Светлана Бринкер
Исток бесчеловечности. Часть 3. Все мы химеры

Человек человеку бог.

Ф. Бэкон

Пролог

Виктор Отравка спускался по Длинной Лестнице к михинскому порту и напевал песенку. Незаметно для самого себя выводил хриплым тенором простенькую мелодию, какую троллины-шпалоукладчицы на Станции Нигде гудят за своей монотонной работой. Этот приземистый, обманчиво неуклюжий буролесец не поверил бы, что поёт, подбираясь к врагу. А если бы услыхал о том от согильдийца, мог бы и в зубы ткнуть, мол, не мети. Чего петь-то? Дичь разгонять?

Одет охотник был неброско, в выцветшее зелёно-коричневое, и походил на сухой дубовый пенёк. Или даже был им в незапамятные времена. Древесные останки Злой Чащи нередко выкапывались из родной почвы. Один из них мог давно крутиться у людского жилья и перенять необходимые ухватки.

Отравка шёл налегке. Тёплую одежду и запасы спрятал в заброшенной деревеньке Марустер, от которой остались три деревянных остова в высокой траве, сломанный колодезный журавль да запрет приближаться после заката. Всё вкупе обещало сохранность имущества. Обычно Виктор брал с собой мешки, много холщовых сумок разной вместительности, чтоб ни плотвички не пропало. Но этот случай – особый. Будет охота удачной – всё на себе не унесёшь. Пришлось договориться с приятелем-гномом. На пять рейсов, может быть, и на шесть. Караванщик ждал сообщения котом-телепатом в «Слепой рыбе».

Перевезти хозяйство целого города будет непросто.

Отравка любил такие дела. Неслыханные. Наёмник не одну пару штанов протёр в «Рыбе» и других столичных кабаках. И будь слухи мелкой монетой, ему хватило бы на покупку у жителей Города Ночь их знаменитой Арены. Убедился: все отступились, даже Гильдмастер, старик Ю. Сам Король официально предостерёг браконьеров: идёшь в Михин – посолись-поперчись да накрой глупую макушку салатовым листом.

Значит, тем громче слава, если одолеть в одиночку.

Не говоря уж о добыче. Ведь михинская Тварь – большая куча одушевлённых предметов, гоблинов и утопленников. Разумный мусор. Рассказывали ещё про огонь и яд, извергаемые из утробы чудовища. Про летающие лезвия, вслепую находящие жертву и опять прирастающие к туше врага. Куда же деваются трупы?

Охотник застыл, оборвал песенку. Что-то двинулось в переулке оставленного города.

Виктор быстро и внимательно осмотрелся, принюхался, прислушался, как умеют только буролесцы. Всем естеством оценил шансы остаться в живых. Влево и вправо поднимались улицы, покинутые пешеходами и всадниками. Только фонарные столбы обвивала сорная трава. Безымянные, бессловесные стебли, раздвигающие корнями камни мостовых. В другой раз охотник бы точно с ними, с зелёными, разобрался. Непорядок: гость в город, а растение тебе ни колючки в карман, ни капли яда в бок. Ни словца острого, насмешливого… Только свет едят, дождь пьют и кверху пырятся – без понятия о вежливости.

Виктор, лесовик по рождению, нахмурился, чувствуя себя обманутым, будто укусил игрушечное яблоко. Хотя отчего бы? Пусть ломают мостовую, народ вернётся – новую положит. Ветер с Вод налетел, взметнул полы длинной куртки, торопливо ощупал, точь-в-точь гвардейцы на Треугольной площади, когда ищут спрятанный нож. Пыль взвилась над камнями и рассыпалась. Отравка, вздрогнул, заметив, что стоит без толку.

И двинулся вперёд. Какую мысль он чуть не оставил на верхней ступеньке?..

Ага, трупы-то где – добыча Твари из Вод?

Встречаются существа, не оставляющие от обеда ни крошки, ни косточки. Но редко. Даже буролесские могильные черви, заглатывающие дичь крупнее любой из собственных голов, выплёвывали маленького плакуна. А уж гадили они, кишки ползучие! За полсотни шагов с-под ветра не подступишься. Может, михинский зверь объедки на брюхо лепит, ровно королевские медали.

Победи такую мразь – и вечная благодарность тебе по всему Приводью! Не только в плотве, в монете то есть, а в уважении серьёзных людей. Виктор в последнее время чуток пресытился рисковой жизнью в чаще. При множестве явных достоинствах – вольное чародейство, нежность причудливых созданий, охота за переменчивыми бестиями – был в ней один недостаток. Погода!

Именно. Приличного дома в Злом Лесу не построишь, каждую ночь в другой норе хоронишься. А сверху или полощет, или метёт, или жарит, или на иной лад бодрит. Прежде, кстати, не замечал. Медвервольфову шубу на макушку, шушуна-грелку в ноги – и вперёд, в чудесные сновидения. А с недавнего – бесит. Так бы и влез на небо, тамошним ливунам-грохотунам уши оборвал и вниз унёс. Пусть послушают, что люди про них говорят. И нормальные, промокаемые звери…

А тут, в Михине, огромное страшилище, целиком из всякого добра. Самое ценное выковырять, остальное местным оставить. В знак беспримерной щедрости.

Отравка сечь да рубить чудовище с краёв не собирался – не дурак. Ухитриться бы влезть в шкуру бестии и поломать погань изнутри. Там сидел, наверное, мелкий бес-управитель, посылал гигантскую армию безмозглой дряни жрать да людей пугать.

Молодой согильдеец Рен Ключник, услышав о плане нападения, высказался загадочно: «На курдля охотятся изнутри!» И тут же засмущался, точно застигнутый без штанов. Парня прокляли: из него сыпались стихи, заклятья и всякий старомирский бред. Приходилось пропускать мимо ушей. Мало ли с какими курдлями приходится иметь дело мастерам по замкам и засовам…

Да хоть бы показалось уже! Ждать – хуже, чем убегать, лещ наизнанку! Виктор замер на нижней ступеньке у причала. Быстро защитил себя чарами юркости и обманчивой беспомощности. Постоял и снова замурлыкал под нос. Воды тихонько плескали в носки сапог. Гильдейский оружейник снабдил буролесца длинным кинжалом, заточенным странно, подобно игле. Были у наёмника и собственные любимые клинки. Но Отравка больше рассчитывал на личную магию. Думал, если к тому пойдёт, разорвать гада голыми руками. Ударить, ни капли себя не жалея. Дважды на одного зверя не ходят! Схватиться – и делу конец. Ещё до заката. Затемно в Марустере и вправду делать было нечего.

Прямо под обветшалым причалом зарябила, смялась поверхность мутной воды. Отравка замолк, не допев. Наступила нехорошая тишина. Только ветер посвистывал в сваях разрушенного Храма Морской змеи.

Тварь оказалась серой, пятнистой, цвета мяса, долго пролежавшего в сырости. Всё больше бесформенного тела воздвигалось над дощатым причалом. Оно скрипело, проваливалось внутрь себя и корчилось. Ничего отвратительнее охотник не видел никогда. Он коротко вдохнул, ожидая удушающей вони, сопутствующей некромантским фокусам. Но ветер донёс лишь крепкий аромат соли, рыбы и ржавчины. Боец медленно отступал, выискивая уязвимое место на брюшном панцире чудовища, сплавленном из печных заслонок, могильных плит и рыбачьих лодок. Виктора предупреждали о невообразимой величине противника. Но сейчас, ошалело задрав голову на полную ненависти гору хлама, вдруг понял: свалится плашмя – раздавит, как троллий поезд гусеницу. Перед расширившимися глазами буролесца проскрежетали ржавые латы с древних рыцарских картин. В латах торчало раздутое тело владельца. Флегматичный взгляд из-под забрала с тенью интереса скользнул по лицу Отравки. В высоте мертвец отвёл глаза.

– Лежать бы тебе в яме, – задушевно посоветовал Отравка, готовясь ударить. – Любоваться бы на редиски снизу.

И вломил Твари от души! Над причалом вспыхнула звезда, разорвала тушу Михинца, разметала искорёженные фрагменты по берегу. Чудовище не крикнуло, но перестало расти. Брюхо его пылало. Не ожидая, пока огонь погаснет, Виктор прыгнул в разверстую рану, оскальзываясь на липких внутренностях существа. Тварь таяла, плавилась. Дрожащая плоть отступала, пытаясь сбежать внутрь себя. Убийца быстро двигался вперёд, разрывая жертву, не оглядываясь назад. Догадывался: рана за спиной затягивается. Мерцание собственной злости освещало путь буролесцу сквозь тело противника. Раз-другой ему чуть не откусило ноги. Пришлось немного потратиться на левитацию. Давление росло. Дышать приходилось смесью нескольких ядов, к счастью, опасных только при длительном контакте. Долго оставаться внутри Виктор ни в коем случае не собирался. Отовсюду пытались достать острые, твёрдые штуки, скажем, зубы. Наёмник колол, рубил и прокладывал себе путь, надеясь, что двигается в верном направлении. Несколько раз он был отброшен назад, но поднимался, хотя и замедлил шаг.

Тогда существо заговорило прямо в черепе у врага. Казалось, Виктор убеждает себя самого. Ему открылся смысл уникальной общности креатуры, мудрой и могущественной. Здесь, внутри, имелось всё необходимое. Например, дом с подводной лужайкой, с удобным самоочищением, с доставкой изысканной пищи и чистого воздуха. Виктор смутно припомнил: такое рассказывали о лодке Левиафана, легендарного морехода-островитянина. Для ценителя здесь имелся арсенал уникального оружия Первоначальных дней. Буролесец с изумлением рассматривал потускневшие, но по-прежнему смертоносные трубки размером с палец, плевки из которых взрывались в теле жертвы, превращая внутренности в кашу. И огромные устройства, наблюдающие пустыми чёрными глазами. Какой стороной они кусаются, Отравка разобрался немедленно. И захотел их приручить.

Пока Михинец беседовал с наёмником, атаки замедлились. Редкий гоблин подползал и впивался в пятку, или вредный губастый сом пытался надеться на голову вроде капюшона. Их Виктор не задумываясь отправлял на отдых клинком-иглой, удивительно действенной.

– Нет уж, спасибо, – ответил он на щедрое предложение Твари. – Я же не рыба под водой сидеть. Дела у меня наверху, друзья, девчонка. Там моё, тут чужое. В общем, если сдохнуть не желаешь, едва я до сердца железного доберусь, отломи-ка мне кусок от себя, да потолще. И проваливай на Остров, чтоб духу твоего у берегов наших не было!

Тогда за Отравку взялись всерьёз. Перестал поступать воздух, пригодный для дыхания. Внутренности зверя наполнились вязкой непрозрачной жидкостью. Бойца лупили призрачные плети, от которых волосы вставали дыбом. В боку сомкнулись острые зубы, шею сжимала удавка толщиной с троллий хвост. Виктор отбивался, жёг плоть врага собственным внутренним огнём. И двигался вперёд. Рано или поздно – хорошо бы поскорей! – Тварь, пусть и велика, обязана была закончиться. Или «закончится» он. Кругом бесновался хаос, существа и предметы облепили его, как пчёлы – глупого щенка медвервольфа. Наёмник поскользнулся и упал ничком. Паника уже грызла его потроха, сердце готово было выскочить из порванного горла. Беспорядочные укусы Твари медленно, но верно расправлялись с охотником. Будь её части лучше организованы, Виктор давно уже пошёл бы на прокорм чудовищному Михинцу.

– Так возьми ж меня за поводок, – неожиданно попросил монстр собственным голосом Отравки, даже с буролесским выговором. Окровавленные лапы поддержали шатающегося бойца.

– Я и правда силы своей не знаю, – вздохнуло чудовище. – Прячусь в глубине. То с одного боку набросятся, то с другого. Я говорю: друг друга ешьте, дорогие. Ты всяко со зверем на охоту ходил, справишься. А то меня всё в разные стороны тащит. Возьми на службу! Любого чужака порву, под себя подомну: хоть единственного гада, хоть команду, хоть бы даже целое войско.

Виктор присел на корточки, перевёл дух. Сплюнул через пеньки выбитых зубов. Предложение пришло неожиданно, точно поимка неразменного леща. Перед охотником открылись блистательные перспективы обладания подобным животным. Что там слава Великого Освободителя! До осени, наверное, об этом будут петь на базарах и в тавернах. Король прикажет повесить портрет героя во дворце на Треугольной площади. Беженцы вернутся в Михин: тут избавителя годик-другой станут бесплатно поить в кабаках. Мастер Ю повращает хитрыми буркалами. И всё! А тут тебе – настоящий ручной монстр, может быть, даже демон. Куда там собачьей своре Города Ночь! Шумные какучие зверюги, мелочь бестолковая…

В сердце существа, в ржавом боку старой жестяной рыбы, распахнулась дверь. Высокий страж в длинном рыбачьем плаще, чем-то похожий на цехового ключника Рена, высунулся наружу, помахал одной рукой, мол, входи. В другой ладони у стража пылало маленькое пламя.

Отравка вошёл, и тьма поглотила его.

Глава 1. Повесть о ненастоящем человеке

Machen sie sich unbeliebt, dann werden sie ernst genommen.

K. Adenauer

Постарайтесь, чтобы вас не любили, тогда вас будут принимать всерьёз.

К. Аденауэр, один из владык Старомира

1

Куда ни глянь, был закат.

На Рипендамской пристани трое сосредоточенно наблюдали замершее над кромкой воды солнце.

Этот причал звали Закутком поэтов. Сюда приезжали сочинители позволить небу зачаровать себя переливами лилового и розового. Но сейчас у Вод не толпились стихотворцы, не пялились вверх с риском приобрести кривошею, не шептали и слогов не высчитывали. На краю деревянных мостков скорчился некто с палитрой, альбомом и пучком кисточек. Художник яростно смешивал краски. Недовольство плодами трудов своих читалось даже на лысом морщинистом затылке.

Троих путешественников пылающие облака не интересовали.

– Видишь? – язвительно произнёс один, вытягивая палец в направлении золотого солнечного кругляша. – Не двигается. Я выиграл. Две плотвы!

Второй отложил в сторону измерительный амулет и полез в карман за монетами. Он был нездорово худ: длинный рыбацкий плащ с рукавами дважды оборачивал тощее тельце, а пояс почти переламывал фигурку пополам. Бледное лицо пряталось под чрезмерно глубоким капюшоном, в котором стоило прорезать отверстия для глаз. Мелочи проигравший не нашёл и раздражённо сдвинул мешающее полотно на затылок.

– Алисия, прячься, некромант смотрит на тебя! – быстро прошептал первый. И предостерегающе помахал пальцем под носом у амулетницы. Та завертела головой, потом хмыкнула и скрылась под капюшоном.

– Ты, когда шутишь, подскакивай, Штиллер, – буркнула девушка, – а то неясно, когда смеяться.

И, обернувшись к другому спутнику, приказала нежно:

– Барч, две плотвы.

Третий немедленно, будто с самого утра держал монеты в кулаке, протянул их Алисии, сжимая чеканные рыбьи головы в чёрных гангренозных пальцах. В правой глазнице сверкнул золотом некромантский протез. На месте другого глаза чернела трубка под стеклянной сферой. Рен глянул, покачал головой и отвернулся.

– Ищем здесь? – спросил он товарищей. – Или дождёмся тролля – и в Город Ночь, народ порасспросить?

Алисия и Барч только вздохнули с тоской. Ничего им не хотелось: ни ехать дальше, ни возвращаться в столицу, пред ехидные очи наставника. Сокрушительное разочарование обездвижило их, лишило сил.

На пристани Рипендам никакого волшебного устройства, обещанного преступным пращуром, не оказалось. Ушло в камень, под воду, в сновидения? Скорее, чудесную вещь позаимствовали. Ночеградцы? Официальные пределы антистолицы начинались неподалеку в направлении солнца. А против солнца лежали ужасные Земли Илем, через которые троллий поезд бежал без единой остановки. Туда совершенно не хотелось, но придётся наведаться, если в борьбе с картографией Король заставил древние границы сдвинуться с мест. Рен вспомнил шутку отца о привычке людей искать потерянное исключительно под фонарём.

– Весельчак был Биццаро, – заметила Алисия, покачивая каблучком над водой, – Наподобие тебя, Штиллер. Правильно Бретта отказалась ехать.

– Думаешь… – начал Рен и умолк, изнемогая от неловкости.

– Конечно, Бретта обиделась, – амулетница вздохнула, изображая убийственное всезнание. – Уговаривать надо было! Применить кота! Книжку подарить про эту… старомирскую физику. И купить на поезд билет в рифму! А ты что?

– А я? – мрачно переспросил ключник.

– Сама не пойму, – Алисия отвернулась с ехидной ухмылкой. – Узнал про искусственного человека из Рипендама, сразу подскочил, как вурдалаком укушенный, – и за котомку походную! Настоящие люди тебя уже не интересуют?

– Почему же, меня всякие… – начал оправдываться Рен и вдруг заметил: живописец прислушивается к разговору.

– Если позволите, – представился он, отложив палитру и кисти. – Искусственный человек это я.

Троица помалкивала. Чего ожидать от так называемого гомункула, никто не знал. Эти существа считались сказочными. Старомирской брехнёй. Жил-был в незапамятные времена колдун Эвен, лепил больших шушунов по приказу чернокнижника Биццаро. Ещё производил полулюдей для Города Ночь, тролльи болванки в Депо, заготовки для тягловых единорогов в Невере. Рассказывались леденящие кровь истории о таких креатурах, не доставленных заказчикам и бесчинствующих в диких краях. К счастью, создатель чрезвычайно щепетильно относился к качеству продукта своего колдовства, и редкий гомункул покидал лабораторию. Неудачных мастер немедленно скатывал в шарик и бросал в котёл с материалом. Бугоев тоже придумал Эвен – для путешествий по болотам. Но сам ездовую скотину не держал. Был домоседом, из Дома у Воды не показывался.

Существо пересело поближе.

– А зачем, – спросило оно с обыкновенным человеческим любопытством, – понадобился вам гомункул? Просто посмотреть?

Полюбоваться и правда стоило!

Низкорослый обладал лобастым черепом, почти безо всякой шеи насаженным на широкие плечи. Лицо походило на непропечённый пряник. Да и весь он казался не вполне законченным: ни бровей, ни носа толкового – так, бугорок с дырочками в середине лица. Рот совершал неожиданные движения, растягиваясь в разные стороны. Наблюдать за мимикой гомункула было то ли забавно, то ли противно. Окончательный выбор оставался за зрителем.

Первой перестала таращиться Алисия.

– В этих краях стоит избушка Эвена, где тебя вылепили? Я слышала, она движется. Если поближе подойти, отворачивается.

– Вон она, – пряничный показал трехпалой рукой на гладкое серое здание на холме, в отдалении. К строению не вела ни одна дорога.

– По словам мастера Ю, творец искусственных людей жил прямо у Вод, – заметил внимательный Рен.

– Ве-ерно, – прожурчал гомункул. – Этот рыбачий причал – новый. Всего две сотни лет назад Дом стоял на берегу. Там была…

– Старая пристань, – произнесли хором Штиллер и Алисия. Даже на мёртвом лице Бартоломео появилась заинтересованность.

– Действительно. Но лодки у крыльца больше не пристают. Погода испортилась.

Существо улыбнулось поперёк. Приезжие решили окончательно: гомункул хоть и нелеп, но иметь с ним дело всё-таки можно.

– Высоковато для лодок, – сощурилась Алисия, прикидывая затраты личного могущества на левитацию королевских парусников. И стоимость баркаса, работающего по принципу гигантского амулета. Сам вылезает из воды и топает к пристани на холме…

– Погода для начала лета замечательная, – поддержал невпопад Рен. – Когда я тут прошлой весной, во время цехового кругосветного путешествия останавливался, дождь лил, ветер сдувал Машиниста с насеста…

– Барч, ты куда?! – вскрикнула Алисия.

Их травмированная четверть, не ожидая продолжения беседы, уже зашагала к лаборатории гомункулов. Друзья в тревоге бросились следом. Труп двигался удивительно быстро. И не разваливался. Хотя в последнее время состояние Барча заметно ухудшилось. Потеря глаза была не единственным свидетельством распада. Из концевых фаланг пальцев торчали кости, кожа высохла и походила на чёрный пергамент. Барч никогда не жаловался, поэтому считалось, что он и не страдает. Всё же тяжело было смотреть, как парень подволакивает ногу и тащит себя вверх, на холм. Небо над ним потемнело.

Едва Алисия и Рен вступили на желтоватую поросль наклонной лужайки, в лицо дунул ледяной ветер. Плеснуло дождём. Десяток шагов вверх – и друзья уже тащились против бури.

– Тут льёт в любую погоду, – прокричал гомункул. Он, значит, решил проводить визитёров в лабораторию. Существо закрывалось от непогоды альбомом, хотя рисунок превращался в весёлую цветную кашу. У самого парадного крыльца компания догнала Барча.

– Не убегай один! – задыхаясь, крикнула ему Алисия, вытирая лицо обеими руками. Кажется, всё же от дождя, не от слёз. Штиллер отвёл глаза. Забота девушки о «её Барче» вызывала в нём тоскливую неловкость. Как вести себя, когда один из близких воодушевлённо проявляет нежность к другому, мёртвому?

К тому же Штиллер знал: она влюблена в Короля.

Если не понимаешь происходящего в головах людей, можно, например, делать вид, что всё в порядке, думал ключник, морщась под ударами злых дождевых капель.

Алисия присела, когда прямо над головой расцвело ветвистое дерево молний. Потом обернулась к существу Эвена.

– Есть тут старинные устройства? Непонятные вещи из металла?

– Всё унёс в лабораторию мастер. Придётся вам спросить у него, – проорал в ответ искусственный.

Рен больше не защищал лицо от дождя: шанс сохранить хотя бы кусок сухой кожи был тут как на дне Запретных Вод. Ключник заглянул под крыльцо. В сизом тумане там тоже бушевало, угрожающе бормотало и разбрасывало иглы измороси. Словом, хозяева дома не поскупились на добротный, зрелищный хаос. Любого незваного гостя тут должно было разорвать на недостойные упоминания фрагменты.

Ключник сумрачно проводил взглядом особенно яркую молнию, похожую на рисунок глазного нерва из старой книжки Константа Понедельника. Барч в это время постучал в дверь. Гомункул почтительно отодвинул чернопалую ладонь – и отворил дверь своим ключом.

– Вас ожидают в пентаграмме, – объяснил он. – Думают, вы явитесь путём демонов… Пойду доложу.

2

Искусственный скользнул внутрь и сгинул. Друзья кинулись за ним. Рен обернулся, затворил дверь. Потом быстро, не раздумывая, запечатал её накрепко, будто Адские врата.

И сразу пожалел об этом.

Ну ничего. Найдётся другой выход.

Три товарища, неосознанно держась друг за друга, огляделись. Прихожая была тесной, набитой старинными плащами, зонтами и шалями – точно в разъездном балаганчике. Шушунов-светунов у дверей следовало ритуально подновить, и поскорее.

– Кто вошёл? – произнёс старушечий голос прямо из-под ног.

В натёкшей с одежды лужице стояла скрюченная годами безобразная ведьма. Пустыми отверстиями на месте глаз она внимательно следила за незнакомцами. Бурый узловатый палец дамы располагался в носу и, судя по длине ногтей, исследовал мозг хозяйки. То, что от него оставили годы. Рен и Алисия молчали. Их растерянность можно было сравнить с ощущениями арестанта, приговорённого к смерти от поедания лучшего оомекского мороженого.

– Привет, – сказал невозмутимо Барч. – Нас пригласили гомункулы Эвена отыскать пропавшего Мастера, твоего дедушку. Ты же малышка София? Покажешь лабораторию? Наш проводник пропал. Или стал вешалкой для шляп.

И он притих, снова утратив дар речи.

Услышав длинную фразу от неразговорчивого спутника, Алисия пришла в восторг. Штиллеру, наоборот, не нравилось, когда рипендамец оживал. Подозрения многоопытного Прово, шпиона и друга наставника Ю, передались Рену. И ключник ждал от их мёртвой четверти бессмысленных и ужасных поступков. Тысячи душ, заключённых в Барчевом черепе, соседство многих разумов внутри одной головы казались ключнику признаком болезни худшей, чем некромантский кошмар. Охотнее всего Штиллер оставил бы черноносого собрата в столице, под надзором знакомых колдунов.

Что он несёт, какая там «малышка София»?

А та, быстро, подобно демону, отбросив облик старухи, разочарованно топнула ножкой, выпустила громкое «фу» через оттопыренную губу. И воскликнула:

– Как ты догадался?!

Теперь девочке можно было дать восемь. Восемь лет, полных поедания краденых сладостей, пряток на опасных чердаках и доведения воспитателей до горячечного бреда.

– Бабушка выглядела бы так, лишь потеряв всякое могущество, – объяснила Алисия. – То есть в гробу.

– Бабуля и в гробу красавица! – визитёров наградили недетски тяжёлым взглядом из-под кудряшечного беспорядка.

Мгновение участники сцены просто созерцали друг друга. Малышка в платьице цвета яйца василиска, в потрёпанном кружеве и золочёных туфельках. И три Биццаро, наследники древнего чернокнижника. Ясно было, им не стоило недооценивать друг друга.

Штиллер вздохнул и собрался повторить вопрос Барча о лаборатории. Но тут Дом повернулся, коридорная дорожка плавно понесла чужаков. Те зашатались, вновь схватились друг за друга и устояли на ногах. Мимо них проносились силуэты и лица, убегали вдаль коридоры, лестницы – бесконечный лабиринт.

– Гости! – громко объявила девочка, когда мир остановился. Рен необъяснимым образом поехал дальше, причём только в голове. Желудок сделал сальто, навалилась невыносимая темнота.

3

На лоб Штиллеру положили толстую ледяную жабу. Он со стоном помотал головой и сел. Жаба свалилась, с обиженным бормотанием прыснула в угол. Ключник обнаружил себя лежащим поперёк уютного кресла. Рядом сидели друзья. Жаб им не требовалось. Ножки кресел соединялись лучами аккуратно вычерченной пентаграммы.

В полутьме, скрывающей лица и намерения, Рен увидел жильцов Дома у Воды и родственников колдуна. Кто из них искусственный человек, а кто настоящий, узнать было невозможно. Мастер не расставался со своими лучшими творениями, неотличимыми от людей.

– Почему не пришёл сам Ю? – нервно спросила блондинка, похожая на потрёпанную любимую куклу. Полупустой бокал держала она, как щит, перед чуть припухшим лицом. Тёмное платье на талии и рукавах туго стягивали шнуровки. – Ваш наставник был другом Эвена, – добавила она с упрёком. И остальные забормотали разочарованно, вздыхая и покачивая головами.

Оказалось, здесь не знали о прошедшей войне. Об исчезновении дракона Амао, об опустошении Михина. О том, что наставник гильдии наёмников теперь вне закона.

Пришлось рассказать, как Гвардия сожгла Дом и возвела на его месте Зал фехтовальщиков. Горрину приказано было учить катунов новым полезным упражнениям плоти. Вместо этого оружейник слился с ландшафтом и проявлял себя, таская по трактирам с вертелов кур. Сам Ю числился в розыске. Но жил, почти не скрываясь, в «Слепой рыбе». Оттуда раздавали теперь заказы и поручения. Однако Гильдмастер покинуть ставку не мог. За воротами его сразу взяли бы под стражу. Ю по-прежнему не признавал налогов на колдовство и отправлял команды наёмников на задания без лицензии с Треугольной площади. Король делал вид, что верит: в «Рыбе» живёт царь скорпилюдей инкогнито. Но если старик не усидит в кабаке, гильдии не сохранить…

– Ста-тускво. А Хиг ответил демону, мол, и без единого тускво позаботится о Ю, – Алисия, улыбаясь, пересказала беседу незнакомых обитателям Дома у Воды Константа и палача. Разговор она подслушала, сидя в уголке «Книги Судьбы» и пытаясь сосредоточиться на рукописи Цвикерата «Десять простых и питательных блюд из гомункулов». Констант материализовал её по просьбе найти что-нибудь рипендамское. «Отправляясь в долгий путь, – стояло в предисловии, – непременно берите с собой хотя бы двух гомункулов и вскоре оцените эти практичные подвижные мясные мешки…» Амулетница растерянно пригляделась к обеспокоенным лицам жильцов. На мясном мешке представить себе их не удавалось. Алисия добавила с воодушевлением:

– Мы обязаны вернуть мастера Эвена, одного из величайших чародеев-основателей Новомира. Гильдия сделает это в подарок.

– Бесплатно, – уточнил Рен.

Дома-изоляты славились скаредностью. Друзья рассказывали, как с ними обошлись в горной крепости Элмш: выплатили едва ли десятую часть обещанной награды за «убитый камень». Строили козни, пытаясь сберечь всю сумму целиком.

– Нам нужно не даром, а быстро, – опять заговорила за всех хозяйка роскошных обносков, опуская пустой бокал и облизываясь малокровным языком. – Мастер должен сыскаться по возможности скорее. Дом нас не слушается…

– Эта машина! – вмешался статный пожилой бородач в расшитом домашнем халате, словно завёрнутый в древний гобелен. И пояснил: – Вам, уважаемый ключник, наверное, знакома старомирская игрушка, головоломка с шестью гранями разного цвета, части которой вращаются. Из пёстрого куба требуется составить…

– Я знаю, о чём речь, – прервал Рен. Сборка куба была одним из цеховых испытаний для получения мастерской шапочки. Пользоваться личной магией не разрешалось.

– Дом Эвена, – продолжал бородач, – построен примерно по тому же принципу. Куб. В нём ещё несколько незаметных уровней, движение частей приходится угадывать. Все комнаты Дома совершенно одинаковы, лишь по-разному декорированы. Разыскивая нужную, можно долго блуждать, попасть в поворот и начать поиск сначала. Или потребовать: «В спальню!» – подождать, перешагнуть порог и свалиться в кровать. Пока мастер был дома, так всё и работало. А теперь он потерялся, и мы сидим в первом слое, как крысобаки в кладовке. Кто пути не выучил, ходит до ветру толпой, чтоб не унесло в подземелья или на чердаки неведомые. Здесь у нас, конечно, и запасы, и книги, и шушуны для всяких глупостей. Но если старый мастер Эвен на днях не вернётся…

– Соберём любимые напитки и наряды, запрём Дом на замок… – вмешались неуверенные голоса из тени.

– …и сбежим в Город Ночь!

– Там притворимся отверженными гномами, наймёмся к ювелирам в подмастерья…

По комнате пронёсся протяжный вздох.

– Кого мы пытаемся обмануть? – подвёл итог пронзительный, нетерпеливый женский голос. – Эвен необходим. Без него ни окно, ни собачья дверца не отворится! И вам, наёмники, старик тоже нужен. Незачем рассказывать про щедрые подарки столичной гильдии!

– Нам? – удивился Рен.

– О да! – закивали головами гомункулы и родственники мастера. – В вашем неживом спутнике кошмарное множество душ. А в лаборатории есть старомирские устройства для обездушивания. И склад телозаготовок. Едва у парня останется лишь собственное естество, его можно будет вылечить от проклятья некромантов.

– Помнишь, – вмешалась маленькая София, уставившись на Барча, – мы с котиком-братиком в прятки играли? Он под землю, ты под воду. Корабль Левиафана тебя цап! Большой такой, вроде рыбы на колёсиках, по дну катается и шумит вперёд.

«Что за фокус такой – шуметь вперёд?» – удивился Штиллер.

А пострадавший от некромантии протянул руку и погладил девочку по кудлатой головушке. На Алисию глядеть было неловко. Это оказался не только её собственный Барч.

Перед гостями тем временем развернули карту. Рисунок напоминал разрубленный вдоль вагон тролльего поезда, с крыльями.

– А мы где? – вращая нарисованную дьявольщину, едва умещающуюся в расставленных руках, пробурчал Рен. «Где-то там», – подразумевали молчаливые гомункульи улыбки.

В полумраке переговаривались, пожимали плечами, незаметно опрокидывали рюмочки в накрашенные рты.

– Может, Эвен прячется у себя в лаборатории или в кабинете, в сундуке для разумных сапог-оборотней, и ждёт, когда самый хитрый его отыщет? – сымпровизировал ключник.

– Гвардия тоже так решила. Королевские солдаты были здесь, – объяснил пожилой уверенным тоном, отделяясь от колеблющегося силуэта спаянных друг с другом жителей дома. – Заглянули в лабораторию, пошли дальше, от провожатых отказались.

– И?

– Лазают по кладовым, если живы. Искать их не надо. Хватит вам одного Эвена.

– Старик исчезал уже когда-нибудь? – спросила Алисия.

– Раз на Мокрую Ярмарку София пропадала, дед искал её снаружи. Мы и теперь ждали – вдруг вернётся? Потом бабушка говорит: «Хватит, как мыши, по лабиринтам носиться. Колдунов зовите да королевских солдат, пусть ищут. Или надеетесь, Эвен ещё одну внучку приведёт?»

– Ты где пряталась тогда, малышня? – стало интересно Алисии.

– Это была другая София, – ответила внучка. А на просьбу объяснить высунула розовый язык лопаточкой.

4

Наёмникам предложили комнату: вроде бы та не покидала первого слоя. Затем гостей позвали к ужину. Его подавали внизу, в сводчатом подвале с мелкими окошками под самым потолком. И камином – видимо, ненастоящим. Повсюду лепились свечи, большей частью иллюзорные, маленькие мерцающие шушуны. Они освещали портреты – искусно написанные, точно живые. Надменные лица роднило поразительное фамильное сходство.

Приглашённые, не задумываясь об этикете, сели куда пришлось. За длинным столом оставалось с десяток незанятых стульев. Сейчас на них усядутся родичи пропавшего чародея. Придётся задавать им вопросы, а в ответ слышать ложь и нелепости, думали друзья. Наверняка кому-то из гомункулов известно, где их творец и мастер. Может быть, один из родичей виновен в исчезновении?

Кошмарно недоставало Минца, буролесского следопыта! После успешного расследования поджога в Амао тот считался мастером раскрытия тайн. Однако Минц после сражения в Приводье пропал. Другие охотники, и так народ немногословный, при упоминании о буролесце меняли тему или вспоминали о неотложных делах.

А вот без Барча было спокойней. Его по совету гомункулов поместили на ледник для сохранности.

– Как вообще выйти из рисунка на полу? – раздражённо прошептал Штиллер. Пентаграмма не давала ему покоя.

– Оомекские колодцы тебя не удивляли, – так же вплоголоса заметила Алисия. Пустые комнаты, галереи и тупики, живущие странной собственной жизнью, заставляли понижать голос. Дом выглядел продуманным до последней половицы, но замысел творца оставался неясным. Алисии он напоминал устройство, в котором отец путешествовал на Остров. Девушка даже бессознательно вжимала голову в плечи, ожидая потока странной шушунятины, колдовского супа.

– Раньше я вообще мало удивлялся, – кивнул после паузы ключник. – Волшебство кругом, ничего особенного. И вот… заглянул на Остров, понял самую малость, и сразу вопросы появились. С колодцами тоже разобраться придётся, но потом, когда дела в Оомек приведут… Так что ты думаешь про чудесные появления?

– Часто фокусник просто прячется, а потом – хоп! – возник из ниоткуда, – нервно снимая и надевая перчатку, сказала амулетница. – Дядя Констант говорил, мол, умеет пропадать с помощью демонического шушунья: в одном месте тебя съедают, в другом выплёвывают. А люди пользуются тайными ходами.

– Значит, мастер любил эффектные зрелища, выводил визитёров из пентаграммы, как ночеградец – запасного некророга из секретного загона, – понял Рен. – Преемники бы и рады следовать традиции, но Дом их не слушается. Не избежать встречи на пристани, проводов до дверей…

Но тут пришлось прервать беседу о причудах здешних колдунов. Комната наполнилась, внесли угощение и напитки.

Прислуживал знакомый гомункул-художник. Во главе стола располагалось пустое кресло мастера – массивное, золочёное, роскошное до неприличия. Справа от него развалился, выкатив впечатляющее пузо, обтянутое золотистым жилетом, родич и очевидный наследник. От халата он так и не избавился, но аристократически набросил на плечи, словно мантию. «Эммерик!» – представился толстяк, салютуя вилкой и демонстрируя несвежие манжеты вышитой рубашки. София вприпрыжку обежала стол и вспорхнула на высокое креслице. Оно было ей узковато: кружева юбки топорщились сзади, подобно грифоньему хвосту. Присевший рядом светловолосый мужчина, бледный и встревоженный, постучал пальцем по столу. Девочка притихла и стала сосредоточенно жевать нечто полезное для искусственных существ.

– Зря мы пригласили чужих, – буркнул Эммерик прямо в тарелку, багровея и надуваясь. – Король только и мечтает объявить Дом убежищем безумных и опасных монстров, одушевлённого мяса. Проще было пальнуть лабораторным мусором в камин, пусть бы по всей округе разнесло!

– Уймись, не то удар хватит, – отозвалась дама, сидящая рядом. Чёрные волосы, уложенные в высокую причёску, узкое неподвижное лицо, тёмная невыразительная одежда дополняли образ благородного аскетизма. Может, она была настоящей, эта красавица древних дней.

Штиллер поймал себя на том, что пялится, и отвёл взгляд от её исчезающей улыбки.

– Зерафина, – назвалась женщина. – А вот наш племянник Ансгар. Он следит, чтобы в лаборатории было тихо. И материал не разбегался.

Светловолосый криво усмехнулся, вложил вилку в руку Софии, которая уже несколько минут ела с ножа. И строго запретил кидать куски неопрятному псу, замершему у камина. Подали неверские овощи, соус и загадочную котлету, хотелось бы думать, не искусственную. Порции гостей оказались заметно меньшими, чем у хозяев.

– Благодарствуем! – обиженно прокомментировала со своего места Алисия. – Найдём старика – больше вы нас не увидите. – И вздрогнула от неожиданности, услышав смех со всех сторон.

Смеялся и седовласый Эммерик, колыхаясь и прижимая ладонь к лицу, и Зерафина, и бледный Ансгар, и малышка. Коротко усмехнулся гномовидный живописец, разливающий слабенькое еремайское. Даже рыжая тощая собака вывалила язык и закряхтела. Штиллер заинтересовался животным. Оно было совершенно не похоже на мелких поджарых псов Погонщика своры. В густой бурой шерсти пряталось костлявое тело на длинных лапах, из-под свалявшейся чёлки выглядывали мудрые синие глаза. Поразительно, но и в морде животного угадывались семейные черты! «Пастух и овца одинаковы с лица», – вспомнил ключник поговорку матери.

– Друзья, – простонал наследник, вздыхая, – жаль, вам не сообщили раньше, но человеку отсюда уйти невозможно. Думаю, вас послали сюда за некую провинность. Смиритесь и попробуйте полюбить Дом. Можете звать меня дядей! Эвена пришлось бы вам, кстати, именовать Великим Творцом! Пафосный старичок мой братец! Гордец! Вашего Бартоломео он бы выгнал после излечения. Эвену всегда были противны дела некромантов. Их ритуалы проникают в глубь естества, разрушают основы, саму человеческую суть. Такое в Доме не задерживается. Разве это не чудесно? Твоё мнение, Ансгар?

Отец Софии принуждённо улыбнулся с другой стороны стола. Стало заметно: лицо и шея у него ободраны. Искусственного кота гостям не показали, что ли?..

Словно в ответ на эту мысль Ансгар повернул голову, негромко объясняя дочери правильную позицию вилки в руке. Его скулу уродовал свежий лиловый кровоподтёк. У гипотетического кота, по-видимому, был мастерский хук справа.

– Я видел карту, – Рен решил сменить тему, – и не пойму, где в Доме содержатся готовые существа. Их больше не делают?

– А мы съедаем лишних, – Зерафина опустила костлявый подбородок на ладонь. – Чьё тут мясо, угадайте?

– Шутница! – Эммерик ласково прищурился на жену. Та ловко переложила подбородок с одной суховатой ладони на другую. На мгновение показалось, что голова будущей хозяйки Дома сейчас сорвётся и покатится по столу.

– Не беспокойтесь, – Ансгар указал в тарелку, – нам подали всего лишь дедушку. Чёрствый, старый сухарь, но повар творит чу…

– Придержи язык, – грозно приказал Эммерик. – Отныне за столом шутим только я и тётя.

– Рассердился, – прокомментировал племянник меланхолично. – А сам рад был бы найти в соусе пуговицу Эвена. Даже если зубы об неё сломаешь. Если старик мёртв, Дом станет слушаться тебя. Погоди, скоро вступит в силу завещание. Эвен был не дурак, предусмотрел любые неприятности.

– Свою смерть, да! Ну а если бездельник пойман в некой безымянной кладовой и Дом чует его присутствие? Хуже того! Может, весельчак назначил наследницей малышку Софию. Или твою жену, – язвительно добавил дядя.

Алисия вспомнила блондинку с бокалом красного вина.

– А где ваша супруга? – вежливо поинтересовалась амулетница у Ансгара, отбрасывающего салфетку: он первым расправился с ужином.

– Вот, – сын Эвена указал на собаку. Та выкусывала себе блох под хвостом. Ансгар свистнул, и животное тявкнуло в ответ. – Знакомьтесь: Ойона! Лучше бы и Шенне, её сестре, превратиться в скотину какую-нибудь. В звериной форме гораздо меньше тянет выпить.

– «Корнеев, например, когда у него разболелся зуб мудрости, обернулся петухом, и ему сразу полегчало», – услышал Рен собственный голос и сконфуженно умолк, стараясь не встречаться взглядом с окружающими.

– Прежде, – не давая сбить себя с толку, продолжил племянник, – Ойона изучала уродства, возникающие со временем у бессмертных. Но недавно приняла решение посвятить себя воспитанию щенят.

У гостей голова шла кругом.

– Да, – с натужным весельем подтвердил наследник, – невестка рожает племяннику исключительно псов. Ушастых четвероногих мох-натиков! – последнее слово Эммерик раскусил, как кость. – Малышка София их единственный человеческий отпрыск, если это можно так назвать, – толстяк обернулся полюбоваться очаровательным языком-лопаточкой. И предупредил значительно: – Превращения часто случаются в Доме. Сами поберегитесь тоже.

5

– Вопросы? – наигранно удивился Эммерик, выкатив глаза, сизые, точно у окуня. – Зачем? Говорят, наёмник в любом случае выполнит задание. Остальным можно, значит, подремать… Ладно, побеседуем, конечно, но уже завтра.

Наиболее вероятный наследник Дома на Пристани вёл прибывших в спальню, почему-то одну. И убеждал, что старика утащили призраки. Штиллер объявил: призраков не бывает. Дядя многозначительно хмыкнул, потом пожаловался в который раз:

– Если бы Эвен сбежал или помер, Дом бы слушался меня!

– Может, ваш племянник прав, передача собственности происходит постепенно?

– Нет, Дом – чудовище не из терпеливых, – возразил наследник. – Жилища других древних чародеев расширяются в бесконечные иллюзии отражениями самих себя. Обитателям приходится следить за ними даже во сне, чтобы не проснуться в собственном желудке. Наш Дом не таков. Все помещения настоящие: камень, глина и замурованные скелетики шушунов. И всё же рискуешь войти в комнату, а та станет лестницей, колодцем, шкафом… Одни коридоры очень красивы, расписаны стихами, изображениями несуществующих зверей. Другие ужасны…

– А это кто? – прервала Алисия, замедлив шаг у одной из картин, изображающей унылого старика, обёрнутого в полотенце с вышивкой. – Родич? Предок? Он жив или помер?

– Нет, тут везде только Эвен, – объяснил Эммерик, останавливаясь и задумчиво стряхивая рукавом пыль с холстов.

– Они же разные! – поразилась амулетница. – Вот напротив – женщина…

– Нет, тоже брат. Только помоложе. И в кружевах. Мы носили такое, – наследник вдруг отдёрнул руку, будто портрет укусил его. – Ах! Вспомнил! Кладбище! Вы же ещё не видели Бабушку. Нашу мать-старушку, адское пламя ей летним дождичком. Надо вам с нею побеседовать.

«С покойницей?..»

– Поутру и навестим.

Эммерик вновь засеменил по коридорам, нетерпеливо пережидая, пока лабиринт примет знакомую форму. Наёмники тащились следом. По дороге Рен спросил, кто так безобразно отделал Ансгара.

– Это я, – признался Эммерик. Но больше ничего не рассказал.

Лента коридора уползла вбок, показалась комната с оставленными сумками, амулетами и невесёлыми мыслями. Провожатый откланялся.

6

Алисия и Штиллер сидели на ковре и наблюдали друг за другом с напряжённым ожиданием. «Разбуди меня, – читалось в глазах обоих, – отправимся вместе в лавку кота Хайнриха покупать толкование этого поганого сновидения».

– Надо расспросить, где Эвена видели в последний раз. Так я искал бы потерянный ключ.

За стеной слышались шорох и скрип, пол едва заметно вздрагивал. Дом следовал своим непостижимым путям. Гостей уносило вдаль – или внешний мир удалялся прочь. Разницы, наверное, не было никакой. Узкое окно, прорезающее одну стену, отвернулось от заката в тень. Пришлось зажечь амулет-свечу.

– Куй боно? То есть кому выгодно исчезновение мастера? – снова нарушил молчание Штиллер. Голоса прошлого говорили его устами, так недомогание ключника называл Констант. И хохотал демонически при этом.

– Собственную выгоду не разглядишь, куда тебе чужую угадать, – вздохнула Алисия.

Она сняла перчатки и принялась царапать шрамы и ожоги. Следы, оставленные испорченными волшебными вещами. Мастерица терзала старые раны всякий раз, будучи собой недовольна. И просто по рассеянности. Кожа её не заживала никогда.

– Мог ведь с Бреттой в Обратную Рощу поехать, – задумчиво произнесла амулетница. – Все тебя уговаривали, даже Ларс-трактирщик. За комнату на той неделе вносить, а здесь заработка не предвидится. К тому же только слепой не заметил, каким волком на тебя Бреттушка глядела: вот-вот на горло кинется! Признавайся, – Алисия вопрошала тонким неприятным голосом, грозящим оборваться неудержимыми рыданиями, – зачем в Рипендам помчался? Новых ключей поискать в здешних сундуках? Или решил всё-таки в Биццаро оборотиться? Шушуна, небось, с собой носишь?

Штиллер вздохнул и полез в сумку. После нескольких ключей, вынутых и с невнятным бормотанием спрятанных обратно, на ладони у него появился кожаный мешочек. Внутри прятался загадочный дар, оставленный злым волшебником Биццаро четырём потомкам. Эту вещь следовало поместить в устройство на старой пристани Рипендам. Дальше – лишь домыслы и догадки.

– Нет, Биццаро становиться я пока не намерен, – сообщил ключник и завязал цеховую торбу с инструментами.

Вдруг в глазах Рена вспыхнуло упрямство.

– Но даже не проверить, как оно работает?! – воскликнул он. – Знать, где древние чудеса лежат – и не отправиться в путь? Неужто веришь в такую силу, которая превратит меня в давно мёртвого Биццаро? Думаю, устройство просто передаёт знание! Утраченное после пожара в Лиоде и века отчуждения!

Он заметил наконец, что пугает свою спутницу. Протянул руку, намереваясь погладить Алисию по плечу, но остановился. Девушка полностью скрылась в темноте, амулет-свеча освещал только колени в лёгкой шерстяной юбке. И они осторожно отодвигались, прятались, становились всё меньше, сливались с тенью от покрывала на низкой кровати.

– Узнаю пару-тройку древних тайн, и всё останется по-прежнему, – неловко подвёл итог Штиллер.

– Не останется, – донеслось из темноты. – Помнишь Отика? Мечтаешь пойти по его следам? Только новые знания изменяют нас… Ты пойми: Бретта полюбила начинающего ключника, железнодорожного поэта или доброго михинца. Но не злого чародея, творца шушунов.

Алисия невидимо усмехнулась.

– Этот тип скорее в моём вкусе!

Она зашуршала в темноте, освобождаясь от накидки и платья, заползая под тёплые одеяла. В окно тянуло свежестью с Вод. В Доме вообще было необычно холодно и сыро для начала лета. Рен погасил забытую хозяйкой свечу, минуту-другую в беззвучном отчаянье потаскал сам себя за волосы – и полез на кровать у другой стены.

Разбудил его не рассветный луч в узком окне – в Рипендаме никогда не наступало утро.

– Что ты творишь, Алисия? – спросил Рен, глядя в глаза, в её близкое лицо, полное саморазрушительной нежности.

– Злодейство.

7

Барч висел в свёртке из тонких одеял на крюке под потолком ледника. Не спал и не бодрствовал. Вспоминал. Отнятое некромантом возвращалось, подобно птицам из зимних странствий в Пустозем.

Игра в прятки на волшебный лад – рискованная авантюра. Не зря родители запрещают подобные затеи. Порой никто никого не находит. Никогда. Но всё равно трудно уберечь искателей приключений от смертельных опасностей детских игр.

Тогда его звали Барик Сом. Не за обманчивую медлительность и сонные глаза, а за умение дольше всех сидеть под корягой, под новым причалом. Там сын рыбака чувствовал себя дома. Тратил немного личной магии на дыхание и глаза Морской змеи, но оставался самим собой. Существа Вод вскоре потеряли к нему интерес. Сом всегда выигрывал в прятки. И с удовольствием оттягивал момент, когда придётся пренебречь весельем ради ремесла.

О битве Левиафана и Змеи он не знал. Лениво тянулся обыкновенный полдень. Всё замерло. Нахальный лещик не кусал за ухо, синявки не махали из глубины. И вдруг издалека, из области Запрета, послышался ужасный звук. Будто сотни рыб, подводных цветов и даже рыбаков в лодках завопили разом. Безобразный рёв, невыносимый стон боли разрывал зелёное полотно Вод.

Потом наступила тишина. И Сом поплыл туда, откуда кричали.

А ему навстречу – рыба! Удивительная. В чешуе из металла. Веретенообразное тело сохраняло неподвижность статуи или окоченевшего мертвеца. Из темени торчал одинокий рог. Слепые глаза во всю морду сияли непонятным торжеством. Рыба приблизилась. И стала метать икру. Мелкие капли, похожие на шушунов из тепла и света, наполнили пространство вокруг Бартоломео. Голоса пропели у него в голове. Но теперь не ужас звучал в них, а облегчение. Чужие мысли затопили череп рыбачьего сына, как грот – приливная волна.

Потом, много позже, сети гвардейцев вынули Барча из Вод, из хаоса голосов.

8

– Дальше вас жена поведёт. Вижу, она караулит внутри и лопается от желания посплетничать. В кои-то веки прибыли гости, которым не рассказаны семейные гнусности.

И, вскинув вялые пальцы, похожие на снулые селёдки, брат Эвена отступил во тьму.

Зерафина стремительно кинулась навстречу, едва не втащив мужа назад в комнату. Им всё-таки удалось разминуться на пороге, друг другу ног не оттоптав. Искусственная женщина маневрировала висящим на её костлявом предплечье племянником. Ансгар отстранённо ухмылялся. Он казался довольным тем, как тётка распоряжается его телом и, без сомнения, духом тоже. Женщина переоделась в ещё более простое, строгое платье, напоминающее доспехи. Кружево закрывало шею и весь подбородок, из-под чёрных рукавов выглядывали костяшки пальцев, сжатых в кулаки. Юбка без единого украшения шелестела по камню при каждом шаге. И всё же причудливые манеры Зерафины создавали ощущение, что стоит ей слегка пожать плечами, и платье свалится вместе с бельём.

– Эвена в последний раз видели на могиле свекрови! – и не вспомнив о формальных приветствиях, объявила она. – Бабушка там отдыхает от суеты живых. Эвен сотворил её в Старомире. Или наоборот, она его… Мать чародея обходится без имени: зовите её Бабушкой. За саркофагом – только запустение и темнота. Некоторым нравится, они там сутками сидят. Свобода! Щениться не успевают.

Ансгар обернулся к тётке, столь бесцеремонно вещающей о его супруге.

– Стаи псов на могилах грызутся, – не обращая внимания на яростный взгляд племянника, продолжала Зерафина. – Пока вожака не пристрелишь, не отвяжутся. Эвен премию назначил по пятаку за хвост. А племянник – Ансгар – против детоубийства. Оставляет им рисунки, игрушки… Пытается приручить, в люди вывести. И всё без толку.

– Почему Эммерик отказался проводить нас на могилу матери? – устало спросила Алисия. Очевидно, ей хотелось поскорее завершить неприятное задание. Амулетница с самого начала не стремилась вступить в гильдию, пойти по стопам отца. Однако Ю, бормоча о цеховой защите и взаимовыручке, сунул ей в руки страницу с заданием. Гильдмастер, уверил он, знает лучше. А недовольной Бретте предложил купить луку на базаре, понюхать и порыдать. «Полцарства за кота!» – простонал беззвучно Рен. Потребность объясниться с любимой изводила Штиллера. Горела под кожей… Он подумал об отце и вздрогнул, отгоняя ужасные воспоминания о Подводном Страже, о сжигающем того неугасимом огне: неужто теперь и сына ждёт та же судьба? «Бретта!» – позвал Рен мысленно вдаль. Но никто не выпрыгнул из холодного полумрака Дома, не повис на шее, не влепил поцелуя. Впрочем, сейчас Рен бы этого, наверное, не перенёс.

– Трудно винить мужа за то, что он кладбище обходит стороной, – ворковала тем временем Зерафина. – Нам не нравится смерть! К тому же Бабуля в довольно помрачённом состоянии. Эммерик собирался сжечь её вместе с саркофагом, но передумал. Твари подвалов уважают покойницу и не лезут через хладный труп на нашу сторону.

– Твари? – удивился ключник. – Псы?

– Призраки, – пояснила собеседница. И продолжила несвязно, с наигранным воодушевлением: – Малышка София тоже могла бы проводить к любимой бабушке. Эвен радовался их дружбе. А ведь девочке нужны для игр живые приятели её возраста!

– София ведь не настоящая внучка Эвена? – спросил Штиллер. И моментально утратил расположение собеседницы.

– Вы, наёмники, хуже некромантов, – пробормотала женщина, раздражённо теребя кружево на запястьях. – Ни такта, ни вежливости… София – бродяжка из Амао или из Города Ночь. Мы пытаемся быть добрыми родственниками для сиротки.

Племянник тем временем перекатывался с пятки на носок, будто беседа не имела к нему никакого отношения. Но на последних словах отчётливо хихикнул. Рен вопросительно глянул на него. Ансгар тут же смятённо уставился вбок. Но не на тётку, а мимо, в полумрак, где угадывались старинный секретер и сухие цветы. Снова представилась возможность полюбоваться на кровоподтёк через всю скулу.

– За что дядя вас так разукрасил?

– Эммерик не любит, когда за ним шпионят, – вмешалась Зерафина. – Шенна нашла Ансгара у входа на кладбище – без чувств, в крови! – женщина патетически возвысила голос и вдруг подмигнула. – У сестрички истерика, а Ойона, несравненная повелительница блох, и не вздрогнула. Теперь Шенна, второе дитя Эвена, с нами не ужинает, дуется. Хорошо, пентаграммы чертит: у меня терпения нет, а у сестрицы её – толковых пальцев на лапах. Пьёт, рисует криво, вот нас демоны больше и не навещают! Отец переделывал её сотню раз, без толку. Всякая жидкость в ней сбраживается, не успевает поднести стакан ко рту – всё! В голове только песни да любовь. А кого тут любить?

Теперь уже оба гостя выглядели так, словно Владыка Ада наступил им на мозоли своими многочисленными копытами.

– Крепкой дружбой Эммерик с братом не связан? – захотелось уточнить Штиллеру.

– Нет, но и врагами их не назовёшь. Супруг мечтает наконец взять Дом в оборот. Разобраться с машинами, к которым Эвен не подпускал. А меня механические чудеса пугают до судорог. И нельзя выйти посидеть на пристани, покататься на лодке по заливу… Муж столько раз упрашивал брата отпустить хотя бы меня. Умолял, угрожал… Да, и угрожал тоже! Но не стал бы вредить Эвену. Неясно ведь, кто наследник!

– А если бы вам самой захотелось избавиться от мастера, то почему? – со всей возможной наивностью поинтересовалась Алисия. И услышала язвительный смех.

– Отомстить за разлуку с собственными детьми. Они признаны недоброкачественными, изгнаны в Приводье. Их давно съели, наверное. Люди непривередливы…

– Навестим Бабушку прямо сейчас, – сконфуженно предложила Алисия.

9

Кладбище подавляло своей протяжённостью. Можно было представить жилую часть здания гигантским саркофагом над могилами предков. Цветы устилали надгробия, украшенные статуями чудовищ, и скромные могильные камни. Запах разрытой земли и сырости сводил с ума. Наёмники и Зерафина с племянником спустились по высоким ступеням. Алисия освещала путь амулетом-свечой.

Но вскоре он стал ненужным. На могилах зажглись сотни белёсых огоньков, позволяющих читать знаки на надгробиях. Барч узнал бы этих блуждающих светляков. В день битвы под водой огни сияли так же ярко. Но рипендамец тем временем пытался заставить чужие голоса в висках умолкнуть.

Друзей предостеречь не мог.

– Мертвецы рады вам, – прошептала Зерафина. – Со мной они не бывали так любезны. Вот, – женщина показала на монолит, возвышающийся поодаль, – могила старухи.

– Не позволяй Бабушке встать, – добавил снизу знакомый голосок. – Она больно знакомится.

Тётка грозно обернулась к Софии. Та смотрела из темноты непропорционально огромными глазами. Стоило взглянуть, и становилось ясно, что этот ребёнок был послушным всегда. Ни разу не стянул со стола ни конфеты.

– Меня нету, я в комнатке! – пискнула малышка и поехала на убегающем ковре вбок.

На этот раз тошноты не было, двигался ведь не Штиллер. И всё равно он едва устоял на месте, чуть не упал в другую сторону. Смо Риште, глава цеха ключников и личный ментор, обязательно заругался бы, упрекая в чрезмерной эмпатии и непрофессионализме. Он, Гильдмастер, хоть и михинец, не стал жертвой гоблин-монстра. В королевской темнице под Треугольной площадью пересидел вторжение чудовища и теперь работал в Лена Игел. Помилованный Королём, Риште воплотил мечту Штиллера и открыл мастерскую с золотым ключиком на вывеске. Конкурировать с ним? Невообразимо! Как дождевому червю с троллем-экскаватором.

Рен поборол головокружение и заметил пятно на стене. Словно на этом месте раздавили большое насекомое.

– Тут тебе Эммерик и врезал, – хихикнула Зерафина, оборачиваясь к племяннику. Гости вздрогнули: они успели забыть о присутствии побитого.

– О чём же спорили братья? – заинтересовалась Алисия.

– Обычно, – ухмыльнулся Ансгар одной стороной лица, – о проблемах в лаборатории, о чудовищах, об Отпуске. Никто не знает, где находится легендарная комната, и всякий мечтает рано или поздно выйти туда.

– Эвен искал возможности выйти в Отпуск? – уточнила тётка у спутника.

– Не расслышал, – отвечал тот угрюмо. – Нечего было мне маленькому уши драть. Может, туда собирался дядя, это он любитель шнырять и разнюхивать. А, не так?.. Кроме того, Эммерик упоминал Константа. Букиниста из столицы. Спрашивал, – на лице племянника выразилось сомнение, – о мере… разрешённой прелести, чтобы всё ещё иметь возможность покинуть Дом.

– Тогда он заметил тебя, красавчик. И наказал за неуместное любопытство.

– Угадала! – хмуро подтвердил тот. – Свалил меня и сверху немножко попрыгал. А Эвен полюбовался результатом и сказал: безупречности по-прежнему многовато. Дядя изготовился пинать дальше, но дед остановил. Мера совершенства, мол, определяется… на уровне камеры. Нет… Курятника? Загона? Клетки? Не помню.

Загона?..

Наёмники, покачивая головами, направились по тропинке между надгробий к постаменту. В Доме, который не покидали жильцы, мёртвых не закапывали в саду. Останки уменьшали, наверное. Редуцированных покойников клали в небольшие ящики-саркофаги. Лишь один, Бабушкин, соответствовал размеру взрослого человека. Рен влез на постамент и увидел: старая дама лежала в ладье, выдолбленной из мрамора. На мёртвой было ветхое, пыльное золотое платье, на лице – блестящая маска, руки в ажурных перчатках сложены на груди. Из дыр на кончиках пальцев выглядывали длинные когти, прямые и острые, вроде кинжальных лезвий. Покойница чем-то напоминала Барча, и ключнику сразу захотелось познакомить их.

– Бабушка, – обратился нерешительно Рен, – знаешь, где мастер Эвен?

– Он здесь, – глухо ответил голос из-под маски.

– Тут, на кладбище?! А в какой могиле искать? – азартно уточнила Алисия.

– Но если он умер, почему Дом не… – начал неубеждённый Рен.

Лежащая в гробу произнесла громче и уверенней:

– Дом не пёс, перед кем попало на брюхе не ползёт. Я тоже не слушаюсь моего чокнутого семейства, – старуха дёрнула пальцем в золотистой перчатке. – Может, и меня поищем для пущего веселья?

Одной рукой покойница сняла маску, другой оперлась на камень и села в гробу. Она оказалась безволоса и темна лицом, похожа на болотную мумию. Неподвижное лицо было не лишено странной привлекательности статуи. Штиллер отшатнулся и увидел призрака по другую сторону гроба. «Несуществующий» походил на кусок синего льда. Сквозь прозрачное тело был заметен ещё один, выше и шире в плечах, силуэт без лица. Завороженный необычным зрелищем, Рен перегнулся через край гроба. И тут мёртвая вонзила ему в предплечье сизые когти. Рядом пронзительно завопила Алисия.

Неведомо как вырвавшись, ключник попятился, спускаясь с постамента. Древняя ведьма уставилась на окровавленные пальцы и задумчиво положила их в рот, на свой тёмно-лиловый язык.

Познакомилась, понял Штиллер.

Под ноги ему вдруг с визгом метнулась собака, невестка Зерафины. Чуть не повалила, прыгнула в низкий пролом позади саркофага, в тёмную яму, которую невозможно было разглядеть с другой стороны гроба, с человеческого роста. Рен, совершенно ошалев от сменяющих друг друга бессмысленных происшествий, попытался схватить Ойону. Мягкая шерсть скользнула сквозь пальцы.

И поймал! Но странно. На другой стороне стены они вместе скатились с крутой лестницы. Ойона оказалась прижатой мохнатыми лапами, его лапами! Пёс игриво впился ей зубами в холку. И сразу был отвергнут, вышвырнут в опасную темноту, полную чужих, будоражащих запахов. Прилёг на живот, приготовился прыгнуть, покажись ему враг, или отпрянуть, бежать прочь, пока тени не останутся далеко позади, навстречу новым ароматам и приключениям. Он тявкнул во мрак. Оттуда донёсся беспечный, издевательский лай. Пёс осторожно подполз ближе.

Щелчок! Стало светлее. Другие, свободные псы, унеслись по своим делам. А он не успел: крепкие, властные пальцы теребили ему уши. Кусаться было нельзя. Пёс поскуливал в полной растерянности, готовый разорваться от неназываемых желаний в плоской лохматой голове. Тут что-то (ключ Хоффхарда, он же хирургический нож познания вещей, оператор не плоти, но духа) воткнулось ему под лопатку.

«Так это же я!» – удивился Штиллер и вернулся. Напротив ухмылялась Ойона в человеческой ипостаси. Тощая черноволосая метаморфка была женой Ансгара, нюх убеждал Рена в том, не оставляя сомнений. Женщина умело пользовалась ключами! Жаль, побеседовать об этом, наверное, не удастся.

– Поймал, поймал, – усмехнулась Ойона, не пытаясь сесть так, как это делают женщины, если их застать обнажёнными. – Теперь наша очередь. Беги!

– Щенят натравишь? Если я тебя оскорбил, то не нарочно…

Ойона покачала головой.

– Побежишь за щенками – тогда, может, останешься жив. Торопись, гость, – добавила метаморфка. – Привидения последуют за тобой!

– Привидения! – бормотал Рен, без энтузиазма устремляясь в темноту. – Дохлого леща вам в ухо, настоящие призраки?.. Алисия! – вспомнил он и завертел головой, но амулетницы рядом не обнаружил. Ключник перешёл на широкий шаг и, кряхтя, с трудом вытащил ключ. Хоффхард ещё напомнил мамин урок завязывания шнурков. «Раз вурдалачье ушко, два вурдалачье ушко, наперехлёст подвязал – и на охоту побежал!» Рен вырос и стал пользоваться более простым методом. Зато чистка моркови тупой стороной ножа была непревзойдённой маминой хитростью. Ни у наёмников, ни у Смо на кухне никто не знал, что неверская морковь от такого обращения дуреет, сама сбрасывает корочку… Рен стёр с лица улыбку и услышал шаги за спиной.

Не топот собачьих лап по камню, не шорох босых ног их предводительницы. Нечто приближалось ползком. Швыряло широкое тело вперёд и подтягивалось следом. Проклиная собственное любопытство, Рен повернул за угол и замер, поджидая преследователя. Под ногами лежала извитая тёмная бесконечность, способная в любой момент тронуться с места. Пути ветвились и затухали вдали. Шероховатые стены, крошечные шушуны-светильники под потолком напомнили ему ход в логово древних колдунов, где мастер Ю казнил Короля. «Старомирский архитектурный стиль чрезмерно упрощён, – подумал ключник. – Побывал в одной древней крепости – считай, познакомился со всеми». Он выглянул – и увидел.

Его преследовал большой зеленоватый кусок ничего. Бочка Запретной воды, покинувшая Рипендамскую бухту да сбившаяся с пути. Существо также напоминало оомекскую «мелочь поганую», если её мысленно очистить от ила и грязи. Штиллер напрягся, ожидая знакомой тоски и безнадёжности. Вместо неё пришёл страх. Чем опасен противник, было неясно. Но тем ужаснее ощущалось предчувствие неминуемой гибели, острое, как вурдалачий зуб. Ключник снова помчался вперёд, готовый завыть от ужаса.

Шлёпанье зелёного тулова настигало. Рен скатывался по лестницам, лез в колодцы, пересекал полутёмные комнаты. Вскоре его преследовали три призрака: один струился в боковом коридоре, второй катился следом, третий ощущался этажом ниже. Порой вместе с ключником бежали собаки. Тревога при этом ослабевала. Они действовали сообща: вместе валили на врага ветхую мебель, находили спрятанные двери. Щенки отвлекали тварей, пока беглец ожидал подъезжающий коридор. Наконец, Рен устал и сообразил, что должен был обойти Дом по меньшей мере четырежды. «Кого эти штуковины гоняют, когда гостей им не достаётся?» – подумал он. Чуть не позвал Бретту – загадать ей загадку: три кучи призраков столкнулись с пятью кучами призраков, сколько их стало? Ответ: одна большая куча призраков… Нет, Бретта ведь охотится сейчас в дальних краях. В одиночку или в незнакомой компании.

Мимо него на спине у призрака (и частично внутри прозрачного существа) проехало полгвардейца. Юное лицо покойника, пока не тронутое голодным монстром, не выражало ни тени надежды.

10

Трое гомункулов Эвена или его молчаливые родственники тащили покойника на старом одеяле. Алисия волокла за четвёртый угол, покусывая свой левый указательный палец. В нём сидела золотая стружка, заноза не толще эльфьей ресницы. Амулетница колючку вынимать не стала, привыкла грызть блестящий шип и вспоминать мастерицу Зюсску Занозу. Интересно, есть у неё теперь вязаный вампир?..

Мертвец оттягивал руку. Пришлось сменить.

Труп гомункула-художника нашли лежащим ничком на кухне среди неверских булок. Голову от тела отделяла тёмно-фиолетовая линия – знак, оставленный душителем. Зерафина предположила среди выпечки ночеградского удавочника, хищника кондитерских и пекарен. Алисия поделилась сплетней от Веськи Виттемун, что вельможи антистолицы посылают врагам пальцы, отделённые от тела. Те подползают к жертве, сжимают горло – и катятся по завершении миссии обратно к хозяевам. Никто не поверил.

В столичных домах умерших забирала Гильдия Червей – гробовщики. В Оомеке мертвецов относили на болото… Очевидно, в лаборатории происходила посмертная метаморфоза рипендамцев. Вопреки своей ненависти к смерти и всему некромантскому, Алисия присоединилась к процессии, подчиняясь свирепым гримасам Зерафины.

Трудно отказать в помощи тому, кто вырвал тебя из когтей мёртвой ведьмы!

Неужто Штиллер навсегда обернулся псом? Не разумнее ли было бы всё-таки стать Биццаро?..

Зерафина отворила двери лаборатории, и там сразу стало светло. Шушунов Дома выдрессировали неслыханно, хотелось утащить с десяток на племя. В зале с белыми стенами стояла уже знакомая «лодка» для путешествия на Остров. Крышка и алтарь отсутствовали или хранились отдельно. Повсюду возвышались неподвижные механические шушуны. На столе, похожем на мелкую жестяную ванну, что-то лежало под платком. Не человеческие останки: накрытое было несоразмерно коротким. Не гном даже. Чёрная ночеградская курица? Или две?

На свободный стол суетливый Эммерик, жена и безобразно расшнурованная Шенна со взглядом, направленным внутрь, взвалили мёртвого гомункула и заторопились прочь. Лабораторные шушуны не шелохнулись. Ждали ухода людей? Жилая комната сбоку, вместилище узкой неудобной кровати, тоже тронулась в путь, но остановилась, точно передумав. Зерафина обернулась к Алисии.

– Гвардейцы тут рылись, но ничего не унесли. Ни одной машины не разбудили: с солдатами не было тролля. Среди механизмов довольно неуютно в одиночестве: хотите, я с вами посижу? Нет? Тогда зайду позже, к ужину.

Едва ключник исчез, Зерафина моментально утратила загадочный шарм. Превратилась в мать непутёвого семейства, вечно озабоченную и чуть-чуть неряшливую. Платье её с подкатанными для удобства рукавами заставляло думать не о чувственных загадках искусственной плоти, а о том, что на её кожу никогда не падал свет полуденного солнца. О тяготах выживания взаперти, в клетке… Клетки, камеры, курятники или загоны…

– Мы пока попробуем отыскать вашего спутника. Надеюсь, Дом скоро пришлёт нам нового дворецкого, – задумчиво добавила женщина. Эммерик вышел, вполголоса проклиная потерянные вещи и людей. Шенна вскинула восковую ладонь, искривила рот в беспомощной улыбке и попыталась прилечь на стол рядом с курицей. Но тётка сгребла пошатывающуюся родственницу в охапку, повлекла прочь, шёпотом предрекая низвержение в пучину бездонную.

11

Заходить к мастеру без приглашения было неловко. Алисия даже позавидовала гвардейцам, наделённым королевскими полномочиями быть везде как дома. Амулетница огляделась с абсурдной надеждой обнаружить пропавшего в его собственной спальне. Заметила смятые пергаменты и обрывки книжных страниц. У дяди Константа от такого обращения со старомирским материалом выросли бы дополнительные рога. На каком-нибудь неожиданном месте.

Большинство записей представляло собой сплетение цифр и незнакомых знаков. Но были и рисунки – замечательные! На Алисию с них смотрели невообразимые твари. Скелеты и мышцы тщательно вычерчивались под прозрачной кожей. На большом пергаменте обнаружился оомекский бугой со всеми анатомическими подробностями. Ноги у животного всё-таки имелись, четыре штуки. И вдобавок две нежные, коротенькие ручки прямо под косматой челюстью. Они напомнили Алисии рот Повелителя трясины. Не состоят ли бугои с ним в родстве?

Из-под подушки на разобранной кровати высунулся уголок потрёпанной книги. Читали эту вещь чудовищно небрежно и спрятали, даже не закрыв по-хорошему, а вывернули страницами наружу. Под переплётом нашлась запись небрежным почерком Понедельника, с его до смешного высокими заглавными буквами. «Одолжена в лавке “Книга судьбы”, вернуть…» Срок возврата истёк пятьдесят лет назад.

«Призраки, – прочитала Алисия, перелистнув несколько страниц наугад, – делятся (по Биццаро) на реальных и выдуманных. Вторая группа гораздо опаснее».

Интересно почему.

«Реальные призраки, “информационные искры”, “и-твари” похожи на блуждающие огоньки над болотами и кладбищами. Их шушуны содержат напоминание об умерших людях. Подробные сведения об их телах внесены в память плоти их детей. Но знания, опыт, записанные в виде “света”, могут быть сохранены умелым чародеем». Вместо слова «свет» автор использовал непонятные символы, связанные с потоком и притяжением. Рыбак был, наверное!

«Уникальный состав Запретных Вод, их… (ноша? запас?) содействует призракам, поэтому нередки случаи одержимости жителей Вод». Алисия пролистнула дальше и нашла: «Выдуманные или искусственные призраки опасны, пока не обретут форму, поскольку на этом этапе становления поглощают, растворяют в своём теле любую плоть. Ощущение ужаса в присутствии этих существ – естественная осторожность, страх утраты себя».

Девушка вздрогнула, будто призраки уже сидели у неё за шиворотом. И обратила внимание на звук, доносящийся из лаборатории. Тихое жалобное стрекотание. Как из старого амулета, в который попала вода, если его по глупости активировать мокрым, не очищенным от зелени.

Удушенный лежал смирно. Второй стол оказался пуст, «курица» исчезла. Смятое покрывало валялось на полу. Алисия подняла его, свернула и положила на квадратную ладонь ближайшего шушуна. Потом попыталась успокоиться. Предполагать под покровом ещё одного мертвеца, хоть и небольшого, было допущением, основанным на аналогии, сказал бы укоризненно дядя Констант. Хуже, если бы встал задушенный художник.

Нет, Алисии не было страшно в чужом доме, одной среди нелюдей. Она привыкла! После приезда в столицу они с матерью перестали навещать стариков в Оомеке и большую часть времени обе проводили среди устройств и непонятных аппаратов Старого мира. Взрывающихся в руках, сгорающих, сводящих с ума, превращающих в монстров. Усмирение волшебных вещей таило и дополнительную грозную опасность – «закончиться». Свалиться в одно мгновение без последней, затухающей мысли. Растратить всю личную магию без остатка в борьбе с шушуном внутри амулета. Мастера-предметники нужды не знают, но долго не живут. Наёмники тоже. Ох, рыбёшки Вод! Угораздило ведь взяться сразу за два опаснейших ремесла… Не ради плотвы, ясное дело. Алисии никогда не доставляла удовольствия роскошь. И мать сетовала, мол, от изысканной ночеградской кухни пучит, держать выезд на Михинский лад – соседи засмеют, а сидя у окошка за пайкой и сборкой, много не потратишь.

Но и мать, и дочь трудились охотно, до натруженных глаз и онемевших пальцев. Постоянный риск научил решать быстро. И не каяться.

Девушка настороженно двигалась мимо лабораторных шушунов и размышляла о том, чего не изменить.

…Пусть Бретта будет недовольна, а дружба с ней – потеряна! Рен метался в лабиринте самообвинений вроде шушуна в сломанном амулете. Освободить его нежностью оказалось просто и приятно. Мама тоже вскрывала недрогнувшей рукой и волшебные предметы, и людские панцири-личины.

И у старшей амулетницы было мало друзей. Лишь компаньоны и конкуренты. С дочерью связывали деловые отношения. Мастерица часто бывала недовольна ребёнком. В новых дорогих сапожках дочь всё равно подворачивала ногу. И стаптывала каблучок набок. Но ведь девочка должна парить, как летнее облачко, а не спотыкаться, как пьяный тролль! «Выпрями спину, не крути волосы, не лижи пальцы, быстрее не заживут… Не дочитала подарок дяди Константа? Ленива ты, мастерицей не станешь, кому лавку передать? Веська жаловалась, кстати: гномы вчера до заката на крыльце сидели, улицу тележками перегородили. А я ведь просила их встретить. Где была? Помнишь, я запретила подходить к казармам и к Кошачьему дому?»

Потом некромантское проклятье погасило крошечное пламя взаимопонимания между мастерицей и её дочерью. Агата после истории с отравленным платьем решила, что подросшему ребёнку больше не помощница. И уехала в Оомек. Простила дедушке, значит, потерю внучки на болотах. Нашлась ведь, зачем терзаться попусту?

Алисия наивно ждала, что после избавления отца от болотного морока они заживут счастливой любящей семьёй. Смогут не только мастерить у окошка всякую мишуру, но и болтать о ерунде, обедать в «Слепой рыбе», встречать корабли на пристани, вечерами петь бабушкины песни. Но отец тоже уехал по поручению Ю и с котом приветов не слал. Дядя Констант, естественно, остался дома. Но демон, хотя и бывал неизменно любезен, занимался только находками из подземелья Биццаро.

Все разбежались! Вот и Штиллер пропал. Даже верный Барч… А был ли он когда-нибудь по-настоящему «её Барч»?

Тоскливая штука лаборатория Эвена! Не разбудить ли шушунов? Потыкать им в стальные глазки… Хотя ну их, пусть Констант разбирает, чернокнижник.

У ног едва слышно плеснуло. Алисия машинально подобрала юбку – и вспомнила, что сидит вовсе не на ленаигелском причале, рассматривая прибывающие лодки. Покинутые комнаты затопила грозная, невыносимая тишина. Её хотелось нарушить громким криком… Нет, лучше затаиться и переждать, пока безымянное, ужасное пройдёт мимо. Снова плеск! Амулетница заглянула под стол. Там лежал маленький кусок лабораторного мяса. Прозрачный, почти сливающийся с каменным полом, он дрогнул и перелился на шаг вперёд. Бесформенное тельце оставляло мокрый след улитки. Казалось, существо страдало, но создатель не наделил его ни глазами для слёз, ни ртом для стонов и жалоб. Похожий на зеленоватых обитателей кладбища, охраняющих могилу Бабушки, он был крошечным и бестолковым.

Шлёпая и корчась, подползал ближе. «Не трогай!» – кричал в голове мамин голос. Но ведь при любом исследовании волшебных вещей без прикосновения не обойтись! Алисия опустила ладонь на спину призрачному слизняку. В первое мгновение исчезла тонкая материя, отделяющая кожу мастерицы от лабораторного существа. Пальцы провалились в прозрачную плоть. Затем со всей ладони слизнуло кожу.

Алисия заорала и с усилием выдернула руку. Потекла кровь. Пальцы жгло и дёргало, во рту пересохло, дрожь сотрясала тело. Девушка беспомощно размахивала травмированной кистью, во все стороны летели рубиновые капли. Потом, всхлипывая всухую, сражаясь с головокружением и тошнотой, стала искать, чем перевязать рану. Вспомнила, как Минц заживлял свои переломы по-буролесски. Ей бы охотничью выучку! Да и бинты с исцеляющими чарами нёс в сумке Штиллер. Одеяло на лабораторном столе – слишком велико для…

А где же дохлый, синешеий?!

Тяжёлые руки легли на плечи Алисии и рывком развернули прочь от пустого стола. Гомункул изрядно подрос, приобрёл пугающее сходство с матёрым медвервольфом. Неизменной осталась только физиономия в виде непропечённого пряника.

– Оно у вас с собой? – ледяным тоном произнёс недавний мертвец. – Механическое послание Финна?

– У… Штиллера.

Белая комната покачнулась. Алисия опустилась на пол, завернув раненую руку в складки юбки. Ноги не держали, перед глазами вращалась серебристая сеть.

– Жаль, – вздохнул художник. Подхватил теряющую сознание девушку – и швырнул в раскрытого лабораторного шушуна.

Привалившись к наружному стеклу, Алисия увидела гомункула, колдующего над старомирскими машинами.

12

Призраки окружили Штиллера. Разрубленные пополам, они лишь замедляли преследование. Хоффхард оказался бесполезен. Не обладающие собственной личностью, твари не знали о своей уязвимости. Огонь личной магии уничтожал их, да, но существ собралось много, против них требовалась уже сила всей королевской Гвардии. Неужто здесь и закончится путь?..

Наверху передвинулись комнаты. Рен с надеждой поднял голову и увидел протянутую руку художника-рипендамца, заляпанную чем-то вроде красной краски. Оттолкнувшись от спины призрака (тот ещё успел откусить подошву с сапога), ключник подпрыгнул, вцепился в крепкое гомункулье предплечье. И был втянут в лабораторию. Яркий белый свет ослепил его. Штиллер прищурился и заметил угрюмый взгляд устилита, направленный ему в грудь. За спиной у ключника со скрежетом упала решётка люка, перекрывающая призракам путь наверх.

– Давай сюда, – потребовал гомункул, – шушуна Биццаро, носителя его души.

И, видя, что Рен не торопится, повёл раструбом смертоносной трубки в сторону устройства, где скорчилась Алисия. Было хорошо видно только окровавленную руку, которой девушка упиралась в перепачканное стекло. Над камерой с пленницей располагался резервуар с крупным призраком.

– Наследство Биццаро – не для вас… мастер Эвен, – сказал Штиллер.

– Угадал! – усмехнулся собеседник. – А ведь не похож. На портреты, – пояснил он. – Сам в них запутался, забыл, каков я на самом деле… Думаешь, раскусил замыслы старика? Да вам и в десятой доле происходящего не разобраться, неграмотные дети Эпохи Забвения! Так что или я получаю эту вещь прямо сейчас, или расстанешься со своей женщиной постепенно, болезненно… послойно. Хотя, – признался он с ожесточением, – одного из вас четверых собирался взять с самого начала. На прибытие троих я и надеяться не смел!

Ключник угрюмо размышлял о неведомой пользе Биццаро для рипендамских призраков. Съел мышь – стал мышью, вспомнил он загадочную мудрость ночеградской принцессы Хет.

– Явились бы вчетвером! – жаловался хозяин Дома, совершая загадочные пассы под светящимся лицом механического шушуна. – Полная комбинация Финна в составе моих гомункулов! Эх… Поторопитесь, господин ключник, и не тратьте гневных взглядов попусту! Передать Биццаро народу – обычная справедливость, а пытаться утаить подобное сокровище от людей – вот настоящее злодейство.

– Опять! – расстроился Штиллер. – Родигер, некромант, тоже убеждал сдохнуть в доказательство моих благих намерений… Если бы дело только во мне, может, и уговорили бы. Но тут Алисия, смотрите, ей же руку перевязать надо! Своих на растерзание не отдают. Вы, Эвен, когда нас приглашали, тоже не о человечестве думали, а о семейных. Верно? Новые родственники получались хуже и хуже. Старых, сколько ни переделывай, разочарование одно. Даже из приёмышей толковых наследников не сделать!

– Софию не исправить, – хмуро согласился мастер, – не преобразовать против её желания. У девочки за плечами ряд метаморфоз и по меньшей мере одна казнь. Безнадёжно! Но теперь всё наше несчастное семейство получит ещё один шанс. И мои изделия… Видишь того, синего?

Подразумевался призрак, готовый полакомиться Алисией.

– Дом производит таких из запретноводного коллоида. Весь он от крыши до подвалов – фабрика заготовок тел. Голодных, стремящихся воплотиться. Смирять свой аппетит малыш пока не привык.

И хозяин Дома протянул раскрытую ладонь. Штиллер пожал плечами и бросил шантажисту наследство Биццаро. Эвен ловко поймал, спрятал устилит и сел напротив устройства, похожего на дорожную сумку из металла.

– Не подходи и ничего не трогай, – приказал он ключнику. – Иначе девочка умрёт. Очень болезненно. Очень! – последнее слово рипендамец повторил, по-видимому, машинально.

Шушун под его пальцами, будучи окончательно разбужен, зашуршал сверчком. Эвен осмотрел дар Биццаро и аккуратно вложил в узкий рот механизма. Затем надел большие мягкие тарелки на уши, вцепился в механические пальцы машины. Круглое лицо его побледнело, по лбу стекал пот, губы дёргались.

Заметив, что за ним больше не наблюдают, Штиллер кинулся к Алисии. Ночеградская отмычка Рей-Мо легко отворила бы шкаф. Но было ясно: в момент взлома призрак провалится в нижнюю камеру и успеет серьёзно повредить Алисии. Жаль, старомирцы не сотворили устилитов, плюющихся струёй огня! Подпалить бы слизняка…

Буролесский шедевр Рей-Мо, самый дорогой и редкий инструмент из коллекции отмычек, не желал прятаться в сумку. Штиллер растерянно потёр лоб, оглянулся, надеясь встретить ободряющий взгляд Бретты. И достал Ифсид, ключ, которого не понимал и не любил. Ифсид поворачивал «собственное время» вспять. Некоторые двери открывались, только когда на них ещё не повесили замок. Рена бесил парадокс: раз дверь в прошлом отворена, была бы не заперта и сегодня! Сам Риште подарил ему Ифсид. Новых таких ключей уже не делали. Согласно гильдейской притче, их творец, пустоземный эльф Сингуляр, не позволил матери родить себя.

Алисия постучала в стекло. Рен оглянулся. В этот момент Эвен, поглощающий наследство Биццаро, свалился со стула. Неподвижный, оцепеневший. Творец искусственных существ не умер – «закончился». На лице древнего шушуна продолжали сменяться загадочные картинки. Штиллер подошёл к призраку за стеклом. У ключника возник довольно сложный план, почти философский… Но ничего другого в голову не приходило.

13

Он обмотал Алисии покалеченную руку заживляющими бинтами и помог девушке выбраться из железного болвана. Неподалеку от опустошённого Эвена лежал второй труп. Он постоянно менялся. Человеческие лица выступали и пропадали, тело преображалось. В призрачной груди торчали два ключа: Ифсид и Хоффхард.

А Рей-Мо, довольный очередной победой, отдыхал в сумке хозяина.

Укутав Алисию найденными в лаборатории одеялами, Рен бросился к устройству Биццаро. Но заклинание к тому времени завершилось. Шушун вежливо предложил повторить. Штиллер сказал по-старомирски «нет». Бледное свечение шушуньего лица без возражений погасло. Наследство Биццаро скрылось в сумке ключника до лучших времён.

14

– …так что я решил воспользоваться тремя ключами сразу, – завершил Штиллер свой рассказ. – Узнают – из гильдии погонят. Риште не Ю, шуток не понимает. Основной принцип ремесла: «одна проблема – один ключ».

– Ну так выйдешь из цеха. Талант-то у тебя из рук не вывалится! – нахмурилась Алисия, баюкая перевязку. Пальцы шевелились уже почти без боли. – Мы вот, амулетницы, ни во что такое не объединяемся. Как коты – работаем сами по себе.

– Ключи проще в гильдии добыть, дешевле, – объяснил Рен, рассматривая призрака и пытаясь представить себе финальный результат его превращений.

– Эвен, – прошептал тоненький голосок. Наёмники оглянулись и обнаружили не «злую машеньку», не призрака ночеградской курицы или другую лабораторную нечисть, а вездесущую малышку Софию.

– Эвен, – повторила она, указывая на пронзённого ключами гомункула.

– А этот тогда кто? – испуганно спросила Алисия и ткнула здоровой рукой в закоченевшего мастера.

– Они все – Эвен, – пояснил Штиллер, недовольный собственной проницательностью: ему не нравились чужие интимные секреты вроде установления подлинного отцовства или способа добычи козявок из носа. – Заподозрил это, когда обратил внимание на умелую работу Ойоны-ключницы. А убедился окончательно, когда Хоффхардом воспользовался. Дом, гигантский механизм, фильтрует из Запретных Вод части новых шушунов, больших и маленьких. Они и есть призраки. Ключами их преобразовывать проще всего. В незавершённом виде творения покидали Дом, становились животными и чудовищами. А «созревшие», полностью сформированные люди оставались здесь, делались родичами мастера…

– Твари, – пробурчала амулетница, заглядывая под бинты. – Чуть руку мне не отъели, гады синие.

– Не отъели, а пробу взяли, – поправил Штиллер. И вдруг, не раздумывая, обнял Алисию, прижал её взлохмаченную голову к своему горлу. И почувствовал: из раздираемого одиночеством близкого существа уходит боль. – Теперь рипендамские гомункулы – немножечко ты, – прошептал он. – От гордости лопаться погоди, у нас тут ещё два дела недоделанных, – и ключник многозначительно взглянул на Софию.

Та сообщила, ковыряясь в ухе:

– Дядьки и тётки не знают, что они – Эвен. Вот и ищут, дураки! Дедушка-мастер загрустил, когда с его домиком в Лиоде беда случилась. Никому тогда его зверюшки не нужны были, ни злые, ни добрые! И все, кто к нему кашу есть приходил, разъехались. Кто в пещеры, кто в песок закопался или в болота залез. Поиграть, в лесу поохотиться не с кем. Новым чудесам нигде не учат, тролли в гости не зовут. Спросишь, почему у вурдалака уши есть, а у пескарика нету, – тут же и казнят, превратят во что-нибудь смешное или дохлое. Дедушка лечил народ немножко, гномок и еремаек, ведьминские дела, – девочка говорила степенно, по-взрослому. – А меня вот как нашёл. В Городе Ночь демоны после казни по крышам увели едва живую. Барик у Эвена лодку-самоловку украл. Плывём вместе, а дед выскочил на пристань и кричит: «Греби к берегу! Королева, будешь моей внучкой!».

Рен искал в детском личике знакомые черты Хет. Алисия тоже пыталась распознать под личиной ночеградку, мать сожжённой принцессы. Имя её почти восстановилось, а вместе с ним возвращалась прежняя личность легендарной супруги Погонщика своры. Оставалось лишь догадываться, добра от этого ждать или неприятностей.

– Когда ты в прошлый раз помер, – впервые к Биццаро обратились таким образом, и обоим даже понравилось, – дед сотворил первого гомункула-родича. Чтобы дружить!

– Это был Эммерик? – слабым голосом уточнила Алисия.

– Ага! Дядя сразу пожелал себе тётю. Дедушка долго с ней возился. Хотел сотворить новую Лену Игел, такую он уже лепил для дракона, когда Лена стала городом. Потом отложил и сделал себе маму. Нашу Бабушку. Тут он со своим игрушечным братиком в первый раз поругался. И не помирился, даже когда получилась тётя. По-моему, дед её сотворил наоборот… не для дружбы! Чтобы ругаться.

– Ты права, детка, – Зерафина стремительно ворвалась в лабораторию. – Значит, мастер – это мы? Тогда я займусь Домом. – Лицо женщины расплылось, скулы смягчились, нос выдвинулся. – По справедливости! – объяснила она невнятно, новый рот её ещё не слушался. – За всё пережитое. Особенно когда выяснилось, что мы с Эммериком не бесплодны. Все отпрыски наши рождались призраками… София, как заставить Дом меня слушаться?

Девочка протянула тётке плоского механического шушуна с пупырышками на облупленном боку. Зерафина захохотала и стала тискать шушуна, не прекращая метаморфозы. Зашуршали, проплывая мимо, комнаты.

– Благодарю, – провозгласил Эвен в изысканном женском платье, – за труд. Нашли меня, к тому же безвозмездно! Обещаю быть гостеприимным хозяином. Или не оставили надежды покинуть Дом у Воды? Ха! Это вам не Остров навестить, тут заперто на совесть. Выйти можно только в незавершённом состоянии. Поэтому я и походил на сырую еремайскую булку. Кстати, о булках: вы печь умеете? А мясо жарить?

Наёмникам, по замыслу нового хозяина, предстояло занять вакантные места дворецкого и повара.

– Помогите-ка спихнуть обоих в люк, – приказал мастер. – Потом поставим памятник рядом с Бабушкой, фальшивое свидетельство жизненного пути, кенотаф… Эй, глядите веселее! Я бы выпустил вас, если бы мог, с поручениями и письмами, мы же теперь без посыльного. Но…

– У нас тут остались незавершённые дела, – прервал Рен.

– Неужто? – удивился Эвен, нервно одёргивая кружево на рукавах, будто всё ещё был Зерафиной.

– Надо же разобраться с удушенным! В Приводье убийство преследуется Королевскими эдиктами наравне с чернокнижием и картографией.

– Хорошо, давайте поговорим о покойнике-дворецком. Не всё ли равно, кто из нас, эвенов, покушался на убийство? Причём даже не преуспел. Палача в здешних краях тоже найти непросто.

– И не надо, – возразил ключник. – Думаю, отыскать непосредственного виновника нужно не для того, чтобы помучить преступника или поглумиться над ним. Хм, читал одну старомирскую книжку, «Провинность и искупление», по-моему. Злодею разоблачение только на пользу. И всему семейству гомункулов тоже.

Мастер призадумался.

– Вы обвиняете внучку?.. Кажется, только ей было известно, кто из нас старый хозяин…

Малышка София снова выпустила своё убийственное «фу» через оттопыренную губу.

– У ребёнка, – возразил Штиллер, – сил бы не хватило задушить деда. Да и глупо толкать руку, в которой конфеты лежат. – И поинтересовался: – А что стало с другой, с первоначальной малышкой?

У Зерафины-Эвена сделалось лицо человека знающего, но не желающего признаваться.

– Внучку слишком часто переделывали, – услышали наёмники наконец. – Пока совсем не сломалась. Умение дружить с детьми – редкий талант. А ожидают его от каждого родителя! У мастера просто закончилось терпение…

– А как переделывают людей? – испуганно спросила Алисия, забывая про боль в пальцах. – Шенну, например. Её же пытались исцелить от пьянства?

Малышка и новый хозяин Дома одновременно покосились на аппарат – творец гомункулов. Мгновение-другое ключник и амулетница не хотели верить в очевидное.

– Скармливали призракам? Но усыпляли предварительно хотя бы… Нет?!

– Нервный народ! – изумился Эвен. – Отчего вас так волнует судьба искусственных людей?

Штиллер собирался ответить, пользуясь яркой, цветистой лексикой тролльего Депо. И вдруг уловил движение за спиной. Но мертвецы не восстали – встрёпанная Шенна, жертва безумного стремления творца к совершенству, толкала призрака и своего создателя к люку.

– Ключи! Ключи мои! – простонал Штиллер, бросаясь к исчезающему сокровищу и заметив на бегу невольную цитату из маленькой старомирской трагедии. Успел выдернуть Хоффхарда. И труп провалился, прежде чем удалось добыть Ифсид из его груди. По лаборатории разнёсся громкий плеск.

– Мы в самом низу, – произнесла Шенна.

«Правда, – подумал Штиллер, потрясённый потерей. – Ниже некуда».

– Ты уже понял, – спросила малыщка София, подпрыгивая, – как мы отсюда сбежим?

15

– Шенна! Где твои дурацкие шнуровки? Без них ты похожа на вешалку из прихожей. Ты ими задушила мастера?

– Ты ведь жив, так и дуться смысла нет! Знаешь, я была тем вечером на кладбище, слышала беседу Эммерика с братом, видела превращение Эвена. Поняла: он никогда не перестанет пытать и переделывать меня… В кого, интересно? За что старик ни брался, всегда получалось одно – он сам. И умер, кстати, не от моей руки, а позже, по неосторожности. Закончился. Словом, если уж кто виновен, так это творец шушунов, злодей Биццаро.

16

Штиллер плыл очень быстро, но всё равно боялся не успеть. И тогда у рипендамского причала вынырнут: ключник, мёртвый рыбачий сын, королева-вампирка в облике восьмилетней девочки и сытый призрак, пообедавший амулетницей.

Ключник толкал перед собой лабораторный бак, наполненный плотной зеленоватой жидкостью, первоосновой жизни. В объятиях протвари спала Алисия. Рену, избавленному от необходимости дышать, повезло. Он оказался в достаточной мере нечеловеком и смог покинуть Дом на Холме без подручных средств. На берегу ключник отворил бак. Вид кровоточащего мяса внутри призрака вызвал такую сильную боль, будто монстр поедал именно его. Оставалось надеяться на интуицию старой королевы Города Ночь. Иначе…

Штиллер просунул ключ сквозь неплотно сжатые зубы Алисии. Сначала ничего не произошло, «пустой» призрак блокировал Хоффхарда. Потом ключ потребовал вспомнить о всеобщем родстве, делающем обитателей Новомира людьми независимо от облика и формы. Призрак больше не пожирал, он с готовностью отдавал и лечил – исполнял своё изначальное предназначение. Его дары не знали границ.

Алисия, думал Рен, может стать не просто собой, а кем угодно.

Нет. Только тем, кем мечтает.

Вырванная страница. Паровозная терапия

– Высокий Совет целителей удаляется на совещание, – объявил седой гном в расшитом золотой нитью кафтане и лекарской шапочке-коробочке. Толпа, наполнявшая еремайскую ратушу, пришла в движение. Подмастерья помчались в трактир за тыквянкой и закуской для мастеров. А те столпились у стола председателя, жалуясь на цеховой налог, на дороговизну травяных сборов, на эдикты против ведовства, на дождь, плохие дороги да непочтительную юность.

В соседнем зале беседовали тем временем три самых уважаемых лекаря: Гидеон из столицы, ведьма Хвостик из Злой Чащи и Тамим Праведник, эльф Пустозема. Трое сидели на самых неудобных стульях, и напитков им не подали – чтобы приняли решение поскорее.

Рассматривалось дело Эминга, молодого целителя-еремайца.

Жалобу подал страдающий головной болью пекарь. Бедняга лечился давно: заложил свою лавку, продал единорожий выезд и влез в долги к ночеградским гномам. Но чувствовал себя по-прежнему плохо. Семейство хлебопёка и целая орава соседей требовали возврата денег, принародного покаяния целителя со втаптыванием цеховой шапочки в портовую грязь.

– Парень сделал всё, что мог, – оторвавшись от чтения эпикриза, выразил общее мнение Гидеон. – Вот проверка некромантским томографом. Суточная запись кровяного давления, исследования сердца, сосудов, вот результаты поясничной пункции – молодец, артефактного шушуна в Зубастой башне взял, старательный человек! Я бы на этом и остановился. А паренёк и шею проверил, зрение, пазухи верхней челюсти. Зубы не позабыл! Вижу, он ему шину прописал из пустоземского нямопласта, по ночам надевать. Можем ли мы обвинить Эминга в некомпетентности?

Хвостик приоткрыла окошко, подожгла скрученную травяную палочку, потянула дым из неё и выдохнула наружу. Целители поморщились, пересели подальше, не одобряя буролесские ритуалы.

– Я бы от пекаря нахального потребовала невозможного, – прокашляла ведьма. – Пусть задом наперёд ходит, жён выгонит, а в дом возьмёт себе троллину с её любимым паровозом. Не послушается – наставлениям доктора не следовал, сам виноват, значит.

– Эмингу просто опыта недостаёт, – согласился доктор из Лена Игел. – Каждый из нас мог бы рассказать о десятках недовольных пациентов. От отца я слыхал старомирскую мудрость, что у всякого врача имеется собственное кладбище. В метафорическом смысле, понимаете ли.

Гидеон и молчаливый пустоземец снова склонились над исписанным вдоль и поперёк свитком, изучая рекомендации коллеги.

– Экстракты ивовой коры, желтоглаз зубастый, мята болотная… Эминг совершенно отказался от воздействия на шушунов?

Хвостик затушила тлеющую палочку, одним прыжком оказалась у стола.

– Да-а, – задумчиво протянула она, изучив рецепты. – А ведь шушуны сделаны для лечения людей.

Трое переглянулись, вспоминая Первоначальные дни.

Издавна люди пытались повлиять на таинственное и роковое течение соков собственного тела, восстановить здоровье, вернуть утраченную юность. Чудовищная несправедливость саркомы, невыносимые страдания от гангрены и заворота кишок с начала времён мешали верить в богов и вести праведный образ жизни, ведь даже он не гарантировал долголетие и мирный уход. Когда наука Старого мира изучила устройство материи и перевела на понятный язык знание, заключённое в каждой части живого, чародеи-целители сотворили слуг: то ли крошечных существ, то ли устройства, умеющие наводить порядок внутри тела. Творцы придумали им забавное название – шушуны. Беспрепятственно проникали малыши повсюду и переписывали книгу судьбы тела, исправляли ошибки, вызывающие болезни и страдания. Крошечные «лекари» заживляли рубцы, заставляли увядшее обновляться. Шушунам не требовались приказы, им точно был известен благополучнейший уровень сахара, например. И быстрый, надёжный способ расправиться с паразитом. А также почему не стоит позволять одному кусочку плоти беспредельно расти, распадаясь и сдавливая всё вокруг. Тот, кто позволил волшебным слугам поселиться у себя внутри, больше никогда не страдал от обжорства или от инфекционного проклятья, от которого в Старом мире вымирали целые народы.

Именно тогда ясновидящие указали на предвестники катастрофы. Сперва чудовищно упала рождаемость: шушуны отказывались принимать беременность за нормальное состояние. Зародыш – наполовину чужеродное существо, поглощающее жизненные соки матери. Шушуны просто не позволяли беременности развиться, избавлялись от неё в первые же часы становления. Рядом с такой серьёзной проблемой казалось смехотворным возмущение мастеров татуировок из-за немедленного исчезновения результатов их работы. И совсем уже потешно выглядели религиозные общины, традиционно повреждающие тела в момент инициации: им пришлось бы повторять процедуру ежедневно!

Чтобы снова позволить женщинам рожать, магистры переучили шушунов, создав устройства для диалога. Через них возможно было диктовать шушунам свою волю даже в мелочах. Например, требование сбритую бороду не отращивать. Тогда люди сообразили: шушуны могут не только возвращать здоровье, но и вносить приятные изменения. Увеличивать мышечную массу. Менять цвет глаз, волос, кожи…

И настала пора великих перемен! Каждый стремился добраться до невообразимых границ могущества шушунов, преобразуя собственную плоть.

Тогда проявило себя невиданное до сей поры проклятье: жизнь некоторых особенно ретивых колдунов внезапно останавливалась. Сердце переставало биться, дыхание замирало, и никакой возможности оживить «закончившегося» не было. Причиной несчастья могла быть фатальная ошибка большой группы шушунов, когда требовалось грандиозное преобразование, а ресурсов на него не хватало. Самообучение лишь усугубило их внутренний хаос.

Когда началась война за обладание запасами шушунов, мудрецы покинули Старый мир, удалились в некую область на берегу спокойных вод. Там знание о шушунах стало тайной чародеев. Те выдумали несколько заклинаний для безопасного оздоровления и телесных метаморфоз. Ходили слухи, что регенеративный «тролль-протокол» создан был для любителей подраться, глотать мелких животных целиком и гонять на шумных механизмах. А «еремайский протокол» – для свободных и независимых женщин. Это, разумеется, полная ерунда. Хотя и нельзя отрицать удобства протокола для ведьм, избавленных от периодических недомоганий и нежеланного прибавления семейства.

Однако грамотных мастеров-целителей становилось всё меньше. Не то чтобы шушуны слабели или их число уменьшалось. Просто диалоговых устройств больше не делали, и волшебные слуги работали по собственным законам, повторяя старые протоколы. Чтобы создавать новые заклинания, требовалась специальная мудрость, большинством лекарей утраченная. На Маяке, в гильдии некромантов, ещё применяли старомирские устройства. Тело выздоравливающего принадлежало затем графу Родигеру. Тот мог потребовать его, целиком или фрагментарно, когда пожелает.

Словом, Эминг, не найдя настоящей причины головной боли у еремайца, применял метод ласкового увещевания и ароматные травяные отвары.

Каждый из присутствующих так бы и поступил, наверное. Лишь неумение юного целителя облечь свой метод в исполненную достоинства форму вызвало скандал. Поэтому обычные средства не годились. Необходимо было придумать терапию радикальную, зрелищную. Не то лекарям предстояло признать поражение и оставить поле боя за всеобщее благополучие некромантам.

И Тамим Праведник принял решение. Недавно ему посчастливилось лицезреть финна, живое божество эльфов, и стянуть из сумки у всемогущего ключ Хоффхарда. Посредством этого старомирского устройства целитель читал протоколы пациентов, исправляя мелкие ошибки.

В сопровождении коллег Тамим вернулся в зал, где томились Эминг, его пациент и любопытные горожане. Приблизившись к страдающему головной болью, пустоземец потребовал открыть рот и положил на язык еремайца ключ. Так и есть! Конфликт двух разных протоколов! Тамим захохотал и облегчённо позволил еремайцу быть троллем. Больная голова пациента отвалилась и под вопли многочисленных жён закатилась под стол.

Хвостик быстро шепнула на ухо столичному коллеге:

– Слыхала, ключники в старину назывались…

– Всехологами, что ли, – завершил фразу Гидеон. – Пытались, наверное, раскрыть и объяснить всех и всё подряд.

Новоиспечённый тролль подпрыгнул, хлопнул в ладоши и побежал в Депо.

Он хотел видеть паровозы!

Глава 2. Quid pro quo

1

Перед демонами, наёмницей и мертвецом со стуком опустились большие кружки эля.

– Жаркого подождать придётся, – извинился Ларс. – Есть фейрели, утром под Мостами плавали. И лодки расписывали стерляжьими… – он взглянул на Бретту и фразы не завершил, а только недвусмысленно показал.

Демоны хмыкнули, Барч остался тих и неподвижен.

– Нести? – деловито уточнил трактирщик.

– Тащи, – приказал Понедельник, вынимая из кружки широкий нос и отодвигая эль когтистой лапой – очистить место для жареных хлебцев с ароматным травяным маслом и сыром. – Будь великодушен, поставь ещё стул для Ю, он скоро подойдёт. Да не сюда, а напротив: старик садится так, чтобы ни с кем не здороваться. А я – наоборот! – Демон шумно вздохнул, и за соседним столиком приготовились дорого продать свои жизни. – Люблю видеть гостей прежде, чем они – меня.

– Не хочешь пропустить момент, когда Фенна заглянет? – уточнил, приближаясь к незанятому месту, Ю.

Констант яростно лягнул табуреточку, поставленную хозяином «Слепой рыбы», и вышиб сидение из-под Гильдмастера. Но Ю ловко удержался за столешницу и не покатился по полу.

– Ты бы выходил по ночам – проветриться, – прорычал Понедельник, недобро оскалившись. – Сидишь тут взаперти, от бесед с гоблинами-вилками одичал совсем. Чушь несёшь! Фенна померла. А ты не только не спас, но даже и не проснулся.

– Померла? – переспросил Ю. Насмешки не было в его голосе, только растерянность и тревога.

– В Амао, – подтвердила Бретта, с недоверчивой жалостью косясь на Гильдмастера.

– Хотел бы знать, как у неё получился такой фокус, – пробормотал наставник, отправляя в рот хлебец. – Мне подобное точно не удастся.

Второй демон, который пока не произнёс ни слова, привстал, поднял упавшую табуретку. Усадил старика, одёрнул на нём кожушок.

Ю задрал лохматые седые брови, отвалил челюсть и превратил карие щёлочки на месте глаз в круглые буркалы размером с грифоньи яйца:

– Павел! Или померещилось? – И полез душить собеседника, впрочем, не слишком настойчиво, а скорее любя. – Мне рассказали, я не поверил! Думал, старый крот Вилем шушуна-метаморфа вместо себя прислал. Я бы так и сделал! Что же ты? Обещал же вылезти из Перевёрнутой башни, только если Луна в неё провалится. Неужто? Я давно в окно не выглядывал.

– Вроде того, – согласился демон-ночеградец.

Был он тёмно-фиолетовым, будто целиком сделанным из сапфира. Поверхность тела покрывали мелкие блестящие чешуйки, слюдяные обломки. Когда каменный двигался, казалось, он разваливался на бесчисленные фрагменты и собирался вновь, уже иначе. Очевидно, существо походило на человека только из вежливости.

Пришелец был хранителем драгоценных минералов гномьих шахт в окрестностях Города Ночь. Называли его Хозяином Перевёрнутой башни. На самом деле никто не знал, на что походило жилище демона. Рассказывали о волшебном строении, уходящем вглубь, под мостовые Антистолицы. О зеркальном отражении великолепного замка Погонщика своры, ночеградского короля. Ещё плели, мол, глубочайшие казематы под Треугольной площадью Лена Игел соединяются со шпилями и фронтонами Перевёрнутой башни. Вообще, с сапфировым было связано немало слухов и страшных сказок. Для демонов – дело характерное.

А вместо глаз у Павла были миндалевидные отверстия. Пустота смотрела из них и весело, и строго.

– Вроде того, – повторил демон и отпил из кружки. Бретта зачарованно наблюдала, как потемнело его прозрачное горло.

– Снова немочь по гномьим лавкам? – сочувственно понизил голос глава наёмников. – Не горюй. К осени всё пройдёт, если ювелиры не зажмутся и утопят все запасы. Не впервой же!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.