Иван Глемба, Андрей Прохоренко
Усердие князя Владимира

Предисловие

В истории любого государства или народа есть отправные точки, после которых следует разворот вектора развития и дальнейшего существования всего народа в ту или иную сторону. Русь, о которой последует рассказ ниже, также в своем становлении проходила точки, во время которых вектор направленности мировоззрения и миропонимания ее населения во многом менялся по ряду причин. Именно об одной из таких точек, о прохождении ее всем населением Руси, и повествует в одной из частей своего развернутого в пространстве и времени повествования Илья Муромец с высоты прожитой жизни. Его записки, как непосредственного участника событий, как видится авторам, сполна проливают свет на судьбоносные не только для тогдашней Руси события, произошедшие в стольном граде Киеве и на Руси в 988, 989 годах.

Необходимо отметить, что Илья, которому к моменту событий, разворачивающихся в Киеве в 988 году, исполнилось 32 года, становится не только победителем состязаний, богатырских забав, которые каждую осень проводятся в Киеве, но и, став их победителем, формирует группу таких же, как и он, мужей богатых силой. Богатырское поселение всего лишь год, как являет себя на берегу Славуты возле Выдубичей на тех местах, которые еще не так давно, всего пять лет назад, принадлежали к волховским землям. Князь Владимир предоставляет незначительную часть владений в пользование дружины, которую собирает Илья, во многом за его заслуги и за одно, как аванс на будущее, поскольку на тогдашней Руси созревают времена, когда прежний, родовой порядок и закон Прави, вот-вот сменятся новыми веяниями.

В преддверии принятия христианства события на Руси развиваются неоднозначно хотя бы потому, что Русь представляет собой уникальное государство, в котором нет запрета на какое-либо мировоззрение или на культ. Здесь мирно и давно уживаются русские традиции, культы Рода, Перуна, других «богов». Русичей никто не заставляет перед кем-либо преклоняться. Есть на Руси и приверженцы Одина, Аллаха, есть христиане и иудеи, но ведущим мировоззрением к тому моменту выступает Родовое и закон Прави, в соответствии с которым живут самые разные племена на огромных просторах от Карпат до Волги и от Северных морей до Понта Эвксинского (Черное море). Именно этот порядок, прочно уложившийся в сознании русичей, приходится менять князю Владимиру, как ставленнику хазарско-византийской верхушки, прочно обосновавшейся в Киеве.

Более того, как становится ясным из повествования Ильи, именно Родовые законы, Правь и прежние устои мешают знати всерьез заняться все большей эксплуатацией огромной части населения, которая еще относительно свободно живет, выплачивая ежегодную дань, размер которой князь Владимир намеревается пересмотреть, вдвое ее увеличив. Усиление центральной власти, как явствует из записок Ильи, в те года начинает все отчетливее сталкиваться с общинными представлениями о мире и о жизни. Князю всерьез приходится балансировать и искать подходы, прежде чем сделать то, о чем он так печётся с некоторого времени: жениться на Анне и стать во многом похожим на василевса. Именно на него с некоторого времени ориентируется Владимир, беря на себя вместе с женитьбой на родной сестре василевса обязательства крестить Русь.

К очередной, уже даже не третьей по счету попытке, предыдущей было провальное крещение под эгидой Аскольда и Дира, князь всерьез обязан расправиться тем или иным образом с противниками. И если с волхвами Владимир уже разобрался, спалив Аратынь, ведущее волховское поселение возле Киева (район Голосеево), то перны все еще представляют для князя серьезную силу, недооценивать которую нельзя.

Жрецы Перуна достаточной мерой организованы. Они имеют свою долю в промыслах, но главное – в купеческом деле. Более того, до недавнего времени некоторые из них оказывали значимые услуги князю, пытаясь выступать объединительным фактором в сборе земель разных племен. Так что кроме родичей, как Илья называет все население Руси, придерживающееся родовых порядков, у князя много врагов и препятствий для того, чтобы попытаться стать не обычным выборным князем, а почти василевсом с неограниченными полномочиями.

Сквозь призму сознания Ильи, мужа, который с детства готовил себя к тому, чтобы стать в зрелые годы волхвом, а по «случайному» стечению обстоятельств и воином, о чем Илья рассказывает в книге «Трудное испытание», Русь предстает и открывается перед нами в свете силовых энергий. Русичи ориентированы на силу и силовое проживание. Они почитают силу и тех, кто наиболее явно ею владеет и являет. Именно такие мужи являются гордостью всех без исключения русичей, особенно, когда они побеждают в богатырских забавах. В соответствии с обычаями ратища (состязания в силе) в Киеве устраиваются в обязательном порядке ближе к середине осени, когда лист начинает золотиться, а деревья все больше проявляют свою наготу, готовясь к первым холодам.

Именно сила и ее явление являются тем фактором, по которому судят о лучших сынах родичи. Именно ими гордится без исключения вся Русь. Даже Владимир, хочет он того или нет, а вынужден считаться с победителями состязаний и с народной расположенностью к ним и к явлению силы в забавах. Весь Киев иногда не только осенью, но иной раз и вначале лета собирается на Скопице (ныне Европейская площадь), чтобы понаблюдать за состязающимися мужами. Илья, выиграв соревнования в 986 году, в следующий год, обеспечив выигрыш в них Алеши Никитича, своего друга из дружины, который принял его предложение проживать в богатырском поселении, становится постепенно в Киеве лицом значимым, несмотря на то, что недавно перебрался в город.

Илья из Муромы, он же волхв Светлан, широкими мазками рисует для потомков узор своей жизни на фоне развивающихся на Руси событий. Он подробно рассказывает об обычаях и нравах русичей, о Руси, которая, канув в лету, оставила в лице богато одаренных силой мужей пример для потомков в лице лучших ее представителей и их жизни.

Предоставляем слово Илье. Итак, конец 987 года, поздняя осень в богатырском поселении, притаившемся на склонах Славуты.

Глава 1
Предчувствие новых времен

Когда в висках седина, а в глазах при взгляде на мир все еще проскакивают веселые огоньки, когда возраст твой уже благополучно пересек отметку в сто лет, тебе иной раз кажется, когда ты сидишь, удобно устроившись на лавке или на павшем дереве, что нет возраста. Я, замерев, иной раз скрыто наблюдаю за собой и за лесом, в чащобе которого притаилась избушка, где я живу. Тут я не один. Изб в глуши всего пять. Только в одной из них живу я и двое моих помощников: Тертий, а проще Тертя и Ведарий или Ведар. Оба они считают своим долгом и прямой обязанностью быть со мной и охранять мой сон и покой, прикрывать спину. Так еще почти два десятка лет назад решил волховской круг, а его решение чётко выполняется всеми, кто, так или иначе, принадлежат или имеют отношение к волхвам и волховскому кругу.

Я, если бы и захотел, то не изменил бы решение главы круга. Волхв Добронрав, уходя из жизни, завещал мою охрану и сопровождение сразу нескольким помощникам волхвов. Тертя и Ведар – только двое моих помощников и в какой-то мере преемников. Еще двое русичей отдыхают, проводя время с семьями далеко от здешних мест. Что поделать, такие настали времена: нет Владимира, нет его верных псов, но опасность мне от этого не уменьшается, ни с приходом к власти Ярослава, ни последующих князей. Никому не нужны лица, являющиеся свидетелями минувшей эпохи, которая все еще, несмотря на то, что уже многое полностью разрушено и кануло в лету, каким-то образом на Руси все-таки сохраняется. Больше всего, что особенно не нравится правящему классу и миссионерам, уклад и мировоззрение, из которых выходят нравы и обычаи.

С ними борются, их зачищают, равно как и их носителей, но деваться некуда, поскольку Правь пока что среди родичей соблюдается, пусть и в изменённом виде. И это упрямое обстоятельство все больше будоражит самых разных лиц, во что бы то ни стало желающих насадить на Руси Византию. Уж как стараются данные особы, и не пересказать, а все вкривь выходит да вкось. Никак не получается князя сделать императором, а из Руси – нечто на подобии империи. Вроде бы и волхвы зачищены, а те, которые есть, не имеют былого влияния или во многом с кем надо сотрудничают, а все равно как-то не так на Руси обстоит дело с точки зрения ревнителей новых порядков. Спят и видят, как отомрут былые свидетели минувшей эпохи. Да, таких волхвов, как я, да еще и с собственной славной историей, на Руси уже нет. В прошлое ушли многие богатыри, а на их место явились новые. Мир изменился, а меня, волхва Светлана, помнят, но как богатыря – Илью Муромца, что не укладывается в формируемую заинтересованными лицами историю.

Оно и не удивительно, ведь хочется присвоить себе чужую жизнь, сказать, что да, был такой муж, как Илья, был он волхвом, но потом, то ли изменился, то ли на него помутнение разума нашло, да так, что вдруг он стал христианином, да веру ромейскую принял. И если бы такое со мной случилось, вот бы порадовались мои враги, но я еще так не пал духом и озаром (сознанием), чтобы окончательно потерять себя и прийти повиниться, себя самого привести магам и прочим проходимцам на блюдечке, сказав: вот он я, ешьте меня. Такой радости Илья, это уже всем моим врагам стало давно понятно, не предоставит. Значит, надо что сделать, чтобы легенду обо мне представить так, как кому-то нужно. Правильно, нужно лишить меня жизни. Вот и ходят по лесам недобры молодцы, все по наущению бывших волхвов разыскивают, все узнать хотят, где это Илья, он же волхв Светлан, прячется.

Усердие моих зримых и незримых врагов только лишь крепнет с годами. Опочил Владимир, на его место взошел Ярослав, а тенденции не меняются. Оно и понятно, ведь надо же как-то писать новую историю, которая явно не сочетается с тем, что было и во многом еще есть, несмотря на усердие тысяч людей как можно быстрее уничтожить прошлое, а еще больше быт, нравы и обычаи, но что больше всего – мировоззрение. Правь и та очень сильно изменена. Это уже не тот свод правил, каким он был сто пятьдесят и двести лет назад, тем не менее, даже в таком виде Правь вызывает, даже упоминание о ней, оторопь на лицах лицедействующих миссионеров. В чем сила Прави? Она в том, что, даже не зная толком ее правил, родичи живут по этим законам, славя Правь трудом и образом жизни, причем считая такое проживание для себя необходимостью, что на самом деле всерьез печалит очень многих особ, желающих искоренить во что бы то ни стало такое явление, как следование Прави.

Славить, потомки, не произносить красивые слова, не выкрикивать их, не бить себя в грудь, а жить в соответствии с тем, что ты чужд обману, тебе не надо обижаться или кого-то в чем-то упрекать. Тебе не надо казаться тем, кем ты не есть. Именно это и есть – жить по Прави и по совести, когда нет нужды прикидываться и изображать из себя нечто, кем ты не являешься. Не надо себя мучить, корить, испытывать какие-либо стенания, тем более плакать или виниться. Нет нужды источать и ослаблять себя в действиях.

Есть необходимость проявлять силу в действиях, быть честным, добросовестно делать дело, за которое взялся так, чтобы жизнь в себе не слабела, а все отчётливее проявлялась ее полнота. Конечно, это не так и просто проявить, но когда так живут даже не десятки тысяч людей на протяжении даже не сотен лет от момента появления Прави, заботясь о роде, о чистоте истока, то такая жизнь – сама по себе уже сила.

Я не идеализирую Правь и нашу жизнь. В наступающих сумерках Руси, в ее все большей раздробленности я вижу под конец жизни упадок, который придет через два столетия на эти земли. Срок может разниться, но в любом случае он уже брезжит над нами. Будущее иной раз разочаровывает тебя даже больше, чем ты сам признаешься себе. Когда в конце жизни ты снова и снова знакомишься с ним, то вообще кроме разочарования ничего не получаешь.

Глядя в формирующееся будущее, ты думаешь: «Неужели я жил для того, чтобы такое происходило и случалось?» У меня поначалу не было ответа на вопрос. Впрочем, учитывая ситуацию, его и не может быть. Честно говоря, всматриваясь в минувшие события собственной жизни, я иногда ловлю себя на мысли о том, что Илья в молодости больше нагружал мышцы, но никак не голову, не желая видеть реалии. Тот воин и муж не видел во многом ни перспективы, ни того, к чему движется мир и Русь вместе с ним. С одной стороны, так жить легче. Однако в таком случае ты уже проиграл, поскольку преимущественно поступаешь так, как ожидается, как во многом вменяет тебе замысел, а он, проникнув в твою плоть и кровь, во многом став тобой, не позволяет посмотреть на положение дел шире.

Тем не менее, что вызывает у меня уже после сотни лет удовлетворение, я не совершил тогда, в те самые важные для Руси года, роковых ошибок. Я даже тогда и не подозревал, по краю какой пропасти ходил и насколько она глубока. Что-то озорное и весёлое, задорное и отчаянное вело меня тогда по жизни. Я сполна был счастлив и не жалею ни о чем: ни о жестких испытаниях юности, ни о ранах и предательстве друзей, а что еще хуже – о смерти некоторых из них, когда лучшие сыны своего народа, богатыри, падают от удара в спину. Я долго корил себя за то, что не смог ничего сделать для того, чтобы предотвратить смерть одного из лучших моих друзей – Ставра. В записках я посвящаю его гибели, как и гибели Василисы, всего несколько глав. Это так мало, учитывая то, что сделал Ставр, а еще больше то, что мог бы сделать, не прерви рука убийцы его жизнь.

И что хуже всего, ты знаешь, кто заказал твоего друга, даже знаешь, как и когда это произошло, но ты вынужден в какой-то мере служить этому лицу, поскольку, если ты уйдешь или сделаешь еще какой-то ход, поведя плечом, то ты ухудшишь свое положение. Я не боялся и не боюсь умереть, но делал и делаю все для того, чтобы прожить как можно дольше. В этом на самом деле и проявляются сила и знание того, что мы при жизни можем сделать все, даже то, что кажется нам непосильным. В этом вся Правь. Один из ее пунктов гласит: чтобы узнать, что такое Жизнь, надо сделать все для того, чтобы в силе прожить до седин и, не теряя себя при этом, способствовать тому, чтобы внуки во многом обрели силу и смогли разобрать, куда им идти, чтобы сберечь силу и чистоту Рода. Когда жизнь хотя бы отдаленно прожита таким образом, то ты, проживая, славил ее и себя, жил в слави или в склавии, как называли ее наши предки.

Ведь что есть Славление? Всего лишь энергия, которая вырабатывается в тебе и вокруг тебя, когда ты живешь определённым образом. Она, эта энергия, ниоткуда не привлекается и не берется. Она – это твой труд, твое сознательное действие, твой вклад в то, чтобы сила жизни крепла в тебе. Однако, что я вынужден признать, наше дело, дело Прави, Рода, Слави и не только с годами всего лишь хиреет и постепенно изживает себя. В мире все больше приживаются убеждения о том, что надо ловчить, предавать, подставлять, чтобы получить власть, уважение и признание.

Даже сила уже, как во времена моей молодости, не является тем безоговорочным аргументом для того, чтобы во многом продвинуть себя и не стать послушным исполнителем чей-то воли. Ситуация на Руси постоянно ухудшается, хотя даже так она не такая, как дальше на западе. Во времени наступление темных сил и тьмы рассеяно и растянуто. Мы даже имеем некоторую передышку, но шила в мешке не утаить: мы, русы или русичи, все людни, которые еще хоть как-то придерживаются законов Прави и Рода, теряем себя и вырождаемся.

Это пока что не так и видно. Я говорю иногда лишь о тенденциях, об ухудшающемся положении дел среди пахарей, о постепенном угасании силы в умах и сердцах, о все большем бремени налогов, о все более наглеющих паразитах в человеческих телах, о ромеях перебежчиках, желающих во что бы то ни стало построить в наших краях Новую Византию. Веревка и тугой аркан в одном лице все туже затягиваются на шеях простых русичей.

Я не разделяю, как это делают наши враги, русов или русичей на полян, древлян, вятичей и северян, на другие племена. Ведь на самом деле, когда соблюдается большинством племен закон Прави, именно этот факт рождает общий этнос, общий народ, сплоченный еще пока общими ценностями, живущий в соответствии с ними, несмотря на все большее внедрение в наш мир инородных веяний, попросту губительных для русичей. Эти веяния делают нас слабыми, покорными внешней силе, немощными, но, что главное, уязвимыми, приносящими самих себя на блюдечке паразитам, удобно усаживающимся на нашу шею. И мы сами считаем, что мы должны им что-то давать.

В чем на самом деле самая большая проблема? Заключается она в том, что нам все больше внутри начинает нравиться становится попросту расходным материалом, служить новым господам и богам, убеждениям и ценностям, которые все больше входят в жизнь русичей. Одни хотят признания, почитания, служения себе, безраздельной власти и возможности помыкать родичами, а другие все больше смиряются, подчиняются, теряют себя, становясь тенями еще при жизни, принося себя в жертву. И такие тенденции на Руси в наше время только лишь нарастают.

Впрочем, что-то я излишне увлекся рассказом в целом о ситуации. В какой-то мере можно даже подумать, что я жалуюсь, однако я только лишь мягко называют вещи своими именами, отслеживая тенденции. Я иной раз сравниваю то, что происходит сейчас, когда мне уже за сто, с тем, что происходило семьдесят лет назад, когда я только лишь начал являть миру себя нового. И сравнение мое в пользу того молодца, который, только лишь явившись в Киев, примерно за год уже успел заработать к себе уважение и даже некоторый авторитет. Прошло чуть больше года с момента моей победы на богатырском турнире, проходившем, как я подробно описывал, на Скопице (ныне район Европейской площади), а ситуация на Руси все больше менялась.

Сказать по чести, тогда год шел даже не за два, а за три. Приближались события, о которых мне необходимо сказать, поскольку они были и есть судьбоносными для всех русичей от Белого моря на севере до Черного моря на юге. И в данном случае я все больше буду уходить от описания событий, происходящих со мной, рассказывая потомкам о том, как на самом деле была крещена Русь, что предшествовало крещению, что последовало после него. Как сложились судьбы моих друзей-богатырей, что вообще снизошло на Русь после женитьбы Владимира на Анне, а также о многих других вещах и делах, о которых потомки не имеют ни малейшего представления, даже те из них, которые изучали историю. Почему я так говорю? Все просто: никто на самом деле не освещает причины событий, не показывает их подноготную. Я также лишь частично буду касаться этих вопросов в силу своего видения будущего и потомков в нем.

Если описывать историю моей жизни без каких-то исторических моментов, без прослеживания линий судеб и жизней окружающих меня людей, то она будет только лишь одним большим приключением. Тогда окажется, что Илья только лишь мечом помахивал и врагов им разгонял, изредка на пирах меды пил да с князем умные речи вел. А князь-то – Красно Солнышко. А Русь-то – место красное, пригожее, где жить всем пригоже и славно будет… Да, если бы было так, я вообще бы не писал повесть о своей жизни. Я бы попросту отдыхал, с удовлетворением взирая на счастливую жизнь внуков и правнуков. Только мне в мои годы до этого все никак не дойти и не добежать. Я пережил уже одного внука. Он ушел молодым, не смог преодолеть сложное место в жизни, а у меня не вышло ему помочь. Правда, что я недавно для себя прояснил: это бы ничего не решило ни для него, ни для меня.

Больше всего, если честно, меня лишает сна и покоя невозможность всерьез что-то изменить в неумолимом ходе событий. Да, можно какие-то события оттянуть, можно даже вывести некоторых лиц из-под удара, но это – всего лишь легкая передышка, только лишь затягивание времени, после чего согнутый до предела лук, распрямившись, отправит стрелу в цель. При этом у тебя, как у мишени, в которую летит стрела, не так и много шансов каким-то образом ее отвести или сделать так, чтобы она тебя не нашла.

Может, говорю я и загадками, но правда чуть ниже. И состоит она в том, что в 987 году я, Илья, после того, как Алеша стал победителем соревнований, вполне себе нормально справил новоселье и жил в богатырском поселении чуть ниже Киева. Жил и особо не тужил даже тогда, когда белые мухи завьюжили и укрыли снегом огромные пространства. Ударил мороз, сковавши реки. Надвинулась стужа, а в моем доме радостно в печи полыхал огонь. Нам с Росицей было тепло и уютно. Жизнь, можно сказать, наладилась. Я был тогда богат, имел все для того, чтобы жить безбедно. Был ли я счастлив? Отчасти был, но мое счастье было счастьем неведения, незнания и ограниченности сознания.

Я чувствовал это сам, но Кудес, мой друг и наставник, не преминул мне об этом сказать. Честно говоря, самое ценное, что было той зимой для меня, так это – рассказы Кудеса под тихое падание снега, завывание вьюги или под ясное морозное небо, когда красоту природы не описать, выйдя из избы и глядя вокруг. Однако, что вынужден я признать, красота природы только лишь отвлекает нас от дел, которые нам нужно делать. Мы восхищаемся там, где следует поразмыслить, держа взор сознания чистым. Ибо, что есть основное богатство каждого? Только лишь возможность внимать тому, что хотят до тебя донести, слушая себя. Правь так и говорит: слушай друзей, не своди взгляда с врагов, но еще больше внимай себе, чтобы ответить себе на вопрос: кто ты такой, кем становишься и к чему движешься. Я этот принцип Прави, если честно, стал подзабывать. Кудес как-то, выведя меня на мороз, сказал в тот год, щурясь на солнце, застывшее в бездонном небе:

– Илюша, близится время трудное и темное с громами и молниями. Что же ты дивишься да спишь, когда ходишь, вместо того, чтобы внимать?

– Так зима, время отдохнуть.

– Зима – та еще девица. К стуже стужной нам не привыкать. Тепло. Припаса самого разного хватает. Время зреть. Вежды, Илюша, у тебя закрыты. Тут я с Добрушкой (волхв Добронрав) переговорил, на него и мимо него посмотрел, и вот что мне пришло, – волхв усмехнулся глазами и продолжил: – Князюшка в поход пойдет, но тебя не возьмет. А если предлагать будет, то не иди. Тут тебе быть и жить нужно. Мы дело наше богатырское только лишь начинаем. Та война, – Кудес вздохнул, – не наша война. Уже все согласовано и договорено. Все или почти все…

Кудес замолчал, всматриваясь и вслушиваясь вдаль. Мы стояли тогда на берегу Славуты, как раз под уставшими от веса снега деревьями. Славута стал. Было тихо и торжественно. На небе ни облачка, только круг солнца пламенел в до боли синем и бездонном небе. Что-то отчетливо пронзительное было в состоянии природы. Она как бы готовилась к чему-то такому, что еще не было.

– Князь вернётся из похода, да не один, а с зазнобою.

– Не с зазнобою, а с занозою. Породниться князь задумал. И дело своё сполна завершит, да только брак этот не сделает князя или его жену счастливыми, а народ – богатым. Лишь беды да несчастья, да сеятелей тьмы вижу. Византия обопрется на здешние места и холмы. С другой стороны, – поразмыслил вслух волхв, – без причины нет беды. А в чем причина? В богатстве и в Прави, которая есть пока еще на Руси. Богатством надо завладеть, а Правь – попрать. И делать это будут повсеместно. Илюша, а что же нам с тобой надобно совершить?

– Так силу свою копить и знать, когда ее в дело пускать.

– По всему видно, что лишь отчасти ты прав. Наш черед отошел, а пернов пришел. Их наклонять будут и жестоко. Суд княжеский перны проиграли. Тень на них пала.

Кудес повернул голову в мою сторону и какое-то время как бы присматривался ко мне, после чего молвил:

– Слеп ты, Илюша, совсем слеп. Не туда смотришь, не то видишь. Пока что то, что ты имел, уберегало от бед и позволяло дело делать, но с весны этого будет мало. Пульса ты не чувствуешь, биения своего сердца и времени, которое все больше нам о себе напоминает.

– Так богатырское дело…

– Ум в голове иметь, – перебил меня волхв, – далеко глядеть и дело свое делать так, чтобы оно крепло. Я знаю, о чем ты скажешь. Да, наверное, вначале с Добрушкой, а потом надо бы со Сварием словцом переброситься.

– Хочешь, чтобы я к пернам с тобой пошел?

– Да, только так, чтобы никто об этом не знал.

– А зачем мне это? Нам от них ничего не нужно.

– Вот и поразмышляй на досуге зачем. Я с этого времени тебе всего говорить не буду, а то совсем думать разучишься.

– Ты хочешь пернов предупредить.

– Поздно. Время пернов вышло, хотя некоторые из них этого не могут понять.

– Тогда помочь тем, кому еще можно?

– А зачем мне и тебе это нужно? Кто нам перны?

– Правь и Род они принимают.

– Перны – это оружие, которым они стали и которое обернётся против них же. И князь сделает так, что перны сами себя власти и влияния во многом и лишат. Силы у них все меньше, как и поддержки. На прежнем не проедешь. Перуном русичей не объединишь. Это еще Ольга поняла. Владимир сметливее ее будет, учитывая Фабия, Добрыню-Рабия и других советников и первых лиц.

– Можно тренироваться и сейчас…

– Отдыхайте вместе с мужами. Время на печи сидеть и подумывать о грядущем, делать так, чтобы сила крепла, а бревна успеешь еще потаскать.

Так я, внимая слову Кудеса, почти всю зиму и отдыхал, отсыпался да между этим важное дело делал: размышлял о том, что же это мне с весной делать надобно будет. И чем больше я думал об этом, тем тревожнее становилось у меня на сердце, о чем я Кудесу и поведал. Волхв, глядя на меня, только лишь усмехался. С некоторого времени Кудес был тих и молчалив. Он часто беседовал с обосновавшимся в богатырском поселении Добронравом. Меня в свои бдения Кудес редко посвящал, а вот беседу с пернами, на которой я присутствовал вместе с Добронравом, я приведу, как наиважнейшую для понимания того, что готовилось на Руси.

В какой-то мере то, что я отошел в тень, а вместо меня отдувался, как победитель, за всех богатырей Алеша, сыграло в тот год очень даже положительную роль. Я был предоставлен сам себе, меня никто не отвлекал от размышлений. Также я уделял время Росице. Жена, как говорил Кудес, забота мужа: куда он – туда и она смотрит. Если же жена вертит твоей головой, то какой ты муж? Делай так, чтобы вы смотрели в одну сторону, а направление задавал и вел жену по жизни ты.

Слова Кудеса были верны, но я тогда так не жил и не вел себя. Только лишь с годами приходит понимание того, как следует вести себя, чтобы в семье были мир и благополучие, а еще больше, чтобы жена, как друг, захотела и смогла тебя, когда придет время, поддержать и прикрыть тебе спину. Для этого сила особого рода необходимо, чтобы накапливалась в ней. Без этого совместная жизнь пуста. Живут себе супруги, а пусто вокруг, как-то днюют и ночуют, как-то годики бегут, тебя все меньше становится, ты все в заботах о детях, а себя забываешь. Кудес мне тогда строго-настрого сказал, чтобы такого изначально у меня не было. Хочешь жить в силе – делай все для того, чтобы ты мог, несмотря на годы, силу явить, когда нужно.

Да, без Кудеса не было бы во многом Ильи, не было бы волхва Светлана. С другой стороны, Кудес, может, и не все видел и рассчитывал, но чутье имел настолько полное, что поступал в соответствии с ним почти во всех ситуациях правильно, если даже не знал точно, как нужно. Волхв меня предупреждал, чтобы я ему хвалу не пел и не славил, но я не могу не отметить его участие в нашем общем деле: в организации на Руси первой богатырской школы, да еще и под заступничеством князя. Первое богатырское поселение уже явило себя миру под Киевом. Я задумывался о том, чтобы оно было не одно, а Кудес, глядя дальше меня, только лишь щурился. Его заботой в отличие от меня была вся Русь. И кто бы что ни говорил, а он, Добросвет, Свитень, Добронрав, Твердислав, а потом и волхв Богота и не только подхватили традиции волхвов, но и несколько изменили их, учитывая новые условия.

Мой рассказ с некоторого времени больше о них, как и о других мужах, о богатырях, в коих есть и будет слава Руси, но не та, которую поют или рекут, а та – которая куется делами. Ибо что есть Славь? Только лишь энергия, которая выделяется при деятельности и работе определенного рода. Славь – это труд постоянный на протяжении всей жизни, когда такая жизнь и есть славление. Нет Слави на небесах или где-то еще. Она здесь, она в нас. В какой-то мере мы – это Славь, эта наша жизнь, проживаемая определённым образом, при котором мы радеем за себя и за Русь, выполняя Правь, как закон. А в чем Правь? В добросовестном выполнении порученного дела, в заботе о себе, чтобы ты мог его сделать, и о самом деле, в том, чтобы наш озар (сознание) было ведущим, а при этом тебе не приходилось врать, обманывать, кривить естеством.

Вот, потомки, я, сам незаметно для себя, сформулировал один из основных принципов жизни по Прави. Добавьте сюда еще то, что мы не возмущаемся, если у нас что-то не получается, не делаем кого-то виноватыми в собственных неудачах, а изучаем причины, слушаем себя в процессе жизни, и вы получите примерно то, как и чем жили родичи и русичи. Многие из них, которые считали соблюдение Прави нормой для жизни, а Славление – необходимостью, называли себя ранее склавами или славами. Задача таких родичей и русичей заключалась в том, чтобы обеспечить себе и потомкам такое проживание в соответствии со сводом правил и законов Прави. И если кто-то из вас будет говорить, что он знает Правь, то это – не более, чем заблуждение. Правь – не догма и не готовое предписание. Это свод норм и правил, которые есть необходимость соблюдать при понимании того, как это делать.

Не было в мое время, тем более раньше, на Руси слепого следования чему-нибудь. Со всем следовало вначале разобраться, а уже потом о нем говорить или что-то делать. Бездумное, не озаренное сознанием действие, даже выполнение Прави, считалось нарушением Прави. Ибо Правь признавала в своем начале, в начале жизни и вселенной, ведущую роль сознания. Сознание или озар, он в Прави назывался Дажд, признавалось первичным. Отсюда пошло название Даждь-бог. На самом деле Дажд – это первоисточник озара. К богу он не имеет, кто знает, никакого значения. Это уже работа против Прави и ее соблюдения внесла искажение в то, что было первично установлено. Впрочем, в нашем мире, где даже крупицы знаний все больше извращаются, становясь своей противоположностью, невежество все больше окутывает дымкой темных энергий головы родичей и русичей.

Я посчитал необходимым данное отступление, чтобы у потомков сформировалось хотя бы отдаленное понимание того, чем на самом деле были Правь и Славь – два основных принципа существования огромного количества населения и не только на территории Руси. Это все будет в будущем забыто и предано забвению, но то, что было в предках, все равно прорастет в их далеких потомках, хоть и примет несколько изменённые, иногда даже уродливые формы. Ведь жить по Прави – во многом жить по Совести. А жить по Совести – жить в соответствии со своим естеством. А оно не терпит, если, конечно не разлагается, обмана, наветов и оговоров, лжи, нарушений слова, воровства, убийства и пролития крови родичей. Правь, как таковая, говорит, что любому из нас не стоит следовать вражде, тем паче мести, поскольку месть и вражда убивают тебя, рождая распрю, склоку и обиду.

Даже среди родичей, живших в разных поселениях, считалось недопустимым о ком-то думать, как о враге, тем более желать ему смерти или несчастий. Подобное действие считалось наветным и наводящим порчу и вражду. И родич, и правич, и русич обязан был не допускать таких мыслей. Если же они были, то он обязан был мыслить о дружбе, о взаимопомощи, о том, как укрепить мир и связи между племенами и родовищами. Так, потомки, жили раньше ваши предки, так они, но в меньшей мере, живут и сейчас. У вас же все перемешается. Впрочем, я никого не собираюсь упрекать или судить. Раз вы пришли к такому положению дел, значит, во многом мы ошибались и не делали то, что нужно для того, чтобы не допустить такого положения дел. С другой стороны, учитывая то, что довлеет над миром и над нашей расой, вряд ли могло быть по-другому.

Перны, к которым мы пожаловали в гости, а пройти нам втроем: мне, Кудесу и Добронраву пришлось из Киева в Вышгород, встретили нас почти радостно, хотя брови некоторых из них и хмурились. Уже прошли праздники, закончились дни силы, которые я подробно описал в прошлой части повествования, жизнь по-иному обернулась, взяв другой поворот. Кудес повел нас к Сварию. Именно этот перн чем-то привлекал его, был даже симпатичен волхву, который, присев в просторной избе туда, куда ему предложили хозяева, изготовился слушать то, что они скажут. Отведав угощения, а без этого беседы на Руси не проходили, мы, как гости, были приглашены в горницу. Просторная и светлая комната была, можно сказать, на втором этаже. На первом располагалась подклеть. В общем, избу, где нас принимали, можно было смело назвать теремом.

«Не княжа горница, но светлая», – скупо усмехнулся Сварий, мужчина лет сорока, глядя на нас. Сила читалась в его движениях. Был Сварий высок, силен и не обделен умом. Возраст Свария уже подходил к пятидесяти годам. Перн был дружелюбен. От него не исходило вибраций вражды или неприятия. Чем-то Сварий был похож на Кудеса в молодости: то же самое благородство жестов и слов, умение держать себя естественным образом и не навязывать себя любимого остальным. С ним хотелось говорить, чтобы прояснить для себя что-то важное. Однако на момент рассказа Сварию самому требовалось участие. Без этого Кудес вряд ли заглянул бы к нему на огонек. Волхв вообще не имел привычки делать что-то просто так или в угоду кому-то. Ведущий рад смотрел чуть мимо Свария, сидя напротив него и помощников на лавке. Мы с Добронравом располагались также на лавке сразу за Кудесом.

Перны четко знали и понимали, кто среди нас главный и владеет решающим словом. Беседу первым начал Сварий. Он, глядя на наше представительство, заметил:

– Что-то и не припомню, когда это вы в таком составе посещали наши края.

– Времена меняются, – едва заметно усмехнулся Кудес. – То волхвов изгнали, а теперь ваш черед пришел. Зришь то, о чем я говорю?

Сварий нахмурился и крепко сжал губы, размышляя, что ответить. Кудес сразу же взял нить беседы в свои руки:

– Киженю я не могу сказать то, что тебе. Не услышит.

– Хочешь посеять меж нами рознь? – слегка скривился Сварий.

– И зачем мне это необходимо? Ты считаешь, что я к тебе по наущению князя или Руфия (воевода, заведовавший тайным приказом при Владимире) пришел? Может, я с Вулфаром дружен, Рудым Псом или воеводой Волком?

Кудес слегка насмешливо смотрел чуть мимо Свария, который только лишь вздохнул и оправдался:

– Время ныне трудное. Прежние боги уже ненужными становятся, а новые, – Сварий криво усмехнулся, – пока еще свою длань над Русью не распростерли. Если ты о Кижене мне пришел сказать, то я наветов на него не приму, даже если за ним дела и водятся.

– Ты знаешь, что уже мертв?

Сварий слегка вздрогнул, искоса поглядывая на Кудеса, который сказ продолжил:

– Смерть уже выводит на твоем лике свой узор. А знаешь почему?

– Догадываюсь, но тебя послушаю.

– Лишним ты стал. Кто будет виноват, когда Киженя убьют? Ты думаешь, что тень на тебя не падет?

– Если бы я не знал, что ты волхв, то прогнал бы тебя или подумал, что ты меня оскорбляешь и вывести из себя пытаешься.

– Между прочим, все просто. Ты и сам, хоть и возмущаешься, такой вариант предполагал, только ты его отбросил, себе, своему внутреннему голосу не поверив.

– Складно глаголешь. Речь, как водица течет. Речь ведешь, как по писанному. Что хочешь от меня?

– Чтобы ты здраво рассудил, выслушав то, что скажу.

Сварий еще больше нахмурился и едва заметно кивнул, а Кудес продолжил:

– Но можешь и ты в сыру землю лечь, а обвинят Киженя и его пернов. Тебе от этого точно легче не будет. Ты же знаешь, что замарали вас. Княжий суд оправдал варягов. Не они, а вы убили отроков, принеся их в жертву.

– Вся Русь знает, что это – ложь. Нас подставили. Князь дело так обернул, что мы виновны. Никто из пернов на себя кровь не возьмет…

– Ты не части. Думаешь, я не знаю, кто кровь отрокам пустил?

– Что тогда хочешь?

– Чтобы ты думал, а поразмыслив, решение для себя правильное принял. Ты еще крови хочешь?

Сварий только лишь повертел из стороны в сторону головой.

– Ты не хочешь. Кижень и его помощники тоже, но не варяги, не Вулисар и не Ингрий. Некоторые ромеи, как ты знаешь, также к пролитию кровушки склоняются. Нам распря на Руси не нужна. И без того крови будет много…

– Если что знаешь, скажи, – вздохнув, уже миролюбивее, произнес Сварий, понимая, что Кудес не просто так к нему пришел, а рассчитывает на какой-то его ход.

– Будущее ты зришь, но есть барьеры, которые не дают возможности тебе его просмотреть. Я сделаю так, что ты увидишь то, что произойдет вскоре с тобой и с Киженем. Ты не готов, но лучше так, чем замолчать.

– Не много ли ты на себя берешь, волхв?

– Это не ты говоришь. Я свою меру знаю. Что решаешь? Правду и возможность что-то изменить или быструю смерть?

– Если даже и так, зачем ты здесь? Что хочешь взамен?

– Чтобы ты думал и видел, а еще больше мог поступить так, чтобы крови не пролить и себя в жертву не принести.

– Ты же Перуна и в богов не признаешь, требы им не приносишь. Отошел ты от тех, кто Русь на себе держит.

– Это снова не ты говоришь. Так записано в тебе. Сам ты так не считаешь, а меня укоряешь и поучаешь. Смерть уже твои глаза прикрыла. Ее увидеть хочешь?

– Зачем?

– Чтобы выбрать жизнь и продолжение пути.

– Я отступником не стану, Перуна не предам, если ты на это рассчитываешь.

– А мне это зачем? Я крови не хочу. Поэтому здесь.

– Чудно говоришь, все намеками. Ты прямо скажи.

– Только после твоего да или нет. Что решаешь?

Наступило молчание, которое нарушил после длительной паузы Сварий.

– Показывай, но если я увижу, что что-то не так происходит, ты уйдешь сразу.

Кудес едва заметно кивнул и посоветовал:

– Ты расслабься, себя не зажимай. Шепот леса и свою жизнь увидь и послушай. Сразу легче станет. Напряжен ты, смотреть не хочешь. Многое в тебе уже согласилось с ранним уходом.

Сварий молчал, а Кудес, вздохнув, предупредил:

– Увидишь правду, а не вымысел.

После этих слов надолго установилась тишина. Сварий, надо отметить, как-то даже притих и почти что задремал, слегка прикрыв глаза. Я тогда так и не понял, как это перн принял участие в своей судьбе Кудеса. Что-то необычное было в тишине, наступившей тогда в горнице. Время как будто остановилось. Даже мы с Добронравом погрузились в какое-то странное состояние. Оно не было тягучим или навязчивым. Что-то было в происходящем схожее с течением реки, когда ты, не отрывая взор, смотришь на стремнину, которая несет волны и крутит водовороты. Время шло, а Сварий никак не откликался. Мы были тихи и молчаливы. Сколько тогда прошло времени, никто из нас не знал.

Внезапно Сварий, который слегка покачивался, прервал едва заметные вращения корпусом, выйдя из странного состояния. Он как будто встряхнулся и подтянулся, заявив о себе и о своем пробуждении:

– Себя видел. Смерть зрел на своем челе. Лежал я весь в крови. Убийство будет.

– Сомнения у тебя в этом есть?

– Нет. Изготовились меня убить. Мимо не пройдут. Мне не уйти.

– А вот это снова не ты говоришь, – сразу же отреагировал волхв.

– Я не беглец, не предатель Перуна…

– И в чем ты меня и себя убеждаешь? В чем? В том, что лучше в сыру землю лечь без подготовки? Дальше что? Ты об этом подумал?

– Зря ты пришел. Я буду жить, как жил и встречу то, что мне суждено, как мужчина.

– Тебе? Суждено? Ты, видать, не перн, раз речешь то, в чем сам не уверен. Что ты встретишь? Стрелу, которая в спину ударит или кинжал? Хочешь барашком жертвенным быть? Что, пример Христа на тебя так подействовал? Так у него шансов уже тогда не было. Он защититься не мог. Все его покинули. Ты же отвергаешь даже не меня, а свою дальнейшую жизнь в силе. Ты ведь только подошел к возрасту, когда можешь очень многое понять и изменить.

– Христа? Ты мою смерть со смертью этого недалекого мужчины сравнил?

– Не вдохновляет жертвой быть и себя на блюдечке врагам преподнести?

– Волхв, как ты все подвел. Ты оскорбляешь меня, унижаешь…

– А не ты ли сам себя тем, что подставляешься, унижаешь? На себя посмотри. Еще немного и ты начнешь призывать к себе то, что тебе тати приготовили. Если так, то умру. Себя послушай. Я, когда в Аратынь ходил, волхвов предупреждал. Добрушка может подтвердить. Он тогда мне не поверил поначалу, а его старшие товарищи в своих заблуждениях упорствовали. И где сейчас Аратынь? Спалена. А где волхвы? Пали от варяжских мечей. И было это чуть больше года назад. Добрушка, скажи пару слов.

– А что говорить? Порубили нас мечами, когда волхвы уже внутри себя другими стали, почти тенями. Ты же сам мог видеть, что произошло. Перны тогда слова не сказали в защиту. И вы думаете, что вас чаша эта минет?

Добронрав говорил негромко, но с силой. Сварий услышал его.

– Как с волхвами, так не будет с пернами, – был его ответ.

– Правильно, – отозвался Кудес. – Часть пернов уйдёт в леса, непримиримыми станет, а часть примет новые условия. Лучших убьют. Или твоя судьба тебя не впечатлила? Или ты думаешь, что Кижень выживет? Он же богат. Купцы на его гривны торговлю ведут. И ты думаешь, никто из тех, кто неровно дышит к его богатству, не воспользуется ситуацией?

– Что с Русью? Прежние времена, видать, прошли, раз ты здесь мне такое говоришь.

– А что ты хочешь? Честности и Прави? Может, ты хочешь жить по Родовым законам? Так нет, ты хочешь, чтобы главным на Руси был Перун. А кто он? Кто под ликом Перуна на мир смотрит?

– Ты кто такой, чтобы мне говорить такие слова? – почти вспылил Сварий.

– Смотри, кто за Перуном стоит. Зри, потом мне скажешь.

Сварий тогда уже хотел возмутиться, но некая сила почему-то приковала его к лавке, а рот слегка приоткрылся. Где-то с минуту он смотрел на то, что предстало перед его внутренним взором, а потом, встряхнувшись, слегка неуверенно произнес:

– Я Рим увидел, лики святых и Христа.

– Так и есть. Это то, что стоит за Перуном. То существо, которое было раньше, ушло. Вышел весь Перун. Вместо него в дело вошли лица, которые ты увидел. И ты знаешь это не хуже меня, поскольку энергии видишь и чувствуешь. Ведь они поменялись и сильно. Одно дело было при Светославе, а другое стало при Владимире. Или я не прав?

Сварий молчал. Сказать было нечего. Перн и сам видел, что дело нечисто.

– И не надо мне говорить о главенстве Перуна. Ты же знаешь правду, пусть и отчасти. Реальное положение дел еще хуже. Его ты не примешь.

– Рад, я что-то не понял, куда ты клонишь.

– Я скажу: время Перуна истекло. Ни Риму, ни Византии он в прежнем качестве не нужен. Христос заменит Перуна. Он уже это делает.

– Вы гости, но всему есть предел.

– Я не оскорбляю, не унижаю, не презираю, правду реку. За что хочешь меня прогнать? Ты же и сам сны вещие видишь. Кровь и плач стоят, ведь так?

– Да, в одном из моих снов Перун ушел, но обещал вернуться, – как-то даже тихо и обреченно заявил Сварий. – Неужели князь свергнет Перуна?

– Рассуди сам, а зачем он ему? Что Перун позволяет князю? А ничего. Племена он не объединит, а служители тоже кушать хотят. Ты честен, но не все же такие, как ты.

– Богатство не порок. Служители Христа десятину берут.

– Видишь, ты на черные сутаны ориентируешься. Другие перны не против десятую часть получать.

– Ты нас с мнихами ровняешь? Русь издревле с Перуном живет.

– Уйти тебе надо, исчезнуть так, чтобы вопросов не было. Лучше это сделать к весне. Причину найдешь, если захочешь. Можешь, кстати, с Киженем переговорить, только после этого надо сразу уйти. Иначе его убьют, а смерть на тебя повесят, не отмоешься. Сам видишь, докажут все, что нужно советникам при князе и ему. Сомневаешься?

Сварий только лишь повел из стороны в сторону головой.

– По чести сказать, лучше, чтобы ты отказался от того, чтобы Киженю противостоять и признал бы его главным перном. Надо сделать все так, чтобы это все слышали. Свои претензии на место оставь, если жить хочешь.

– Зачем мне помогаешь?

– Я не враг тебе и Руси. Крови еще много прольется. Ты можешь многое сделать, чтобы ее потоки уменьшились.

– Если князь отстранит пернов и повалит Перуна…

– Киженя тогда уже не будет, хотя лучше, чтобы он был.

– Почему?

– Кижень во многом зависим от князя. Он может не совершить резких действий. Ведь могут и перейти меру княжеские людни…

– Что предвидишь?

– Проклятие может упасть на род Владимира. Только сделает это не Кижень.

– На меня намекаешь?

Кудес лишь грустно усмехнулся.

– Нет, ты такой глупости не сделаешь. Впрочем, если будет помутнение, то все может случиться. Знай, проклятие не выход. Оно лишь ухудшит положение дел.

– Но кого-то же ты имеешь в виду?

– Разве так важно имя? На самом деле если не один, то второй совершит то, о чем я говорю.

– Знаешь, как избежать наговора?

– Не видеть во Владимире врага и лица, которое все желает на свой лад переиначить, чтобы основать династию и стать, как василевс, кесарем.

– А если так есть? Что тогда?

– Владимир все больше себе не принадлежит. Он выполняет замысел ромеев. Они здесь прочно усесться хотят, да так, чтобы на спинах русичей в рай заехать, где за счет нас безбедно жить. Что ты возьмешь с князя, который только лишь исполнитель? Что, когда он все больше запутывается? Может, ты его захочешь вразумить? Так это – напрасное дело. Владимиру все большее удовольствие начинает доставлять игра во власть. Он не хочет ничем уступать василевсу и ромеям. Он хочет, чтобы они его признали равным себе. Однако так не будет. И это на самом деле князя гложет все больше. Ведь поход, который весной начнется, все от того, что Анну вроде как не дают Владимиру, а он воев ромеям предоставил. А раз так, то где плата?

– Породниться хочет, но счастья не будет князю, – слегка прищурился Сварий. – Не его поля ягода Анна. Темна она сутью своей, в сердце нет добра, одно страдание и ненасытное желание власти. Откуда оно?

– А ты не можешь посмотреть, что стоит на роду василевса? Ты полагаешь, что на нем только одно проклятие? Анна – несчастная женщина. Она – всего лишь расчет, как та гривна, но слишком тяжелая, если на шею повесить. Можно быстро выдохнуться и из жизни уйти преждевременно. Бросит ее Владимир, но позже…

– До тяжких годин мы дожили, – молвил, вздыхая, Сварий.

– У тебя есть выход. А то, я смотрю, еще немного и ты запричитаешь, как верный и ревностный христианин.

– Хочешь меня задеть и обидеть?

– Говорю, что вижу и есть. Или ты хочешь, чтобы я сладкие речи вел и тебе умильно в глаза заглядывал? Я же не ромей-советник на службе князя. У меня интерес один: чтобы ты выжил, а перны друг с другом не передрались. Вас столкнуть лбами хотят, а вы вместо того, чтобы здраво рассудить, почти что в капкан сами идете. Только пощады лучшим из вас не будет. Тайно убьют и не побоятся ни Перуна, ни проклятий.

– Мириться, говоришь. И как мне, скажи, через себя переступить? Что я сказать должен Киженю? Что я ошибался, что он чист и второй рукой купцов не содержит, что роскоши не хочет?

– А я что, тебе все должен говорить да на блюдечке выкладывать? – слегка прищурился Кудес. – У тебя своя голова, вот и думай.

– От того, что узнал, голова кругом идет, – признался Сварий, косясь на Кудеса.

– А ты думал, будет легко? Я только лишь приоткрыл тебе то, что с большой вероятностью случится. Вот Илья может еще пару слов сказать. Илюша, я когда-то тебе врал, неправду говорил?

– Не было такого, – вспоминая былое, произнес я. – Кудес мне вместо отца и друга в одном лице. Если бы не он…

– Илюша, ты меня славить перестань. Сварию пару слов скажи.

Я вздохнул и, поразмыслив, добавил:

– Зреть не зрю, но пощады от варягов не будет пернам. Я так чую. Вы князю поперек дороги стали. Владимир о вас марать руки не будет. Руфий и его вои сделают дело, вы и не заметите, как не только положение потеряете и врагами станете, но и жизни укоротите.

– Тебя, сказывают, хотели убить?

– И не однажды, – подтвердил Кудес.

– И что ты мне скажешь? – пристально взглянул на меня Сварий.

– Кудес зря сотрясать воздух не будет. Тебе лучше сделать так, чтобы на тебя потом подозрение в смерти Киженя не пало.

– А ты, волхв из Аратыни, что мне посоветуешь? – устремил взор Сварий на Добронрава.

– Мне не хотелось бы, чтобы перны, как волхвы, по лесам прятались и в глуши ночевали, словно звери. Огонь озара в тебе пока еще не угас, перн. Лучше уйди на север. Там пока еще не так гонения на пернов скажутся. Семью сразу туда переведи. Так надёжнее будет. Но даже это тебя может не уберечь. Тут надо постоянно по сторонам смотреть и нить судьбы своей слушать и видеть. Меч вскоре может ее обрубить. Твоя смерть – смерть еще десятков таких, как ты. Этого не забывай.

– Грустно слушать ваши слова. Чем мы прогневили Перуна и богов?

– Ты видишь тучку, но не небо. Ты хочешь, чтобы за тебя вопросы решили те, кто этого сейчас, да и раньше, не могут сделать. Зачем тогда ты землицу топчешь, если на Перуна или на кого-то еще полагаешься? Кто ты, если ты не научен действовать здесь и сейчас сообразно ситуации? А не кажется ли тебе, что христиане, которых ты не переносишь, очень даже неплохо так усвоили главное правило: сказать можно, что угодно, но все решают сила и реальные действия. Гривны и куны – сила, равно как злато и серебро. Варяги куплены, многим заплачено за смерти. Ведь власть позволяет собирать дань, следовательно, силу, накапливая богатства. И не говори мне о Прави. Время Прави уже вышло. Среди богатых и зажиточных жителей Киева ее немногие соблюдают. Зачем Правь, когда она говорит, что богатый родич обязан поделиться с бедным? Кто из богатых хочет безвозмездно делиться или отдавать куны в общину или в ремесленные цеха, или на воев?

– Родич всегда поможет родичу, как и правич всегда поможет правичу, – усмехаясь, высказался Сварий.

– Так ты из которых? – не моргнув и глазом, спросил Кудес.

– Я и правич, и родич.

– Похвально, но то, что ты сказал – уже в нашем времени пережиток, – слегка усмехнулся Кудес. – Не все тебя поймут, перн.

– Хочешь, чтобы я от Перуна отошел?

– А зачем? Чтобы отходить, надо знать, куда потом идти. Ты повязан служением. Оно мешает тебе трезво и беспристрастно взглянуть на вещи. Все, что бы я ни говорил, ты отметешь. Так зачем мне хотеть?

– А кому служишь ты? Руси?

Ответ Кудеса слегка ошарашил Свария:

– Я не служу Руси, не нанимался. Ты же хочешь бога у себя за пазухой иметь и по нему свою жизнь сверять. А зачем тебе кто-то посторонний? Что в тебе есть от Перуна? Кто он и кто ты? Ты задумывался над этим?

– Чем-то ты мне миссионера-христианина напоминаешь, – ярясь, процедил сквозь зубы Сварий.

– Боишься меня? Это не ты, а меня опасается то, что есть в тебе. Вот ты на меня, словно на врага, и смотришь. Вроде бы как я твою веру хочу куда-то забрать, лишив тебя ее. Только ты не хочешь посмотреть пристально в себя. Твоему взгляду может предстать нечто неприглядное и совсем не благочинное.

– Волхв, ты предал наших кумиров, – глядя чуть мимо Кудеса, сделал вывод Сварий, но Кудеса его слова совсем не смутили.

– Я свое слово до тебя донес. Теперь твое время пришло. Я тебе даже почти прямо сказал, что делать. Может, я и поторопился, но все-таки я предупредил тебя об опасности. Зри в корень, читай ходы противников. Ты яришься там, где надо быть тихим и дело свое делать. Не успокоишься – проиграешь. О себе не думаешь, о семье позаботься. После твоей смерти жена и дети быстро со свету сойдут. Не шучу, говорю, как зрю. Надо будет, я тебя найду. Долгий разговор у нас с тобой вышел. Еще немного и свет с тьмой начнёшь путать.

Кудес слегка кивнул и встал с лавки, а за ним поднялись и мы. К заходу солнца в тот день мы уже были в Киеве. Подбросили нас на санях в стольный град. Там и ночь провели, а утром встали, немного погодили, а потом добрались без приключений в богатырское поселение. Кудес после беседы был тих, можно сказать даже печален. Тем не менее, озорной огонек то и дело проскакивал в его глазах. Волхв знал, что делал, раз совершил такой рискованный ход. На что был расчет, я понял даже не весной и не летом, а в последующие годы. Кто бы что ни говорил, а события под конец 987 и в начале 988 года развивались стремительно и так, как никто не предполагал.

На этом, пожалуй, завершу первую главу, сразу же вслед за ней прикладывая вторую. Легко мне пишется. Отзвук утраченной воли и еще чего-то, в чем не сразу отдаешь отчет, чудится мне в неспешном ходе времени. Многое написал, но еще больше вижу надобность сказать в будущее тем, кто не глух и не слеп, не безразличен к себе и к тому, что было и есть на Руси.

Глава 2
Знамение

Зима, что ни говори, время для размышлений. Когда после празднеств надоедает спать, а голод тебя не мучает, как и мысль о том, что надо же как-то встретить весну не на голодный желудок, тогда ты иной раз предаешься задумчивости. Видения то и дело встают перед тобой. Раньше, может быть, ты бы и не уделял им внимания, но ныне уж слишком явственны картины что прошлого, что вот-вот наступающего будущего. От них не уйти и не скрыться. Более того, может, если бы тебе надо было бы что-то делать, то картины грядущего не так бы беспокоили тебя, а так они гложут тебя. Хочешь или нет, а приходится вести речи с Кудесом, который вроде бы и мало что делает, но всегда наготове. Нет соревнований, а Кудес только лишь меня все больше уму-разуму учит, причем так, что его наука учением, как я вижу сейчас, и не является.

Добронрав также частенько со мной речи ведет. Волхв свеж. Уже успел восстановиться. Глаза весело глядят на тебя. Добрушка, как его называет Кудес, мог бы и сам богатырем быть, но не хочет. Да и Кудес молвит, что не его это дело. Добронрав у нас в поселении – главный смотрящий. Зрит волхв, хоть и не все, как считает Кудес, видит. Твердислав ему помогает. Он в отличие от Добронрава все больше мечом помахивает да копьем водит. После резни, которую варяги устроили в Аратыни, Твердислав понял одно: если он сам себя не защитит, то это делать будет некому. Волхв в нем не могу сказать, что спит, а немного по-другому себя проявляет. Только сейчас я начинаю понимать радение Кудеса и всю глубину его идеи по поводу богатырской школы и богатырского радения. Князь, по крайней мере, пока что к нам претензий не предъявляет. Есть свои люди у нас возле князя. И эти люди иногда дают весточку.

Варгун, княжий муж и воевода, во многом обличенный княжеским доверием, прибыл к нам в гости как раз после морозов, когда они слегка пошли на спад. Среднего роста плечистый и крепкий Варгун, что называется, чуял издалека, что и где может начаться. Я хотел вместо себя Кудеса ввести в дело, как главного, но волхв не пожелал такой чести. Глядя чуть мимо меня, Кудес сказал:

– Илюша, привыкай быть главным, а не за мою спину прятаться. Ты у нас глава мужей, богатых силой. Ты с князем говорил, тебе и ответ держать. Учись свою простоту как оружие использовать. Веди себя так, чтобы кто угодно, кто с тобой речи вести будет, говорил то, что нам нужно. Понял?

– А от чего со мной так должны речи вести?

– А потому, что надо быть таким, чтобы тебе хотелось сказать главное. Вражды, Илюша, в тебе быть не должно, только лишь участие и тишина, да интерес к людям. Делить их на богатых и бедных нет смысла. Главное что? Зреть суть. Этому надо учиться. И тут я тебе могу только лишь намекнуть. Как это делать, ты сам для себя поймешь. Варгун нам не враг, но, что точно, нам ему себя нараспашку раскрывать не стоит. Говорить нужно ровно столько, сколько требуется. Меру определишь сам.

Варгун, надо сказать, за стол с мужами не отказался сесть. Слово молвил мужам, пошутил, похвалил наше радение, лестные слова, но без излишней похвальбы, об Алеше сказал. Умел воевода слово молвить. Мне знак дал. Я подошел, а воевода и говорит, слегка щурясь:

– Надо бы мне слово тебе молвить. Куда пойти можно? Или во дворе на морозце поговорим?

– Так изба у нас есть для сходов. Там горница. Никого нет. Можем и там словцом перекинуться.

Воевода кивнул. Было что-то в его облике не то, чтобы напряжённое, скорее задумчивое, как будто Варгун заранее искал выход из ситуации, в которую еще не попал. Буйные думы не пролегали в морщинах на его челе, но, что было точно ясно, воевода для себя хотел что-то прояснить. И он, и Вышеслав были тогда одними из первых лиц русской партии при князе. Не могу сказать, что чурались они варягов, но точно им не благоволили. Воевода перед тем, как начать со мной беседу, спросил:

– А Кудес где? Его с нами не будет?

– Нет Кудеса в поселении. Куда пошел, не сказал.

Варгун только лишь кивнул и произнес, начиная беседу:

– Весна скоро. Походу быть при любом исходе. Ромеи не то, чтобы отказываются от Анны, но, видать, хотят Владимира к себе в гости.

– Полагаешь, что это – их хитрый ход?

– Шатают князя, – убежденно проговорил Варгун. – Князь пойдёт на Корсунь (Херсонес). Там и свадьба будет. А иначе, зачем война?

– Так прижимают русичей, обиду чинят купцам…

Варгун только лишь вздохнул и уведомил:

– Кабы так было, то жили бы мы и не тужили. Ты в поход пойдешь?

– Так не зовут.

– Владимир о тебе справлялся. Через меня предложение передает тебе. Что мне ответить?

– Так подумаю я. Куда спешить? Реки еще стоят.

– К чему склонен ты?

– Нам бы в здешних местах дело делать, – не стал я скрывать предпочтений.

– Оно верно, – поддержал меня воевода и задумался.

Было видно, что он хочет что-то сказать, но не решается.

– Поход, скажи, как опытный воевода, долгим и трудным будет?

– А сам-то, как думаешь?

Веселые искорки при этом появились в глазах Варгуна.

– Если жениться, то не очень. Мир будет с ромеями.

Варгун лишь покивал слегка мне в ответ, соглашаясь, после чего перевел беседу на другую тему:

– Князь уйдет, а вместо него Рудый Пес будет Киевом править. Лучше было бы, если бы Добрыня остался. Он все-таки больше наших кровей, хотя и наполовину хазарин.

– Ты думаешь, что будет что-то такое, о чем лучше не говорить вслух?

– Времена меняются, как и люди. Лад раньше был другой. Прежний уклад уже изменился. Кровь может пролиться, много крови, если варяги силу при князе возьмут.

– На Руфия намекаешь?

– Если бы он один, я бы с тобой речь не вел.

– А на что расчет имеешь?

– На тебя и на мужей, – не стал скрывать Варгун, щурясь при взгляде на меня. – В дружину пойдешь?

– И когда надо ответ дать?

– К весне в самый раз будет. Ты и без того уже сотник и глава дружины богатырской.

– И кто это сказал?

– Все регалии тебе выдадут. Они уже подготовлены. Нужно лишь твое согласие.

– И что мне и мужам делать придется, если согласимся?

– Пока что ничего. Вы будете заниматься тем, что и прежде: воев готовить и дело всем нам нужное делать.

– А какой расчёт у Вышеслава (воевода киевской дружины) на нас?

– Очень простой: надо вам дозор близ Киева вести, но так, чтобы варяги об этом не узнали. Если ты согласишься, то ты и мужи получат жалование, но прямо к нашей дружине не примкнут. Улавливаешь, куда клоню?

– О порядке печешься?

Варгун едва заметно кивнул и продолжил речь:

– С весны события начнутся, каких раньше не было. Ни нам, ни тебе крови не нужно в Киеве или вокруг него. Поэтому я и предлагаю.

– А князь знает о твоем предложении?

– Он возражать не будет. Перед походом он тебя к себе позовет и начнет уговаривать, чтобы ты в поход с ним пошел. Если ты останешься, тогда можно дело повернуть несколько по-иному… Уразумел, о чем я говорю?

– Хочешь, чтобы я остался?

– Вместе с мужами. По крайней мере, в таком случае есть гарантия, что не будет, когда князь уедет, крови. За тебя и Алешу очень многие в Киеве. Варяги сто раз подумают, прежде чем выступать.

– А зачем им кровь лить и против князя идти?

– А затем, чтобы свою власть установить. Нас, мужей из родов киевских, хотят отодвинуть. И кто от этого выиграет? Ты же знаешь, на что некоторые варяги способны?

Я только лишь кивнул. Рана, которую мне нанес варяг, все еще давала о себе знать.

– Ты подумай. Весна такой поворот дел задаст, что не будем знать, что дальше делать.

– Хочешь, чтобы я, если соглашусь, заручился поддержкой князя?

– Это был бы самый лучший вариант для всех нас, – после некоторой паузы подтвердил Варгун и вздохнул.

– Что знаешь?

– Пернов будут изводить, но хитро. Князь точно будет не при чем.

– Чем перны мешают?

– Ты и сам знаешь. Зачем мне такие вопросы задаешь?

– Ты в Перуна веришь?

Варгун только лишь усмехнулся. Он не торопился с ответом. Какое-то время поразмыслив, Варгун сказал так:

– Тут не вопрос веры. Князь хочет в Киеве стать василевсом и род свой на престоле после себя оставить. Для этого ему нужны мнихи и христиане. Ведь так везде в мире. Только нам ближе Византия. Рим далече. Что касается Аллаха, то вопрос решен: князь, поразмыслив, решил не принимать ислам, хотя живет со многими женщинами. Больше всего выгод ему, как он это видит, дают ромеи и христианство, принятое от них. Какие договорённости у духовенства ромейского и князя я не знаю.

– Князь, сказывают, уже крещен.

Варгун только лишь едва заметно подтвердил догадку.

– Никто не даст Владимиру креститься от ромеев. Фабий свое дело сделал. Кто-то по его указанию или он сам уже наложил крест на Владимира.

– Что тогда, война?

– Силу Владимир покажет. Я думаю, что он добьется своего: Анну ему отдадут. Где-то к осени надо ждать ромейскую княжну, хотя, – воевода слегка прищурился, как будто видел будущее или о чем-то догадывался, – дело может и быстрее созреть. Дела у василевса неважные, раз наши вои воюют на его стороне. Он и еще взял бы, но Владимир пока что не дает…

– Если я зван, то когда мне прибыть, чтобы слово свое князю сказать?

– Так завтра и приезжай. Князь хочет на тебя посмотреть. Сам будешь?

– А есть расчет на кого-то еще?

– Оно вроде бы и нет, – снова слегка прищурился Варгун, – но лучше бы, чтобы ты с Алешей прибыл. Князь, как бы это сказать, не то, чтобы его видеть хотел, но спросить намерен…

– Как-то ты вкось да вкривь ходишь…

– Привыкай. Ты пока что близ князя не ходишь и его светел лик не зришь, не знаешь, какие нравы приняты в княжьем тереме.

Мы еще немного поговорили, а потом Варгун ушел. На следующий день, как и было договорено, поехали мы с Алешей к князю. Ехали не близко и не далеко тропою знакомой. Вроде бы и недалече, а сугробы вокруг по пояс. Быстро так и не доберешься.

Киев-град во все времена года радует взор. Той зимой Киев был по-особенному свеж и светел. Народа в нем, что зерен в мешке. Стар и млад, каждый своим делом занимаются, на солнышко красное глядят, уже весну видят. Веснушка она вроде бы пока и за сугробами за холодами, но как только потеплеет, сразу же снега сойдут, а за ними и Славута ото льда очистится. Вот тогда время вешнее и предстанет во всей своей красе. Тогда-то и погонять следует, не задерживаться. И князь, по всему, это четко осознавал, когда мы с Алешей в его княжий терем постучали, а потом и к особе были допущены.

Владимир глядел на нас, стоящих перед ним в просторной горнице, которую проще было залом назвать, даже слегка как-то хмуро. Чем-то Владимир тогда был недоволен или что-то его сильно волновало, возможно, даже жгло огнем изнутри. Мы ведь с Алешей не знали о напастях, которые уже тогда здоровьишко князя исподволь так и подтачивали.

Головы мы пред князем слегка склонили, руку правую к сердцу поднесли и, слегка наклонившись, положенную здравицу произнесли. Владимир, сменив суровость на милость, слегка усмехнулся и, как мне показалось, даже как-то задорно на нас с Алешей посмотрел, меряя взглядом и что-то прикидывая.

– Рад зреть вас, вои, в здравии, – были первые слова князя, слетевшие с его уст. – Статны вы, румяны и ко всему готовы. Я правильно реку?

– Так и есть, княже, – не сговариваясь, почти одновременно молвили мы.

– А раз так, – слегка усмехнулся Владимир, – значит кто-то один из вас да со мной в путь последует. Я так почему-то думаю, что ты, Илья, хотел бы в Киеве остаться.

– Так дело, которое мы начали, продолжения требует, а в нем усердия. Надо, как хлебопашец зерна весной, да в подготовленную землю вбросить, да смотреть, чтобы зерну ничего не помешало прорасти…

– Тебя услышал. Знаю, что скажешь. Алеша, ты со мной как, поедешь?

– Если меня старший отпустит, – покосился на меня Алеша, как будто я решал, ехать ему или нет.

Я такого развития событий не ожидал, хотя Кудес говорил, что князь не так-то и прост. Алешу, чего скрывать, мне не хотелось отпускать. Плотник он был умелый. Дело в руках спорилось, а дома каким-то самым необычным образом, когда Алеша да с артелью работал, вырастали, как грибы после дождя. Любил Алеша топориком помахивать, да колоды уговаривать. Я почему-то тогда так и сказал:

– Княже, нам надо строиться. Как же я с тобой Алешу отпущу, когда он мастер на все руки, да к тому же еще и артелью руководит?

– Ничего, со мной Алеше плохо не будет. Посмотрит, как люди живут, может, что-то для себя и для всех вас подскажет, когда вернется. Сотником Алешу возьму на дело ратное.

И что мне было делать, кроме как не согласиться на такое? Кудес, кстати сказать, мне ничего не говорил на такой случай, из чего я сделал вывод, что как решу, так и будет. Подумал я тогда немного, прикидывая, и с князем согласился, но с условиями.

– Княже, – молвил я тогда, – если тебе так Алеша нужен, то я согласен его отпустить в поход, хотя я не считаю себя над ним главным. Пусть он решает для себя, идти или нет. Нам, конечно, руки лишние не помешают, но дела княжьи важнее.

– Сам-то ты так, как я вижу, не считаешь, но говоришь правильно, – едва заметно усмехнулся Владимир и замолчал, задумавшись.

Дума, которую князь думал, читалась на его лице. Он, когда с нами говорил, все время прерывался, был не здесь, не с нами, а где-то еще.

– С вами вопрос решили, – после всех слов, искоса взглянув на нас, молвил Владимир. – Мне бы еще так быстро другие дела одолеть…

– А воев мне, откуда взять? – поинтересовался Алеша.

Князь, взглянув на него, вздохнул и произнес, подумав:

– К Вышеславу подойдешь. Он тебе сотню предоставит, но можешь и кого-то из своих друзей к себе в дружину взять. Я возражать не буду. В таком случае он станет дружинником. Согласен?

Алеша кивнул. Владимир снова вздохнул и отпустил нас. Вот так быстро закончилось в самом конце зимы наше с Алешей свидание с князем. Я почему-то, сам не знаю почему, был тогда рад, а Алеша – слегка смущен. Он не ожидал от князя такого решения. Впрочем, мы быстро с Алешей договорились о содействии и о делах наших. По всему выходило, что где-то к осени, а может и раньше, Алеша должен был возвратиться. С собой он брал сразу нескольких мужей, которые с ним идти в поход соглашались. Я же оставался близ Киева. И это было, как оказалось позже, самым правильным для меня решением.

Кудес, глядя на нас, когда мы из Киева вернулись, только лишь тихо усмехался. Он даже поначалу ни о чем нас не расспрашивал, как будто уже знал, чем на самом деле дело завершилось. Вздохнув, Кудес, обращаясь к Алёше, спросил:

– Знаешь, почему на тебе князь свой взор остановил, а Илью в Киеве оставил?

– Так победитель я. Илья же самоотвод имеет. У него дело богатырское, да и ранен он.

– Не туда смотришь, хотя и это тоже князь учел, – негромко ответил Кудес. – Меня все больше настораживает то, что вы склонны обманываться, а чтобы зреть в корень, так этому никто из вас не научен. Обведут вас вокруг пальца на три счета. Вы и подумать не успеете, а уже будете делать все, что нашим врагам надобно, к тому же по собственному соизволению.

– Зришь что-то или нам об этом знать не надобно?

Кудес слегка повернул голову ко мне, прищурился, какое-то время смотрел чуть мимо меня, а потом следующие слова слетели из его уст:

– Разводит вас, други, князь. Умело делает это. Ты, Илюша, вроде бы как без княжьей ласки, а ты, Алеша, вроде бы ее уже получил. Князь тебя себе переподчинить напрямую хочет. Вот он тебя и выхватил. И правильно ты сделал, что согласился, – сразу же успокоил Кудес Алешу, желающего сказать ему пару слов в оправдание. – Надобно нам и дело делать, и себя не забывать, тем паче дружбу беречь и укреплять, чтобы потом, когда меня не будет, вы друг другу врагами-то не стали. Я понятно речь веду?

Мы только лишь головами закивали, а Кудес между тем продолжал:

– Фабий, хитрый лис, или Руфий, или Азар, или кто-то еще князю подсказали, что делать и как себя вести. А князь, между прочим, нужные советы слушает.

– Так он что же думает, что я против Ильи пойду? – чуть ли не возмутился Алеша.

– Нельзя исключать, что в будущем так случится, – откликнулся Кудес.

Алеша хотел резко высказаться по этому поводу, но волхв остановил его жестом и словами:

– Алеша, все то, что ты мне собираешься сказать, я знаю. Молодость горяча и не видит дальше, чем на пару дней. Предателем я тебя не считаю, но дело в том, что испытания тебя не минут. Не раз и не два, даже не три в своей жизни ты будешь поставлен перед выбором. И это тебе не в ратище участвовать и не мечом помахивать. Одно решение может изменить, и круто, твою жизнь, как и Ильи. Князь хочет посеять между вами вражду и недоверие. И он, а еще больше его советники, все сделают для того, чтобы так и было. Сбрасывать их такие намерения и дела со счетов нельзя. Иначе вы попадете в ловушку с самого начала, а дело наше захлебнется, так и не начавшись. Разумеете это?

Мы снова кивнули.

– Тебя, Алеша, как я вижу, хотят с варягами ближе познакомить в походе. Ты знакомься, но будь себе на уме. Ножом в спину, как Илюша получил, могут тебя в любое время наградить. Зависть, сам знаешь, недоброе чувство. Задачи такой, тебя жизни лишить, у князя нет, но его подручные способны на все. Поэтому в походе ты больше за спину поглядывай и наблюдай за тем, кто к тебе сзади подкрадывается. Меды пей, а глаза не закрывай.

– Что за дела на Руси?!

– Ты, Алеша, не возмущайся. Не так наши дела и плохи, коли мы с вами тут собрались и говорим. Время Прави уходит, но по ней живут, и еще жить будут, пусть и в изменённом виде. А что мы с вами хотим? Поцелуев судьбы? Так их, кроме ударов меча или сабли, в отношении вас не предвидится, не в то время родились и не в том месте…

Волхв замолчал, размышляя, а в уголках его глаз застыла добрая усмешка, как будто Кудес уже знал, чем же дело закончится. Может, в какой-то мере так и было, но на самом деле никто из нас тогда и не догадывался в точности, как будут в этом году обстоять дела. Все решала весна. Она задавала тон, она решала вопросы и еще больше создавала проблемы. Могло ли быть по-другому? Да, но не в тот год и не на Руси, которая все больше изготавливалась к событиям, вот-вот должным произойти на киевских холмах и на огромных просторах между морями на юге и на севере, и от Карпат до Волги. Я тогда не знал, какую роль мне суждено будет сыграть. С другой стороны, это во многом было и неважно. Главное, быть в какой-то мере готовым к этому. Такой готовности у меня поначалу не было, но постепенно и она крепла. Я понимал, что в какой-то мере являюсь авторитетом для киевлян и других русичей. И этот авторитет многого стоил.

Под конец зимы грянула оттепель. Снег стал таять и проседать, мороз, испугавшись былых деяний, перестал студить землю, а солнце, выглядывая из-под туч, рьяно принялось выполнять привычную работу. Минула масленица. Состоялись проводы зимы. Ее, голубушку, усадили в виде чучела в сани и под смех толпы увезли в лес, где высадили и, устроив в низинке в кустарнике, сказали не возвращаться. Народ веселился. Киевляне сполна справляли все праздники. Князь этому не мешал. Ему весной предстояли тяготы приготовления к походу и сам поход. Именно не войны, не самого действа, а той закулисной возни и торговли, которая вот-вот должна была произойти. Владимиру предстояло выторговать себе как можно больше, используя воинскую силу. Промахнуться он не мог. Его бы не поняли бы окружающие, каждый из которых имел свой интерес. Если князь ослабевал, то зачем тогда он был нужен?

Эту непреложную истину высказал Владимиру Добрыня, его недавний попечитель, опекун и дядька в одном лице. Добрыня до определённого времени на самом деле был даже не вторым, а первым лицом в государстве. Он, как только Владимир вернулся из северных краев в Киев, правил от его лица. Да, Добрыня отошел в тень, сдал на первый взгляд позиции, но он не потерял ни силы, ни влияния. Сын одного из самых богатых и ухватистых хазарских ростовщиков, хоть и отошел от профессии отца, связей не потерял, сметки тоже, несмотря на появление в окружении Владимира других советников и влиятельных лиц. Рабий, так звали на самом деле Добрыню, видел немного дальше, чем Владимир. Он в то время наравне с Фабием и еще несколькими сановниками и советниками в одном лице творил историю на Руси, был в какой-то мере и законом, и голосом князя.

Я не могу сказать, что Владимир доверял бывшему опекуну. Нет, такой роскоши князь себе не мог предоставить, но то, что он внимал советам, особенно тем, в которых чувствовал силу, так это непреложно. По-иному Владимир бы не стал тем князем, который будет править через десять, а потом и через двадцать лет.

С этого момента мне видится само собой разумеющимся делом предоставить потомкам информацию о содержании самых важных и определяющих, на мой взгляд, бесед, происходящих у князя с ближайшими советниками и соратниками. В молодые и зрелые годы я не мог себе этого позволить лишь потому, что не владел такими способностями. К возрасту восьмидесяти лет я понял, что без того, чтобы прояснить для себя и потомков некоторые детали, а еще больше основополагающие вещи, мне незачем вообще писать записки. В общем, потренировавшись, я смог проникнуть в смысл бесед в деталях. Ниже не мои досужие домыслы, а то, что было на самом деле. Вся, если можно так сказать, подноготная. Она не плохая и не хорошая, такая, какая есть. Эти диалоги, как мне видится, откроют для потомков многие тайны.

Итак, в один из дней, когда князь по обычаю смотрел с высоты Киевицы (Старокиевская гора, где сейчас Исторический музей в Киеве) на Подол и дали, к нему, не смущаясь тем, что он нарушает княжеский покой, подошел Рабий. Князь слышал шаги, но поначалу, когда Добрыня-Рабий остановился за три шага от него, даже не обернулся, предлагая начинать Добрыне, что тот не преминул сделать, перейдя к делу без раскачки.

– Княже, есть дела важные, отлагательств не терпящие.

– Говори, коли пришел, – развернулся Владимир к Добрыне, ожидая от него вестей.

– Сон мне был, вещий сон, – издалека начал Добрыня, рассчитывая заинтересовать князя, и не ошибся: Владимир слегка нахмурился, изготовившись внимательно слушать.

За годы, проведенные вместе, он четко знал одно: Добрыня ему по пустякам сны рассказывать не будет, как и беседовать без важной на то причины.

– Видел я девицу во сне, темную девицу, следующую из страны заморской да в наши края. Шла-ехала, плыла на струге снизу-вверх по Славуте, к Киеву добираясь. Много было с ней провожатых, много было поволок и шелков, богатства разного у нее и сопровождающих, но, – Добрыня сделал паузу, слегка, но жестко, усмехнулся, – парил в небе над ней черный коршун, закрывая собой небо. Тучи стелились по небосводу, когда девица вверх по Славуте на струге поднималась. И не простые то были тучи, а темные. Даже солнце от них в небе подальше быть хотело. Тьма тогда подступала.

– Тебе бы сказителем-гусляром быть, чтобы сказы сказывать, а ты моим опекуном все никак не перестанешь быть. Может, пришло время сменить деятельность? – слегка насмешливо, глядя на Добрыню, озвучил пришедшие ему на ум мысли Владимир.

– То, что было до похода – это одна история, один сказ, а то, что будет после, – Добрыня сделал длительную паузу, о чем-то размышляя, после чего изрек: – Всем нам, особенно тебе, может не понравиться.

– Угрожаешь мне? – слегка нахмурился князь, начав покусывать нижнюю губу.

– Предупреждаю и тебя, и себя. Сон ведь не тебе, а мне приснился. Коршун-то крылья свои над княжной заморской простирал, ее поддерживая…

– И что ты хочешь мне сказать? – слегка насмешливо молвил Владимир. – Что? Не женись на девице румяной и пригожей? Так поздно уже. Я решений не меняю. Я хочу быть таким, как василевс. Чем он лучше меня? От меня Василий зависит. Я ему воев дал, которые самозванца потеснят. Я…

– Что ты мне и себе хочешь сказать? – оборвал, как в юности, Владимира Рабий. – Что доказать пытаешься? Свою силу и власть? Так она и без того значима, хотя, – опекун княжеский слегка прищурился, как будто что-то взвешивая, – у тебя новая жизнь начнется после похода. И жизнь эта будет во многом отличной от прежней жизни. Иным тебе стать придется. Не знаю, отдаешь ли ты себе в этом отчет или нет.

– Я князь. Как скажу, так и будет. Что скажу, то и сделают.

– Запел соловьем. И ты думаешь, что тебе кто-то разрешит жить так, как ты того хочешь? Ты настолько наивен, что так считаешь?

– Полагаешь, что мне придется стать примером?

– Или хотя бы изобразить его, сделать так, чтобы о тебе добрые слова говорили. А для этого что? Сказители и нужны…

– А я-то думал, что мой верный и давнишний друг уже начал в детство впадать. Былину мне тут рассказывает о красной девице.

– Я дело говорю. Сказителей надо к себе привлечь и сделать так, чтобы они то, что надо говорили, быль и сказ рекли, какие нам нужны. Или ты со мной не согласен?

– Согласен, и поручаю это дело тебе. Средства для этого у друзей-ростовщиков возьмешь. Они не откажут.

– Да, – согласился Добрыня, – отказа не будет, но взамен что?

– А что хотят?

– А ты не знаешь? Хазарский закон на Руси, но с некоторыми отступлениями.

– Плата несоизмерима с услугой. Торгуйся. Все хотят дать поменьше, а выторговать себе как можно больше.

– А что ты хотел? Честности?

На лице Добрыни появилась насмешливая и одновременно хищная улыбка, которая, впрочем, недолго была хозяйкой на его губах. Внезапно выражение глаз Добрыни стало жестким, не предвещающим ничего доброго для лиц, которых он видел врагами. Вздохнув, Добрыня заметил:

– С пернами пора рассчитаться. Самое время, пока тебя в граде не будет, свести счеты с Киженем. Нам распря нужна между пернами.

– Я Руфию это дело получил, Руфию и Фабию.

– Фабий с тобой в гости к ромеям отправится. Руфию нужна будет помощь.

Усмешка промелькнула на лице князя, после чего он спросил:

– Ты, раз об этом заговорил, кого-то на примете имеешь?

– Вешту и Ермия. Мужи статны, своего не упустят и верны князю будут.

– И откуда ты их взял? Наши, киевские, или залетные?

– И не киевские мужи, и не залетные, но дело свое сделают, Киженя подвинут.

– Ты понимаешь, что дело надо так обставить, чтобы на нас, а еще больше на меня, даже и тени не упало? Перны, хоть и ослаблены, все еще сила. В Древии, насколько я знаю, их пока еще чтут.

– Не только в Древии, но и в других землях. Нам нужно, чтобы все увидели их нищету и звериный лик.

– Не переусердствуйте только. Что ты, что Руфий дело быстро хотите сделать.

– Время пришло, княже. Или ты так не считаешь?

– Я давно его жду. От меня что тебе нужно?

– Ты черные рясы с собой привезешь. Без них лучше, но Николай (Константинопольский Патриарх) своего не упустит. От него посланники прибудут, чтобы крестить, как положено, киевлян. Нам Византия на холмах не нужна. Мы и без нее значимы.

– Смотри, как запел. Что хочешь?

– Жадных до чужого добра мнихов, особенно посланцев Николая, спровадить не удастся. Я так мыслю, что лучше нам принять крест от болгар. Не так они заелись.

– Гнуться под Царьград не хочешь?

– И ты тоже, а также Фабий, Инуфим и многие из тех, кого ты знаешь.

– Точно ты с Фабием договорился.

– Пришлые ромеи сразу десятину запросят. Ты уверен, что родичи, которые ее никогда и никому не платили, даже пернам, вот так спокойно свои кровные отдадут? Это же десятая часть, а не мелочь. Ты, к тому же, дань поднял. Берешь с родичей по-новому. Война уже идет. Ее не избежать. И ты прекрасно знаешь, что одними мечами нам победы не добыть.

– Что предлагаешь? – слегка прикусил губу Владимир, размышляя.

– Поначалу брать даже не вдвое, а втрое меньше. Да, и еще киевлян пока не трогать вместе с окрестными жителями. Ты же войну в вотчине не хочешь?

– Фабий, Навратим, Ирадий, тот же Вулисар говорят, что дело свое сделают. Древия и Черниговская земля примут то, что им вменят.

– Смотря как проводить то, что мы хотим. Дело, как я вижу, растянется на три, а то и на четыре года. Перны – только начало.

– По поводу Анны, ты мне зачем наплел?

– Она с тобой венчаться будет законным браком.

– Если я того захочу, – самонадеянно заявил Владимир.

Ответ Рабия был резок:

– Княже, ты прекрасно понимаешь, что настоят. И мимо ты не пройдешь. Придется. Ты кто для Анны? Варвар, не больше.

– Я князь.

– Ты – лицо второго сорта для заморской княжны. И с этим ты проживешь всю жизнь, если каким-то образом не убедишь ромейскую княжну в обратном. И не свирепей. Лучше это я тебе скажу, чем другие. Ты хочешь быть равным василевсу, но не можешь быть им в силу происхождения.

Рука Владимира легка на рукоять меча. Князь уже хотел резко ответить, но опекун прекрасно знал Владимира, чтобы позволить ему выступление.

– Рогнедины слова помнишь? А почему считаешь, что особа королевской крови тебя не уязвит? Да, Василий приперт к стене. Без наших воев ему не видать победы. Однако ты хочешь того, что Анна тебе не сможет дать. И не ярись. Кто-то это тебе должен сказать.

– Почему? Причем здесь происхождение? Важна власть и то, что ты можешь.

– Ты хочешь перевоспитать заморскую княжну? Это тебе не Рогнеда.

Владимир только лишь глубоко вздохнул и заметил:

– Не слишком ли рано ты о сестре василевса речь завел? События могут развернуться совсем по-другому.

– Как раз вовремя. Я не хочу, чтобы ты потом разочаровался или был обескуражен. Этот брак, мы это знаем, нужен для признания, не больше. А ты понимаешь, что Анна поставит условие: ты должен будешь своих наложниц распустить, по крайней мере, на первый случай и показательно.

– Я князь.

– Василий или кто-то из его окружения выставят такие условия и будут на них настаивать. Анна больше всех в этом заинтересована. Готовься, княже, к новым правилам жизни.

– Ты считаешь, что я сделал неверный выбор?

– Я такого не говорил. В моих мыслях такого нет. Ты хочешь основать династию. Предпосылки для этого созрели. Ты реализуешь то, что следует, но есть обратная сторона, к которой ты должен быть готов.

– Строгость твоя неуместна. Давно мне не опекун.

– Я делаю наше общее дело. Ты можешь говорить все, что захочешь.

– И что ты выигрываешь?

– Ты забыл, кто я? Я твой помощник, но от хазар, учитывая то, кто мой отец. Я отошел от ростовщичества, но у меня есть свой интерес и долг, который я, как сын, обязан оплатить.

– Что хочешь?

– Хазарский закон на Руси, но в новом виде. Ты его учредишь. Ты сделаешь так, что Правь уйдет. Для этого понадобятся столетия, но основные шаги ты сделаешь в ближайшие годы.

– Ты мне вменяешь в обязанность что-то сделать для тебя?

– Не для меня, для всех нас. Твоя кровь – на половину кровь Малуши, а она – хазарка, хотя ее мать – древлянка. Ты хочешь пойти против себя? К тому же тебе отказа от ростовщиков не было. Или я неправду реку?

– Ты унижаешь меня.

– Я всего лишь говорю, кем ты есть, подчеркивая происхождение, не больше. От себя ты не уйдешь.

Владимир, слегка покусывая губу, молчал, а Добрыня, пользуясь возможностью, заметил:

– Ты пока что слегка одержим желанием породниться с василевсом. Ты не видишь обратной стороны. Это лишь говорит о том, что против тебя действуют лица, заинтересованные в этом. Ромеи, хочешь ты или нет, хотят как можно больше выторговать, а поменьше отдать. Я не хочу, чтобы ты был у них на крючке. Тебе следует смотреть на вещи просто, без каких-либо иллюзий и обид.

– Ты подставил меня с Рогнедой. Ты сказал ее изнасиловать, – внезапно вспылил князь. – И сейчас ты мне снова лихие слова говоришь.

– Уймись. Да, я говорил, но ты меня послушал. Действовал ты. Мало ли кто и что сгоряча скажет. Не обожгись с Анной. Вот о чем тебе толкую.

– Благодетель. Я тебя от себя отстраню.

– И с кем останешься? – с едва заметной усмешкой спросил Добрыня. – С варягами? Кого ты к себе приблизишь? Может, ромеев или еще кого-то, кто прижился в Киеве? Я при тебе с детства. Я не предал тебя и не сбежал. Я – родной брат твоей матери. И дни мои уже подходят к закату. Ты думаешь, что облегчишь себе жизнь, отправив подальше с глаз долой? А куны, а гривны и дирхамы? Кто будет с ростовщиками договариваться? И ты думаешь, они тебе дадут столько, сколько тебе хочется?

– Они столько никогда не давали.

– Но тебе хватало. Ты получил максимум из возможного.

Владимир снова глубоко вздохнул. Запал, который у него был, угас. Добрыня, что все больше понимал князь, не ошибался. Его куда-то отправлять в сложившихся условиях было глупо и недальновидно.

– Так что твой сон, что за знамение? – уже миролюбивее заметил князь.

– Вещий сон правду стелет, если его разгадать. Надо бы нам княжну ромейскую заполучить, а коршуна, что в небе над ней реет, к себе не допустить. Думать надо. Нет прямого ответа на твой вопрос. Я о сне никому не сказывал. С Фабием или с Руфием, тем паче с Рудольфом, на тему эту не говори. Понял? Тебе доверяю, не им.

– Ромеев, как я вижу, ты не очень любишь. Варягов также не принимаешь. Кого тогда?

– Русичей. Илью или Алешу, к примеру. Коварства в них нет, только лишь простота.

– Так это не простота, а дурость или простофильство.

– Это ты так считаешь. Илья, между прочим, умен, что тебе при встрече и показал.

– И как это его этот волхв, Кудес что ли, самого отпустил. Он же его ведет или нет?

– Кудес на заднем плане. Илью он ни к чему не принуждает и им не помыкает. Вскоре волхв совсем отойдет в сторону.

– Что в отношении него предлагаешь?

– Пока наблюдать, а смерть не дарить. Глупо это и недальновидно. Я не хочу крови на Руси.

– Так и я тоже, особенно в Киеве.

– Руфию тогда укажи мимо проходить и не трогать пока ни Кудеса, ни других волхвов.

– Боишься? Ты и боишься?

– У нас основные враги – пока перны. Их надо красиво отстранить, да так, чтобы они сами себя наказали. Волхвы уже отошли. Кудес – не совсем волхв, как мы это понимаем.

– Почему? Он что, не живет по Прави?

– Он нам пока нужен.

– Скажи зачем. Может, я не знаю?

– Ты Илью врага или друга хочешь?

– Ближе к другу, – осторожно заметил Владимир, искоса поглядывая на Добрыню.

– Тебе мало Варяжко и его друзей?

Владимир насупился, а Добрыня продолжил:

– Эти себя еще покажут. Так вот, княже, тронешь Кудеса и его помощников, Илья на сторону Варяжко перейдёт. Он один десятка варягов стоит. А вместе со своей сотней тысячу варягов переплюнет. Ты себе враг? Я нет.

– Убедительно говоришь. Я бы сейчас многое дал, чтобы Варяжко моим врагом не был.

– Поздно, княже. Надо думать, как больше таких ошибок не допускать.

– Я приказа не дам, но Вулфар, Руфий могут сами разобраться с Ильей и его молодцами.

– Об этом я с Ильей и воями поговорю, – пообещал Добрыня, усмехаясь криво.

– И что ты им скажешь?

– Что каждый сам за себя. Если хотят от князя приятие получить, надобно будет усердие проявить и себя варягам на блюдечке не являть, однако первыми не заедаться.

– Тонко надо сказать, – вздохнув, согласился князь. – Вскоре отбыть придется. Когда прибуду – неясно.

– К зиме явишься. Может, и раньше успеешь обернуться.

– Жарко будет под Корсунью.

Добрыня ничего не ответил. Князь, глядя на него, точно также молчал, слушая себя и окружающее. Вид, открывавшийся с высоты холма, впечатлял своей красотой и раздольем. Отсюда можно было любоваться просторами сколь угодно долго, но ни Добрыне, ни Владимиру не было до этого в тот момент особого дела. Назревали важные события, которые, без преувеличения, формировали будущее даже не на сотни лет. Что же стряслось дальше, я скажу-намекну ниже. Как-то негоже сразу все и вываливать, да события нагромождать. Нить рассказа, как я вижу, должна виться привольно и естественно. Спешить некуда, но и отставать не следует…

Глава 3
Случайный путник

Весна – красна девица, не задержалась, не опоздала, а, быстро обернувшись, во всей своей красе нагрянула на поля и леса, на редколесье, зацепив своими дланями скованного льдами Славуту. Могучая река, стряхнув с себя оковы льда, постепенно пробудилась к жизни. Днепр явил себя в силе и красе по мере нарастания солнца, оттепели, перешедшей в сплошное таяние снегов, и какой-то особенной небесной чистоты. Вешние воды удалыми потоками со всех сторон стекались в Славуту и другие речки и речушки, в него впадающие, всего за неделю сделали свое дело. Лед тронулся, а вскрывшийся Славута все больше являл свою силу.

Я, глядя на речное раздолье с берега, уже, как говорится, примерялся к делу. Не худо было вскоре начать пахать. Снега в тот год сходили на удивление быстро. В общем, считанные седьмицы оставались до момента, когда черная и нагая земля активно начнет покрываться зеленью, а там до сева и пахоты недалеко.

Обычно я выходил к могучей реке к полудню, но в тот день я выбрался пораньше, чтобы посмотреть, слегка щурясь, как солнце начинает выполнять привычную для себя работу. Тут меня в один из теплых дней и застал Кудес. Волхв вообще владел каким-то необычайным чутьем появляться именно тогда и в том месте, где было нужно. Вот и сейчас я поначалу даже и не заметил, как появился Кудес. Он, усмехаясь мне одними глазами, спросил:

– И как тебе, Илюша, вначале весны живётся? Силу пробуждающейся жизни в себе чувствуешь?

– Чую, что скоро засучу рукава и за пахоту возьмусь.

– Это вряд ли, – после некоторой паузы, устремив взор на Славуту, как бы невзначай заметил Кудес. – Вскоре тепло, совсем горячо станет. Не придется тебе, Илюша, за плугом ходить так, как ты привык, не отрываясь от дела.

– Что-то случится? – слегка нахмурился я, зная, что волхв так просто слов на ветер не бросает.

– Путник запоздалый и нежданный вскоре к нам прибудет. Он тебе кое-какие секреты и расскажет.

– Путник? А у меня уже все с князем договорено, с Вышеславом и Варгуном тоже.

– Вознамерился ты, Илюша, жить, как прежде, а так не будет, – после паузы заметил Кудес. – Былое не воротишь. Вперед смотреть надо. Или ты не знаешь, что железо куется, пока горячо?

– Знаешь, кто путник?

– Скоро увидишь. Завтра надо быть тебе готовым, а ты о чем-то таком задумался, что подождет. Князь уйдет, одни мы останемся. А раз так, то варяги не посмотрят на то, что им сказано. От тебя попытаются избавиться. Неужели этого не понимаешь? Зачем ты нужен Рудольфу, Ильгуну, Руфию или Вулисару?

– Так княжье дело делаем, богатырскую рать являем. Неужели посмеют?

Продолжительное время волхв молчал, обдумывая, что бы ему и как сказать, потом слегка вздохнул и молвил:

– Ты знаешь, слушая тебя, я вижу, что ты мало чем отличаешься от волхвов, которых в Аратыни убили. На что ты надеешься? На что, Илюша? На доброту княжеского окружения или на воеводу Волка? Может, ты рассчитываешь, что тебя не тронут за то, что ты в недавнем прошлом победитель? Неужели вскружила голову тебе известность? Нет, скорее ты стал другим, таким, каким до этого не был. Ты успокоился от расположенности князя, а это – верный признак того, что вскоре может случиться непоправимое.

– Это ты о чем сейчас говоришь?

– О нас с тобой, Илюша. Ты не понял главного: князь нас с варягами оставляя, проверяет на прочность. Кто выдюжит, тот и выиграет в противостоянии пока что неявленном в полную силу. Князь вскоре будет далеко, а вместо него кто будет всем верховодить? Думаешь, Вышеслав или Варгун? Нет, скорее князь Рудого Пса вместо себя поставит князь. Ему он доверяет. Трудные времена вскоре прибудут.

Мы с Кудесом еще о многом переговорили, а потом разошлись. Как волхв рек, так и вышло. Где-то к концу следующего дня к нам в поселение, несмотря на то, что дороги раскисать начали, явился гость нежданный. Каково же было мое удивление, когда в путнике, который на меня смотрел, усмехаясь, я опознал Добрыню. Княжеский опекун даже слегка облик изменил. К нам он пришел без сопровождения, как будто лихих людей не боялся. Добрыня был сразу за стол зван. Он не стал отказываться, но глазами своими цепкими все озирался, да незаметно осматривался, а после трапезы Добрыня и произнес:

– Может, и не хоромы, но избы крепкие. Не терема, но чисто. Илюша, мне бы тебе слово молвить, но на улице.

– У меня от воев секретов нет.

– Оно-то так, но лучше, чтобы мы переговорили наедине.

Я не возражал. Кудеса тогда в поселении не было. Ушел куда-то, но обещал через день вернуться. Мы тогда с горки на горку так и до Славуты почти добрели. Добрыня тогда сам меня остановил словом:

– Красоты меня не прельщают. Дело к тебе есть. Догадываешься какое?

– Так ты скажешь.

– Сам-то, как думаешь, о чем речь пойдет?

Замолчал Добрыня, а сам на меня искоса посматривает. Я ему и говорю:

– Так князь в поход отправляется, а мы тут сами остаемся. Как бы ни поспорили, а кровушка не пролилась.

Добрыня вздохнул. Его цепкий и колючий взгляд, казалось, пронимал меня до костей. Этот мужчина, что я точно тогда уразумел, уважал только силу и не остановился бы ни перед чем, даже перед смертью неугодных ему лиц.

– У Руфия, Вулисара, у Азара и некоторых других лиц не могу сказать, что к тебе зуб, но ситуацию они используют для того, чтобы посчитаться. Ты с мужами силу набираешь, а этого никто не любит. Как ты понимаешь, открыто с тобой сражаться не будут. Может стрела прилететь из лесу, могут притравить тебя. Мало ли что случается…

– Угрожаешь?

– Предупреждаю. Ты и сам знаешь, что я прав. Князь воеводам молвил, чтобы тебя и другов твоих не трогали, но на это – слабый расчет. И не спрашивай, что тебе делать. Думай. Мужам твоим я слово молвлю, но намеком. Тебе прямо скажу: оплошаешь, на милость княжью не надейся. Уразумел?

– Да как же не понять.

– Это тебе не мечом помахивать и на не ратище силу являть. Новые времена грядут. Князь вернется домой с новой женой и что будет?

– Так передел на Руси и начнется.

– В корень зришь, но до сердцевины пока что не досматриваешь. Почему я к тебе в гости пришел. Я крови в Киеве и вокруг него не хочу, а она может пролиться, даже не пролиться, а ручьями потечь. Во многом от тебя зависит, что будет. Открыто тебе говорю. Я сейчас играю против варягов в окружении князя. Их позиции сильны. Не так-то и просто будет их ослабить.

– Дружбу мне предлагаешь?

– Ты ее не примешь. Лишь временный союз. Пока мне выгодно, чтобы варяги не так обнаглели и все под себя не взяли, учитывая то, что Руфию и Рудольфу, некоторым другим воеводам варяжским Владимир отдал Тайный Приказ. Надо тонко дело вести. Я надеюсь, что ты это понимаешь.

– Князь привезёт Христа на Русь.

– Ты же родич. Христа, как я вижу, – Добрыня скупо усмехнулся, – не примешь.

– Ты вроде тоже не крещенный.

– У меня другой бог. Я Христу не служу, но его дело вижу для Руси нужным.

– Ты крови не хочешь.

– Я дважды одно и то же не повторяю. Киев должен быть чистым. Мелочи я в расчет не беру…

– Тебя понимать, что нужные людни дело свое и без того сделают?…

– Ты же не умом не обделен, а уточняешь то, что и без того понятно.

– Не по Прави разбоем дело вести.

– Ты произнес пустые слова. В них нет силы. А сила устанавливает такой порядок, который ей нужен. Или Кудес тебе этого не говорил? Кстати, а где же он?

– Он мне не говорит, куда направляется.

– Помощников твоих князь также сказал не трогать, волхвов, которыми Кудес, Добронрав, Добросвет и Свитень являются, пока ничто не грозит, но я не знаю, что задумают другие людни…

Мои руки непроизвольно сжались в кулаки. Добрыня этот жест заметил и произнес:

– Ты не ярись, Илья. Ни я, ни князь за твоей спиной приказа об убийстве не отдавали и не собираемся пока.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Ты вступил в действо, в котором пока не искушен. Я не позволю князю, пока кое-что возле него значу, рубить сук, на котором все мы в какой-то мере сидим. Варяги, как я вижу, величина сменная: сегодня они за князя, а завтра – в поход пойдут. Нам здешние вои нужны, такие, как ты. Видишь, я не таю правду. Честно тебе говорю, что нужно. Такой пока что расклад, но он через полгода или год может поменяться. Тут чуять надо и нос держать по ветру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.