок. – Уроды!! Всё засрали!! Зарылись в дерьмо по горло!!

Где-то впереди мерцал тусклый свет, по темным стенам размазывались отблески. Кабанов вышел в комнату, если так можно было назвать неправильной формы нору. По кругу стояло несколько столов, за ними сидели женщины – Кабанову показалось, что их три, но, возможно, их было больше. При тусклом свете свечей женщины вышивали на пяльцах. Каждая обхватывала левой рукой раму с натянутой на ней красной тканью и ловко орудовала иглой. Никто из них не обратил на Кабанова внимания. Под низким сводом скапливались немытые запахи, тепло от свечного огня и тихое занудное мычанье, отдаленно напоминающее пение.

– Как отсюда выйти? – спросил Кабанов, обращаясь ко всем работницам сразу.

Он не удосужился ни ответа, ни взгляда. Только страшная женщина, сидящая за ближайшим к нему столом, искоса глянула на него и свела к переносице безобразно разросшиеся брови. Кабанов схватил за мосластее плечо ее соседку в сером платке – это была не то усохшая старушка, не то еще не выросшая девочка, но и эта труженица не оторвалась от своего занятия. Пение не прерывалось, даже, напротив, усилилось, и вся нора была наполнена вибрирующими монотонными звуками: «Му-ма-мима. Мама-мимо… Бииииии-бизиииии…» И то же самое по второму кругу, а потом снова и снова.

Кабанов решил, что они над ним издеваются. Задыхаясь от злости, он огляделся вокруг, словно выбирая, кого бить первой, и увидел небольшую дыру в стене, достаточную для того, чтобы пролезть в нее на четвереньках. Желание убраться отсюда восвояси было сильнее желания раскидать безумных теток по углам, словно тряпичных кукол. Кабанов, трижды плюнув в проход между столами, опустился на четвереньки и полез куда-то в темноту, еще более плотную и зловонную. Встав на ноги неосмотрительно резко, Кабанов ударился темечком о глиняный свод, и тем самым сорвал с него приличный кусок прессованного песчаника.

Он долго стоял, согнувшись в три погибели и потирая ушибленную голову, пока его глаза привыкали к мраку. Того ничтожного количества света, которое проникало через дыру, хватило, чтобы увидеть похожие на багажные полки двухъярусные нары. Кое-где валялись подозрительного цвета тряпки. С верхних полок свисали тонкие, плоские чулки, залатанные разноцветные носки, еще какие-то серо-желтые лоскуты со сморщенными резиночками, потертыми шовчиками и редкой щетинкой ниточной рвани… Кабанова чуть не стошнило.

– Блин… Что это за херня? – хотел крикнуть он, но его голос прозвучал на удивление глухо и тихо.

Он выполз назад. Пение вдруг прекратилось. Но Кабанов зря понадеялся, что теперь на него обратят внимание. Толстуха с тифозной стрижкой, сидящая в самом темном углу, где свеча уже давно сгорела и превратилась в затвердевшую лужицу, постучала пяльцами о стол и сказала:

– Подождите, девочки. Тут лучше поделить на два голоса. Послушайте, я буду петь так… – И задрав вверх комковатый, словно неудавшаяся манная каша, подбородок, она мышиным писком издала: – Бизи-бизи-бизиииииии!!! – Быстро перешла на обычный низкий голос: – А вы в это же время чуть пониже: «Му-ма-мима!» Хорошо? Давайте попробуем! И – начали!

Пение возобновилось. Надо сказать, что звуки были достаточно мелодичными, и Толстуха успевала не только звонко пищать, но и ритмично отбивала пяльцами такт. Вот только Кабанову никак не удавалось разобрать слов. Впрочем, текст песни вовсе не интересовал нашего несчастного героя. Ему казалось, что эти омерзительные существа издеваются над ним.

– Как отсюда выйти?! – закричал он, пытаясь заглушить звонко-скрипучие голоса. Но не тут-то было! Песня зазвучала с удвоенной силой.

Дабы покончить с этим гнусным театрализованным действом, он схватил за хлипкий ворот халата Полудевочку-Полустарушку, оторвал ее от табурета и, тряся ее, словно шейкер с коктейлем, выдохнул ей прямо в мелкое обезьянье личико:

– Как ты сюда попала?! Быстро говори, а то придушу!!

Стройность пения была нарушена, ритм сломался, голоса пошли вразнобой, а потом и вовсе затихли.

– Не помню, – печально ответило болтающееся в руке Кабанова существо, приторно пахнущее дешевыми карамельками. Суча ручками и ножками, оно добавило: – Обдолбанная была. И в голову раненая. Женька не уберег…

Кабанов разжал руку и оглядел нору в надежде встретить более-менее осмысленный взгляд. Но все вдруг затихли, пригнули головы, и только было слышно, как шуршат иголки: шик-шик-шик.

Кабанов шагнул к Толстухе. Он не стал делать глупой попытки поднять ее за ворот и лишь сдавил пальцами ее скользкий бугорчатый загривок.

– А я была на празднике, – торопливо заговорила Толстуха, часто моргая, – и там вискарь пила, и экстази кушала, и так радовалась, так радовалась, что даже не заметила, как все вокруг изменилось.

Кабанов отдернул руку от скользкого загривка.

– Так здесь что? Вытрезвитель? – с надеждой спросил он. Наверное, его приняли за пьяного и потому привезли сюда. Если так, то он без труда докажет санитарам, что был оглушен, а не пьян.

– Ну, вроде вытрезвителя, – ответила страшная женщина, которую, как позже выяснилось, здесь звали Зойка Помойка, и уточнила: – Вроде наркодиспансера.

– Только лучше, намного лучше! – добавила Полудевочка-Полустарушка.

– И неужели никто не помнит, как его сюда занесли? – с отчаяньем крикнул Кабанов. – Как переодевали? Как мыли?

– А здесь не переодевают. Тут все в своем, – вздохнула Зойка Помойка, прокалывая иголкой ткань.

– Лично я сам сюда пришел, – вдруг донесся откуда-то снизу сиплый мужской голос.

Кабанов огляделся, но вокруг были только женщины.

– Проснулся? – ласково заговорила Полудевочка-Полустарушка тем размягченным и растянутым голосом, каким говорят с любимыми животными. Она встала из – за стола и тотчас опустилась на корточки. – Не спится, бедолага?

– Не спится, – буркнул кто-то из-под стола. – Всё думаю о прошлом.

– Может, покушаешь? Ты уже совсем ничего не ешь. На-ка! – Она сунула руку в карман халата и вынула оттуда горсть чего-то похожего на крупные семечки.

Кабанов с брезгливым страхом приблизился к столу и тоже опустился на корточки. Не сразу он увидел тощего, снежно-бледного старика в красной вязаной шапочке, надвинутой на самые брови. На сморщенной, как у черепахи, шее был повязан красный ситцевый платок. Старик нехотя понюхал то, что лежало в ладони Полудевочки-Полустарушки, вяло, по-собачьи куснул, используя не столько губы, сколько язык.

– Кушай, кушай, хорошенький мой, – ласково приговаривала Полудевочка-Полустарушка.

– Была б охота на него «Вискас» переводить, – проворчала Толстуха.

– Так он смешной, – умиленным голосом ответила Полудевочка-Полустарушка, гладя старика по шапочке.

Медленно разжевывая твердые комочки, старик обратил свой взгляд на Кабанова.

– А вот я сам сюда пришел, – произнес он медленно, и взгляд его, пронзив Кабанова, сфокусировался где-то в далеком прошлом, которым, кажется, старик гордился. – У меня спросили: хочешь быть великим и богатым? Я говорю: хочу, хочу, хочу!!! – Он сделал паузу, вздохнул и еще раз лизнул ладонь кормилицы. – Сначала меня везли на машине, очень громко играла музыка. Потом мне дали очень вкусный напиток, на бутылочной этикетке восход солнца был нарисован… Потом показали фильм с голыми женщинами… И тогда мне сказали: иди и властвуй!

– Ну, дальше! – нетерпеливо воскликнул Кабанов. – И ты пошел. И как ты это сделал? Где эта дверь?

– А дверей здесь нет. Зачем нам двери? – пожал угловатым плечом старик.

– Хватит, солнышко мое, хватит! – сказала Полудевочка-Полустарушка, высыпая в карман оставшийся корм. – А то у тебя снова понос будет. – Она повернулась к Кабанову. – Хорошенький, правда? Это наш бывший Командор.

– Бывший? – переспросил Кабанов. – А кто настоящий?

– Как кто… – не поднимая головы, откликнулась Зойка Помойка. – Тот, кому ты пиджачочек подарил.

– Азиат, что ли? – воскликнул Кабанов.

Женщины зашипели и склонили головы. Кабанов заскрипел зубами от злости и жажды драки. Так этот чебурек неотесанный – начальник этого загаженного вытрезвителя? Кому доверили судьбы людей?!!

– Где он? – воинственно крикнул Кабанов и, смахнув Полудевочку-Полустарушку с табурета, схватил его за ножку и поднял над головой.

– В своем кабинете, – выдал кто-то, но кто именно – выяснить было невозможно.

Кабанов ринулся в темный коридор, пиная ногами стены, чтобы по звуку найти дверь кабинета. То, что азиат оказался не каким-нибудь отпетым мошенником, а должностным лицом, придавало Кабанову храбрости. Должностное лицо, каким бы негодяйским оно ни было, все-таки иногда придерживается норм цивилизованного общества. Значит, его можно убедить в том, что Кабанов попал сюда случайно.

От удара ногой вдруг гулко загремела железная дверь. Кабанов на ощупь попытался найти ручку, но дверь была совершенно гладкой, без каких-либо выступающих деталей. Он ударил по ней еще раз, потом двинул табуретом.

Лязгнул засов, и дверь широко распахнулась. Кабанову, чтобы не получить по физиономии, пришлось отскочить назад. На пороге стоял азиат. Он по-прежнему был в Кабановском пиджаке, надетом поверх куртки. Рукав пониже локтя уже был выпачкан в чем-то жирном. Командор вытрезвителя заслонял собой почти весь дверной проем, и все же Кабанов увидел сумрачную комнату с необыкновенно высоким потолком, посреди которого темнела крышка продолговатого люка. Через потолочные щели проникали тонкие лучи света, и пылинки делали их похожими на длинные мутные сосульки. Вдоль стен, обшитых рубероидом, были раскиданы грязные подушки, а дальний угол был даже застелен протертой ковровой дорожкой. Но самое разительная особенность «кабинета» заключалось в том, что здесь, как показалось Кабанову, был чистый и свежий, как горный родник, воздух. У Кабанова даже голова закружилась, и желание вырваться на свободу стало просто неконтролируемым.

– Выводи меня отсюда, пока я тебе башку не проломил! – распаляя в себе буйную агрессию, закричал Кабанов и вскинул табурет.

Командор ничего не сказал и протянул руку к лицу Кабанова. Зря Кабанов в этот миг глубоко вздохнул. Раздалось шипение, и вместе с чистым и свежим, как горный родник, воздухом в легкие Кабанова попала струя нервно-паралитического газа. Дыхание перехватило, глаза обожгло острой болью. Потеряв ориентацию во времени и пространстве, Кабанов машинально шагнул вперед, и тотчас табурет обрушился ему на голову…

3

Даже если это был бы всего лишь кошмарный сон, его повторения Кабанов вряд ли бы выдержал. Но, на его бездонную беду, все происходило в реальности. И он снова открыл глаза, и снова увидел подпирающие низкий глиняный свод бревна, и ящик, и блики свечей на холодных влажных стенах… Он не захотел верить в эту реальность, вскочил на ноги, но удар табуреткой повредил настройки вестибулярного аппарата, и Кабанова повело. Он оперся о стену и застонал. Потом принялся колотить по ней кулаками.

– Отпустите меня!! Отпустите!! – стонал он, понимая, что готов заплакать.

Опоганенные туфли скользили по удобренному полу, и Кабанов, боясь упасть, пошел к ящику. Он полагал, что это почетное место, своеобразный трон, на котором восседает Командор. Но, приблизившись к ящику, Кабанов почувствовал, что плотность запаха усиливается, и что ящик мало пригоден для обычного сидения – посреди, на самой сидушке, не хватало одной рейки. И тогда Кабанов понял, что это место, действительно, почетное: это персональный унитаз Командора. И Кабанов взвыл с новой силой, ткнулся лбом в холодную стену.

– Я хочу домо-о-о-о-ой… К Олечкеееее…

Мужество, если когда-либо присутствовало в его дородном теле, покинуло его. Как человек, страдающий клаустрофобией, Кабанов кинулся в темноту, вглядываясь в нее безумными глазами, ударился о невидимую стену, свернул куда-то, устремился вниз, в черный зев узкой штольни, там споткнулся о кучу песка и упал.

– Где я? Где я? – бормотал он, ползая по песку и не видя ничего.

Могильная темнота окружала его. Кабанов решил, что сам себя похоронил, издал душераздирающий вопль и принялся скрести ногтями любую твердую преграду, которая оказывалась перед ним. Ему было так страшно, как никогда раньше. Он метался из стороны в сторону, натыкаясь на шершавые неровные стены, бился головой о низкий песчаный свод, и песок уже скрипел у него на зубах, уже наждачил его слепые глаза, и вот-вот разорвалось бы в его груди сердце, если бы вдруг где-то впереди не блеснул огонек. Кабанов с воплем кинулся к нему, на короткое время застрял в штольне, но вырвался вместе с комками сырого песка и едва не снес Зойку Помойку. Страшная женщина держала в руке свечу и с душевной улыбкой смотрела в безумные глаза Кабанова.

– Ты что ж это? Заблудился? – журчала она голоском.

– Там… я… потерял выход… – тяжело дыша, бормотал Кабанов, хватаясь за руки женщины и озираясь на страшный зев штольни. – Темно… ничего не видно…

– А там у нас песчаный карьер. Там бы добываем наше главное природное богатство… Ох ты, бедненький! Тут поначалу все путаются. А потом ходят с широко поднятой головой!

Кабанов дрожал и заикался. Он все еще хватал за руки Зойку Помойку, и она представлялась ему добрым, давным-давно знакомым, почти родным человеком.

– Я не хочу… – бормотал он, – ходить… с широко поднятой… Мне надо домой…

– Домой? – усмехнулась Зойка Помойка. – А ты разве не дома? Пойдем-ка, поспишь немножко. Кровати у тебя своей нет, но, так и быть, полежи на моей…

Кабанов не возражал, не сопротивлялся. Он не слишком хорошо понимал, что говорила ему эта пахучая женщина, но доверялся ей, и его главной заботой было не остаться снова одному в кромешной тьме. Держа Зойку Помойку под локоть, словно слепой своего поводыря, он зашел в нору, где женщины по-прежнему вышивали и тянули свою «маму-миму», и сейчас это помещение показалось ему необыкновенно светлым, уютным и обжитым. Зойка Помойка подтолкнула Кабанова к Полудевочке-Полустарушке.

– Глянь-ка, что у него с головой?

Полудевочка-Полустарушка проворно вскочила на табурет, поковырялась тоненьким пальчиком в его волосах, как делают обезьянки, отыскивая друг у друга вши, потом плюнула Кабанову на темечко и растерла пальчиком.

– До свадьбы заживет, – пискляво заверила она и недвусмысленно взглянула на Зойку Помойку.

Сдерживая позыв рвоты, Кабанов кивком поблагодарил врачевательницу и последовал за Зойкой в спальню. Зойка проскользнула в нее, словно хорек в свою нору, поставила свечу в пустую консервную банку, и сгребла с верхней полки кучу тряпья.

– Ложись! – скомандовала она, похлопывая по засаленным доскам. – А туфли можешь не снимать.

– Они в говне, – признался Кабанов.

– Ну и ладно! – махнула рукой Зойка Помойка. – Песком ототрется.

Кабанов не без труда забрался на полку, вытянул ноги, раскинул руки и расслабился. Но едва он прикрыл глаза, как ему снова стало страшно. Он схватил Зойку Помойку, которая стояла рядом, за плечо.

– Ты здесь?

– Здесь, здесь, конечно, – успокоила она. – Ты спи, а я вышивать пойду.

– Ты там будешь? Никуда не уйдешь?

– Там, конечно. Куда я денусь? Спи, не бойся.

Оставшись один, Кабанов некоторое время прислушивался к доносящемуся пению. Эти звуки успокаивали его, внушали нечто доброе и незыблемое. Он смотрел на глиняный потолок, на который изредка ложился отблеск свечей. Потом он услышал, как кто-то ворочается под ним, ярусом ниже. Свесив голову, Кабанов увидел Бывшего Командора. Старик, натянув шапочку на глаза, тяжко вздыхал, расчесывал крючковатыми пальцами впалые щеки, гремел о доски костлявыми ногами.

– Эй! – позвал его Кабанов. – Старик!

Но Бывший либо не услышал его, либо поленился отвечать. Кабанов снова расслабился на полке и пришел к неожиданному выводу, что, несмотря на весь бытовой ужас этого вытрезвителя, тут, на нарах, вполне удобно и даже ничуть не жестко, а значит, можно хорошо выспаться. С этой мыслью, собственно, он и уснул…

Кабанов не знал, как долго он спал. Временами сон его становился чутким, поверхностным. То у него затекала рука, то он вдруг начал зябнуть и неосознанно шарил по доскам в поисках одеяла. Нащупал ворох тряпок и, не открывая глаз, потянул их на себя. От запаха, которые тряпки издавали, у Кабанова закладывало нос, но лишь на время. Привыкая к запаху, он переставал его замечать, а тряпки худо-бедно согревали.

Проснулся он окончательно от оживленного гомона. Сердце его сразу наполнилось тревогой и проворно заколотилось. Кабанов огляделся, увидел сырые стены, плавно переходящие в низкий свод, засаленные нары, развешенное на веревках тряпье, и пробудившаяся тошнота снова подкатила к горлу. «Как я опустился! – подумал он. – Увидела бы меня Олечка!»

Мысль о жене, тонкой и изящной, как ёлочная Снегурочка, красавице Ольге, появилась спонтанно, и тотчас обожгла сознание невыносимой тоской. «Прочь, прочь отсюда!!» Кабанов посмотрел вниз. Старика не было, вместо него на досках темнело большое пятно, очертаниями похожее на Аляску. Кабанов сполз вниз, наполненный предчувствием радикальных перемен. Может быть, всех обитателей выписывают? Женщины, оживленно переговариваясь, торопливо заканчивали работу с пяльцами, сматывали нитки, втыкали иголки в поролоновые подушечки. Бывший, покашливая, бродил между столов, давал какие-то советы, но его никто не слушал. В черноте прохода угадывался мрачный силуэт азиата. Пламя свечей придавало его лицу зловеще-красный оттенок.

– Поторапливаемся, девочки! Поторапливаемся! – еще больше заводил он суету. – Срочный заказ!

Первой из мастерской выскочила Толстуха. Командор потрепал ее по щечке и вручил лопату. Следом за ней орудие труда получила Зойка Помойка. Самая большая лопата, совковая, досталась Полудевочке-Полустарушке. С трудом взвалив ее на плечо, невесомое существо строевым шагом удалилось в темноту.

Командор протянул лопату Кабанову и выжидающе уставился на него.

– Что это? – не понял Кабанов.

– Лопату не узнаешь, крокодил ты калифорнийский? – ответил Командор. – Быстро взял и пошел песок грузить!

– Песок грузить? – криво ухмыльнулся Кабанов. – Нет, дружбан, это слишком большая честь для меня.

– Как хочешь, – не стал настаивать Командор. – Но запомни: кто не работает, тот не кушает.

И он растворился в темноте. Кабанова, однако, заинтересовал это неожиданный аврал. Он справедливо полагал, что песок, коль был кем-то заказан, должен проделать путь из могильного карьера на свободу. Кабанов сел на стол Толстухи, откуда хорошо просматривался коридор, и стал поглядывать за трудовым процессом. Сам карьер он видеть не мог, лишь слышал доносящиеся оттуда радостные возгласы да дружный скрежет лопат. Но спустя несколько минут из штольни вышли Зойка Помойка и Полудевочка-Полустарушка с носилками в руках. Пригибаясь под тяжестью песка, они прошли по коридору и, к удивлению Кабанова, занесли носилки в кабинет Командора. Вышли они оттуда с опорожненными носилками и снова внедрились в черный зев штольни. «Они высыпают песок в его кабинете?» – с сомнением подумал Кабанов, но и во второй раз, и в третий, и в десятый история с носилками повторилась. Женщины без передышки таскали песок в комнату, огороженную от коридора железной дверью.

И вдруг Кабанов явственно услышал гул мотора, доносящийся из кабинета. Лязгало, скрежетало железо, вращались шестеренки какого-то механизма. Потом откуда-то сверху донесся грохот, словно упал и завибрировал большой лист железа. Женщины в это время по-собачьи звонко и переливисто пели. Лопаты, словно ружья, были составлены в пирамиду. Минут через пять мотор утих, и песчаные работы возобновились.

«Наверняка песок при помощи лебедки поднимают наверх, – думал Кабанов. – И вся эта механизация установлена в кабинете азиата».

Пользуясь тем, что Бывший бродит между штольней и кабинетом, мешая работающим женщинам, Кабанов осмотрел швейную мастерскую, порылся на столах и под ними. Он сам точно не знал, что хочет найти. Может быть, какой-нибудь острый предмет, подходящий для роли оружия. Может, какую-нибудь еду. Последнее, что он ел, это был монастырский гювеч. Сколько прошло с тех пор времени, Кабанов не знал, но голод давал знать о себе все сильнее. Ко всему еще его мучила жажда. Но на столах ничего не было, кроме швейных принадлежностей и красных лоскутков ткани. На углу каждого стола лежала готовая продукция. Кабанов с удивлением увидел, что все женщины вышивали одно и то же: аляповатое изображение Иисуса Христа. Вымпелы с его изображением были отделаны бахромой и веревочкой для подвешивания. Одни были помельче, другие покрупнее.

В дальнем углу мастерской Кабанов обнаружил сколоченный из табуреток и листа фанеры низкий столик, на котором стояли керосиновая плитка, да несколько гнутых алюминиевых кастрюль и сковородок с налипшим на них песком. Никакой еды Кабанов не нашел, но если бы нашел, скажем, жареную куриную ногу, не стал бы ее есть даже под угрозой смерти. Во всяком случае, ему так казалось.

Совершенно случайно он наткнулся на источник воды. У стола, за которым работала Толстуха, стоял эмалированный бак с погнутой крышкой. Когда Кабанов приподнял ее, то уловил запах ржавчины и болотца. Вода была теплой, видимо, нагретой объемным крупом Толстухи – бак с водой она использовала в качестве табуретки. Возможно, таким способом она следила за экономным расходом воды. Стоило Кабанову представить, как Толстуха расставляет ноги пошире, приподнимает юбку и водружается на бак, так чувство жажды тотчас прошло. Поборов брезгливость, Кабанов помыл в баке руки, а потом вытер их об рубашку.

С горящей свечой он заполз в спальню. Здешний воздух снова напомнил Кабанову о своей особенности – по вкусовой насыщенности и консистенции он напоминал протухший кисель. Кабанов стал дышать ртом. Опустившись на четвереньки, он первым делом заглянул под нары и увидел аккуратные ямки, похожие на те, какие вырывают животные семейства кошачьих, чтобы отправить естественные надобности. Каждая ямка была прикрыта тряпочкой или газеткой. Разумеется, Кабанов сразу предположил худшее (впрочем, почему худшее? Скорее, типичное). Но на сей раз он ошибся. В ямках хранилось вовсе не то, о чем он подумал. Там лежали продукты. Бульонные кубики, макароны, супы быстрого приготовления, обгрызенные и раскрошенные кусочки хлеба, печенье, конфеты. В одной из ямок Кабанов увидел половинку шоколадного батончика, причем край его был не откушен, а гладко слизан, как у мороженого. В какой-то ямке продуктов было больше, в какой-то меньше, но, в принципе, набор был один и тот же.

Кабанов долго колебался, прислушиваясь к своим чувствам и оценивая, что сильнее: чувство голода или брезгливость. Брезгливость снова победила, и он не посягнул ни на печенье, ни на конфеты.

Ничего более интересного Кабанов не обнаружил, кроме немыслимого количества тряпичной рвани, из которой, по-видимому, женщины шили себе простыни и одеяла. Углубленное исследование бытовых нор привело Кабанова в состояние глубочайшего уныния. «Довольно! – подумал он. – Пора и честь знать. Нехорошо так долго пользоваться добротой людей, приютивших меня!»

Снова заполучить струю нервно-паралитического газа ему не хотелось, и Кабанов решил в корне поменять тактику действий. Он полагал, что азиат обязательно должен быть падок на лесть и, как всякий мелкий начальник, размякать от угодничества. Работа в карьере тем временем подошла к концу. Женщины, шатаясь от усталости, вернулись в мастерскую, на входе которой стоял Бывший и собирал мзду. Кабанов заметил, что каждая труженица держала в руке небольшой пакет с продуктовым набором и какими-то дешевыми безделушками: платочками, блокнотиками, карандашами. Полудевочка-Полустарушка дала Бывшему упаковку мятных таблеток. Зойка Помойка – восьмушку черного хлеба. Толстуха, хоть и поворчала, что ей надоело кормить дармоеда, но все-таки отсыпала ему в ладонь немного заварки. Затем женщины расселись за свои столы и, воровато оглядываясь друг на друга, стали разбирать заработанные сокровища. Полудевочка-Полустарушка немедленно принялась поедать карамельки, а фантики тщательно разгладила и сложила стопочкой. Толстуха к заработанному угощению отнеслась с равнодушием, с кислой физиономией рассмотрела пакет, даже не высыпав его содержимое на стол. Зойка Помойка выменяла на карамельки у Полудевочки-Полустарушки шариковую авторучку, тотчас разобрала ее, извлекла пружинку и ввинтила ее в мочку уха.

Бывший, забравшись под стол Зойки Помойки, затолкал за щеку горсть мятных таблеток, затем присыпал хлеб заваркой и стал жадно поедать его. Заглушая его чавканье, женщины затянули свою песню. Они были усталыми, но довольными. Умиротворенное счастье угадывалось в их сгорбленных позах. Вскоре Полудевочка-Послустарушка уснула, уткнувшись лбом в стол. Зойка Помойка взялась за пяльцы и стала вышивать ухо. Ухо получалось слишком большим и отвислым, но Зойка не обращала на это внимания – должно быть, уверенность в завтрашнем дне ей внушал увесистый пакет и новенькая, сверкающая пружинка в ее мочке. Толстуха взялась стряпать. Она наполнила кастрюлю водой и пошла по столам собирать бульонные кубики и макароны. Остановившись подле Кабанова, Толстуха выжидающе посмотрела на него, затем заглянула в кастрюлю, где медленно растворялись три кубика, и сказала:

– Ну? И долго мы будет так стоять?

– Я за него сдам! – неожиданно заявила Зойка Помойка, расковыривая ногтем упаковку кубика и кидая желтый брикет в кастрюлю.

Только теперь Кабанов понял, что он включен в число тех, кто будет допущен к поеданию супа. Промедление было смерти подобно. Прижав ладонь к губам, он немедленно вышел из мастерской. В железную дверь он постучал тихо и робко и изобразил на лице жалкую просящую улыбку. Видимо, раболепие было заложено в Кабановских генах, потому как в роль просителя он вошел легко и гармонично.

Дверь, однако, никто не открыл. Кабанов постучал сильнее, на тот случай, если Командор впал в послеобеденную сиесту.

– Чего надо? – вдруг раздался его голос откуда-то из темноты коридора.

Кабанов сделал несколько шагов по коридору, следуя на запах как на свет маяка, и увидел Командора сидящим на ящике. В руке у него были тщательно помятые обрывки долларов. Рассматривая портрет президента, Командор старательно кряхтел.

– Чего тебе? – еще раз спросил он.

Кабанов, по своей наивности полагая, что это не самое удобное место и время для серьезного разговора, промолчал.

– Кушать хочешь? – по-своему расценил молчание Кабанова Командор. – А я ведь тебя предупреждал!

– Послушай, отпусти меня, – очень душевно, очень искренне попросил Кабанов; просьба его вытекала из самых глубинных пластов души, она была выстрадана, вымучена.

Командор вздохнул и с вдумчивым видом использовал президента.

– Не могу, – ответил он, застегивая штаны.

– Почему?! – надрывно спросил Кабанов. – Если ты меня отпустишь, я тебя щедро отблагодарю. Я богатый человек. У меня в собственности сеть автомастерских. Я принесу тебе доллары и евро. Много! – Кабанов осекся и поправился: – Или какую-нибудь другую бумагу. Ты скажи, что тебе нужно, и я тебе все принесу.

– А у меня всё есть, – махнул рукой Командор и направился к своей железной двери. Он вынул из кармана большой ключ, похожий на штопор, и загнал его в замочную скважину. Широко распахнул дверь, показывая тем, что позволяет Кабанову зайти.

– Зачем я тебе нужен? – продолжал умолять Кабанов. – Отпусти меня. Я чужой для вас. Я вообще не из этих мест…

– А кто работать будет? Я?.. – усмехнулся Командор, садясь на пол, застеленный рваным ковром, и откидываясь на подушку. – Да отсюда и не уйдешь.

И Командор поднял глаза к потолку, под которым на железных тросах висела платформа размером с приличный стол, которую Кабанов в прошлый раз принял за крышку люка.

– А если меня на ней поднять наверх? – предложил Кабанов, не понимая, в чем проблема.

– Так управление сверху, – ответил Командор, глядя на платформу, словно на солнце. – Когда захочет – поднимет, когда захочет – опустит.

– Кто захочет? – не понял Кабанов.

– Бог, – совершенно серьезно ответил Командор и сложил перед грудью ладони. – Он дает нам хлеб и воду. Он заботится о нас и любит нас.

– Какая же это забота? – горячо зашептал Кабанов, приближаясь к Командору. – По горло в дерьмо уже зарылись! Когда он нас отсюда выпустит?

– Никогда, – ответил Командор удивленно. – А зачем нас выпускать? Нам и здесь хорошо. У нас все есть. Природные ископаемые. Еда. Работа. Художественная самодеятельность.

– Ты что? – зашептал Кабанов. – Ты что говоришь? Это же подвал! Тут хуже, чем в тюрьме!! Как можно здесь жить?

– Мы тут уже долго живем, – невозмутимо ответил Командор. Глаза его сузились, превратившись в щелочки. – Всем нравится. Никто не жалуется…

Рука Командора медленно заползала под подушку. Голос становился приглушенным, невыразительным, будто он исполнял колыбельную песню. Но Кабанов вовремя почуял неладное. Он едва успел пригнуться, как над его головой просвистела кочерга.

– Я тебе покажу тюрьму!! – закричал Командор, вскакивая на ноги и размахивая кочергой. – Ты еще не знаешь, что такое тюрьма!

Кабанов кинулся к двери, но Командор ощутимо приложился к его плечу. Кабанову показалось, что у него хрустнули кости. Увиливая от новых ударов, он сослепу налетел на дверную коробку и ударился об нее лбом. Обезумев от боли, Кабанов уподобился затравленному зверю и кинулся туда, где было темнее всего – в штольню. Его ноги увязли в рыхлом песке, и он упал.

Они все сумасшедшие! Они все психи! Зловонная яма, набитая психопатами! Клоака! Канализационный сток! Кабанов замычал от боли и в бессильной ярости принялся лупить кулаками по песку. Кто его сюда упрятал? За какие такие грехи? А кто оглушил его?.. Ага, вот с чего все началось! С того, что он потерял сознание за рулем своего «Мерседес»! Кабанова хотели убить, его долбанули шокером в затылок! Но с первого раза расправиться с ним не удалось, и тогда его кинули в эту яму! И здесь он должен сгнить заживо, сойти с ума, подохнуть от голода и жажды!

Кабанов выбрался из штольни и кинулся в мастерскую, наполненную мяукающими звуками и приторным запахом химического бульона.

– Вы сумасшедшие!! Вы идиотки!! – кричал Кабанов, мечась по мастерской и задевая столы. – Зачем вы тут сидите?! Что вы поете?! Это дурдом!! Вы сами не понимаете, что это дурдом!!

Он задел ногой столик, и керосиновая плитка, на которой кипела кастрюля с бульоном, упала на пол. Душный пар устремился к потолку. Полудевочка-Полустарушка заверещала тонким голоском. Толстуха упала на стол грудью, закрывая собой стопку готовых вымпелов. Зойка Помойка, бормоча что-то несвязное, пыталась поймать Кабанова. На пол полетел стол Полудевочки-Полустарушки, горячий свечной стеарин плеснул в лицо Кабанову. Тот, взревев от боли, принялся крушить все подряд. Ему под ноги попалась источающая пар кастрюля; она с грохотом покатилась по полу, и в этот момент на нее наступил невесть откуда взявшийся Бывший. Не удержавшись, старик повалился на пол, попутно увлекая за собой Зою. С лязгом, который способна издать разве что боевая машина пехоты, упал эмалированный бак, и нагретая телом Толстухи вода выплеснулась на горячую голову Кабанова. Полудевочка-Полустарушка зашлась в истерике. Бывший выронил вставные зубы и искусственный глаз; грязно матерясь, он шарил костлявыми ладонями по разжиженному полу. Толстуха, схватив в охапку свою готовую продукцию, кинулась с нею в коридор и попутно наступила на лицо Кабанова, скользкое от стеарина, как обмылок, и Толстуха непременно упала бы со всеми вытекающими последствиями, если бы ее вовремя не подхватил Командор.

– Разойдись!! – грозным голосом закричал он. – По местам!!

И нетерпеливо шлепал кочергой по грязной и жирной луже, образовавшейся посреди мастерской. Улучив момент, Командор замахнулся на главного бунтовщика. Кочерга, стремительно следуя к конечной цели, попутно задела ногу Бывшего. Возможно, это спасло Кабанову жизнь. Оба пострадавших заорали одновременно. Старик ахал, катался по полу и сквозь зубы клял Командора:

– Я же предупреждал тебя: не трогай кочергу! Не трогай!

Кабанов же стонал недолго и вскоре затих посреди лужи. Он лежал, глядя в потолок, под ним что-то пузырилось, склизкие комочки глины, пропитанные бульоном, стекали по его щекам.

– Это всё, – прошептал он едва слышно. – Это днище…

Толстуха и Командор оттащили его туда, откуда Кабанов начал трудный путь постижения сложных законов и правил подвала, который по святой наивности принял за вытрезвитель.

4

Он очень долго лежал в том месте, где нормальные люди появляются только по необходимости и обычно не задерживаются. Он уже не испытывал никакого дискомфорта – ни физического, ни морального, и мечтал только о том, чтобы его больше не били. Его уже не пугала темнота, пригашенную психику не возбуждали приступы клаустрофобии. Мало того, Кабанову хотелось вырыть нору – поглубже и потемнее – затаиться там и долго-долго не подавать признаков жизни. Несколько раз мимо него кто-то проходил, и Кабанов крепко зажмуривал глаза, чтобы не видеть ни того, кто это был, ни того, зачем он сюда приходил. Его не трогали, а всё остальное его устраивало. Из – за жгучие боли в голове не было аппетита, но терзала жажда, и губы пересохли, и скрипел на зубах песок.

Кабанов пошевелился, приподнялся, пытаясь приложить к пульсирующему лбу ладонь, и почувствовал прикосновение рубашки к телу. Рубашка была пропитана чем-то холодным и скользким, пахнущим пищевыми отходами. Ощущение было отвратительным, и Кабанов попытался снять рубашку. Но уцелевшие пуговицы намертво присохли к ткани, и непослушные, потерявшие чувствительность пальцы Кабанова не смогли с ними справиться. Очень скоро он забыл про рубашку, и перестал замечать ее лягушачье прикосновение.

Не без труда он поднялся на ноги и поплелся на свет, словно путник, заблудившийся в дремучем лесу и заметивший вдали отблески костра. В узком коридоре он встретился с Толстухой. Она толкнула его локтем, заставив посторониться и уступить ей дорогу.

– Падла! – сказала Толстуха. – Из – за тебя народ без обеда остался!

И тут Кабанов вспомнил, как он опрокинул кастрюлю с супом. Новое, доселе неизведанное чувство заполнило его душу. Кабанов не знал, как оно называется, и для чего предназначено. Оно было зыбким, радужным, словно тонкая пленка мазута на поверхности родника, и доставляло ему тихую, ноющую боль, а на ней сырым блином лежало осознание своей ничтожности, дешевизны. Словно он был манекеном в магазине одежды, и продавцы напялили на него пошлую, дешевую курточку для самых бедных, да прицепили к ней огромный ценник со смехотворной суммой. И вот он стоит на витрине, гипсовый идиот, и не может ни уйти, ни спрятаться от презрительных взглядов, ни даже покраснеть, потому как он манекен, нечеловек, грубая копия homo sapiens.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.